Американская певица, музыкальный продюсер, общественный деятель и роковая леди Джоанна Стингрей приехала в Ленинград в начале 80-х годов XX века. Десять с лишним лет ее жизнь неразрывно была связана с СССР, с миром советского андеграунда. Этот удивительный мир настолько поразил и вдохновил Джоанну, что она стала одним из самых известных популяризаторов советской и постсоветской рок-культуры на Западе.
Две книги воспоминаний Джоанны Стингрей «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазеркалье» теперь выходят в одном томе в новом оформлении и с новым предисловием автора, в котором Джоанна рассказывает о приезде в Россию в 2004 и 2018 году, своей дочери Мэдисон, процессе написания своих воспоминаний и многом другом, что волновало ее после возвращения в Америку.
Прочитав их, вы узнаете, как все было на самом деле. Эта книга – бесценное свидетельство процесса становления и развития русского рока и арт-андеграунда в самый плодотворный его «золотой» период. Борис Гребенщиков и Виктор Цой, Юрий Каспарян и Сергей Курёхин, Костя Кинчев и Тимур Новиков, Африка и Коля Васин, Дэвид Боуи и Энди Уорхол и многие-многие другие герои сказочной Страны Чудес.
Спустя тридцать лет Джоанна решила вернуться к этому яркому периоду своей биографии и рассказать обо всех перипетиях приключений в своей книге, это взгляд изнутри, не только свидетеля, но и непосредственного участника многих событий, которым было суждено стать историей. Ее воспоминания открыты и удивительно честны, это воспоминания о людях, которых она любила и продолжает любить.
v1.0 – Roland
© J Stingray Inc., 2023. Translated by Alex Kan
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023
Уехал, значит уехал – так выглядела ситуация весной 1996 года. Не было еще ни интернета, ни других теперь столь привычных для нас и легких способов связи, и Россия была куском земли на противоположном краю планеты. Оставленные мною там следы быстро стирались, и, как только я приняла решение уехать и оказалась на борту летящего в Лос-Анджелес самолета, все мое родство с этой дикой, необузданной Страной Чудес превратилось в далекую сказку. Теперь в жизни моей появился новый смысл. Все мои силы, вся энергия были сосредоточены на дочери, Мэдисон Александре Стингрей. Ничего глубже и серьезнее этой новой любви для меня теперь не было. Я не жалела, что отказалась от прежней жизни, чтобы стать матерью. В России я жила эмоциями, но рождение ребенка как будто что-то переключило у меня в голове – на первый план вышли логика и ответственность. Ребенок не терпит отвлечений, и даже предложение контракта на запись альбома не могло заставить меня отказаться от строительства новой, пусть и миниатюрной, страны чудес для этого крохотного существа.
«Привет, я послушал альбом, который вы отправили несколько месяцев назад мистеру Эртегуну[1]. Shades of Yellow, так?» Голос на другом конце провода звучал серьезно и убедительно. «Это действительно круто. Мы готовы подписать с вами контракт». «Простите, кто это?» – спросила я, чуть не грохнувшись, наткнувшись на занимавший полкомнаты детский мяч. «Я из Atlantic Records». «Даже не знаю, что вам сказать», – только и смогла я пробормотать в растерянности. «Мы хотели бы обсудить запись и издание альбома. Было бы здорово собрать группу и отправиться в небольшое турне на автобусе», – продолжал он. Я покачала головой, пытаясь отогнать вдруг возникшее волнение. Я мечтала об этом всю жизнь, я засыпала, представляя себе, как отправляюсь в тур со своей группой. Теперь вдруг на моих глазах давняя мечта обретает черты реальности. Но в то же время я мгновенно осознала: сутки напролет в автобусе, ночевки в дешевых гостиницах – все это плохо совмещалось с той идеальной жизнью, которую я выстроила в своем сознании для дочери. «Мне очень жаль, но нет», – сказала я парню из Atlantic, сама удивившись тому, насколько легко мне далось это решение.
Я уже купила дом в районе Бенедикт Каньон на западе Лос-Анджелеса, и к моменту, когда Мэдисон исполнился год, дом превратился по сути дела в полноценные ясли для одного ребенка. Полы были покрыты разноцветными мягкими матами, а в прихожей я установила горку. «У вас здесь что, домашний детский сад?» – спросил как-то китаец, доставлявший в дом продукты по заказу. «Нет», – сказала моя ангел-хранитель Тереза, превратившаяся за это время из просто домработницы в няню для Мэдисон. «Сколько у вас детей?» – то ли недоуменно, то ли с иронией спросил он. «Ребенок только один», – ответила она, закрывая за ним дверь.
Мой муж Саша переоборудовал комнату над гаражом в домашнюю студию, где он часами напролет работал над новой музыкой. Подлинный перфекционист, он никогда не считал работу доделанной, и то детское царство, в которое преобразовался главный дом, нечасто освещалось его широкой улыбкой и любопытным взглядом. Когда все же он спускался к нам, для Мэдисон наступало время волшебства. Они вдвоем прекрасно проводили время. Он любил играть и дурачиться, и Мэдисон его просто обожала. Но все же он был для нее скорее иногда появляющийся гость, чем отец. Творчество всегда было для него на первом месте, и, когда Мэдисон было три года, я попросила Сашу о разводе.
Мы были, как два корабля, движущиеся вроде бы одним курсом, но друг другу никак не помогающие. Саша перебрался в квартиру на север от Беверли Хиллз, а мы с Терезой неустанно занимались Мэдисон, водя ее в музеи, аквариумы, на прогулки по паркам или катая ее верхом на пони. Она любила сказки и могла часами заниматься сама собой. Иногда я развлекала ее красочными историями о жизни в Ленинграде, но я убеждена, что воспринимала она их как очередную сказку. Со временем и у меня стали появляться мгновения, когда и я сама начинала сомневаться в реальности своей жизни в России. Со старыми друзьями связи у меня почти не было. Раз-другой в год на меня выходили журналисты из России с предложением прислать ко мне съемочную группу, чтобы поговорить о моей российской карьере или о Викторе Цое. Или звонил телефон, и Сева Гаккель или Саша Липницкий сообщали мне печальную весть о смерти очередного друга: Курёхин, Свин, Дюша Романов, Тимур Новиков, Гриша Сологуб. Всякий раз, услышав характерный звук звонка из-за океана и беря трубку, я начинала дрожать от страха. «Кто на сей раз? Кто из драгоценных душ покинул нас опять?». Никогда и помыслить себе я не могла, что к тому моменту, когда я начну писать эту книгу, более двадцати моих близких друзей уйдут из жизни. Печаль переполняет мое сердце, и печаль эта никогда не уйдет.
История русской рок-музыки в эпоху потрясений и перемен
В 2004 году, через восемь лет после моего отъезда из России, страны на далеком горизонте, где встает солнце, я решила вновь поехать туда, чтобы отметить двадцатилетие своего первого приезда. Мне также хотелось познакомить Мэдисон с ее дедушкой и бабушкой, которые видели ее всего раз, когда она была еще совсем младенцем в их единственный приезд в Калифорнию. Мне хотелось, чтобы она увидела страну, составлявшую половину ее сердца. У меня был записан новый альбом, составленный из наших с Сашей совместных песен и акустических версий моих старых хитов. Мэтт Робертс, гитарист с растрепанными волосами и светлыми глазами, помог мне подготовить запись и согласился поехать со мной, чтобы помочь мне в организованном в Москве Сашей Липницким концерте в клубе Б2. Усевшись в капсулу времени, замаскированную под самолет, я и представить себе не могла, что меня ожидает. Мы приземлились в Москве холодным зимним вечером. Замерзший снег, казалось, висит в воздухе. Две мои старые верные поклонницы Люда и Ольга подготовили сюрприз, встретив нас со взятым напрокат лимузином. Тут же была и бабушка Мэдисон – она добиралась в аэропорт на метро и на автобусе и терпеливо ждала нас в своей шубке, черной шапке и со сверкающими серьгами в ушах.
И по сей день мне кажется поразительным, насколько Мэдисон и бабушка похожи: тот же нос, те же мягкие голубые глаза, тот же рисунок рта. К восьмилетней Мэдисон все относились как к принцессе, и по глазам ее было видно, с каким восторгом она воспринимала такое к себе отношение. За два-три последующих дня я оттаяла, вернулась в свою прежнюю русскую жизнь, которая, как казалось, осталась уже далеко в истории. Даже Мэдисон меня не узнавала. Голова у нее была повязана платком, как у многочисленных старушек на улицах, она пряталась в своем воображении, представляя себе все происходящее вокруг нее как некую причудливую осовремененную сказку братьев Гримм. Тусовка на даче у Липницкого виделась ей чаепитием с Безумным шляпником из «Алисы в Стране чудес», Оружейная палата в Кремле – старинной крепостью-сокровищницей, Красная площадь – невиданной страной с призраками и духами, а гигантская титановая статуя Юрия Гагарина – живым стражем, воплощением давно утерянной любви. В квартире у бабушки с дедушкой комната деда выглядела как место поклонения ей, его маленькому ангелу. Стены были увешаны ее фотографиями и рисунками, которые он делал по этим фотографиям. Не зная русского языка и не имея способа общения с едва знакомыми ей людьми, Мэдисон была совершенно ошарашена, оказавшись вдруг замкнутой в среде – ей родственной, но в которой она никогда прежде не была.
Мой старый верный друг Сергей Галанин собрал вдобавок к приехавшему со мной Мэтту несколько музыкантов для исполнения моих песен. Во время репетиции я вдруг увидела крутящуюся у края сцены закутанную в свой платок Мэдисон. «Иди сюда!» – крикнула я ей по-русски, а потом повторила то же самое по-английски: “Come here!”. Она посмотрела на меня широко раскрытыми, немигающими глазами и взобралась на сцену. «Спой русскую песню, которую ты так хорошо знаешь», – сказала я, и она запела: «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама». В тот же вечер на концерте Саша Липницкий представил публике Маленькую Стингрей. Она вышла на сцену в моих круглых темных очках под приветственные возгласы зала и а капелла, своим тонким ангельским голоском, спела четыре строчки по-русски, а затем по-английски. В этот момент мне стало ясно: она обречена на этот взбалмошный, капризный мир музыки и сцены, мир, который я так люблю.
Последним аккордом концерта стало наше с блюз-гитаристом Сергеем Вороновым совместное исполнение битловской Come Together. На припевах нам подпевала и Мэдисон. Я уже успела забыть, как мне нравится выступать, как мне не хватает света прожекторов на сцене и бьющихся в унисон тысяч сердец в зале. Дома, на стене у меня висят две фотографии с этого концерта. На одной я сижу на сцене вместе с Мэдисон в окружении цветов и поклонников, трепетно касающихся моей одежды и ждущих автографа. На лице Мэдисон – шок и смятение. На втором снимке – я стою у микрофона на сцене, а Мэдисон дергает меня за руку, приподнимаясь на цыпочки и пытаясь что-то мне сказать на ухо, – не обращая ни малейшего внимания на толпящихся у края сцены фанов. Эти фотографии – напоминание о двух моих жизнях, которые я пыталась соединить, рок-звезды и ответственной матери. Я счастлива, что на мою долю выпало и то и другое.
Моего набора песен для полного концерта не хватало, и я попросила своего любимого пирата Гарика Сукачева сыграть после меня. Он выкатился на сцену – растрепанная копна волос и хриплый голос. Ничего подобного Мэдисон в жизни своей не видела – она была напугана и в то же время очарована этим странным, могущественным существом. После концерта, когда мы все уже стояли у двери на улицу и, завороженные, смотрели на не дающую нам шагу ступить наружу метель, Гарик подошел к Мэдисон и опустился перед ней на корточки. «Это твоя первая русская зима, малышка?» – спросил он. «Это мой первый раз в России», – прошептала она. «А видела ты когда-нибудь московский снег и такие огромные снежинки?» – «Нет, никогда». Он обнял ее, и она мгновенно оттаяла в его руках. «Так смотри!» – сказал он. Это было прекрасное, незабываемое зрелище: безумный русский рокер-медведь и восьмилетняя американская девочка, широко открытыми глазами глядящая в этот странный, новый, едва сквозь снежную бурю различимый мир.
После смерти Виктора я бывала в Ленинграде нечасто. В тот приезд в 2004 году я запланировала приехать в Северную Венецию на ночном поезде и провести там буквально несколько часов перед самолетом обратно домой. Я попросила Севу разузнать, кто из друзей в городе, и решила отталкиваться уже от этого. За несколько часов до поезда мне вдруг позвонили из русского издания журнала Rolling Stone и попросили об интервью для большой статьи обо мне. Так мы и оказались в грохочущем ночном поезде: Мэдисон, Мэтт, Люда, я и двое пьяных репортеров, вшестером с трудом втиснувшиеся в купе. Закутанная в одеяла Мэдисон не спускала глаз с этих пьяных людей, пытаясь понять, почему они ведут себя так странно. В общей сложности в ту ночь мы проспали, наверное, не больше двух часов и в шесть утра уже выползали из вагона в зверский холод и черную непроглядную тьму петербургской зимы. У меня проснулись старые воспоминания, и я вдруг ощутила невероятный прилив уже давно, казалось бы, оставшейся в прошлом энергии. Впервые за многие годы я почувствовала себя дома. И по сей день это чувство возвращается ко мне всякий раз, когда нога моя ступает на улицы этого величественного города на болоте. На вокзале нас встречали Сева и Витя Сологуб.
История русской рок-музыки в эпоху потрясений и перемен
Всей толпой мы пошли к Севе пить чай и оттуда направились в клуб «Платформа», где уже собрались старые друзья: главный битломан России Коля Васин, музыканты «Аквариума» Саша Ляпин и Миша Файнштейн, Олег Гаркуша из «АукцЫона», вдова Сергея Настя Курёхина с сыном Федей, председатель и секретарь Рок-клуба Коля Михайлов и Оля Слободская с дочерью Полиной, коллекционер Сергей Фирсов, фотограф Дима Конрадт и музыкальный журналист Андрей Бурлака из самиздатовского рок-журнала «РИО». Пришел и Юрий с женой Наташей, и я была ужасно рада его видеть. Мы уже много лет не виделись и не говорили друг с другом. Он выглядел старше, но неизменными остались его милая улыбка, лукавый взгляд и статная фигура. Мэдисон его очаровала, и я тут же вспомнила, как он хотел детей, когда мы поженились. Времени перед самолетом у нас было немного, а я еще хотела повидать больную Марьяну, но, когда Юрий сказал, что со мной хотел встретиться Густав, я поняла, что отказать ему не могу. Юрий отвез нас с Мэдисон к Густаву, и я помню, как волновалась, стоя у двери его квартиры – мне трудно было себе представить, что меня там ждет. Как только он меня увидел, глаза его засветились, и любовь к нему заставила забыть трудный характер, столь часто раньше меня раздражавший. Он сильно исхудал и с трудом держался на ногах, и с глубокой грустью я узнала в этом болезненном облике многих моих друзей, в конце концов скончавшихся от СПИДа. «Джо!» – приветствовал он меня своим низким грудным голосом и раскрыл руки для объятья. Мы совсем недолго пробыли в его заполненной картинами прекрасной комнате, понимая, что это наша последняя встреча на этой земле и, взявшись за руки, как бы хотели обещать друг другу, что никогда не забудем то, что многие годы объединяло нас. Его неуклюжая прощальная улыбка заставила меня подумать, что Виктор будет рад в том мире, где он сейчас, встретиться со своим колючим, вечно задиристым другом.
В самолете домой меня переполняла печаль, смешанная с радостью. Память, которая, как я думала, давно уже стерлась, оказалось, была глубоко укоренена в моей душе и теперь вновь всплыла на поверхность. Во мне что-то переключилось, и я вновь ощутила прежний кураж. Потребовалось, правда, еще тринадцать лет после этой поездки, чтобы я опять ступила на землю России, но я счастлива, что память о легендарном золотом веке ленинградского рока осталась со мной навсегда.
В 2014 году я дала интервью для документального фильма Free to Rock, в котором исследовалась роль рок-н-ролла в крушении железного занавеса. Продюсеры попросили у меня для фильма фотографии и видеоматериалы, что заставило меня залезть в свои архивы и начать разбирать накопившиеся за годы в России многочисленные коробки с фотографиями. Фотографий были тысячи и тысячи. Я начала их сканировать и оцифровывать и наняла веб-дизайнера для создания архивного веб-сайта. Некоторые друзья в Лос-Анджелесе отговаривали меня от публикации этих снимков в интернете, но я считала, что этой мой дар России и ее людям, знак признательности и благодарности за все, что они для меня сделали. Я понимала, что сайт вызовет интерес в России, но и близко не могла предполагать, какой бомбой он станет. Меня забросали просьбами об интервью и публикациях. Я всем позволила бесплатно использовать любые опубликованные на сайте материалы, надеясь, что таким образом они разойдутся по миру. В первые же пару недель на сайте побывало полмиллиона человек. Я поняла: ничего никогда не кончается, история лишь развивается и меняется вместе с нами. Как-то, сидя за компьютером и проглядывая свой Facebook, я вдруг заинтересовалась, нет ли на этой вездесущей платформе и моих русских друзей. И что же – я тут же восстановила связь с Борисом, Костей, Гариком, Галаниным, Алексом Каном и многими другими. Это были ворота в прошлое и объектив, сквозь который я могла видеть и настоящее. Борис, играющий вместе со своей группой бесплатные концерты на улицах самых разных городов, восстановил мою веру в человечество. Это был мой друг в своем лучшем, самом чистом виде, и тот факт, что сердце и дела его сохранились неизменными за десятилетия, показался мне невероятно прекрасным.
Спустя год или два Юрий спросил, не соглашусь ли я провести день с ним и его женой Наташей. У его группы «Ю-Питер» был концерт в Сан-Франциско, а обратно в Россию они вылетали из Лос-Анджелеса. Юрий заметно нервничал, но Наташа – одна их самых невозмутимых и уверенных в себе женщин, которые когда-либо попадались на моем пути, – спокойно, не мешая и не встревая, позволила нам предаться воспоминаниям. С возрастом Юрий намного больше, чем раньше, стал склонен к ностальгии. Взгляд его излучал тепло и светлую грусть. «Мы с тобой остались теперь вдвоем. Виктора и Густава больше нет, и нам нужно не терять связь», – сказал он мне. Это было и грустно, и прекрасно. Я поняла в тот момент, что связь между нами неразрывна, и то, что нас объединяет, навсегда останется в наших сердцах. Для нашего единства, для нашей общей саги расстояния не важны. Любовь наша была не просто любовью молодых – она огромна и непреходяща.
История русской рок-музыки в эпоху потрясений и перемен
Мне всегда хотелось написать книгу о своих приключениях в России, но три моих работы – в агентстве по недвижимости, управление домом богатой арабской семьи и координация публикаций в журнале выпускников моей школы – отнимали все время. Не было даже времени найти профессионала для литературной обработки моих воспоминаний. Когда-то был написан сценарий, но он затрагивал лишь небольшую часть моей российской эпопеи. Книга должна была рассказать обо всем, и мысль о ней меня не покидала. На премьере фильма Free to Rock в Вашингтоне я познакомилась с одним литератором и наняла его для работы над книгой. Мы договорились, что я запишу свои воспоминания, а он придаст им подобающую литературную форму. Получив от него первые главы, я поняла, что текст выглядит слишком сухо, формально, в нем нет красок жизни и читается он довольно уныло. Суть и яркость того, что столь радикально изменило мою жизнь, он никак не передавал. Ему не удалось уловить и передать нужное настроение, а вступление, метафорически опирающееся на историю из «Алисы» о падении сквозь кроличью нору в Страну Чудес, он, как мне показалось, и вовсе не понял. Я попросила свою дочь Мэдисон, пусть и начинающего и еще робкого, но уже блестяще владеющего пером литератора, прочесть уже готовые несколько глав и сказать мне, что она о них думает. Она не проявила к моей просьбе ни малейшего интереса. Затем, когда я, одержимая страстью коллекционировать страны, планировала очередную поездку в Европу, она вдруг спросила, а не заедем ли мы и в Россию. «Зачем? – спросила я. – Мы там уже были». «Я хочу поехать, – категорически закачала она головой. – Мы должные поехать». Тогда мне это было непонятно, я еще не успела ощутить ту сверхъестественную, трансцендентную связь, что притягивала ее к России. Я убеждена, что к зарождению этой связи прямое отношение имели Виктор и Сергей.
Я не очень люблю менять маршрут уже намеченной поездки, но, узнав о существовании нового высокоскоростного поезда между Хельсинки и Петербургом, поняла, что сопротивляться не стоит. Я не была в России больше десяти лет. Я думала, что мы без шума и помпы проведем там три дня, и я покажу Мэдисон один из самых для меня любимых городов в мире – теперь, когда она уже достаточно взрослая, чтобы по-настоящему его понять и ощутить. Никого из моих русских друзей о поездке я решила не оповещать – пусть это будем лишь я, Мэдисон и прекрасный город. Но у Провидения на этот счет были свои планы. Я прокомментировала на Facebook один из постов Африки, и он в ответ полушутя спросил, когда я в следующий раз приеду в Россию. Я ему написала в личку, что буду там через несколько недель. Он же запостил мое сообщение публично, и меня забросали просьбами о встрече. В итоге в перерывах между экскурсиями с прекрасным жизнерадостным гидом Ольгой Бычек из турагентства Be Happy Russia, я успела повидать немало старых друзей. Мы остановились в Belmond Grand Hotel Europe, бывшей гостинице «Европейская», моем любимом ленинградском пристанище, где когда-то арестовывали Бориса, и где в 80-е была моя историческая встреча с КГБ.
Все шло прекрасно, казалось, что нам вдвоем было суждено оказаться в городе именно в этот момент. Было не очень холодно, 10 градусов и солнечно. Из-за демонстраций протеста Невский проспект был закрыт для транспорта, и вместе с толпой мы шли посередине проезжей части. Впервые за многие годы открыли для осмотра храм Спаса на Крови, тот самый, которым я столь часто любовалась с крыши квартиры Бориса. С тех пор прошла вечность, но вот я опять здесь, будто никогда и не уезжала.
«Он поцеловал меня в губы!» Я не успела ничего ответить Мэдисон, как Фирсов так же заключил в свои медвежьи объятия и меня и так же поцеловал меня в губы. В ответ я только рассмеялась. С Севой и Витей Сологубом мы сидели в прекрасном вегетарианском кафе «Ботаника» в самом сердце Петербурга. Витя и Сева прекрасно дополняли друг друга. Неукротимая энергия Вити и спокойная уравновешенность Севы погружали наш столик в ощущение теплого уюта и безопасности. Кафе находится почти на берегу Фонтанки, и на следующий день я решила проделать то, до чего у меня никогда не доходили руки во время жизни в Ленинграде, – прокатиться по рекам и каналам Северной Венеции. Я забукировала небольшой катер с деревянными сиденьями, на которых разместились мы с Мэдисон, Юрий, его жена Наташа и сын Виктора Саша Цой, превратившийся за эти годы в профессионального музыканта и видеопродюсера. Мы петляли по многочисленным каналам и любовались открывающимися с воды неожиданными ракурсами. Никогда еще город моего сердца не выглядел столь прекрасно. Сашу я не видела с раннего детства, и теперь, высокий и статный, в татуировках и металлических заклепках, он выглядел очень мужественно. Наш любимый гид Ольга принесла с собой какую-то еду и чай. Получилось смешно – по дороге из отеля к причалу Ольга вручила тяжелую сумку с едой Саше. Я чуть было не сказала, что не подобает ей заставлять сына Виктора Цоя тащить сумку, но Саша любезно и с радостью взял сумку. Настоящий сын своего отца, он так же непритязателен и галантен и так же внимателен к людям вокруг. В виде сидящих рядом, болтающих друг с другом и иногда разражающихся веселым смехом Мэдисон и Саши было что-то ирреальное. В сердце у меня опять проснулась боль об ушедшем друге. «Хочу рассказать тебе смешную историю о твоем отце, – вдруг сказала я Саше. – Как он, пытаясь научиться правильно произносить английский звук “r-r-r”, вытягивал губы и рычал прямо мне в лицо, и как он, изображая из себя Брюса Ли, оттачивал на мне приемы кунг-фу». Саша – человек с теплой и открытой душой. Он рассказал мне, как нелегко ему было расти сыном Виктора Цоя и какое давление он испытывал из-за долга соответствовать отцу. Теперь он чувствовал себя спокойнее и увереннее, и по нему это было видно. «После смерти Виктора люди стали проявлять ко мне интерес, потому что мы были с ним близки, – сказала я ему. – Храни и цени связь с отцом. Это правильно и важно. Это может открыть для тебя какие-то двери или пробудить к тебе интерес. Но потом люди увидят, что в тебе есть что-то свое, уникальное, и любить тебя будут уже за то, какой есть ты сам».
История русской рок-музыки в эпоху потрясений и перемен
Мы причалили у дома на Фонтанке, где жили Юрий с Наташей. Они купили там две квартиры, сломали все перегородки и превратили их в одну большую. В одной комнате Юрий оборудовал студию с огромным компьютером и кучей всевозможной электроники. «Я хочу на нее посмотреть», – тут же сказала Мэдисон. Юрий работал над проектом «Симфоническое “Кино”» – старые песни «Кино», которые он теперь исполнял в сопровождении полного симфонического оркестра. Музыка буквально снесла нам с Мэдисон крышу. Это было великолепно, мощно, но в то же время убаюкивало тебя, как в колыбели. «Я невероятно горжусь тобой», – сказала я Юрию. Я знаю, что Виктор тоже бы им гордился. Юрий достал гитару и стал импровизировать. «Помнишь, как вы с Виктором и Густавом пели песню группы The Cult ‘Nirvana’ и поменяли в ней слова?» – спросила я, со смехом и любовью вспоминая былые дни. Юрий тут же наиграл мелодию и во весь голос запел: “Every day, JOANNA, yeah, yeah, yeah!”. Я потеряла дар речи. Я вдруг опять оказалась в тесной комнате с Виктором, Юрием и Густавом, и в ушах у меня зазвенели их дразнящие, насмешливые голоса. Ощущение было настолько сильным, настолько глубоким, что я разрыдалась. «Перестань! – вдруг услышала я голос снимавшей это все на телефон Мэдисон. – Я хочу, чтобы ты смеялась! Где этот чертов Фирсов, когда он нужен?!»
В лучах яркого солнца, пряча глаза от него за стеклами темных очков, Борис стоит на балконе моего гостиничного номера. Мне сказали, что он в городе, записывается в студии, и я пригласила их с Ириной на ужин. Мэдисон вместе с гидом Ольгой отправилась в Мариинский театр на балет. Борис был такой же. Он слегка постарел и слегка располнел, но харизматическая улыбка и иронический блеск в глазах были при нем, как всегда. Ирина нисколько не утратила свою красоту, и любовь, с которой она смотрела на Бориса, была такой же всеподавляющей, какой она была десятилетия назад, когда оба они были в браке с другими людьми. Было совершенно очевидно, с какой нежностью и обожанием она относится к нему, и вместе они казались идеальной парой. «Вау!» – не удержался от восклицания Борис, выйдя на балкон моего номера и увидев сверкающие в закатных лучах солнца купола храма Спаса на Крови. «Как когда-то у тебя на крыше?» – напомнила я. «Точно», – с улыбкой ответил он. «Тебе повезло, что ты его здесь застала», – сказала мне Ирина, когда мы сели за стол в ресторане. «В обычное время в Петербурге он почти не бывает. Мы сейчас здесь только потому, что в недавнем туре он сильно заболел, довольно много времени провел в больнице, и врачи велели ему сделать перерыв в выступлениях». На вопросы о здоровье он отвечал неохотно, но оживился, когда мы заговорили о записях, концертах и будущих проектах. Борис – чуть ли не единственный из всей нашей старой компании, кого совершенно не интересуют разговоры и воспоминания о прошлом. Он все время движется вперед, как поезд, устремленный к высвеченному светом и золотом горизонту. «Жаль, что Мэдисон не сможет с тобой познакомиться», – сказала я, когда на десерт мы вернулись в номер, и он открыл мини-бар, чтобы смешать себе джин и тоник. «Так приходите утром, – мгновенно предложил он. – Мы живем прямо на Невском». На следующее утро мы с Мэдисон бодро зашагали к дому Бориса по широкому, наполненному людьми проспекту. Мэдисон шла быстро, чуть ли не бежала, и я поняла, что к Борису ее, как магнит, тянет та же магическая сила, которая всегда тянула и по-прежнему тянет к нему и меня. Когда мы пришли, он только проснулся. Они с Ириной жили в большой квартире, одна комната в которой была превращена в живописную мастерскую, а все стены квартиры были увешаны прекрасными пейзажами Бориса.
«По сравнению с коммуналкой на Софьи Перовской это большой прогресс», – с иронией произнесла я. Мы сели пить чай. Мы с Мэдисон взгромоздились на диван, прямо рядом с с рабочим столом Бориса. Мэдисон почему-то стала говорить о том, насколько злыми и злопамятными могут быть люди в крысиной гонке своих эго. «Мэдисон, твоя жизнь – спектакль, и ты в нем – режиссер». Борис наклонился к ней и посмотрел ей прямо в глаза. «Если кто-то в этом спектакле тебе не нравится, просто вышвырни его. Пусть идет на фиг». На моих глазах они завели философский разговор. Я вдруг на месте Мэдисон увидела себя тридцатью пятью годами раньше, так же, как и она теперь, впитывающую мудрые слова Бориса. Перед нашим уходом Борис покопался в стоящей на полке кружке, выудил оттуда кольцо с черепом и протянул его Мэдисон. Она надела его на палец, черепом вниз. «Нет, Мэдисон, лицо должно быть обращено вверх, – поправил ее Борис. – Всегда носи его лицом вверх, к миру».
Всю дорогу обратно в отель Мэдисон шла молча, как завороженная. Уже в вестибюле она вдруг произнесла: «Дай мне почитать главы, которые написал тебе тот парень». «Конечно, – сказала я, – Книга у меня наверху в номере». В небольшом фойе на моем этаже меня поджидали Африка и Большой Миша. «А вы когда пришли?» – спросила их я. «За пару минут до меня», – ответил сидевший тут же, чуть поодаль, Сева. В номере мы все сели в кружок. Африка, как всегда, трещал без умолку. С 1984 года он, казалось, совершенно не изменился – такой же тощий 18-летний мальчишка с хитрыми глазами и бесконечным потоком безумных идей и невероятных историй. Большой Миша тоже не изменился – монументальная статуя греческого бога, тщательно взвешивающая свои слова и не тратящая их понапрасну. «Костя Кинчев за границей», – начал Сева, сверяясь со списком друзей, которых, по нашему с ним мнению, мне следовало бы повидать. «А позвонить ему можно?» – нетерпеливо перебила я. С Костей никакой связи у меня не было, наверное, с 1993 года. Я знала, что в России он по-прежнему крупная звезда, и легионы его фанов, называющие себя «Армия “Алисы”», рассеяны по всей стране. Но я также знала, что годом раньше он перенес инфаркт, и не хотела упускать возможность восстановить связь с этой безумной пантерой. Я хотела по крайней мере услышать его голос. «Привет, Джо», – зазвучал он из телефона Севы. «Привет, Костя! Как дела?» Я была поражена, насколько легко мне давалось общение с ним по-русски, ни одна малейшая деталь в разговоре не ускользала. «Я хочу, чтобы ты знал, насколько важен ты был в моей жизни, и ты всегда будешь для меня близким человеком». «И ты для меня тоже», – с теплом в голосе ответил он. «Пусть все будет у тебя хорошо. Я люблю тебя», – сказала я в заключение. «И я тебя тоже», – ответил он, и связь разъединилась.
История русской рок-музыки в эпоху потрясений и перемен
Настало время прощаться. Нам с Мэдисон нужно было собираться, чтобы ехать на вокзал к отходящему в Хельсинки поезду. Мы крепко обнялись с Африкой, Севой и Мишей, и я закрыла за ними дверь. В это же мгновение в дверь постучали. «Кто-то что-то забыл», – сказала я со смехом. Но, открыв дверь, я увидела стоящего на пороге Юрия. «Я вас провожу», – чинно произнес он. Он стоял в дверях, пока мы с Мэдисон носились по номеру, пытаясь запихать в сумки все наши вещи. «Где моя зарядка для телефона?» – кричит Мэдисон из ванной. «А ты мой бумажник не видела?» – так же нервно ору я в ответ. «Черт! Я забыла запихнуть эту толстую куртку в чемодан!» – «Не забудь, туда нужно запихнуть еще и мою куртку!» – кричит мне Мэдисон. «Ни фига! Я даже компьютер не могу туда запихнуть!» «Что значит ни фига?! У меня она тоже не влезает!» «Девочки!» – громкий уверенный голос Юрия заглушил нас обеих. Он ступил вглубь комнаты и показал на кровать. «Садитесь!» Мы обе немедленно послушно сели. «Глубоко вдохните. И минуту помолчите», – инструктировал он нас. Мы с Мэдисон, как было велено, глубоко вдохнули. «Окей, – кивнул Юрий. – Теперь берите свои вещи и спускаемся вниз». Я мгновенно вспомнила того Юрия, в которого я влюбилась – спокойного и собранного, всегда способного привести меня в чувство. Мэдисон была абсолютно очарована его милым характером. Отъезжая от отеля, мы посмотрели в заднее стекло и увидели, как он медленно идет по улице. Он то и дело останавливался и оглядывался, так же, как он всегда делал до того, как мне отказали в визе. «Как это грустно, и как прекрасно», – чуть ли не со слезами на глазах воскликнула Мэдисон, в последний раз прощально помахав ему рукой.
Я стараюсь жить, не сожалея о сделанном или не сделанном. Но мало о чем я так жалею, как о том, что не постаралась в тот раз в Петербурге повидать побольше старых друзей. Спустя буквально несколько месяцев из жизни ушли Андрей Крисанов и Коля Васин – первый из-за болезни, второй, как говорили, покончил с собой. Я никогда не забуду молодой, полный жизни и энергии дух Андрея и извечную мантру Коли All You Need Is Love. Он навсегда останется для меня Моржом.
Эта поездка внезапно изменила все. Я еще больше укрепилась в мысли воздать должное друзьям, написав о них книгу. Была, впрочем, проблема. «Эти первые три главы, которые написал тебе тот парень, никуда не годятся, – категорически и безапелляционно, прочитав их, заявила мне Мэдисон. – Я могу сделать намного лучше». – «Так давай!» – с радостью говорю я ей. Через пару дней я с восторгом читала результат ее работы. Моя история полностью преобразилась: из сухого, плоского, бесцветного болота она превратилась в яркий, красочный, захватывающий пейзаж. Ей удалось вернуть мою историю и ее героев к жизни. Я тут же рассталась с прежним литератором и мгновенно наняла на его место Мэдисон. Затем последовал контракт с крупнейшим российским издательством – АСТ.
Мы решили разбить книгу на две части: первая освещала начало моего пребывания в России, ленинградский период, переход от коммунизма к гласности и перестройке, и вторая – моя карьера в Москве уже с наступлением капитализма. Я записывала свои воспоминания и пересылала их Мэдисон, которая разбивала их на главы и превращала в полный поэзии и драматической пульсации текст. Она часами рассматривала фотография, всматривалась в мои старые видео, улавливая тончайшие оттенки речи и поведения людей. Мои друзья стали для нее так же важны, как и для меня, и она начала разделять мою одержимость увековечить их наследие в книге. Из всех людей, которых она изучала, наибольшее впечатление на нее произвели Цой и Курёхин. «Как жаль, что мне никогда не доведется с ними познакомиться, – со слезами на глазах как-то сказала она мне. – Это несправедливо». На следующее утро она спустилась вниз на завтрак позже обычного. «Что с тобой?» – спросила я. «Мне приснился Виктор, – торжественно объявила она. – И я написала о нем песню». – «Песню? Как она называется?» – «Муза». Слушая, со слезами на глазах, как она напевает новую песню, подыгрывая себе на фортепиано, я сразу поняла, что Виктор пришел к ней во сне – так же, как он приходил и ко мне в первые месяцы после гибели.
В марте и сентябре 2019 года две мои книги – «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазеркалье» – были изданы в России. Мой добрый старый друг Алекс Кан перевел обе книги и вместе со мной принимал участие в их презентациях в Москве, Петербурге и Екатеринбурге. Книги пользовались огромным успехом. Поначалу я думала о них как о моем даре русским людям. Затем я считала, что пишу их для себя, но оказалось, что сделала я их для своих друзей. Во время тура с презентациями меня вдруг настигло озарение, мысль, которую раньше я себе никогда не позволяла. Я поняла, что сделала нечто по-настоящему важное. Я была обычным человеком, которому благодаря судьбе, соединившей меня с самыми волшебными людьми на планете, удалось совершить что-то действительно экстраординарное.
История русской рок-музыки в эпоху потрясений и перемен
Годы в России научили меня, что все в нашей вселенной должно быть сбалансировано. После презентации первой книги я вылетала из России в состоянии невероятного эмоционального подъема, но по приземлении в аэропорту Лос-Анджелеса меня ждала весть о смерти матери. Это было совершенно неожиданно и повергло меня в состояние шока и неутешного горя. Во время второго тура с презентациями пришла новость о том, что Саша, мой второй муж и отец моей дочери, покончил с собой в Лос-Анджелесе. Непрерывные отчаянные рыдания Мэдисон в телефонную трубку – самые страшные и самые болезненные звуки, которые мне доводилось слышать в жизни. Бывают моменты, когда кажется, что жизнь твоя происходит с кем-то другим, что я всего лишь наблюдатель, живший в Санкт-Петербурге в какой-то прежней жизни. Но ощущения грусти, надежды, красоты, трагедии и мудрости слишком сильны, чтобы их можно было игнорировать. Все это вошло в мою плоть и кровь еще тогда и остается в ней и по сей день. Смысл жизни каждого из нас – понять, что ты представляешь собой как человек, и почему ты делаешь то, что делаешь. Утрата и потеря – понятия ложные. Все, что происходит с нами в жизни, формирует и создает нас, и мы несем это с собой каждый день. Я смотрю на свою дочь, когда она подписывает книги на очередной презентации, и вижу в ее лице все, что, как мне казалось, я потеряла. Обычный средний человек – как я, например, – может вдруг стать частью совершенно необыкновенных, величественных и захватывающих приключений, и никто и ничто этот опыт у него не отнимет. Мои друзья, моя музыка, мой дом – даже смерть не лишит эти вещи значимости. «Хотела бы я побывать в Стране Чудес», – сказала мне как-то Мэдисон. «Ты в ней была, – ответила я. – Ты вступила ногой в эту воду, и ты окунула перо в чернильницу, и ты никогда уже теперь не будешь прежней».
Я навсегда остаюсь безмерно благодарна Борису Гребенщикову – за то, что он помог мне стать тем, кем я стала, и в наивной молодости дал мне цель жизни. Мне несказанно повезло оказаться у него под крылом, его тепло питало и питает мою собственную работу и мою любовь.
Виктору Цою, самому настоящему другу, подарившему мне дружбу, о которой каждый из нас может только мечтать. Его честность, его смех, его доброта навсегда остаются со мной, а крылья его навсегда обнимают солнце над Санкт-Петербургом.
Сергею Курёхину – моему «Капитану», моему «Папе», который вдохновил меня на жизнь с огнем в крови и с желанием крушить барьеры. Он научил меня не бояться Вселенной и нисходящих на нас из нее огромных мечтаний.
Всем моим культурным TOVARISHEES. Спасибо вам за то, что вы открыли для меня настоящую свободу и наполнили мое сердце и мою душу самыми величественными красками. Вы окружили меня радостью, творчеством и любовью, которые и по сей день переполняют и вдохновляют меня. МИР И РОК-Н-РОЛЛ!!!
Люди, которым я хочу выразить особую благодарность:
Мэдисон Стингрей, занимающая главное место в моем сердце. За то, что сумела вернуть мою историю к жизни.
Джоан и Фред Николас – маяки, освещавшие путь в самые темные дни и помогавшие мне прокладывать дорогу жизни через океан и два континента. Без них эта история не смогла бы случиться.
Джуди Филдс, автор огромного количества фотографий и видеозаписей, запечатлевших нашу память и чудесные мгновения, свидетелями и участниками которых нам довелось стать. Твоя преданность и твоя убежденность в долгие зимние вечера и жаркие летние дни придавали мне мужество и отвагу делать то, что мы делаем, и свободу делиться этим с другими.
Алекс Кан, единственный человек, которому я могла доверить перевод на русский язык своей истории, всех ее ярчайших, бесконечно подвижных частей и фрагментов. Воссозданные им характеры с точностью и уважением воздают должное всем нашим невероятным друзьям.
стория Джоанны – сказка. Сказка о молодой, наивной американской девчонке, почти случайно угодившей в Империю зла, открывшей там внезапно для себя Страну Чудес, и поставившей перед собой задачу сделать эту Страну Чудес открытой и доступной всему миру. В Стране Чудес она познакомилась и подружилась со множеством сказочных героев, встретила и полюбила одного из них, ставшего для нее волшебным Принцем. Преодолевая всевозможные преграды и одолевая врагов, она таки соединилась со своим Принцем, попутно превратив болотную лягушку, «никому не ведомую зверушку» – русский рок – в явление мировой культуры.
Должен признать, что я поначалу со скепсисом отнесся к появлению Джоанны в нашем мире. Замкнутый, чуждый не понимающему, не принимающему его и потому враждебно к нему настроенному внешнему советскому окружению, мир этот сам был к тому времени иной, почти сказочной альтернативной структурой, идеально выстроенной по законам мифотворчества. Опирался он на романтическое идеализированное видение двух остававшихся в пространственном и временном Зазеркальях и потому почти мифических, во многом воображаемых мирах – мире западного рока и мире русской, несоветской культуры.
Мне казалось немыслимым, что кричаще одетая, в леопардовых штанах, с выбеленной челкой, с парой песенок в стиле бездумной американской попсы певичка, не знающая ни русского языка, ни русской культуры, – ровня героям нашего рок-подполья, и что она сумеет построить тот самый, желанный и столь необходимый мостик во внешний мир, который не сумели навести наши другие, многочисленные, куда более искушенные и опытные западные друзья.
Она ни о чем подобном, по счастью, не думала. Она очаровалась мифом и сказкой, погрузилась в магию чуда, которое, в точности, как и для сказочного прототипа ее книги, становилось «все чудесатее и чудесатее» – и, не думая и не размышляя, стала творить и свое собственное чудо – верой, убежденностью, любовью. Таким чудом стал теперь легендарный двойной альбом Red Wave. Four Underground Bands from the USSR.
О «золотом веке» русского рока, зафиксированном в том числе на альбоме Red Wave, написано немало: мемуаров, воспоминаний, историй отдельных групп, даже серьезных академических исследований и энциклопедий. Всеобъемлющей истории, однако, нет. Не станет такой и «Стингрей в Стране Чудес». Но история русского рока не может быть написана без этого уникального документа. И мы должны быть благодарны Джоанне, которая спустя два десятилетия после, как казалось всем, в том числе и ей самой, уже окончательного расставания с русским периодом своей биографии решила вернуться к нему и рассказать обо всех перипетиях своих приключений, связанных с историей возникновения замысла, реализации и последствиях этого исторического альбома.
Значение и роль Red Wave невозможно переоценить. Пластинка не только открыла русский рок миру, она стала и мощнейшим катализатором его развития. Она и развернувшийся вокруг нее скандал подстегнули процессы признания и легитимизации рок-музыки в СССР, расширили границы гласности. Red Wave и выпущенный с его помощью на свободу русский рок стали знаменем радикальных исторических перемен в стране.
Книга «Стингрей в Стране Чудес» ценна еще и своим уникальным двойным видением.
С одной стороны, это неискушенный, но любопытный, страстный, неравнодушный взгляд извне. Ужасно интересно читать, как воспринимался мир советского рок-андеграунда сторонним взглядом. С другой стороны, волею судеб Джоанна оказалась в самой гуще этого андеграунда, и взгляд ее – взгляд изнутри, взгляд не только свидетеля, но и непосредственного участника многих событий, которым было суждено стать историей. Даже такому читателю, как я, который был рядом во многих из описываемых эпизодов, она открыла немало новых интригующих фактов.
И еще эта книга прекрасно, легко, ярко, образно и увлекательно написана. Читается она, как захватывающий детектив, в чем немалая заслуга соавтора Джоанны Мэдисон Стингрей. Дочь очаровалась восхитительной, захватывающей историей приключений матери в Стране Чудес и сумела облечь ее в простой, доступный, но вместе с тем полный подлинного чувства и подлинной поэзии язык. Как живые, встают со страниц книги Борис Гребенщиков и Виктор Цой, Юрий Каспарян и Сергей Курёхин, Костя Кинчев и Тимур Новиков, Африка и Коля Васин, Дэвид Боуи и Энди Уорхол и многие-многие другие герои сказочной Страны Чудес. Совершенно очевидно, с какой любовью и страстью писали эту книгу мать и дочь. Мне, как переводчику, доставляло истинное наслаждение передавать эти любовь и страсть и, надеюсь, такое же наслаждение от книги получит и читатель.
Я позволил себе снабдить книгу довольно обширным аппаратом примечаний и комментариев. Мне показалось это необходимым. Многие имена, топонимы и факты как из советских, так и из американских реалий 80-х годов сегодняшнему читателю неизвестны, а знание их важно для понимания исторического контекста книги.
Добро пожаловать в Страну Чудес Джоанны Стингрей! Добро пожаловать в сказку!
Александр Кан
Лондон, январь 2019 г.
Я хорошо помню день, когда я, как Алиса в знаменитой сказке, провалилась в кроличью нору.
Был март 1984 года, и мой самолет приземлился в московском международном аэропорту Шереметьево. Все вокруг выглядело холодным, мрачным, безжизненным, и, проходя по бесконечным бетонным коридорам, я чувствовала пустоту и напряжение. Я шла, казалось, целую вечность, все больше отдаляясь от дома, солнца, моря и пальм, которые до сих пор были неотъемлемой частью моей жизни.
В таможенном отсеке мне пришлось встать в хвост длинной очереди мрачных и молчаливых людей. Куда ни посмотри, повсюду стояли неподвижные фигуры солдат, застывшие и безжизненные, как манекены. Дышат ли они? А я дышу? Я глубоко вздохнула, сразу ощутив смесь сигаретного дыма и запаха пота сотни запертых со мной в одном помещении тел.
Такое состояние продолжалось еще три дня. Из окон туристического автобуса Москва выглядела серым, угрюмым городом-призраком, хоть и наполненным жизнью. По улицам торопливо сновали одетые в черное или темно-синее люди. Помню мелькнувшую в голове мысль: «Вот место, куда я никогда больше не захочу приехать, – империя зла и отчаяния за железным занавесом». Впервые я подумала, что отец мой был, наверное, все-таки прав.
На четвертый день я отправилась в Ленинград – за грязными стеклами автобуса виднелась новая монотонная череда пейзажей унылой страны. Мы ехали будто в передвижной тюрьме, а механический голос бдительного тургида, твердящий заученный текст, напоминал утреннюю молитву перед кучкой падших ангелов. После обеда в отеле я решила, что с меня хватит, и, прокатившись по загадочному лабиринту, оказалась у ног «отца русского рок-андеграунда». Я помню, как, оказавшись у него дома, поразилась, что передо мной живой, настоящий человек со светом в глазах и живым цветом лица. Я слушала русский рок – безумный саундтрек жизни, любви и потерь – и внезапно поняла: я в Стране Чудес!
С этого момента жизнь моя переменилась. Я стала одержима Страной Чудес и ее жителями, которые питали город электричеством, даже когда ток был отключен. Я пыталась проводить там как можно больше времени, впитывая в себя этот дух, пока, наконец, кроличья нора не выплюнула меня и не затворилась навсегда. Книга, которую вы держите в руках, – история моей жизни с марта 1984-го по апрель 1996-го и всех тех приключений, которые за эти годы мне довелось пережить вместе с самыми замечательными героями.
Мне было то ли шесть, то ли семь, когда отец вдруг сказал мне: «Никогда, ни в коем случае не вздумай отправляться за Железный занавес».
Тогда я, разумеется, и представить себе не могла, что сделаю все вопреки его совету. Детство мое проходило в каньоне Топанга, где я слонялась по холмам вокруг Лос-Анджелеса, охотясь за солнцем и прячась от гремучих змей. Трудно представить себе место, более далекое от стальной коммунистической страны, которая на годы станет моим домом. Несмотря на отдаленность, отец мой был страстно предан СССР – точнее, подогреву страха американцев перед этой страной. Я хорошо помню, как в середине 60-х в своем теплом, обитом деревянными панелями кабинете он работал над документальным фильмом «Правда о коммунизме»[2]. Он был сценаристом, режиссером и продюсером картины и отдал ей три-четыре года жизни. Повсюду громоздились стопки коробок с кинопленкой, которую он бесконечно резал, монтировал, перемонтировал, заваливая комнату грудами целлулоидных обрезков. К этому страшному месту – СССР – он относился со всем вниманием. Настолько, что к чтению авторского текста сумел даже привлечь будущего губернатора Калифорнии и бывшего актера Рональда Рейгана, который именно в этом фильме чуть ли не впервые произнес свои ставшие потом крылатыми слова об «империи зла». В конце 70-х «Правда о коммунизме» стала широко известным антикоммунистическим пропагандистским фильмом, его показывали детям в школах по всей стране, в том числе и в той, где училась я. Папе я безоговорочно верила, и голос его долго звучал где-то на задворках памяти, как спрятанный глубоко под подушку крохотный будильник.
Но, несмотря на все отцовские усилия, Россия меня тогда совершенно не интересовала. Я лазила по предгорьям Санта-Моники, гоняла в школу на велике и вместе с сестрами таскалась за мамой по всем мюзиклам, которые только приезжали в Лос-Анджелес. С отцом мама развелась, когда мне было то ли одиннадцать, то ли двенадцать, и мы переехали в съемный дом на две семьи в Беверли-Хиллз, у самой красивой в мире, по слухам, железной дороги, правда, с неправильной ее стороны. Заросший сад был густо засыпан пальмовыми листьями, а с севера до нас доносился гул вечно шумящего бульвара Уилшир, лос-анджелесского Бродвея. Дом был всего в квартале от моей школы Beverly Hills High School – средоточия моей вселенной. К чему мне были геронтократы в Кремле? Бесконечные очереди за продуктами? Преследования КГБ? Меня куда больше волновали пышность собственных волос, возможность прогулять школу и острейшая проблема – как бы съесть как можно больше обожаемых мною замороженных кексиков, которые всегда хранились в холодильнике моей лучшей подруги.
Если не считать отца, то единственное столкновение с Россией было у меня на любимых мной уроках по русской истории. В конце 70-х Госдеп утвердил программу образовательных обменов с СССР, и наш замечательный учитель начал готовить недельную поездку на время зимних каникул. Моя лучшая подруга Диана, мать которой готовила те самые восхитительные кексики, должна была ехать. Мне безумно хотелось к ней присоединиться – отчасти потому, что я стремилась позлить папу-антикоммуниста, отчасти потому, что никак не желала оказаться обделенной. Мама, как всегда, взвалила на себя кучу дополнительной работы, чтобы заработать денег мне на поездку, но в итоге, когда все грузились в самолет, я сидела дома со своим великом и чувствовала такую горечь и обиду, что память о них оставалась со мной многие годы.
По счастью, для встречи с рок-н-роллом мне не пришлось ждать поездки в Россию. Мой школьный бойфренд Пол познакомил меня с музыкой, которую Дэвид Боуи окрестил как «опасную» и «более мрачную, чем мы сами». Музыка была единственным, что могло хоть как-то перекрыть подростковый эгоцентризм и дать возможность ощутить, что в мире есть сила, способная побороть даже самого могущественного великана. Пол занимался спекуляцией с билетами на концерты: высокий, всегда уверенный в себе парень, он управлял целой бандой странных типов, которые сутками напролет стояли в очередях, чтобы выкупить лучшие места. Так я оказалась в первом ряду на концертах Дэвида Боуи, Rolling Stones, Alice Cooper, Элтона Джона, Пола Маккартни с Wings и многих других, чьи имена за давностью лет выветрились из памяти. Чуть ли не каждый жаркий вечер я стояла вплотную к сцене, ощущая, как музыка проникает в самую глубь моего естества. Мне нравилось всё, но больше всего я сходила с ума по Боуи. В его внешности падшего ангела, сошедшего на землю в своем металлическом облачении, в каждом его жесте, каждом взгляде была магия. Он пьянил больше, чем любой алкоголь. Именно он заразил меня желанием выступать, он заставил поверить, что есть нечто, ради чего стоит жить.
В свою первую группу я попала благодаря дружбе с ее менеджером Джеффом Смитом. Джефф сумел собрать приличных музыкантов – все они были с грязными волосами, но горящими глазами. Стоя на авансцене с огромным микрофоном в руках и по-дурацки завитыми волосами, я представляла собой кошмарное зрелище: наглая школьница, способная реветь, как северный олень, но не способная держать тональность. У меня была яркая внешность, куча энергии, но я понятия не имела, что я делаю.
Отец Джеффа Джо возглавлял Capitol Records. Тогда это была известная и крупная компания. Внушительная 13-этажная башня на углу Голливудского бульвара и улицы Вайн с огромным фирменным логотипом на самом верху равнодушно и надменно взирала на копошащихся внизу туристов и на новичков, желающих приблизиться к манящему миру музыки. Жил Джефф в огромном доме на Роксбери-драйв в Беверли-Хиллз, и именно там, в обвитом плющом кирпичном доме, мы и репетировали. Время от времени отец Джеффа заглядывал в «курилку», чтобы посмотреть и послушать, как скачет и гремит группа его отпрыска – прямо как большие! Представляю, как ему было неловко! Мы едва годились для выступления на школьной вечеринке, но Джефф неизменно затаскивал отца к нам, как будто предполагал, что Джо прямо тут же предложит нам контракт. Джо, нужно отдать ему должное, терпеливо высиживал очередную ужасную песню, которую мы решали исполнить для него на этот раз, и даже вежливо покачивал головой в такт. Потом он, как правило, говорил: «Знаете что, ребята? Вам нужно продолжать репетировать. Если вы этого хотите по-настоящему, то нужно работать, и вы будете играть все лучше и лучше». Так я впервые услышала конструктивную критику по отношению к себе как музыканту – если, конечно, меня тогда можно было назвать музыкантом. Я приняла эти слова близко к сердцу и пронесла их с собой через все университетские годы, неизменно практикуя свое пение в крохотных затхлых душевых кабинках, столь характерных для американских студенческих общежитий.
Благодаря успешным занятиям прыжками в воду я получила стипендию в Университете Южной Калифорнии. Затем, желая сменить атмосферу, перешла в Бостонский университет, но холод погнал меня обратно, и диплом я получала уже в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе (UCLA), в стране вечного лета и смога. Если бы кто-то мне тогда сказал, что я проведу больше десяти лет жизни в стране сибирских морозов, ответ мой был бы прост: «Ни за какие деньги!».
Летом 1981 года, еще учась в UCLA, я пошла работать в магазин одежды. Да, стоит признать, что это было вовсе не то, что имел в виду Джо, советуя мне усердно заниматься музыкой. Уже через несколько дней в этом магазине я помирала со скуки, чувствуя себя морской черепахой, пытающейся продраться к воде по сухому песку. Монотонная рутина – работа, еда, сон… опять работа, еда, сон – сводила меня с ума. Тогда я решила раз и навсегда: обычная работа с девяти до пяти не для меня. Сколько бы мне ни пришлось заниматься, как бы трудно мне ни давались премудрости музыкальной грамоты, я должна петь. И я буду петь!
Уже через несколько дней с моей лучшей подругой мы решили основать еще одну группу. В Лос-Анджелесе тогда была популярна девичья группа The Go-Go’s, ну и мы – прямо как в фильме «Ла-Ла Ленд» – решили, что и у нас должно получиться. Она должна будет научиться играть на гитаре, я буду петь. Ну и, как Боуи, я буду писать собственные песни – дело, как выяснилось, не самое легкое, если ты не умеешь толком играть ни на одном инструменте. Я старалась изо всех сил, извела кучу бумаги и в конце концов сумела-таки родить пару глупых, девчоночьих песенок. Одна называлась Beverly Hills Brat («Испорченная девчонка из Беверли-Хиллз»), а вторая – Boys They’re My Toys («Мальчишки – мои игрушки»).
Дело сделано, казалось мне. Я уже готова была бросить университет и стать звездой рок-н-ролла. Мама моя повторно вышла замуж за невероятно успешного адвоката, инвестора в недвижимость, коллекционера искусства и хорошо известного мецената[3]. Оба воспринимали мои планы в лучшем случае как юношеский идиотизм, в худшем – как верную дорогу к саморазрушению. «Ты представляешь себе, как тебе повезло, что отчим готов оплачивать твое образование?!» – восклицала мать с белым от ярости лицом. Она грозила лишить меня всех денег, если я не закончу учебу. За отсутствием альтернативы мне пришлось смириться, хотя в глубине души от планов стать рок-звездой отказываться я не собиралась.
Каждое утро я тащилась в университет, но на лекциях только и делала, что пыталась сочинять песни. К моменту окончания в 1983 году у меня накопилось их несколько штук. Оставалось только их записать, и имя мое засверкает неоновыми огнями на бульваре Сансет. В записи EP[4] мне помогла моя старая школьная группа, и с демокассетой в руках я отправилась на поиски контракта – точно так же, как в XVIII веке женщины бродили от дома к дому, пытаясь обменять серебро на золото. С помощью своего старого бойфренда Пола я познакомилась с Маршаллом Берлом, племянником Милтона Берла[5]. У Маршалла было длинное узкое лицо и огромные темные очки. Он согласился стать моим менеджером и издал EP на своем независимом лейбле Time Coast Records. Благодаря связям Маршалла нам довольно скоро удалось убедить некоторых людей вложиться в мою музыкальную карьеру. Я перезаписала Beverly Hills Brat для издания своего первого сингла, и мы даже сняли видео, на котором я с развевающимися на ветру волосами мчалась среди пальм и роскошных особняков Беверли-Хиллз в открытом «Роллс-Ройсе». Пластинка вышла и даже продавалась в Tower Records[6]. Я каждый день приходила в магазин и часами торчала у полки с моей EP, со счастливой улыбкой и надеждой заглядывая в глаза каждому проходившему мимо панку, хипстеру или бизнесмену.
Для продвижения пластинки я отправилась даже в небольшой тур по крохотным зальчикам в разных городах. Главный из этих концертов состоялся в легендарной «Студии 54»[7] в Нью-Йорке. Был 1983 год, Нью-Йорк распирало от глянца: душа, характер и стиль города воплотились в блестках, ярких цветах и диких искаженных лицах его причудливых персонажей. «Студия 54» была самым модным местом Нью-Йорка, крутизна сочилась из него, как повидло из раздавленного пончика.
Несколькими годами ранее мать с отчимом устроили у нас дома прием для Энди Уорхола. Я попросила его расписаться на обложке пластинки Rolling Stones Sticky Fingers[8], оформление которой он придумал, а он вместо автографа нарисовал вагину. Каким-то чудом сквозь телефонные лабиринты «Студии 54» мне удалось пробиться к Энди, он связал меня с менеджерами клуба, и в полночь 4 октября 1983 года на огромном экране «Студии 54» заиграл мой клип Beverly Hills Brat. Я бегала по мостику над мерцающей толпой и усердно раскрывала рот, стараясь попадать в такт собственному записанному пению. Ощущение было, будто я добилась всего, что хотела, что я стала звездной пылью, сыплющейся на головы и в глаза публики.
К сожалению, моя американская рок-карьера продлилась всего несколько месяцев. Менеджер Маршалл все деньги, которые мы собрали вместе, с помощью
В эти несколько песен я вложила все, уверенная, что если следовать засевшему у меня в голове завету Джо Смита и стараться из всех сил, то успех к тебе непременно придет. И тут, впервые в жизни, все у меня развалилось, как тот самый недопеченный пирог, который расползся еще до того, как ты положил его на тарелку. В депрессии я заперлась у себя в комнате, бесконечно орала на мать и ненавидела весь мир, понятия не имея, что делать со своей жизнью дальше. Менеджер исчез, матери я надоела хуже горькой редьки, друзья были по уши погружены в собственную жизнь. От нечего делать я решила позвонить сестре Джуди, которая на год уехала учиться в Лондон. Друг от друга нас отделяли целый континент и целый океан, и ей я еще не успела осточертеть.
– Мне нужна смена обстановки, – сказала я ей. – Здесь я просто схожу с ума. Можно я к тебе приеду?
– Не знаю, – ответил ее далекий голос. – Я отправляюсь в поездку от университета в Россию: Москва и Ленинград. На все про все всего триста долларов.
К тому времени наступил уже 1984 год. В Белом доме был Рональд Рейган, и Госдепартамент начал активно продвигать всевозможные образовательные и культурные обмены, стремясь таким подспудным путем внедрить в головы советских граждан мысль, что американцы живут более свободной, богатой и счастливой жизнью. Мгновенно всплывшие воспоминания об упущенной еще в школьные годы возможности съездить в СССР слились воедино с горечью об утраченной карьере рок-звезды. Все вместе жгло совершенно нестерпимо и требовало немедленного разрешения.
– Я хочу с тобой, – уверенно заявила я Джуди.
Она пообещала узнать, есть ли в группе свободные места. Оказалось, что есть. Я еще не могла предсказать, какую поворотную роль в моей судьбе сыграет эта поездка, но, когда она стала реальностью, я почувствовала невероятное облегчение от того, что, по крайней мере, еще на несколько месяцев буду избавлена от очередной унылой работы в магазине. На радостях я решила позвонить своей лучшей школьной подруге и сообщить ей, что наконец-то и я еду в СССР.
– Эй, а ты не забыла, что моя сестра замужем за русским эмигрантом? – напомнила мне подруга. Мужа сестры моей подруги звали Андрей Фалалеев, и уже через несколько дней я пригласила его на ланч, чтобы обсудить предстоящую поездку.
– Тебе обязательно нужно встретиться с моим другом! – провозгласил Андрей, как только мы уселись на пластиковые красные скамьи ресторанчика. – Он невероятно крут. Ты же едешь в Ленинград?
– Так, по крайней мере, запланировано, – ответила я. – Хотя не уверена, что мне удастся оторваться от группы.
– Он главная звезда русского рок-андеграунда. Его все обожают, – продолжал Андрей.
– Я и не знала, что в России есть рок, – рассмеялась я, представив себе, как этот рок может выглядеть на фоне хорошо известных мне американских звезд. – Ну и как мне связаться с этим твоим другом?
Выяснилось, что у друга Андрея, как у настоящего человека из андеграунда, телефона нет. Но есть телефон у его друга. Я записала имя и номер, пообещав с ними связаться.
– Только будь осторожна, Джоанна. Этим людям встречаться с иностранцами нельзя. Это считается незаконной деятельностью.
Он наклонился ко мне через липкий стол с оладьями, как будто хотел поделиться секретом:
– Но Бориса Гребенщикова это мало волнует.
Москва была настоящим медвежьим логовом, погруженным в непрекращающийся враждебный милитаристский угар.
Стоило нам выйти из самолета и пройти паспортный контроль, как мы оказались в зале аэропорта в окружении шеренги солдат с винтовками и серыми, каменными лицами. Мне сразу вспомнились соревнования по прыжкам в воду, огромное закрытое пространство, по которому ты должен пройти на вышку, ощущая просто физически, как все вокруг, с опущенными головами и напряженными телами, настроены против тебя. Я инстинктивно повела плечами – спортивный ритуал, который, как мне казалось, я уже начисто забыла. Мне никогда не нравились соревнования, не нравилось и то, что я видела и чувствовала в московском аэропорту.
Таможенный зал был ярко – с пола до потолка – освещен флуоресцентными лампами. Наши чемоданы водрузили на стол и стали тщательно их перерывать, откидывая в сторону одежду, пока не обнажилось дно. Мы с Джуди стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу и осознавая, что отношение ко времени здесь совершенно иное. Мне отвратительно ощущение бессилия – именно так, представляется мне, чувствует себя сейчас человек, приезжающий в Северную Корею.
Получив наконец чемоданы, мы погрузились в автобусы и отправились в гостиницу «Космос» в двадцати минутах езды от центра. Гостиница показалась нам мрачным, запустелым, безлюдным местом. По форме здание было дешевой золоченой копией полумесяца, угодившего вместо неба на безобразную московскую улицу. У какой-то женщины я спросила, как найти лифт, чтобы подняться к себе в номер. Вместо ответа она уставилась на меня так, будто ей нужно было увидеть, как на свежевыкрашенной стене сохнет и постепенно начинает шелушиться краска.
Только разобрав чемодан, я поняла, насколько медведи-таможенники обчистили мой багаж. Исчезли фен, тампоны, зубная паста, губная помада – короче, все, чего нельзя было купить за железным занавесом. Как ни странно, нетронутыми остались моя пластинка и мои фотографии, которые я привезла с собой, чтобы показать Борису, как выглядит и как звучит настоящая рок-звезда. Оглядываясь назад, я понимаю, что уже тогда мне следовало воспринять случившееся как знак: московских таможенников мои тампоны интересуют куда больше, чем моя музыка!
Группа собралась внизу, где нам долго вдалбливали, что мы всё время должны держаться вместе. В медвежьем логове туристическая группа была сродни штампу на руке, подтверждающему наше право здесь находиться. Стоит нам отстать от группы, штампик смоется, и нас, пинком под наши маленькие, обтянутые джинсой задницы, вышибут домой на ближайшем рейсе. Я понимала, что для наших коммунистических хозяев правила эти были очень-очень важны, но мне примириться с ними было непросто. Я с четырнадцати лет гоняла на автомобиле, каждую неделю смывалась из школы, чтобы пообедать в Nate n’ Al’s[9]. Попробуй здесь нечто подобное, и все гулянье, судя по всему, мгновенно закончится.
Мы провели в Москве три дня, которые вполне могли бы считаться тремя днями на Луне. Мне казалось, что я на другой планете, в окружении бесконечных коммунистических росписей, барельефов и скульптур, воспевающих тяжелый труд и чувство коллективизма. Они были яркими и завораживающими, как какой-то тяжелый болезненный галлюциноген. Не было ни рекламы, ни афиш, ни больших уличных знаков. Лишь стандартные безликие вывески крупными русскими буквами: АПТЕКА, ГАСТРОНОМ, БУЛОЧНАЯ. Серая и темно-синяя одежда выглядела, как синяки и подтеки на телах людей, почти никто не улыбался, и никто не осмелился мне ответить, когда я приветственно махала рукой. Все выглядели несчастными, выстаивая в бесконечно долгих очередях за хлебом и лекарствами. Ощущение от города было недружелюбным и суровым.
Вскоре, правда, я научилась видеть в Москве и красоту: светящиеся глаза в целом нахмуренного и равнодушного города. Мы увидели исторические памятники, музеи, здания и парки. Многие из этих замечательных мест были построены еще до коммунистической революции и сохранили в себе кокетливую грусть по прежним временам. Луковки собора Василия Блаженного поражали психоделическим буйством калейдоскопа красок. Мало-помалу я начала ощущать, что где-то в глубине, под металлической броней СССР, прячется его теплое, мягкое и живое подбрюшье.
За годы коммунистической эры страна, конечно, приспособилась к мрачному и безликому фасаду, но под ним скрывалась богатая культура, вкус которой невозможно было не ощутить даже при самом мимолетном с нею соприкосновении. Мне вдруг захотелось, чтобы русские смелее и чаще проявляли свои яркие черты, чтобы кто-то улыбнулся или расхохотался. Меня бесило, что вся огромная страна подчинилась ментальности московского официоза вместо того, чтобы выражать свое скрытое в глубине наследие. Помню, как я решила, что отец мой, наверное, все-таки был прав, называя Советский Союз захваченным чудищами ужасным местом, и что больше я сюда никогда не приеду.
На четвертый день мы поехали в Ленинград. Сразу стало очевидно, что в городе есть энергия и приподнятость и что найти их куда легче, чем в Москве. Здесь было больше цвета: мягкие желтые, светло-голубые и темно-зеленые тона отражались в серебристой поверхности каналов, освещая барочную и неоклассическую архитектуру и луковичные купола соборов. Я вдруг ощутила перемену настроения: на место раздражения пришли любопытство и интерес, город очаровывал скорее, чем пугал. Он чем-то напоминал северную Венецию, завораживающий и холодный, но рождал и другое географическое ощущение – будто спустился на землю прямо из сибирской сказки.
Как только мы заселились в отель, я тут же заявила Джуди, что намерена разыскать этого рокера Бориса. Меня уже тошнило от официальных экскурсий, от замкнутых в ледяные оковы дворцов и парков. Этот новый город меня вдохновлял, и поиск Бориса казался тем самым приключением, которое должно было придать нашему пребыванию здесь свежесть и остроту. Ну а если меня и в самом деле поймают, то неужели они меня тут же вышлют? Чувствовала я себя вполне уверенно: в конце концов, в жилах моих текла кровь, вскормленная и пропитанная чувством американской исключительности. В конце концов, если настоящей вечеринки тут нет, то как можно тебя с нее выгнать?
Очень быстро стало ясно, что в Советском Союзе даже малейший шаг сопряжен с трудностями. У Бориса телефона не было, но, как сказал мне Андрей Фалалеев, телефон был у его виолончелиста Севы Гаккеля. Вместе с Джуди мы робко подошли к старушке, сидевшей в коридоре на нашем гостиничном этаже. Посажена туда она была, по всей видимости, самим правительством, и вела себя так, будто была, по меньшей мере, наместником императора в своем маленьком царстве. В ее полной власти было позволить или не позволить двум наивным американским девчонкам совершить телефонный звонок.
– Здравствуйте, меня зовут Джоанна, – представилась я с чарующей улыбкой.
Бабушка не шелохнулась.
Гмм.
– Я. Хотела бы. Позвонить. По телефону, – произнесла я уже более серьезно, пытаясь максимально четко выговаривать каждое слово.
Она обратила на меня внимание и следила за каждым моим движением, пока я доставала из кармана листок бумаги с номером телефона.
– Пожалуйста. Позвоните. По этому. Номеру. – Я положила на стол перед ней листок бумаги и стала нервно ждать, закусывая в волнении губу. Ждала, как мне показалось, целую вечность.
Наконец она что-то буркнула, что я восприняла как успех.
Через несколько гудков телефон ответил женским голосом.
– Алло?
– Здравствуйте, это Джоанна из Калифорнии! А Сева дома? – радостно прокричала я в трубку. Отбой.
Я опять посмотрела на наместницу императора, которую про себя уже иронично окрестила как «мисс Дружелюбие»[10]. Я огорченно пожала плечами и вновь придвинула к ней листок с номером телефона. Если бы на столе стоял утюг, то ее ответный выдох сдул бы его на пол. Номер тем не менее она все же набрала еще раз.
– Хэллоу! – ответил телефон на сей раз мужским голосом и, главное, по-английски!
– Привет! – чуть ли не заорала я, стараясь успеть сказать как можно больше, прежде чем вновь раздастся ужасный звук отбоя. – Меня зовут Джоанна, я из Америки, и мой друг Андрей дал мне твой номер телефона, чтобы связаться с Борисом. Я тоже музыкант!
– Ага, а где ты остановилась? – спросил он. Английский у него был явно неродной, но говорил он бегло, с мягким русским акцентом, благодаря которому каждое произнесенное слово звучало веско и значительно.
– В отеле «Москва».
– Приходи к пяти часам к станции метро прямо у гостиницы «Москва», – сказал он и повесил трубку.
Все. Свершилось. Встреча назначена.
Мы с сестрой посмотрели друг на друга. Джуди даже не стала ждать, пока я открою рот, и спросила озабоченно: «Погоди, а мы что, уйдем с экскурсии?»
– Почему бы и нет?
– Нет, нельзя, у нас будут проблемы, – испуганно проговорила она, подтвердив, что, по крайней мере, на некоторых из нас подействовала долбежка руководителя группы.
– Ну, не знаю, что тебе сказать, – произнесла я. – Я очень хочу к ним пойти. Надо будет просто держать удар.
– Удар-то может быть нешуточный, Джоанна…
– Скажем, что чувствуем себя плохо, – оборвала я ее, – и что нам нужно остаться в номере и пораньше лечь спать.
Никто из группы и не подозревал, что, как только они отправились на экскурсию, мы с Джуди спустились и украдкой выбрались из отеля через боковой выход. Не говоря ни слова по-русски, мы кое-как добрались до метро. Что делать дальше, я понятия не имела. Нас со всех сторон толкала спешащая в метро в самый час пик толпа. Мы стояли как можно ближе к выходу, я крепко прижимала к груди пакет с паспортом и бумажником. Впервые с момента приезда, тесно зажатая вместе с остальными людьми в железный кулак, я ощутила в теле возбуждение – оказывается, я живой человек и способна на все.
– А как он выглядит, он сказал? – спросила Джуди.
– Он повесил трубку прежде, чем я успела спросить.
– Хорошо хоть ты выделяешься из толпы, – она бросила взгляд на мою выбеленную блондинистую прядь и выбритые над ушами волосы. Выглядела я как солистка панк-группы с каким-нибудь замороченным названием и злыми песнями.
И вдруг он появился. Я узнала Бориса сразу. На первый взгляд он был неотличим от любого другого русского, в такой же меховой шапке и длинном твидовом пальто. Но взгляды наши скрестились, и я мгновенно поняла: я
– Привет, рады познакомиться, – произнес Сева из-за спины Бориса. Я посмотрела на него – достаточно долго, чтобы обратить внимание на длинное лицо и вдумчивые голубые глаза. Но как только я опять встретила взгляд Бориса, оторваться от него я уже не могла. Это было как с солнцем – если смотреть на него долго, то оно все время остается у тебя перед глазами.
Ребята взяли нас с Джуди под руку, и мы двинулись по улице.
– Мы идем ко мне домой, – сказал Сева, лавируя в толпе. На каждый шаг его длинных ног приходились два мои. – Там и поговорим. С иностранцами нам встречаться нельзя. Никогда не знаешь, кто может работать на КГБ.
Я посмотрела на него недоверчиво. Неужели меня, в моей разношерстной одежонке, с болтающимися в ушах дешевыми сережками, кто-то всерьез может воспринимать как угрозу?
Он понизил голос: «Я говорю совершенно серьезно». Он остановился у подъезда и завел нас с Джуди под арку. Борис облокотился на стенку и согласно кивал головой, выслушивая обращенные к нам Севины наставления: «На людях по-английски не говорите, никому не сообщайте, что вы американцы». Он почесал бороду: «Ладно, пошли дальше».
Мы опять вышли на улицу и двинулись вперед быстрым шагом.
– Вы ведь здесь с группой? – спросил он.
Джуди кивнула.
– Если кто-то спросит, почему вы одни, скажите, что отстали от группы. Так лучше всего.
На той первой встрече было довольно трудно осознать серьезность того, о чем говорил Сева. Я была погружена в очарование момента. В том, как Борис шел, в его мягкой, не сходящей с лица полуулыбке было что-то, что придавало мне силу преображения в городе Ленина: серые облака внезапно превратились в серебро.
Квартира Севы располагалась в центре Ленинграда, в изрядно обветшавшем и потускневшем за десятилетия доме[11]. Серые бетонные стены и лестница старого подъезда выглядели перекошенными, как будто здание устало от долгой жизни. Квартира была обжитой, заполненной всевозможными старинными безделушками, и напоминала мне дом моих бабушки и дедушки. На стене висела акустическая гитара. В прихожей стояла полка с домашними тапочками. В уличной обуви по дому никто не ходил. Оглядывая батарею тапок, я обратила внимание, что, как и сам дом, все они были старыми, видавшими виды.
Ведущая в кухню дверь открылась, и из нее вышла женщина, поспешно направившись мимо нас к выходу.
– Кто это? – спросила я у Севы.
– Моя мать.
– Может, мне нужно с нею познакомиться? – Я еще не осознавала, что встреча с Севой и Борисом была для меня началом проникновения за внешнюю бесстрастную оболочку советской жизни, к теплившемуся под ее поверхностью чему-то настоящему.
– Не сейчас. Может быть, в следующий раз.
Мы с Джуди и Борисом устроились за небольшим, покрытым скатертью столом, который Сева тут же стал накрывать какой-то снедью, печеньем и чашками с янтарного цвета чаем. Он двигался на фоне высоких окон, тянущихся под трехметровый потолок, из которых внутрь лился дневной свет. Я рассмотрела две комнаты: в одной стояла небольшая бесформенная кровать, вторая выглядела как настоящая спальня. Также я увидела небольшую ванную и еще меньшего размера кухоньку, примостившуюся под каким-то странным углом в глубине квартиры. Я ощутила тепло и уют; настроение, несмотря на темные нависшие облака за окном и рвущийся в квартиру снаружи холодный ветер, было праздничным. Много раз с тех пор мне приходилось испытывать русское гостеприимство, и всякий раз оно было таким же теплым, как в тот самый первый раз в русском доме. Контраст между тем, как русские вели себя в общественном месте и дома, был разительным: как из горячей бани прыгнуть в снег.
На стенах спальни висели плакаты, по большей части «Битлз» и Джон Леннон, и несколько старых потускневших икон. Тут же какие-то ожерелья, какие-то украшения из бисера – как на монохромной фотографии из 70-х. Есть прекрасная фотография – Сева у себя на кровати под целым иконостасом картин и фотографий, закутанный в узорчатое одеяло, с банданой на волосах.
Внешне Сева выглядел как нечто среднее между Джорджем Харрисоном и Иисусом Христом: длинные темные волосы, усы, борода. Держался тихо и без какой бы то ни было позы. Говорил прямо и просто, слушал внимательно, с неизменной доброй улыбкой. Наблюдая за ним и Борисом в тот первый день, я сразу обратила внимание, насколько они разные. Если для Севы была характерна утонченная серьезность, то для Бориса – расслабленность и спонтанность. Он был настолько красив, что от него было просто трудно оторвать взгляд. Я не могла отделаться от ощущения, что вижу перед собой Дэвида Боуи: четко очерченный подбородок, обрамляющие лицо светлые волосы, ярко-голубые глаза. Однако исходивший от него исключительный свет затмевал даже его идеальную внешность: хотя он сидел тут же рядом со мной, ощущение было такое, будто он возвышается у нас над головами.
К моему удивлению, английский Бориса оказался ничуть не хуже, чем у Севы. Во время разговора Борис достал из кармана листок белой бумаги и маленький коробок для фотопленки. Из коробка он высыпал на бумагу сухой порошок, свернул сигарету, лизнул, зажег и закурил. Я была уверена, что это марихуана, но на мой вопрос он ответил, что это табак из папиросы. Дым был прозрачный и сладковатый на вкус, лицо его в дыму обретало ангельский и совершенно неестественный вид.
– Откуда вы так хорошо знаете английский? – спросила Джуди.
– У нас были самые лучшие учителя: Элвис, Дилан, Леннон и Маккартни, – с хитрой улыбкой ответил Борис. – Когда слушаешь их песни каждый день, то тебе хочется узнать, о чем они поют. Берешь словарь и находишь там слова. Не так уж это и трудно.
– А музыку вы как находите? – спросила Джуди.
– Сначала это было радио из Лондона. Но на черном рынке можно найти все что угодно, – ответил Сева.
– Мы не просто слушаем, мы ведь и исполняем песни тоже. Любой человек, играющий музыку, так или иначе, знает английский. Когда я полюбил «Битлз», я стал читать стихи американских поэтов – Джека Керуака, Аллена Гинзберга.
Я слушала с широко открытыми глазами и кивала головой, будто я тоже люблю и знаю эту поэзию, хотя на самом деле у меня было довольно смутное представление о страстных, одухотворенных личностях, стоявших за этими именами. Мои воспоминания об университете были скорее связаны с семестром, когда мы учились прямо на борту круизного судна, путешествуя по миру и погружаясь в воды Средиземного моря, чем с погружением в романы Керуака «В дороге» и «Бродяги Дхармы». Эти парни знали о моей культуре куда больше, чем я.
– Иногда кому-то из друзей удается достать американский фильм, и мы собираемся вместе, чтобы его посмотреть, – продолжал Борис.
– Джоанна, расскажи нам о своей музыке, – попросил Сева. – Мы бы хотели ее послушать.
Я включила на своем плеере Beverly Hills Brat и Boys They’re My Toys. Борис слушал в наушниках, откинувшись на потертую спинку дивана, закинув ногу за ногу и закрыв глаза.
– Здорово! – наконец сказал он. – Но что такое brat?
Я объяснила, что так называют детей богатых родителей, среди которых я росла в Лос-Анджелесе, – пижонов с задранными носами, гоняющих по городу на своих роскошных автомобилях.
– Ха! У нас такой проблемы нет, – сказал Сева. Он взял у Бориса наушники и через несколько минут тоже закивал головой: «Мне нравится».
– А своя музыка у вас здесь есть? – спросила я, довольная их одобрением.
– Есть, но только на кассетах. Пластинки, как у тебя, у нас нет, – сказал Борис. – В настоящую студию нам не попасть. У одного нашего приятеля есть полупрофессиональный магнитофон, и иногда по выходным мы собираемся у него для записи. Затем переписываем с пленки на пленку, и так наша музыка распространяется по всей стране. Иногда мы даже делаем настоящую обложку, как у вас в Америке.
– А почему вам не записаться в настоящей студии? – спросила я.
– Потому что мы не «официальная» группа, – ответил Сева.
– Некоторые группы подписали официальные контракты, – пояснил Борис. – Они могут выступать на публике и получать за это деньги. У них есть доступ к студии, к настоящим высококачественным инструментам, и они могут выпускать пластинки на «Мелодии», единственной фирме грамзаписи в России.
– А вам почему не сделать так же?
Борис замолчал и придвинулся ко мне поближе, как будто хотел объяснить что-то неразумному ребенку, и в то же время будто он готов был поделиться со мной большой тайной – как если бы мы знали друг друга всю жизнь.
– Потому что официальные группы должны представлять свои тексты цензуре. И тексты из-за этого получаются никакие. У нас в стране каждый по закону обязан работать, и для этих музыкантов их группа – такая же работа, как и любая другая. Я одно время работал ночным сторожем – прекрасная работа. Работаешь сутки, потом трое отдыхаешь. Есть время для музыки. Теперь я даю частные уроки и работаю когда хочу. Да, группа наша и музыка наша у нас в стране вне закона, но мне это дает больше свободы. И не так уж это плохо.
Все время, пока он говорил, на губах у него играла едва заметная улыбка, а глаза и вовсе смеялись, как будто все, о чем он рассказывал, его просто забавляло.
Я надела на голову наушники, Борис вставил в плеер кассету и включил звук. С первых же аккордов меня захватила чарующая духовность музыки, а голос Бориса, когда он запел, звучал отстраненно, но в то же время завораживающе. В музыке были драйв и энергия, как в вое волка или громе водопада, и, хотя я не понимала ни слова, я почувствовала просветление и невероятный подъем. Песня несла в себе ощущение иной реальности: надежды и отчаяния, грусти и радости, тьмы и экстаза. Она была чистая. Это был Борис.
Я была потрясена. Потрясена и охвачена почти тошнотворной смесью стыда и паники. Вот она я, приехала в своей идиотской самонадеянности, что эти задавленные русские рок-музыканты будут млеть передо мной, рок-звездой из «Студии 54». Какой же я была дурой! Я вдруг поняла, что никакой я не художник, а просто глупая девчонка с ни на чем не основанными амбициями, сочинившая пару никчемных песенок о себе и своих одноклассниках. У Бориса в одной песне было больше таланта, чем во всех моих потугах. Как будто внезапная молния осветила для меня весь мир музыки, и я, наконец, ощутила, какая энергия таится в этой песне.
Когда мы стали собираться, Борис придвинулся ко мне и произнес: «Завтра мы играем подпольный концерт. Сумеешь выбраться? Было бы здорово, если бы ты пришла. Это не наша группа, а безумный экспериментальный состав, во главе с Сергеем Курёхиным[12], или ”Капитаном“, как мы его называем». В глазах у него опять появился игривый блеск.
– Что там будет, сказать совершенно невозможно, – с воодушевлением добавил Сева.
Конечно же, я хотела на этот концерт. Я чувствовала, что ничто другое не будет иметь смысла, пока я не смогу насытиться этой музыкой и побольше пообщаться с этими ребятами, жизнь которых проходит на совершенно другом, более глубинном, эзотерическом уровне.
На следующий день мы с Джуди опять сказали нашему гиду, что я больна и что Джуди придется остаться со мной. В восемь вечера у отеля нас встретила подруга Севы и Бориса. Увидев нас, она кивнула, что я поняла как указание следовать за нею. Мы старались вести себя как можно более незаметно, ни слова не говорили по-английски и держались максимально отстраненно. Краем глаза я поймала взгляд Джуди, и мы обменялись быстрыми улыбками.
Девушка привела нас к заброшенному старому дому с трещинами в стенах, покосившейся крышей и затемненными окнами. Мы вошли в комнату: вдоль кирпичной стены тянулись ржавые трубы, а окна были занавешены огромной черной тканью. В Лос-Анджелесе на двери такого здания красовалась бы огромная надпись: «Подлежит сносу»[13].
Главной отличительной чертой комнаты был ее огромный размер. На полу были расставлены штук сорок разномастных стульев, на всех сидели люди. Борис, обнимая корпус виолончели, пытался играть на ней, неуклюже, как вилку, сжимая в другой руке смычок. Еще несколько человек изо всех сил колотили барабанными палочками по чему попало, притоптывая в такт ногами. Один парень играл на неподключенной бас-гитаре, а Сергей пытался дирижировать, не выпуская из рук и изо рта саксофон. На переднем плане стояло странное устройство в виде стола с подвешенными к нему гирями и утюгами. Звучало оно, как заправский синтезатор.
Сергей Курёхин, в отличие от спокойных и сдержанных Севы и Бориса, был подвижен, как ребенок, полон света и в то же время озорного лукавства. Его безупречное лицо выглядело очень молодо, но было очевидно, что он мастерски контролирует все свое безумие. Звуки показались мне настолько эклектичными, что на минуту я засомневалась, можно ли их назвать музыкой. Однако со временем весь этот беспорядочный хаос превратился в нечто осязаемое и зажигательное, и я почувствовала, как это нечто заполняет мое естество. Это отчаянное экспериментаторство было самой чистой формой творчества и бытия, которую мне доводилось видеть в жизни.
Ленинград 80-х годов показался мне похожим на то, что я слышала о 60-х в Америке, времени, которое спустя несколько лет все вспоминали с блеском в глазах и непреходящим чувством эйфории. Это был один из лучших вечеров в моей жизни, и, воспроизводя сейчас его в памяти, я понимаю, что стала свидетелем чего-то в высшей степени ирреального. Мои новые друзья были невероятными музыкантами, но в первую очередь они были художниками, способными через живопись, танец, поэзию и другие искусства выражать самые напряженные и интимные переживания. Они нашли способ заполнить долгие пустые дни своего коммунистического быта своеобразным непрямым протестом, тесно связавшим всех участников этого процесса чувством солидарности. Мы с Джуди посмотрели друг на друга и поняли, что нам надо зафиксировать этот момент и это восприятие мира. В течение следующих нескольких лет мы усиленно фотографировали, снимали на видео концерты и акции наших друзей, брали у них интервью. Если Москва была медвежьим логовом, то задвинутая куда-то в мрачные улицы и дома андеграундная сцена Ленинграда – эпицентром бури, захватившей нас настолько мощным электричеством и энергией, что избежать ее не было никакой возможности.
После концерта Сева и Борис повели меня к своему старому приятелю Коле Васину, известному как «Человек-Битлз». В его комнате в коммунальной квартире[14] хранилось, наверное, больше тысячи самых разных связанных с «Битлз» предметов: огромные плакаты, оригинальные пластинки в ярких конвертах, купить которые даже спустя двадцать лет после их выхода на Западе можно было все еще только на черном рынке, значки и магниты с изображением четырех всемирно известных лиц – открытых, живых, готовых запеть на том самом языке, говорить на котором нам с Джуди здесь было, в общем-то, запрещено. Ничего подобного я никогда в жизни не видела, как никогда не встречала человека, столь беззаветно преданного своей страсти. С горящими глазами Коля рассказал нам, что каждый год отправляет Джону Леннону поздравительную телеграмму ко дню рождения и однажды даже получил в ответ пластинку с автографами Джона и Йоко.
Внешний вид Коли не имел ничего общего с тем обликом, который нарисовало мне воображение, когда мне рассказали о «Человеке-Битлз». Огромный здоровяк с темной всклокоченной бородой и усами, за которыми пряталась обворожительная улыбка. Весь его запас английских слов и фраз ограничивался тем, что он почерпнул из текстов песен «Битлз», и именно так строился наш разговор, пока он подавал на стол горячую еду и до краев наполнял стаканы.
– Спасибо за ужин, Коля! – говорила я.
– Джонни! – восклицал он, произнося мое имя так, как его воспринимали многие русские. – All you need is love!
– Именно так, Коля! Мне ужасно понравился твой ужин.
– Джонни! I am the walrus! – отвечал он.
– Да, Коля, ты морж!
Он протянул мне сделанный им собственноручно огромный красочный альбом, посвященный жизни Джона Леннона, и жестом изобразил в воздухе нечто вроде подписи. Перелистывая альбом, я поняла, что на незаполненных чистых страницах все гости своим почерком пишут имя «Джон Леннон». Он радостно, как ребенок, улыбнулся, увидев мою подпись.
Сергей Курёхин тоже был в тот вечер у Васина. В те первые дни моего пребывания в Ленинграде Сергей неизменно проводил время со мной и с Борисом. Помогало нам в общении то, что, как и я, он не курил и не употреблял никакие наркотики – редкость в этом кругу. Он не был бы русским, если бы не пил, – но этим его пороки ограничивались. Меня привлекали в первую очередь его неистощимая энергия и заразительный энтузиазм.
«Джо!» – начинал он, строя смешную рожицу, а затем что-то выкрикивал или бурчал, стараясь выразить свою мысль. Даже с учетом языкового барьера он был чуть ли не самый яркий человек, которого я встречала в жизни.
Сергей был гений. Он это знал, и все это знали. Музыкальные идеи роились у него в голове, как пчелы в улье. Ногой он постоянно отбивал ритм, а пальцы у него беспрестанно двигались, как бы совершая неостановимый бег по воображаемой клавиатуре. Когда он спал, я не знаю. Ни в какие привычные рамки и определения он не вписывался: официальные рок-музыканты, группы из андеграунда, классические исполнители, джазмены, музыкальные критики, да и вся интеллигенция любили и уважали Сергея Курёхина. Тот вечер, когда мы познакомились, остается одним из главных дней моей жизни, заполненным умопомрачительными выходками и незабываемыми впечатлениями. Когда мы с Джуди готовились уходить, «Человек-Битлз» одарил меня сияющей улыбкой: «Strawberry fields forever, Джонни!»
На следующий день нам нужно было улетать, но я не могла сесть в самолет, еще раз не повидавшись с Борисом. Мы опять договорились встретиться на улице, смешавшись с толпой трудового люда, и он повел меня к себе домой. Жил он в самом центре города, на последнем этаже старого здания, и подниматься на этот последний этаж нужно было по длинной, казавшейся нескончаемой череде лестничных пролетов. Он взлетал по лестнице, как ангел, пока я отчаянно пыталась за ним угнаться, запыхавшись и все время стряхивая нависавшую на глаза платиновую прядь волос. Лестничная стена на всем бесконечном протяжении была разукрашена тысячами рисунков, надписей, черных, желтых и красных портретов и обращенных к гуру рок-н-ролла стихов. На некоторых площадках стояли с гитарами и пели песни поклонники. Как только дверь в квартиру распахнулась, из кухни по своим комнатам врассыпную ринулась кучка людей. Остался только один человек, чье лицо мне было уже знакомо: Сева.
– Это коммунальная квартира, – пояснил Борис. – Отдельную получить очень трудно, особенно в центре, поэтому многие живут вот так, все вместе.
– А почему они все разбежались?
– Общаться с иностранцами нежелательно, но если они у себя в комнате, то они тебя как бы и не видели. У них таким образом как бы появляется алиби. Но можно не сомневаться, что, как только ты уйдешь, сюда наведается КГБ.
Я старалась не думать о том, что мне сказал Борис, пока он разливал чай и ставил на стол печенье. Он опять закурил папиросу. Обычно я не выношу табачный дым, но тут меня это почему-то совершенно не беспокоило. Я почувствовала вдруг, что глубоко вдыхаю, стараясь запечатлеть терпкий запах у себя в мозгу, – точно так же, как и голос Бориса.
– Пару месяцев назад, – начал тем временем он, – здесь был банкир-американец, который говорил, что работает с Дэвидом Боуи. Он увез с собой кое-какие мои записи, и вроде Боуи их послушал, и они даже ему понравились. Он спросил меня, может ли Боуи купить и передать мне что-нибудь необходимое. Могла бы ты с ним связаться?
– Попробую. У тебя есть его номер?
Борис дал мне номер телефона.
– Я обязательно хочу приехать еще, – сказала я. – Я думаю, что у тебя невероятный дар. В Америке должны услышать твою музыку, и я хочу тебе помочь. Если я приеду, что тебе привезти?
– Многие говорят, что приедут, а потом об этом забывают, – пожал плечами Сева.
– Я приеду, – твердо сказала я. На самом деле больше ни о чем я и думать не могла. Я еще не успела уехать, но уже начала планировать следующий приезд. Короткие встречи с этими музыкантами, грубоватое, но столь очаровательное сердце этого города вдруг открылись для меня как что-то, о существовании чего, живя дома, я и не подозревала, как и не могла предположить, насколько мне будет не хватать всего этого дома. До этого момента я готова была плыть по жизни без какого бы то ни было стержня или якоря, но тут вдруг мне стало ясно, что меня уже слишком далеко занесло на этом несущемся вниз без тормозов лифте. Эти ребята, со своими невероятными по силе духом и талантом, – мое спасение. Впервые за долгое время я увидела перед собой новую ясную цель: питавшее их вдохновение побудит и меня вернуться к тому месту, где я смогу понять, что такое быть человеком и, следовательно, быть самой собой. К черту лифт без тормозов – я хотела обеими ногами стать в славянский снег.
В то утро, выходя из отеля на встречу с Борисом, я подумала, что хорошо было бы подарить ему что-то американское, что напоминало бы ему обо мне, пока меня не будет. Какой-нибудь западный алкоголь? На полке у него в кухне стояла целая шеренга ярких бутылок, уже опустошенных. Плакат Боба Дилана у него и так уже висит на стене. Что бы можно было ему дать, чего у него нет? Я вспомнила его слова о том, что он никогда не видел красных кроссовок Converse All Stars, как у меня, или моих мешковатых джинсов, с карманами такими огромными, что туда можно было вместить целый оркестр. Кроссовки наверняка будут слишком малы, но все равно я принесла их с собой. Он не без труда втиснулся в них, затянув белые шнурки. Затем ту же процедуру он проделал с джинсами.
– Идеально, как влитые! – сказал он. Он еще не знал, что через несколько лет он сам станет для меня образцом моды и стиля. Вслед за ним я влезу в излюбленные им полосатые футболки[15], а на пальцах у меня появятся причудливые серебряные кольца с крупными камнями. Борис был воплощенная богема и напоминал мне о свободе открытого пространства океана, которое мне предстоит преодолевать, чтобы вновь к нему возвращаться.
– Ты так мне и не сказал, что тебе привезти, когда я приеду в следующий раз. И что мне попросить для тебя у Боуи?
– Белый Fender Stratocaster, – ответил он мгновенно, как будто всю жизнь думал о том, что, собственно, ему нужно, а когда я пообещала передать просьбу, лицо его просияло.
Я попросила Бориса об интервью – прямо на мой плеер – перед отъездом. Это стало первым из многочисленных интервью в течение ближайших нескольких лет, и фрагменты его я привожу в этой книге.
Прежде чем попрощаться, Борис предложил сводить меня в церковь. Была православная Пасха, Борис формально человек православный, а по духу – проповедник терпимости, благожелательного отношения и знания всех религий. Моя мать была католичка, а отец воспитывался и рос в иудейской семье. Я росла в религиозном тупике, в результате чего у меня сформировалась подозрительность и невосприимчивость к способности любой религии как-либо исцелять или мотивировать человека. Тем не менее я согласилась. Религия в СССР была под полузапретом, но, как и ко многому другому, официальное отношение к ней было терпимое. Стоя у мягкого оранжевого цвета церковного здания вместе с Борисом и Севой, я видела в их глазах сомнение. Борис не мог представить себе, что, удаляясь от них и глядя на него в моих джинсах, моих кроссовках и с банданой на голове, я вдруг почувствовала, что обрела наконец веру. Он был свет, и, как всякое здравомыслящее, подчиняющееся чувству существо, я хотела следовать за этим светом.
Так это началось. В течение следующих двенадцати лет Россия стала моей жизнью. Я сдержала обещание и приезжала туда вновь и вновь. Я, наверное, стала первым гостем из Америки, который доказал Борису и Севе, что они неправы в своих сомнениях.
Джоанна: Как появилась ваша группа?
Борис: Группу мы вместе с моим школьным другом[16] основали в 1972 году. У нас не было настоящих инструментов, не говоря уже об усилителях, но нас это мало волновало. Мы начали писать собственные песни и поняли, что нам нужна группа. Вокруг нас стали появляться какие-то люди, в том числе и музыканты, – так это все и случилось. Никто никого ни о чем не просил – просто друзья, друзья друзей умели играть, и так у нас собрались приличные музыканты.
Джоанна: Кто пишет песни?
Борис: На 99 % песни мои, но аранжируем их мы все вместе. Я приношу идею – играю тему, мелодию, предлагаю тот или иной вариант, затем мы начинаем репетировать – когда мы репетируем. Хотя обычно мы не репетируем.
Джоанна: Ты бы уехал из страны, если бы была такая возможность?
Борис: Мне кажется, то, что я делаю здесь, нужно людям. Им нужно то, что мы делаем, и если мы не будем этого делать, то этого не будет делать никто. Мы только сейчас начинаем создавать для себя место в структуре общества. Очень жаль, что раньше для таких, как мы, такого места не было. Раньше было как: ты либо подстраиваешься под то, как живут и как существуют остальные, либо остаешься верен своим принципам, делаешь то, что хочешь и что считаешь нужным, но тебя никто не слышит. Сейчас мы растем, и вместо того, чтобы останавливать нас, – хотя, хм, остановить нас они могут в любую минуту…
Джоанна: Как?
Борис: Они могут посадить нас в тюрьму или еще что-то в таком же духе, хотя сейчас уже это маловероятно. Они были бы не прочь, если бы у них появилась причина это сделать, но причины нет. И все же мы делаем нечто абсолютно противоположное тому, что существует в официальной культуре. Лет 15 назад такое было бы невозможно.
Джоанна: А почему это стало возможно сейчас?
Борис: Потому что никто толком не понимает, что происходит. Никто не знает, какой будет следующая официальная линия в искусстве, поэтому на всякий случай они позволяют существовать всему понемногу. Но мы не хотим ограничиваться немногим, мы хотим расти все больше и больше.
Джоанна: Как люди могут услышать вашу музыку?
Борис: Мы были одной из первых групп в России, которая стала записывать собственную музыку и издавать ее на магнитной ленте. Магнитофоны в стране есть почти у всех. В 1980 году мы стали записывать альбомы и делать для них специальные обложки[17]. Каждая пленка, которую я кому-то дарю или продаю, переписывается и переписывается, и таким образом музыка распространяется по всей стране. Я сейчас получаю письма со всей страны, даже из таких отдаленных мест, как Хабаровск в Восточной Сибири или Владивосток на Тихом океане. Люди слушают нашу музыку, особенно молодежь. О нас знают все больше и больше, и мне ужасно интересно, куда в конечном счете приведет нас эта игра, потому что на самом деле это игра. Мы делаем свое дело, а власти, с одной стороны, пытаются нас приглушить, с другой – привлечь к сотрудничеству. Власть не представляет собой больше единое целое, и у нее нет единого мнения ни по одному вопросу. У нас есть сторонники, есть и противники. До сих пор мы умудрялись как-то выживать, и это ужасно забавно – сейчас мы превращаемся в настоящих рок-звезд: мы популярны, у нас просят автографы, с нами фотографируются, но никаких денег мы по-прежнему не получаем.
Джоанна: Это представляет для вас проблему?
Борис: Не то чтобы уж очень. Если начинаешь думать о деньгах, то перестаешь думать о том, что ты делаешь. Мы как-то вырыли себе нишу в этой стене и умудряемся в ней выживать.
Джоанна: А как обстоит дело с концертами? Где вы играете и как это все организовано?
Борис: У нас теперь, последние пару лет, есть довольно забавная организация. Называется она рок-клуб[18]. Входят в нее только любительские, самодеятельные группы, и она пользуется поддержкой КГБ[19].
Джоанна: Пользуется поддержкой КГБ?!
Борис: Да, но, конечно, неофициально. Это своего рода профсоюз непрофессиональных рок-музыкантов. Все профессионалы здесь играют полное дерьмо – стопроцентное дерьмо, ну а непрофессионалы пытаются экспериментировать.
Джоанна: Ну и что же делает рок-клуб?
Борис: Они выдают разрешение выступать. Для каждого выступления нужно заполнить кучу бумаг, и тогда нам дают разрешение. Но, по крайней мере, мы можем играть. В рок-клубе также можно взять на концерт инструменты, хотя что-нибудь стоящее получить там почти невозможно.
Джоанна: Вы должны представлять тексты песен на утверждение?
Борис: Конечно! Их все проверяют. Но, опять-таки, система работает очень забавно. Они обращают внимание только на тексты. Музыку можно играть какую угодно.
Джоанна: А что произойдет, если вы представите им тексты, они их утвердят, а потом во время концерта вы споете что-то совершенно другое?
Борис: Я делаю так постоянно.
Джоанна: И что происходит?
Борис: По-разному. Но чаще всего никто просто не обращает внимания.
Джоанна: А люди из КГБ присутствуют на концертах?
Борис: Ну да, конечно.
Джоанна: Ну а ребята из публики, они их не боятся? Они могут танцевать или как-то иначе бурно реагировать на музыку?
Борис: Они могут реагировать, но только оставаясь на своих местах. В противном случае к ним подойдет администратор, или милиционер, или еще кто-нибудь, и их могут вывести из зала.
Джоанна: Сколько человек обычно на концерте?
Борис: Человек 300–400. Иногда больше.
Джоанна: А как зрители узнают о концертах?
Борис: Сарафанное радио.
Джоанна: Концерты бесплатные?
Борис: Нет. Организация, которая предоставляет место для концертов, продает билеты и получает всю прибыль[20]. Мы не получаем ничего, так как мы не признаны официально.
Джоанна: А вы обязаны организовывать свои концерты через рок-клуб?
Борис: Да, именно так. Но иногда мы проводим подпольные концерты.
Джоанна: Что такое подпольные концерты?
Борис: Не в зале, а у кого-то дома или что-то в таком духе.
Джоанна: Вы можете играть в других городах?
Борис: В принципе, мы можем играть где угодно.
Джоанна: То есть игра, о которой ты говоришь – что вы пытаетесь стать все больше и больше, – смысл ее в том, чтобы понять, что, собственно, произойдет, когда вы станете по-настоящему большими. Либо они попытаются вас прижать, либо…
Борис: Они попытаются нас купить.
Джоанна: Купить деньгами?
Борис: Ага.
Джоанна: Чтобы вы перестали играть?
Борис: Нет. Чтобы мы начали играть то, что их будет устраивать. Многие наши друзья, которые раньше были андеграундными группами, получили приглашение от официальных организаций, стали официальными музыкантами и играют музыку, которая устраивает власти.
Джоанна: Вашу почту читают?
Борис: Время от времени. Время от времени они могут сделать всё. Иногда они проверяют, иногда нет, иногда письма до меня просто не доходят. Все это абсолютно непредсказуемо. Они совершенно непредсказуемы.
Джоанна: Твой телефон прослушивают?
Борис: У меня телефона больше нет, но телефон моей матери прослушивают.
Джоанна: А новые группы появляются?
Борис: Да, и если десять лет назад все довольствовались тем, что слушали западный рок и старались его копировать, то теперь люди все больше понимают, что они могут петь по-русски и записывать свою собственную музыку. И хотя качество оставляет желать лучшего, все равно это записывается. 10 лет назад об этом никто не смел думать или даже мечтать. Сейчас во всех городах России люди начинают записывать свою музыку и распространять ее среди слушателей. Я слышал группы из самых невообразимых мест в Сибири. Музыка у них не всегда оригинальная, но они пытаются делать что-то свое, и качество растет. Десять лет назад вопрос стоял о том, чтобы десять групп из Москвы и Ленинграда могли попасть в систему и стать профессионалами, – то есть получить профессиональный статус и начать зарабатывать деньги. Сейчас это больше никого не волнует. Все играют и все записываются. Ситуация напоминает то, что происходило в Англии в 1976–1977 годах[21]. Все понимают, что они могут делать то, что хотят. Все это довольно забавно, так как из этого может вырасти много хорошего. Человек начинает слушать музыку, затем начинает играть и пытается подражать тому, что он слушает, затем начинает создавать что-то свое. Начинает выступать перед все большим и большим количеством людей. Имя его становится все более и более известным, он заряжается энергией от публики и начинает думать о том, что он из себя представляет, каков его образ, начинает думать о себе. Обычно люди не думают, они делают то, что им положено делать. А я надеюсь, что процесс создания музыки изменит их способ мышления. Раньше они просто пытались подражать. У вас были хиппи, и у нас появились хиппи, у вас были панки, и у нас появились панки. Но я считаю, что это может измениться, что молодые люди будут пытаться понять, что они, собственно, из себя представляют, что они хотят делать в жизни, как они хотят это делать. Они таким образом откроют себя для самих себя – и начнут жить! Вот на что я надеюсь – пробудить их, освободить их для их же собственной жизни.
Джоанна: Ты сказал, что КГБ предлагает деньги андеграундным группам, понуждая их играть «правильную» музыку…
Борис: Понимаешь, КГБ в данный момент лучшая официальная организация в этой стране, в том смысле, что они знают всё, что происходит, и понимают, что происходить это будет так или иначе. И сейчас, пока это остается на полуофициальном уровне, они могут хоть немного это контролировать. И что на самом деле в интересах страны позволить всей этой молодой музыке и молодой энергии выплеснуться. Потому что страна задавлена, никто ничего не хочет делать – ни рабочие, ни правительство, никто. Никто ничего не хочет, а молодые люди начинают понимать, что они чего-то хотят, они хотят кем-то стать, они не хотят всю свою жизнь пребывать в забытье – каждый вечер напиваться, каждое утро идти на работу, и так день за днем, день за днем. А причина такой ситуации в том, что наверху никто не хочет ничего менять. Они с удовольствием доживут так свои дни – жизнь у них хорошая, все они наверху. Они хотят жить так же, как жили всегда. Они не хотят никаких перемен. Но кое-кто в КГБ и в других организациях начинает понимать, что это не лучший способ руководить и что, может быть, есть способ получше. Когда будешь текст редактировать, постарайся не упоминать КГБ так часто.
Джоанна: Потому что они ведут себя нормально и стараются помочь?
Борис: Да нет, конечно, они не ведут себя нормально. Везде одно и то же дерьмо.
Джоанна: Наверное, потому, что сейчас они ведут себя так, будто стараются помочь, а потом вдруг опять начнут давить.
Борис: Все зависит от того, кто сейчас наверху. КГБ совершенно не думает о том, как нам помочь. Они просто пока не мешают. Контроль – это единственное, что их интересует. Знать, что происходит: кто что говорит, кто что думает и кто что делает.
Джоанна: Но что будет, когда все это слишком разрастется?
Борис: Они всегда могут человека убрать – так или иначе.
Джоанна: Ну а что будет с «Аквариумом»? Вы самые известные – что с вами будет?
Борис: Я не знаю, что с нами будет, – это всегда непредсказуемо. Сейчас пока нас хотят включить в систему. Пытаются с нами ужиться, потому что если нас убрать, то многим молодым людям это сильно не понравится, и они уже начнут делать вещи и вовсе наперекор желанию властей. Вот они и пытаются через нас как-то контролировать молодежь, потому что пока наши желания совпадают. Они хотят, чтобы не трогали их священных коров. Чтобы не пели о политике и не употребляли нецензурных слов. Чтобы мы вели себя тихо. Вы делайте что хотите, и мы вас не тронем. Только делайте то-то и то-то.
Джоанна: Ну и как, легко вам делать то-то и то-то?
Борис: Пока легко, потому что я и так к таким вещам и близко не подхожу и не хочу подходить. Я совершенно не хочу втягиваться во все это политическое дерьмо, как это делали многие до меня. Никакого удовлетворения им это не принесло, потому что легко завоевать популярность, заигрывая с политикой: Восток, Запад и тому подобное. Прославиться можно мгновенно. И что дальше? Неделю тебя послушают, а потом забудут, так как все знают, что ничего все равно не изменится. Как бы то ни было, о политике мы петь не будем – чем меньше ты о ней думаешь, тем меньше она тебя касается. Я хочу, чтобы молодые люди жили вне всего этого.
Джоанна: То есть для тебя главное музыка, а не политика?
Борис: Не столько даже музыка. Музыка – лишь способ выразить то, что я хочу сказать. Слово это затасканное, но мне хочется выразить нечто духовное – чувства, сердце, искренность. Меня интересует исключительно возможность передать это людям, убедить их в том, что они способны на чувство, на искренность, на духовность. И что у тебя может быть Бог.
Джоанна: В Москве, где я провела несколько дней, прежде чем приехала к вам в Ленинград, меня поразило, насколько безжизненно, как автоматы, ведут себя люди. Это что, только на улице так? В семье люди проявляют эмоции?
Борис: За закрытыми дверями жизнь такая же, как и везде в мире. Люди делают все, что можно, и все, что нельзя. Только на улице, где ты знаешь, что за любой неверный шаг тебя могут арестовать или обыскать, ты ведешь себя осторожно и потому безжизненно.
Джоанна: Ну а, например, в отель к нам ты можешь зайти? Мы, когда заходим, должны предъявить карту гостя.
Борис: Если ты одет по-западному, чувствуешь себя уверенно и просто проходишь, то тебя не остановят.
Джоанна: Когда ты работал сторожем, это как получилось? Они тебе сказали: «Ты должен работать, и вот какую работу мы тебе даем», так, что ли?
Борис: Я тогда работал математиком в социологическом институте, группа съездила на выходные на фестиваль, где нас окрестили первой панк-группой в России. Нас вышвырнули из фестиваля, и, когда я вернулся в Ленинград, меня уволили с работы[22].
Джоанна: Они объяснили это твоим участием в группе?
Борис: Да, по всем адресам было разослано письмо, в котором говорилось, что группа «Аквариум» играет антисоветские произведения, что они выродки советской музыки и враги народа номер один. Когда меня уволили, я стал свободным человеком и чувствую себя с тех пор прекрасно.
Джоанна: Когда мы ехали сюда, нам говорили, что едем мы вовсе не для того, чтобы общаться с русскими, потому что их соседи или знакомые донесут на них властям и у них будут неприятности. Это правда?
Борис: Да, мои соседи половину времени регулярно докладывают в милицию, что ко мне приходят американцы, а вторую половину времени просят у меня записи, чтобы послушать мою музыку.
Джоанна: На черном рынке можно все купить?
Борис: Если есть деньги, купить можно что угодно: джинсы, видеоаппаратуру, все что хочешь.
Джоанна: Есть ли способ для тебя приехать в Америку?
Борис: Абсолютно нет. Сейчас отношения между нашими странами плохие, но думаю, что и в лучшие времена меня не выпустили бы.
Джоанна: Я слышала, что каждый молодой человек в СССР должен прослужить в армии два года. Ты был в армии?
Борис: Я в то время учился в университете и по окончании его получил звание офицера. Однако вот уже три-четыре года они пытаются меня призвать. Многие наши друзья не служили, отговариваются всевозможными болезнями – реальными и выдуманными.
Джоанна: То есть отговориться довольно легко?
Борис: Нет, совсем не легко. Нужно пройти кучу обследований, ложиться в психбольницу или нечто подобное.
Джоанна: Материальные блага тебя, похоже, не сильно волнуют. Это потому, что здесь почти нечего покупать, или потому, что у тебя мало денег?
Борис: Нет, если у тебя есть деньги, купить здесь ты можешь все что угодно. Но если все свои силы и энергию тратить на зарабатывание денег, то ни на что больше их не останется. Если больше всего на свете тебя интересуют деньги, то у тебя и не будет ничего кроме денег, потому что, когда ты захочешь сделать что-то с этими деньгами, то увидишь, что сил и желаний у тебя больше не осталось. Мне не нужно думать о деньгах, как-то так получается, что все, что мне нужно, люди просто дают мне.
Джоанна: Есть ли среди рок-музыкантов или рок-вокалистов девушки?
Борис: Нет, но я хотел бы, чтобы были. У нас тут пока еще всё очень старомодно.
Джоанна: Может быть, ты станешь первым знаменитым русским рок-певцом в Америке?
Борис: Слава меня не очень интересует. Я хотел бы убрать границы во всем мире. Я просто хочу быть человеком.
Мой самолет еще не успел приземлиться в лос-анджелесском аэропорту, а я уже начала строить планы о возвращении в Советский Союз. Как одержимый миссионер, я носилась по пляжам и холмам Голливуда, рассказывая всем, кто был готов слушать, об этих невероятных, изменивших мою жизнь музыкантах. В том, что я поеду туда опять, я не сомневалась, правда, как это сделать, понятия пока не имела. В середине 1984 года Горбачева с гласностью и перестройкой нужно было ждать еще пару лет, поэтому я не могла просто прыгнуть в ближайший «Боинг» компании British Airways. Нужно было искать еще одну образовательную поездку, и нужно было копить на нее деньги.
Я пошла работать в турбюро, решив, что так я смогу убить сразу двух зайцев: зарабатывать деньги, в то же время получать информацию обо всех держащих курс в СССР турпоездках. Наконец одна нашлась, и я тут же в нее записалась. Я сидела за офисным столом, прячась за огромным старым компьютером, стопками замасленных пластиковых туристических проспектов, и представляла себе выражение лиц Бориса и Севы, когда я вновь предстану у них перед глазами. Они говорили, что никто не возвращается. Но они и не встречали еще такого человека, как я.
Я попыталась дозвониться до Севы и попросить его передать Борису, что я приезжаю. Но не успели мы сказать и несколько слов друг другу, как связь прервалась. Сколько я ни пыталась набирать его номер, линия все время была занята. Через несколько дней у меня самой раздался телефонный звонок.
– Добрый день, я звоню из Нью-Йорка, – сказал женский голос с сильным русским акцентом.
– Кто вы? – спрашиваю я.
– Я только что приехала из России.
– Прекрасно! А зовут вас как?
– Борис ждет вашего возвращения. – Она говорила так, будто и не слышит моих вопросов. – Возьмите ручку и запишите адрес.
Вот так просто. Она была немногословна, но я уже начала понимать, что в Советском Союзе такие мелочи значения не имеют. Стоило мне оторвать руки от руля, как план самым чудодейственным образом начал складываться сам по себе. Для такого человека, как я, привыкшего обеими руками крепко держаться за руль, это было непривычно.
Я раскопала у себя в записях номер телефона Лютера Гриббла, банкира из окружения Дэвида Боуи, с которым когда-то встречался Борис. Он связал меня с менеджерами Боуи в Нью-Йорке, и, увидев мои фотографии и услышав новые записи Бориса, Боуи согласился купить для него вожделенный белый Fender Stratocaster! Если у меня и было ощущение, что я выпала из Страны Чудес, Боуи оказался тем самым волшебником, который помогал мне вновь туда попасть. Он казался существом совершенно нереальным, но в то же время подписал для Бориса свой плакат: классическая большая «В» с закорючкой поверх таинственного, фантасмагорического лица.
Образовательный тур, в который я вписалась, стартовал из Лондона, где мы вновь встретились с Джуди. Моя сестра, милейшее существо с чистыми глазами и благоговейным отношением к миру, пребывала в вечном поиске. Она была по уши погружена во всевозможную эзотерику: ясновидение, астрология, самопомощь и медитация. Какой-то астролог предначертал ей, что все ее планеты находятся на воде и на земле, и ей нужно быть с людьми, чьи планеты в огне. Недолго думая, она принесла астрологу мою фотографию и тут же услышала, что я и есть тот человек, планета которого пылает особой сильной энергией, что окажет на Джуди позитивное влияние.
«У меня не было ни какого-то своего пути, ни особой цели в жизни», – объясняла она уже недавно, когда я спросила у нее, почему она была моей опорой все эти годы. «У тебя было такое четкое видение и такая страсть, что я решила, что мне лучше поддержать тебя». Ей больше ничего не было нужно – просто помогать мне во всем, что я делаю, даже если это означало втиснуться в среднее сиденье самолета и лететь неизвестно куда три часа, давясь дешевой аэрофлотовской едой.
В зале прибытия нас опять встретили холодное мерцание флуоресцентных ламп и шеренга таможенников в темно-синей форме и фуражках. На этот раз меня не волновала пропажа губной помады или тампонов, но из-за белого Stratocaster’а я сильно нервничала. Они проверили мои чемоданы и, разумеется, заинтересовались гитарой.
– Это моя гитара, и после поездки в Москву и Ленинград я лечу в Париж, где у меня концерт. Если вы отберете гитару, я не смогу выступать, и очень многие люди будут сильно расстроены, – тараторила я, чувствуя нервную дрожь в руках и спине.
Таможенники не обращали на меня внимания и пригласили еще нескольких инспекторов.
– Нет, ну правда, она на самом деле мне нужна, не отнимайте ее, пожалуйста. Это очень ценная для меня вещь, это мой инструмент, им я зарабатываю себе на жизнь, и, как я уже сказала, на следующей неделе в Париже у меня важнейший концерт. Вы слышите, что я вам говорю?
Шесть или семь таможенников продолжали осматривать инструмент, тихо переговариваясь и по-прежнему не обращая на меня никакого внимания. Выглядели они как медведи, довольно урчащие в предвкушении сытного обеда. Наконец они потянулись за таможенной декларацией, которую мне вручили еще в самолете. Я отдала им бумагу. На оборотной стороне они стали записывать подробно все данные гитары, вплоть до серийного номера.
– При выезде, – сказал старший из них, – предъявите гитару. Иначе не выпустим. Ясно: что въезжает – то же должно и выехать.
Я энергично закивала головой, пытаясь в то же время лихорадочно соображать: как я смогу выехать из страны без гитары? Мысль эта неотступно преследовала меня по дороге в отель, где мы с Джуди тут же сказали гиду, что устали с дороги и на дневную экскурсию не поедем. Через час мы как можно более незаметно выскользнули из отеля, таща за собой огромный черный футляр с гитарой. Мы прошли несколько кварталов, прежде чем решились справиться у кого-то о дороге. Мне казалось, что с гитарой в руках я выгляжу ужасно подозрительно, и, стоило кому-то бросить на нас взгляд, я была уверена, что это человек из КГБ, и мы с Джуди тут же переходили на другую сторону улицы или заворачивали за угол. К тому времени, когда мы наконец нашли дом Бориса и, карабкаясь по бесконечной лестнице с тяжеленным футляром в руках, добрались до его квартиры под крышей, единственная моя мысль о гитаре была: нет, больше эту штуку я за собой тащить в аэропорт не буду. Как угодно, но я ее здесь оставлю.
Борис открыл дверь, улыбаясь, будто он так и ждал нас у себя все эти четыре месяца: в тех же джинсах, что я подарила ему в первый приезд, и в бежевом свитере. «Джо, Джуди, добро пожаловать, проходите». Мы обнялись, переобулись в домашние тапочки и проследовали за Борисом в комнату, где увидели Севу, Сергея Курёхина и еще три новых лица, которыми, как я вскоре узнала, были Африка[23], Тимур[24] и Алекс[25].
Мы сели за стол, традиционно накрытый чаем и печеньем, и я протянула Борису футляр с гитарой. Он открыл его и тут же замер с ангельским выражением лица, не способный осознать, что, собственно, происходит.
– Это тебе, – торжественно говорю ему я. – Белый Fender Stratocaster, как ты и просил. Подарок от Дэвида Боуи.
– Да ты что! Правда?!
– Я же говорила тебе, что вернусь.
– Да, но я не думал, что ты серьезно… Да и я не так уж серьезно просил тебя об этом.
– Борис, я сама этого хотела. Мне нравится, что я могу помочь тебе делать твою музыку.
– Спасибо, – сказал он тихим голосом.
Новость о моем возвращении быстро распространилась среди друзей Бориса, и по мере нашего разговора в тесную темную кухню постепенно просачивались новые, незнакомые мне люди, пока окна наконец полностью не запотели от дыхания. Они сгрудились вокруг нас, а точнее, вокруг гитары. И хотя о чем они говорят, я не понимала, очевиден был тот благоговейный трепет, с которым они осматривали и ощупывали корпус, гриф, колки.
– Да, вот еще плакат Дэвида Боуи с автографом, – сказала я, расстилая огромный лист бумаги на крохотном, покосившемся столе.
– Ага, – сказал Борис. – Потрясающе!
– Я могу и дальше привозить разные штуки, которые вам здесь не добыть, – сказала я с воодушевлением. Затем перевела взгляд на гитару и выдержала паузу. – Но тут есть проблема. Таможенники записали все данные гитары на обратной стороне моей таможенной декларации. Вот, посмотрите, все до мелочей, даже серийный номер.
– Асса, е-е, нет проблем, – провозгласил молодой парнишка, которого мне представили по имени Африка. На вид ему было не больше восемнадцати: светлые волосы, дерзкий взгляд и улыбка до ушей, освещавшая все его тонкое, как спичка, тело. Он прибыл в Ленинград из какого-то города на Черном море[26], и все его естество было пропитано ярким, солнечным, южным светом. Он неплохо говорил по-английски, но приветствовал нас всегда словами «Асса е-е!», после чего вздевал руку вверх в задорном пионерском салюте. Несмотря на его уверенный вид и убежденный голос, я все же сильно сомневалась в его способности перехитрить советскую таможню.
– Африка с Тимуром этим займутся, – успокоил меня Борис, закуривая. Тимур кивнул. На его обрамленном темными волосами точеном лице ярко выделялись живые, напряженные глаза. Позже я узнала, что он был основателем и лидером андеграундной художественной группы «Новые художники».
– Важно, что прибыли вы как раз вовремя, – продолжил Борис. – Завтра начинается фестиваль в рок-клубе. Играют многие группы, в том числе и мы. Ты должна обязательно прийти.
– Потрясающе! – воскликнула я, заставив себя на мгновение перестать думать о гитаре. – А что такое рок-клуб, напомни.
– То, что они называют «официальным местом для неофициальных групп». – В голосе его я услышала плохо скрытую иронию. – Принадлежит оно государству, и играют там группы, у которых нет контрактов с государством. Денег нам не платят, так как вся прибыль идет залу, и аппарат[27] там полное дерьмо. – Он улыбнулся. – Но, во всяком случае, мы можем там играть. В каком-то смысле рок-клуб – наш дом. Официально он называется Дом самодеятельного творчества, и он часть профсоюзной системы. Руководит клубом Коля Михайлов[28]. Его все любят, кроме КГБ. Ему приходится тонко балансировать.
– Все это ужасно интересно, – наконец-то подала голос и Джуди. Я видела, что она внимательно слушала весь разговор, нервно царапая джинсы ногтями. – Но как бы из-за всех этих тайных поползновений нам не угодить в беду…
– Знаю, – оборвала ее я. – Но мы для этого сюда и приехали. Я хочу увидеть, как эти ребята играют. Такой шанс выпадает раз в жизни. Практически никто в Америке даже не подозревает, что все это здесь существует.
– Кроме Дэвида Боуи, – усмехнувшись, произнес Сева.
Попасть в беду я не боялась. Тот факт, что вместе с белой гитарой я сумела добраться до Бориса, заставил меня поверить, что КГБ не так уж и мною и интересовался. К тому же, считала я, раз у меня американский паспорт, наше правительство вступится за меня и спасет, как только появится реальная опасность быть отправленной в сибирский ГУЛАГ. Теперь я понимаю, что мне, наверное, следовало быть осторожнее. Однако мне повезло, и, будь я на самом деле осторожнее, я бы сейчас не писала эту книгу.
На следующий день Борис опять прислал за нами кого-то из своих друзей, и мы отправились в рок-клуб. Правила мы уже знали: по-английски не говорить, идти быстро, голову вниз, а глаза – в обрамлявший широкие улицы грязный тротуар. На этот раз, предупредил Борис, люди из КГБ наверняка будут на концерте. Мы с Джуди, сказал он, пристально глядя на мою платиновую прядь, должны вести себя максимально неприметно. Я едва слушала его. Я была в таком воодушевлении от всего происходящего, что, если бы в зале вдруг появился сам Ленин, я все равно оттуда не ушла бы.
Попетляв немного по длинным улицам, мы подошли, наконец, ко входу в рок-клуб[29]. Снаружи в здании не было ничего примечательного – обычный ленинградский фасад. Отличала его стоящая прямо на проезжей части толпа из сотен людей. По большей части они выглядели как типичные рокеры с длинными волосами, дикими прическами и серебряными кольцами на пальцах. Парочки стояли в обнимку, но были и строгие мужчины в костюмах, которые, немедленно решила я, и были из КГБ. Были и женщины в очках, офисных костюмах и туфлях на невысоком каблуке. Все пихались, толкались, как у входа в метро в час пик. Проталкиваясь вместе с Джуди сквозь толпу, я вдруг встретилась взглядом с парнем примерно моего возраста с выбеленной, точно так же, как и у меня, прядью. Мы оба внезапно остановились, признав друг в друге родственные души. На мгновение, пока мы смотрели в глаза друг друга, мне показалось, что толпа вокруг исчезла. Стук сердца вдруг отдался в ушах, как призыв к обеду, напоминающий о ноющем от голода желудке. Еще мгновение, и я вновь ощутила толпу вокруг, а парень исчез.
Пока я рассматривала море незнакомых лиц, нас отыскал кто-то из друзей Бориса и провел за кулисы. Борис, вся группа, многочисленные жены и подруги усиленно готовились к концерту. На металлических стульях валялись груды одежды, на пол сыпались коробочки с черным и розовым гримом. На мгновение мне показалось, что СССР остался где-то позади – я могла быть где угодно в мире и ни за что не почувствовала бы разницу. Друг Бориса указал на дверь в конце зала и сказал, что именно туда мы должны будем направиться по окончании концерта. Это был потайной выход на улицу, благодаря которому можно будет ускользнуть и от толп поклонников, и от начальства.
Мы оставили Бориса и компанию, полуодетых и передающих друг другу бутылки, готовиться к концерту и отправились искать свои места. Зал с классическим театральным интерьером и уютной сценой был совсем небольшой, и людям приходилось тесно прижиматься друг к другу. Заполнен был практически каждый уголок: люди сидели, стояли, теснились в крохотных альковах по бокам. Всего было, наверное, человек триста. Я внезапно осознала, какими звездами здесь были Борис и другие музыканты. Строго говоря, его группа была вне закона, но за годы подпольной записи и такого же подпольного распространения своей музыки они обрели огромную популярность у этих жадных до культуры людей. Они без проблем собирают аудиторию в триста человек в клубе, который правительство едва признает как полулегальный. Я почувствовала невероятное возбуждение от осознания того, что среди всех этих паломников рок-н-ролла я была чуть ли не единственной, напрямую и тесно связанной с их мессией.
Первая вышедшая на сцену группа называлась «Зоопарк» во главе с Майком Науменко. Толпа немедленно подалась вперед, с интенсивностью, к которой я была явно не готова. Мы с Джуди прижались друг к другу, в то время как остальная публика повскакивала с мест с поднятыми высоко вверх руками и начала танцевать. «Зоопарк» звучал как хорошо знакомый мне рок-н-ролл, разве что с русскими текстами. Майк выглядел как заправский американский рокер 70-х, вплоть до зеркальных очков-авиаторов. Позднее я узнала, что он, вместе с Борисом, был одним из первых рокеров, начавших писать песни на русском языке. Мне почти не довелось услышать его живьем после этого первого концерта, мне говорили, что он сильно пьет. Впрочем, мало кто из русских, с кем я встречалась, не страдал от такой же слабости.
Воодушевление в толпе увеличилось, когда на сцену вышла следующая группа – «Странные Игры». Игравший в стиле ска или новой волны состав с трубами, саксофоном и тубой – человек шесть-восемь в общей сложности – выстроился в шеренгу перед публикой и начал слаженно двигаться под ритм собственной музыки. Мне они напомнили играющие во время матчей американского футбола маршевые духовые оркестры, разве что у них не было накладных плеч и сверкающих пуговиц. По звуку, впрочем, они были, безусловно, рок – международный культурный феномен, который, как я поняла, люди любят везде, вне зависимости от географии.
В нескольких рядах перед нами я заметила человека в костюме. Крупная серая фигура в очках с толстой роговой оправой была неподвижна среди беснующихся вокруг и раскрасневшихся от возбуждения людей. Время от времени он поворачивался и смотрел на нас с Джуди. Наверняка из КГБ, решила я. Во время перерыва он опять повернулся.
– Вы Джоанна?
Я ничего не ответила.
– Борис говорил мне о вас.
Я отвернулась, сделав вид, что не слышу его. Меня охватила паника. На самом ли деле он друг Бориса? Откуда он меня знает? Кто еще здесь работает на КГБ? Не нужно ли нам с Джуди уходить? Интерес КГБ ко мне вызывал странное возбуждение, он как бы придавал значимость Борису и другим андеграундным музыкантам и заодно мне, причастной к их величию.
Тем временем свет погас, и на сцену вышла очередная группа. Высокие силуэты музыкантов привели публику в еще большее возбуждение. Я разглядела среди них высокого с романтической азиатской внешностью вокалиста: отточенные черты лица и прекрасный, живой голос. Звали его Виктор Цой, а группа называлась «Кино». Он стоял неподвижно с опущенными вниз руками и притоптывал в такт музыке, не отрываясь глядя в колышущуюся массу публики. Несмотря на сдержанную, неприхотливую позу, он, казалось, полностью контролировал происходящее на сцене. Своей неподвижностью он заставлял людей смотреть на него не отрывая глаз, внимательно слушать музыку и погружаться в нее. На медленной ритмичной песне под названием «Транквилизатор» я почувствовала себя загипнотизированной. Еще на одной песне слов понять я не могла, но почувствовала вдруг, что подпеваю вместе со всеми: «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра». Я понятия не имела, что это значит, но остановиться не могла.
Я не сразу обратила внимание на других музыкантов «Кино»: высокая, невероятно яркая фигура игравшего стоя барабанщика и гитарист. Вдруг меня осенило: это тот самый блондин, с которыми мы встретились глазами перед концертом. Я опять ощутила такую же киношную магию: зал вокруг меня исчез, а стук сердца вытеснил ритм музыки. Он был божественно красив. Все остальное время концерта я не могла оторвать от него глаз. Потом я узнала, что зовут его Юрий[30]. Для меня он был как античный Давид работы Микеланджело: стройный, мускулистый, сильный.
После «Кино» мы с Джуди восторженными криками встретили появившихся на сцене Бориса и «Аквариум». Борис говорил мне, что название группы он позаимствовал у пивной в отдаленном ленинградском районе Купчино. Я впервые слушала полноценный «Аквариум»: барабаны, гитара, клавиши, скрипка и Сева на виолончели. В клавишнике я узнала Сергея Курёхина, Капитана, чье выступление в подвале я видела в свой первый приезд. Вскоре я узнала, что кроме игры в «Аквариуме» он также продюсирует множество подпольных групп и пользуется серьезной репутацией как классический пианист. Практически во всех видеоклипах разных групп, которые я снимала в течение следующих нескольких лет, неизменно присутствовал Сергей: либо отчаянно колотя по клавишам, либо просто улыбаясь своей плутовской улыбкой откуда-то из уголка кадра.
Как всегда, в центре моего внимания был Борис, и я переполнилась невероятной гордостью, увидев его степенно выходящим на сцену с белым Stratocaster’ом наперевес, как рыцарь с копьем, сияющим новым блеском. Весь вечер он играл на нем попеременно со своим гитаристом Сашей Ляпиным[31], и я была счастлива ощущением того, что и мне удалось внести посильный вклад в происходящую у меня перед глазами революцию.
Весь час выступления «Аквариума» я пребывала в состоянии эйфории. Толпа безумствовала, Борис был ее кумир. Со свисающей с плеча гитарой он напоминал Атланта, держащего на плечах весь мир: настоящий титан. За жестким рок-н-роллом следовал тягучий тяжелый блюз, затем мягкая лирическая баллада. Весь зал в унисон подпевал торжественному гимну «Рок-н-ролл мертв». Время от времени мне хотелось ущипнуть себя: неужели я нахожусь в Советском Союзе, стране, считающейся «империей зла» и нашим самым страшным врагом, и я по уши влюбилась в рок-группы этой страны?
Когда стихли овации и толпа постепенно потянулась к выходу, мы с Джуди ринулись за кулисы поздравить Бориса. Вдруг, в середине разговора, кто-то нас прервал и с тревогой на лице отвел Бориса в сторону.
– Здесь, за кулисами, КГБ, – прошептал, вернувшись к нам, Борис. Я почувствовала внезапную тревогу, не столько за себя, сколько за Бориса и других музыкантов. Не мы ли своим приходом навлекли на них беду? – Вам нужно уходить и немедленно, – только и сказал он.
Мы понеслись по темному коридору к двери, на которую нам перед концертом указал друг Бориса, – два оленя, убегающие от охотников из КГБ. По крайней мере, мы знали, что нас ждет надежный выход. Мы переглядывались на бегу, нервно хихикая, пока вдруг не уперлись в кирпичную стену. А вот и дверь. Не открывается. В панике я толкаю ее изо всех сил. Бог мой, она заперта! Не говоря ни слова, мы разворачиваемся и вдруг замираем, видя, как из еще одной артистической выходит какой-то парень. Поворачиваем за ним еще в какой-то коридор; глаза мои, как спутниковые антенны, бешено вращаются, пытаясь найти хоть какой-то сигнал, хоть какой-нибудь выход. И вдруг мы опять оказываемся в зрительном зале. Ринулись вниз по ступенькам, чтобы успеть влиться в поток последней выходящей из зала кучки зрителей, направлявшейся к выходу из здания. С толпой слились, и вдруг я понимаю, что потеряла Джуди. Не останавливаясь, я лихорадочно вглядываюсь в каждое возбужденное лицо, надеясь увидеть знакомый нос пуговкой и круглую челку на лбу. Еще через пару секунд я наконец оказываюсь у двери, думая, что, по крайней мере, мне удалось убежать.
И вдруг прямо передо мной из сигаретного дыма выплывают, как призраки, двое мужчин в костюмах. Хватают меня за руки и тащат прочь от открытых дверей и теплого ночного воздуха. Сотни человек проходят мимо, никто не решается остановиться или произнести хоть слово. Мужчины не в форме, без каких бы то ни было опознавательных знаков, и, как по мне, выглядят они как заправские гангстеры. Не веря в происходящее, смотрю на мелькающие возле меня тени: ни одна душа не остановилась, чтобы вмешаться или признать меня.
Так втроем мы и спускаемся по лестнице вниз, сжимавшие мне плечи цепкие пальцы ни на секунду не размыкаются. Заводят в темную комнату без окон, металлический стол и два стула. Все как в кино. Указывают на один из стульев. Я сажусь. И тут на меня обрушивается шквал вопросов, без всякого вступления, объяснения и ни слова по-английски.
Я же в ответ только твержу как попугай: «I don’t speak Russian. I don’t speak Russian, I don’t speak Russian, I don’t speak Russian»[33].
Они повышают голос, чуть ли не орут с искаженными от злобы лицами.
– I don’t speak Russian. I don’t speak Russian, I don’t speak Russian, I don’t speak Russian.
Платиновую прядь я пытаюсь убрать подальше за ухо, моля бога, чтобы они приняли меня просто за приехавшую учиться сюда на семестр студентку с безумными волосами, угодившую каким-то образом в рок-клуб.
– What. Is. Name?[34] – спрашивает наконец один на ломаном английском.
Я молчу. Он еще больше повышает голос.
– What is name?!
Я понимаю, что стоит мне назвать свое имя, меня в СССР больше не пустят.
Передо мной стоит лицо Бориса, и я прямо кожей ощущаю, что как только я произнесу слова «Джоанна Филдз», лицо это растает в воздухе, как мираж. В отчаянии я дерзко говорю в ответ: «Скажите мне, кто вы, и тогда я назову вам свое имя».
– Кто тебя привел? – Один из них закуривает, глаза его остаются холодными, хотя изо рта и из ноздрей клубами выходит горячий дым.
– Почему сюда?
Я молчу.
– Ты знаешь Виктора Цоя?
…
– Майка Науменко?
…
– Бориса Гребенщикова?
– Нет, никогда о таких не слышала, – отвечаю я.
– А ты кто?
Я не знаю, что им говорить. Мысли лихорадочно скачут, а сердце то подступает к горлу, то уходит в пятки. Чуть ли не задыхаясь, я слышу собственный голос: «Я американская гражданка. Если хотите узнать мое имя, звоните в консульство».
Два медведя переглядываются. Что делать со мной – напуганной, но злой и дерзкой девчонкой – они, судя по всему, совершенно себе не представляют. Они обмениваются несколькими словами и вновь смотрят на меня.
– Go[35], – произносит наконец один из них, бросая окурок на пол и указывая на дверь.
Я быстро выбегаю, вновь спешу в опустевшее фойе и через главный вход наконец попадаю на улицу. Адреналин бешено колотит сердце, но я счастлива вновь быть на улице, среди людей, еще толком не разошедшихся после концерта. Не зная, что делать, я иду по улице, чтобы как-то выпустить клубок сжигающей меня энергии. Рядом со мною, ступая нога в ногу, оказывается девушка, которая тихо шепчет мне почти в ухо: «За тобой следят. Походи по городу, постарайся от них отстать и приходи к нам. Мы там все вместе будем тебя ждать». Она быстро произносит адрес и тут же исчезает, как сказочная фея, прежде чем я успеваю открыть рот и спросить о сестре.
Подталкиваемая адреналином, я шла по улице, повторяя, как молитву, чтобы не забыть, названный мне адрес. Через несколько кварталов, прежде чем повернуть за угол, я увидела еще одного «медведя» в сером костюме. Он тут же отвел взгляд и отвернул голову. Я чуть не рассмеялась от столь неумелой слежки: наивная 24-летняя девчонка, я и то без труда распознала «хвост». Я нырнула за угол и прошла еще несколько кварталов. Еще раз оглянулась на него. Он остановился, делая вид, что тщательно изучает асфальт под ногами. Я опять почувствовала себя как в плохом детективе: он, безусловно, следил за мной, а я, безусловно, пыталась его перехитрить. Я спрятала волосы под шапку, которую обнаружила у себя в кармане пальто и, петляя, прошла еще несколько кварталов. Оглянувшись, я больше его уже не увидела. Теперь, вспоминая, я думаю, что они, скорее всего, просто хотели напугать меня.
Когда, наконец, запыхавшись и на пределе беспокойства, я дошла до указанного адреса, вечеринка там была в полном разгаре. Первым увиденным мною человеком была Джуди, которая радостно вслушивалась в болтовню музыкантов и вела себя как ребенок. Отдышавшись, все, что произошло со мной в тот тяжелый вечер, я стала воспринимать как забавное приключение. Я пересказала людям, набитым в комнате, события последнего часа, и по их всего лишь любопытствующим лицам поняла, что дело это вполне обычное и ничего особо страшного в этом нет. Это была часть повседневной жизни, особенно для тех, кто живет в арт-андеграунде, и они к ней давно уже привыкли. В глубине души я чувствовала, однако, что мне надо изменить свое беззаботное поведение в том, что касается безопасности и возможной слежки, – пожалуй, не столько для защиты себя самой, сколько для защиты этих людей, принявших меня в свой круг с широко распростертыми объятьями. Это было первое из многочисленных препятствий, встретившихся мне на пути в Советском Союзе.
Борис и Сергей оба крепко обняли меня. «Все в порядке?» – спросил Борис. У Сергея в глазах была злость, он был не в состоянии скрыть свою ненависть и презрение к КГБ.
– Да, – ответила я. – Было, конечно, ужасно, но теперь все в порядке.
На этой вечеринке я познакомилась с Виктором Сологубом, которого все называли Витя, и его братом Григорием, соответственно, басистом и гитаристом из столь понравившихся мне «Странных Игр». Витя говорил по-английски вполне прилично, возмещая скудные несколько слов, которыми владел его брат. Редкость среди русских, Витя не пил и не курил. Человек терпеливый, он заботился и о брате, и об остальных друзьях. Говорил он быстро, с напором и даже некоторой нервозностью, взгляд его стремился охватить все вокруг.
– Крутой Strat ты привезла Борису!
– Спасибо! А что ты хочешь, чтобы я тебе привезла?
– Вау! – восторженно произнес Витя. – Серый бас Fender P!
– О’кей, попробую.
– Ты поняла, да? – не успокаивался он. – Бас Fender P. Серый.
– Я поняла.
– Может, записать, чтобы ты не забыла? Серый бас Fender P.
Со временем я все меньше думала об инциденте с КГБ, знакомясь один за другим с самыми невероятными людьми: Саша Титов, басист «Аквариума», с острым носом и вьющимися волосами; джазовый критик Алекс Кан с низким голосом и сосредоточенным взглядом. Почти все хоть немного говорили по-английски, а если нет, Алекс или Борис помогали с переводом. По большей части рядом со мной был Алекс, так как Борис почти все время находился в окружении жен музыкантов «Аквариума» и других, сидевших у его ног и смеявшихся над его непринужденными шутками женщин. Такая сцена повторялась и сейчас, на каждой «тусовке» – приятном и расслабленном ничегонеделании, – и в будущем: Борис сидит в кресле или на диване, вокруг него, в том числе и на полу, женщины, смотрящие на него снизу вверх с обожанием и кокетливой преданностью. Очевидно было, что почти все они в него влюблены, и я помню промелькнувшую у меня в голове мысль о том, что нелегко, наверное, быть женой музыканта «Аквариума».
В какой-то момент Борис подвел ко мне человека в сером костюме и очках, лицо которого мне странным образом показалось знакомым.
«Это Аркадий[36], один из лучших наших поэтов», – с гордостью в голосе представил мне его Борис.
Я почувствовала, как краснею: это был тот самый человек, который пытался заговорить со мной в рок-клубе и которого я проигнорировала. «Бог мой, простите меня, я вела себя с вами очень грубо на концерте. Я решила, что вы из КГБ. Простите, ради бога!». Они с Борисом дружно рассмеялись.
В дальнем углу я заметила Виктора из «Кино» и его гитариста Юрия – того самого, с блондинистой челкой, кто умудрился за одно мгновение заложить мне в сердце мину замедленного действия. Рядом с ними был их басист Игорь Тихомиров – кудрявый, улыбчивый парень, которого я со временем прозвала Микки-Маус за его вечно жизнерадостный и дружелюбный настрой. Еще через несколько минут я сумела пробраться к ним в угол, каждую минуту прерывая разговор безудержным восхищением в адрес их сета. Они в ответ так же безудержно восхищались привезенной мною Борису в подарок белой гитарой. В разговоре Виктор показался полной противоположностью тому, каким он мне запомнился на сцене. На место излучавшейся им тогда холодной, темной, страстной энергии стоика пришло теплое и заинтересованное радушие. При всем его таланте и славе он был, очевидно, человек мягкий, и говорить с ним было очень легко.
Английский у него был вполне приемлемый, и в нашем разговоре с Юрием он выполнял роль переводчика. Они сказали мне, что слышали, что я рок-музыкант из Америки, и выразили желание послушать мою музыку. Я в свою очередь стала расспрашивать про их группу: кто пишет песни, сколько времени они уже существуют. Разговор шел лениво, расслабленно и вполне предсказуемо, но сердце у меня внутри колотилось как безумное. Юрий полностью захватил мое внимание: его точеный подбородок и ясные глаза убедили меня в том, что я влюбилась в человека, с которым с глазу на глаз едва смогу обменяться парой слов. Как мне кажется, языковой барьер только усилил романтизм наших отношений. Он смеялся над моими комплиментами, нежно брал меня за руку и не спускал с меня глаз, пока Виктор продолжал быть толмачом между нами.
– Джоанна, а завтра ты что делаешь? – спросил Виктор.
Я почувствовала, как внутри у меня все оборвалось.
– К сожалению, завтра я уже лечу домой, в Америку. – Выждав паузу, я добавила: – Но я приеду еще.
На следующее утро, по дороге в аэропорт, я заехала к Борису. Он повел меня на крышу, самое безопасное с точки зрения возможной прослушки место.
– Смотри, осторожно с этими перилами. Они прогнили.
– А это безопасно? – нервно спросила я.
– Не думаю, – ответил он с улыбкой. Он понимал: высовываясь прямо к небу, риска не избежать.
– Борис, мне ужасно неловко заводить об этом разговор, но что делать с белым Stratocaster’ом? Таможенники все тщательно записали и сказали, что я обязательно должна вывезти его из страны.
– Не волнуйся, – ответил он небрежно. – Давай попьем чаю, все будет нормально.
В квартире я демонстративно, каждую минуту смотрела на часы: «Борис, гита…»
Не успела я в очередной раз открыть рот, как дверь распахнулась и в комнату вошли Африка и Тимур с гитарным футляром в руках.
– Бог мой, спасибо! – сказала я. – Мне ужасно жаль, что надо забирать у вас гитару…
После своего традиционного приветствия «Асса е-е!» и пионерского салюта Африка протянул мне футляр, который я тут же открыла.
Внутри лежала гитара с самодельным деревянным корпусом. Гриф, электрические звукосниматели, ручки переключения громкости и тембра, тремоло-рычаг, – все было того же цвета и размера, что и на настоящем Fender’е. Серийный номер находился в нужном месте, и, сличив его с тем, что был записан у меня на обороте таможенной декларации, я убедилась, что он полностью идентичен.
– Вы сделали дубликат?! – потрясенная, не веря своим глазам, воскликнула я.
– Асса е-е! – с полным достоинства видом подтвердил Африка. – Все в точности как записано у тебя в таможенной декларации. Разве что качество похуже. Ну и, как ты думаешь, таможенники поймут разницу? – он презрительно пожал плечами. – Да никогда в жизни!
– Просто невероятно! – Что я еще могла сказать? Гитара была передо мной, как младший, нескладный брат оригинального Stratocaster’а, неуклюже сконструированный из бог весть каких материалов. Впервые я получила возможность убедиться, как хитры на выдумки при необходимости люди в СССР. В Америке, не сталкиваясь ни с настоящими трудностями, ни с цензурой, я всегда жила по правилам. У этих ребят все было не так. Когда возникает проблема, они находят способ ее решить. Я смотрела на них: хитреца в глазах и веселые улыбки на молодых, необузданных лицах.
– Ну, что же вам привезти в следующий раз?
– А это, – говорю я, переходя к очередной фотографии, – мы с Борисом у него на кухне вскоре после того, как мы познакомились.
– Напомни-ка мне еще раз, кто такой этот Борис? – слегка прищурившись, спрашивает глава компании музыкального оборудования, пытаясь разглядеть круг– лое, харизматичное лицо на фотографии.
– Можно сказать, что он Боб Дилан СССР. Это его песню ты только что слушал.
– Все, что ты рассказываешь, совершенно невероятно… – бормочет он себе под нос. – Кто бы мог подумать, что в Советском Союзе есть рок-музыка…
Увидев, как Борис отреагировал на подаренный ему белый Stratocaster, и помня переходящее в восторженную улыбку изумление на его лице, я преисполнилась решимости добыть для своих новых русских друзей побольше нужных им инструментов. Не успев даже толком приехать домой, я, как лыжник, приземлившийся на вершине горы, сразу помчалась дальше. Лихорадочно пытаясь подготовиться к следующей поездке, я опять пошла работать в турагентство, в то же время стараясь наладить контакты с американскими компаниями музыкального оборудования и обзавестись за короткое время достаточным количеством инструментов. Я также начала переговоры с фирмами грамзаписи об издании музыки Бориса. Дэвид Уайдерман, улыбающийся блондин, менеджер гитарного центра в Голливуде, где я на деньги Боуи покупала для Бориса Stratocaster, познакомил меня с нужными людьми, в числе которых был Даг Баттлман, самый крутой и свойский парень в Yamaha, и Дэн Смит в Fender.
Вернувшись из второй поездки в СССР в августе 1984 года, я переговорила с бессчетным количеством людей. У нас с Джуди накопилась гора фотографий и несколько пленок с музыкой «Аквариума», которые мы при выезде запихивали как можно дальше вглубь чемоданов, моля бога, чтобы их у нас не конфисковали. Огромное количество американцев были об СССР такого же мнения, как и я, еще полугодом раньше. Никто, в том числе и руководители фирм грамзаписи, не могли поверить, что люди типа Бориса Гребенщикова или Виктора Цоя могли существовать. Я собиралась отдернуть занавес и показать им кусочки Страны Чудес.
Уже самые первые встречи показали, что особенно упрашивать никого не придется: все понимали, что я наткнулась на что-то необыкновенное. Люди хотели помочь, хотели увидеть побольше этого волшебного странного мира. Пользуясь этим неподдельным интересом, я выпрашивала все больше и больше инструментов. За считаные недели мне удалось добыть синтезатор для Сергея Курёхина; светившийся, как зимнее солнце, белый Strat для Юрия и четырехдорожечный микшерный пульт. В Capitol Records мне даже подарили сияющую золотом пластинку «Битлз» в рамке для «Человека-Битлз» Коли Васина с выгравированным на табличке под ней его именем.
– From me to you! – произнесла я, вручая Коле подарок.
– Hey, Jude! – ответил он, сжимая в руках блестящий желтый диск, со смешанным чувством восторга и изумления на лице. – Here comes the sun!
Третье появление в холодном, залитом флуоресцентным светом зале прибытия в ноябре 1984 года было таким же малоприятным, как и первые два. На этот раз, правда, я передала Борису, что первые три с половиной дня тура я проведу в Москве, и он ответил, что встретит меня там. Обгоняя на пути к паспортному контролю и таможне утомленно бредущих после бессонной ночи остальных пассажиров, я уже чувствовала проникающее ко мне сквозь стены его тепло.
В Москве Борис повел меня на «официальный» концерт. Как он уже говорил мне, за готовность представлять свои тексты цензуре и согласие играть там и тогда, где и когда им это будет позволено, «официальные» группы могли неплохо зарабатывать себе на жизнь и даже приобрести «официальную» известность.
«Продались…» – презрительно отзывался о них Сергей Курёхин. Поставить славу и преуспеяние выше творческой свободы было в его глазах признаком моральной деградации и профанации искусства.
Играла самая известная официальная рок-группа страны «Машина времени». Ее лидер Андрей Макаревич был одним из ближайших друзей Бориса.
– Андрей обожает «Битлз», – сообщил мне Борис, когда мы входили в зал.
– Как вы познакомились?
– Он начал играть песни западных рок-групп в Москве в 70-е, так же, как мы это делали у себя в Ленинграде. Но так как в столице подпольным группам существовать труднее, Андрей на время переехал в Ленинград, и мы практически одновременно стали писать песни по-русски. Так и подружились.
– Почему же он решил подписать официальный контракт?
– Предложили нам обоим. Я отказался, но он хотел выступать, к тому же это еще и приличный заработок, вот он и согласился.
– И ты был не против?
– Он прекрасный музыкант, и я уважаю его талант. Ну и, не забывай, он мой друг. Нам всем в этой стране приходится идти на компромиссы.
«Машина времени» выступала в огромном – тысяч на десять зрителей – концертном зале. Публика вежливо зааплодировала, приветствуя вышедших на сцену в строгих костюмах музыкантов. Вместо памятной мне по Ленинграду дикой, необузданной энергии подпольного концерта здесь царила задавленная, вялая атмосфера. Никто не вскакивал с мест, не испытывал или не проявлял ни малейшей страсти. Андрей на самом деле был прекрасный музыкант, но все выглядело и звучало приглаженным и зажатым. Группа играет песню, публика вежливо аплодирует, Андрей говорит несколько слов. Опять песня, опять аплодисменты, опять несколько слов. Я почувствовала себя белкой, бесцельно крутящейся в никуда не едущем колесе.
Где-то в середине концерта у гитариста группы лопнула струна. Все остановилось и замерло. Никто – ни группа, ни тысячи зрителей, ни Андрей, ни Борис, ни я – практически не двигался. Это был концерт статуй, в почти мертвой тишине дожидавшихся, пока гитарист под прицелом тысяч глаз спокойно заменял лопнувшую струну.
– Что происходит? – шепотом спрашиваю я у Бориса. – Почему остальная группа не импровизирует или не сыграет другую песню?
– Нельзя. Каждая секунда концерта расписана, – отвечает он, не сводя глаз с пальцев гитариста, наконец-то сменившего струну и сейчас неспешно настраивавшего гитару. – Отступать от заранее расписанного порядка нельзя.
– Как это все странно…
– Мы привыкли…
Несмотря на зажатую реакцию публики, мне было тем не менее очевидно, что Андрей и его группа – настоящие звезды. Неподдельный интерес слушателей и их терпение во время долгой замены струны лишь подтвердили преданность поклонников своим кумирам из этих официальных групп. После концерта мы с Борисом отправились к Андрею домой, и я была поражена, насколько огромной и роскошной оказалась его квартира. Высокие окна выходили на широкий проспект, во множестве комнат жили только он сам и его семья – разительный контраст с тесным коммунальным жильем Бориса и других неофициальных рокеров.
Андрей был предельно мил, и с самого начала было ясно, что между ним и Борисом существует глубокая внутренняя связь. И хотя о чем они говорили, я не понимала, этот блаженный вечер крепко засел у меня в памяти: голова моя на плече Бориса, он курит свой любимый «Беломор», отчетливый запах пропитывает мне волосы и одежду, а мелодичный диалог двух музыкантов звучит как продолжение их песен. Я не раз замечала, что, стоит мне просто оказаться рядом с Борисом, как я погружаюсь в какую-то магию, как будто внезапно наступает лето, цветы распускаются тысячей ярких красок, непогода отступает.
Через пару дней мы вновь встретились с Борисом уже в Ленинграде. Он пригласил нас с Джуди на серию домашних концертов: несколько музыкантов в набитой битком комнате, в которой, несмотря на тесноту, царят музыка и улыбки. Комнаты в старых коммунальных квартирах довольно большие, и в них, как сельди в бочки, втискивались свыше сотни благоухающих потом рок-фанов. Борис со своей гитарой играл в сопровождении скрипача, виолончелиста или басиста. И вновь я поняла, как многого была лишена все эти годы в Америке, как будто сердце мое было лампой, не включенной в сеть. А эти музыканты – они источали электричество.
До прибытия Бориса и его музыкантов хозяева пускали по кругу старую шапку, в которую зрители складывали деньги для артистов. Если денег в шапке не оказывалось, что случалось, к моему удивлению, довольно часто, группа играла просто за выпивку. Совершенно очевидно было, что для андеграундных групп, таких как «Аквариум», деньги были не главным. Борис, Виктор и все остальные, с кем я встречалась, играли потому, что любили это делать, потому что они дышали этим, потому что ради этого они утром просыпались и вставали с постели. Я видела, что в такие моменты, когда сердца и души их выливались через голоса и инструменты, они были свободны и счастливы, избавлены от всех тягот, которые гнетут нас остальных.
После концерта мы все вместе, с Борисом и группой, сомкнув руки, шли километр-другой на пронизывающем ноябрьском ветру до трамвая или метро. Меня всегда поражало, что Борис, знаменитый рок-музыкант, способный одним прикосновением к гитаре вызвать восторг толпы поклонников, должен был холодными зимними вечерами добираться домой на общественном транспорте. Я думала об упущенных ими возможностях, ночами не могла заснуть, прокручивая в голове мысли о том, как «Аквариум» и «Кино» должны записывать и выпускать пластинки, ездить на гастроли, появляться на телевидении.
Такими бессонными ночами я также пыталась разгадать то поразительное соотношение, которое сложилось у русских между деньгами, свободой и концепцией времени. Я видела, что мои друзья-рокеры больше всего на свете ценили свободу, гнались за этим ощущением и схватывали его в короткие мгновения концерта в крохотной квартирке, в то время как остальные только и могли, что твердить мне на своем ломаном, с сильным акцентом, английском: «Хочу быть свободным, как ты». Помню, я пыталась им объяснить, что за свою свободу американцы платят высокую цену, вкалывая на ипотеку, студенческие займы и отчисления в пенсионные фонды. Свободный доступ к капиталу и имеющиеся у них якобы возможности вынуждают американцев планировать надолго вперед и в погоне за золотым закатом, как те самые ковбои, каковыми многие из них на самом деле являются, упускать моменты, в которые можно по-настоящему жить. В Советском Союзе нельзя было взять деньги в кредит, поэтому не было нужды планировать или экономить. Все случалось как случалось: еда, наркотики, смех, ссоры, любовь. Если я дам Борису сто долларов, он потратит их в тот же день. Если я дам ему десять бутылок водки, он соберет друзей и устроит веселую вечеринку прямо тут же, в дождливый и нерадостный вечер.
После одного из таких домашних концертов мне удалось вновь поговорить с гитаристом «Кино» Юрием Каспаряном. Виктор Цой со своей неизменной улыбкой опять стоял между нами и переводил.
– Сможешь еще разок оторваться от группы? – спросил меня через Виктора Юрий.
– Пока мне это удавалось, – кокетливо ответила я, не в состоянии оторвать глаз от Юрия.
– Мы завтра едем в Пушкин, пригород Ленинграда с огромным дворцом и прекрасным парком. Поехали с нами. – К словам Юрия Виктор добавил и несколько своих: «Его называют советский Версаль».
– Лучше, – сумел вставить слово по-английски и Юрий. Будто бы меня нужно было уговаривать.
– С удовольствием, – сказала я, обратив внимание на небольшую родинку у него на подбородке и его высокие скулы. – В котором часу вы нас с Джуди подберете?
Мы едва могли сказать друг другу несколько слов, но я чувствовала, что все больше и больше влюбляюсь в Юрия. Между нами сложилась мгновенная связь, странное слияние энергий, от которого у меня перехватывало дыхание, а он в ответ лишь весело улыбался. Пушкинский парк стоит на воде, и мы с ним взяли напрокат небольшую гребную лодку на двоих. Мы вылавливали и вновь бросали в воду проплывающих мимо нас резиновых уточек и игрушечные лодочки, кривлялись, смеялись и дурачились, при каждой крохотной волне делая вид, что лодка переворачивается, и, хохоча, притворялись, будто падаем в воду, хватая друг друга за руки и ноги. На обгоне идущей рядом с нами лодки Джуди Юрий вдруг придвинулся плотно ко мне, и наши глаза встретились. Его поцелуй оказался таким же, как плещущаяся вокруг нас вода и русский воздух: прохладный, мягкий и бодрящий.
«Да, вот это, пожалуйста», – произнес мой мысленный голос, как много раз до этого мой реальный голос произносил эту фразу при выборе очередной поездки или очередного инструмента. И вот опять мне хочется произнести эти слова, пока его челка застилает мне глаза, а руки сжимают лицо: «Это именно то, чего я хочу».
Нет, теперь меня не удержат никакие запреты, никакие таможенные ограничения, никакая ненависть к России.
Ничего похожего на работу с Сергеем Курёхиным, Капитаном, мне в жизни не приходилось испытывать. В детстве я профессионально занималась гимнастикой, и наш тренер, суровый, неулыбчивый австриец, постоянно орал на нас, девочек, и больно шлепал по ногам за любое неверное движение. Домой я приходила с красными пятнами на бедрах и израненным самолюбием. Сергей гонял меня прямо из-за рояля. В его щенячьих глазах на гладко выбритом, матового цвета лице отражались пьянящая душа и мысли, угнаться за которыми было невозможно. Голос мой взлетал куда выше, чем когда-то тело на разновысоких брусьях или перекладине. Но, в отличие от гимнастики, каждая минута занятий с Сергеем доставляла мне подлинное удовольствие. У него был острый ум, а от мелодий его у самого Шекспира пошли бы мурашки по коже.
Я уже видела его на безумном концерте в подвале старого заброшенного дома и в роли клавишника в составе «Аквариума». Но с каждым новым приездом мне становилось все яснее и яснее, что я даже и близко не подошла к пониманию его гения. И хотя немного было в ленинградском андеграунде групп, в которых Сергей не играл или которые не продюсировал, больше всего он, наверное, известен как лидер «Поп-Механики» – безумного сборища разношерстных музыкальных пиратов, в которое было навалено все: джаз, рок, классика, авангард. Сергей дирижировал не палочкой, как обычный дирижер, а всем телом, размахивая руками, дергая головой и совершая гигантские прыжки. Он представлял собой неистощимый поток энергии, дерзкий, яркий и заливающий светом все вокруг. Концепции времени для него будто не существовало.
«Мы проводим нечто, – проговорил он однажды раздумчиво в разговоре на эту тему, – сами пока не понимая, что это, собственно, такое». Жизнь для него была как безлимитная кредитка.
В те дни мы часто проводили время втроем: Сергей, Борис и я. Сергей садился рядом со мной, мы сплетали ноги, а руки он закидывал мне на плечи. Так, удобно устроившись в его объятьях, я смотрела, как Борис пытался переключить каналы на огромной коробке старого телевизора. Я была потрясена, увидев, что работает только один канал, по которому передавали выступление хора юных пионеров. Вид этого унылого размытого черно-белого изображения показался мне логическим объяснением всплеска творчества и креативности этих ребят: ничто не отвлекало их от дела. У нас в Штатах американская мечта утонула в многочасовых бессмысленных просиживаниях у телевизора за разогретым в микроволновке ужином, но в Советском Союзе людям приходилось самим себе придумывать развлечения. Я взглянула на Сергея: в глазах его мелькали тайные мысли и песни, дожидающиеся возможности вырваться наружу. Чтобы разжечь внутри себя огонь, он не нуждался ни в телевизоре, ни в алкоголе, ни в наркотиках: внутри него и так пылало пламя вдохновения, которого хватило бы на тысячу человек.
«Джо», – произносил он, чтобы привлечь к себе внимание, а затем начинал пищать или выть, как волк. Из него, как из вулкана, бурными потоками выплескивалась энергия.
«Пошел ты…» – сквозь зубы цедил он любому, кто грозил запретить концерт, пытался угрожать его друзьям или втянуть его в какие-то правила и распорядки, когда он устраивал выступление прямо на улице без официального разрешения.
Сергей регулярно подшучивал надо мной, ставя меня нередко в неловкое положение. Ему ужасно нравилось, когда мы с Джуди вдруг обращались к незнакомым людям с чем-то малоприличным. Первая фраза, которой он меня обучил, была «болшой колбаса». Мы постоянно произносили ее друг другу, она стала для нас своего рода вербальным талисманом, и мне нравилось видеть, как он заливается от хохота, когда я вдруг прокричу ее на всю забитую людьми квартиру или прошепчу ее ему на ухо. На приемах в западных консульствах – французском, шведском, американском[37] – он подговаривал нас подойти к дипломатам со словами, которые, клялся он, были традиционным русским приветствием. Нам было ясно по его едва сдерживаемой улыбке и задорному блеску в глазах, что учит он нас чему-то неприличному, но все равно мы делали, что он просил: потому, что это было весело, и потому, что это был Сергей. Он тихо отходил в сторонку и с гордостью наслаждался видом поперхнувшихся от изумления дипломатов, с вежливой улыбкой на устах и с паникой в глазах пытающихся сообразить, как им лучше всего реагировать на высказывания типа: «Поцелуй меня, дурак» или «Отсоси у меня сейчас».
Было бы неверно, однако, предположить, что все сводилось к словесной эквилибристике и рискованным малоприличным шуточкам. Превозмогая языковой барьер, мы писали вместе песни. Он, сидя за фортепиано, придумывал оригинальную мелодию и тут же своим мягким, ломким фальцетом, как выброшенный за дверь кот, напевал состоящую из импровизированной звуковой тарабарщины вокальную партию. Я записывала это все на свой Walkman и увозила домой, где придумывала к этим мелодиям английский текст и записывала готовую песню в лос-анджелесской студии. Он не уставал восхищаться качеством того, что может дать американская студия, а я не уставала восхищаться качеством того, что был в состоянии продуцировать его талант и его мозг. Он гордился тем, что делает собственную музыку, а не только «жалкие подражания Западу». К каждой песне он подходил со всем тщанием, отрабатывая тон, ритм, крещендо. Он хотел сделать то, что до него никто не делал.
«Джо!» – начинал он. За этим следовали неустанные попытки научить меня петь в разных стилях и в разном темпе, требования выйти из привычной зоны комфорта и из того, что я слышу у себя в голове. Ни один курс вокала или мастер-класс по технике написания песен в лучшей консерватории не могли бы дать мне то, что дал Сергей.
Как признанный классический и джазовый пианист, он мог выступать в «официальных» залах, огромные массивные двери которых были закрыты для других рокеров. В один из первых своих приездов я побывала на его выступлении в концертном зале в Ленинграде. Он сидел за роялем на двух поставленных под прямым углом друг к другу стульях, с прижатым к груди саксофоном. Кроме него, в концерте принимали участие знаменитая цыганская певица Валентина Пономарева[38] и саксофонист Владимир Чекасин[39].
Он играл, полностью погруженный в музыку, колотя не только по клавишам, но и по установленному рядом барабану, а иногда отшвыривая этот барабан ударом ноги в дальний угол сцены. Его завораживающие пассажи заполняли все пространство. Забитый до отказа зал слушал в благоговении, и власти оставляли его в покое. Что-то было в Ленинграде, более расслабленном и свободном, чем Москва, что позволяло ему процветать в этом городе, несмотря на последовательное исключение за нонконформизм и хронические прогулы во всех музыкальных учебных заведениях, в которых он учился[40].
«Я очень высокого мнения о своих способностях», – сказал он мне однажды в интервью. Сергей знал, что он лучше многих других, но все равно относился ко всем нам с любовью.
Для меня он всегда был родной душой, особенно когда мы сидели тесно прижавшись друг к другу, как лучшие друзья. Для других он был «Капитан», но я всегда называла его «Папа» – за уверенность, эрудицию и авторитет и за то покровительство, которое он оказывал мне в моих поисках. Он был лидером не только своей безумной «Поп-Механики», но и нас всех: невероятной силы личность и острый взгляд пробуждали во всех вокруг неутолимый голод все новой и новой музыки, музыки, музыки.
«Джо», – как всегда, начал он как-то со своей неизменной улыбкой и таким же неизменным рыком. Оказалось, что рык означает приглашение мне в следующий приезд принять участие в «Поп-Механике». Я несколько раз выходила с ними на сцену, колотя по барабанам, подвывая бэк-вокал и прыгая, как сумасшедшая, в высоких военных сапогах и с ярко-красной губной помадой на лице. Находиться на одной сцене с ним было кайфом, не сравнимым ни с каким наркотиком. Это было как получить входной билет в самый разнузданный и крутой клуб на свете. В какой-то момент он вдруг поворачивается ко мне и говорит: «Спой-ка Turn Away». Это была одна из тех песен, что мы написали вместе. То, что получилось, с записанной мною студийной версией ничего общего не имело: он сильно замедлил темп и превратил песню в мощную, энергичную композицию, пронзительное слияние джаза, классики и рока. Я пела ее раза три-четыре на концертах «Поп-Механики», главным образом в рок-клубе и в последний раз в 1988 году в гигантском СКК[41]. В глаза мне били разноцветные прожекторы, Сергей носился вокруг, как взмывший в небо воздушный шар, меня просто трясло от возбуждения. Ничего подобного я никогда в жизни не испытывала.
Дома я всегда ужасно боялась матери – ледяной красавицы, обладавшей при этом горячим нравом, способным в любой момент взорваться от проделок трех строптивых дочерей. В результате большую часть жизни я старалась не высовываться и вести себя по мере возможности послушно в надежде, что именно я стану объектом материнской щедрости и привязанности, пока на старшую сестру обрушиваются крики и проклятия, а Джуди тихо плачет под столом. Сергей пробудил во мне вкус к никогда прежде не испытанной и ничем не сдерживаемой свободе, и я наслаждалась тем безумством, которое он, как лесной пожар, распространял на весь андеграунд. Раз попав в этот круговорот, ты чувствовал, что не можешь и не хочешь из него выбраться, и я сломя голову ринулась в это неизведанное и ничем не скованное пространство, в которое нас зазывал Сергей с одной целью – показать, насколько большими и свободными мы можем в нем оказаться.
Одним из моих любимых представлений «Поп-Механики» в рок-клубе стало не то, в котором я пела, а то, в котором Сергей в полный рост продемонстрировал искусство художественного перформанса. Музыканты всех разнообразнейших стилей и видов музыки, художники, модели, мимы носились по сцене вместе с обделавшейся от страха лошадью и козлом, в обнимку с которым выплясывал свой безумный танец Африка, – в мини-юбке, с розовыми волосами и длинными серьгами. Сияние от него освещало весь зал. Сергей каким-то образом умудрялся руководить всем этим хаосом и превратить сборище резвящихся юродивых в цельную картину, сам при этом непринужденно разгуливая по сцене и чем дальше, тем более откровенно забавляясь происходящим. Происходящее было весьма характерным – Сергей и Африка беспрестанно испытывали систему на прочность, выявляли экспериментальным методом, как далеко они могут зайти в своих безумствах.
Сразу после того концерта Африку арестовали. Сам внешний вид его – переливающийся всеми цветами радуги дрэг-квин – был бесстыдной пощечиной зажатым и бесцветным облику, одеянию, взглядам и морали гэбистов. Ему сказали, что его наряд позорит Советский Союз, но Африка был такой, какой он был: молодой, полный энергии и творческой дерзости, беззаветно преданный тому, что он делает, и совершенно не готовый ни извиняться за свои проделки, ни тем более отказываться от них в будущем. В группе «Новые художники» он был своего рода темным гением. Я соглашалась, когда слышала разговоры о сходстве его метода с провокационным гением его старшего американского современника и ментора Энди Уорхола. Работы Африки были насыщены советской символикой, призванной привлечь внимание и спровоцировать споры.
К арсеналу постоянно привозимых из Америки музыкальных подарков добавился теперь и арсенал подарков художественных: одежда, аксессуары, краски, холсты. В качестве благодарности художники дарили мне свои работы, которые я правдами и неправдами вывозила из страны.
«Это детские рисунки и картинки», – ничтоже сумняшеся говорила я таможенникам, с брезгливой гримасой рассматривавшим похожие на граффити работы моих новых друзей.
Они и вправду были почти детскими: яркие, красочные, брызжущие фантазией. Как неофициальные художники, «Новые» не имели доступа к настоящим качественным материалам и пользовались самыми примитивными подручными средствами: пластиковыми занавесками для ванн, шторами, кусками дерева и разноцветными футболками. Юфа[42], странный режиссер киноандеграунда с вечной улыбкой и пронзительным взглядом, своей допотопной восьмимиллиметровой кинокамерой снимал зловещие и в то же время невероятно смешные немые короткометражки, в которых покрытые с ног до головы грязью, кровью и шрамами «актеры» носились, как дикие звери, по заснеженным ленинградским окрестностям. Тимур Новиков, Евгений Козлов, Иван Сотников, Кирилл Хазанович, Густав Гурьянов, Африка, Олег Котельников, Андрей Крисанов и другие их друзья-художники творили то, что им подсказывала душа. Набор всевозможных самых неожиданных художественных материалов, которыми они пользовались, был так же неограничен, как их инстинкты. А потом они анализировали работы друг друга. Тимур Новиков и Иван Сотников придумали и сконструировали «утюгон» – то самое странное сооружение, что я видела на концерте Сергея в подвале, куда нас в самый первый приезд привел Борис. Утюгон представлял собой стол со снятой крышкой, к раме которого на проволоке подвешены железные утюги и гири. К металлу подключены звукосниматели, на проволоке и гирях играют смычком или барабанными палочками. Звук получается как у настоящего синтезатора.
Они писали и записывали авангардные музыкальные композиции, ставили совершенно сногсшибательные постановки и перформансы. В качестве образца для подражания у них в головах сидел Владимир Маяковский[43]. Густав[44], выглядевший как воплощение Маяковского, был барабанщиком в «Кино», и именно его видение во многом сформировало уникальный внешний облик и стиль группы. В то же время это был человек с невероятно трудным характером. Вечно чем-то недовольный перфекционист, он был одним из немногих встреченных мною русских, который мог взорваться чуть ли не на пустом месте. В разгар репетиции «Кино» он мог отшвырнуть палочки, как будто это были ядовитые змеи, и выбежать из комнаты. Поводом для такой вспышки могла стать остальными и вовсе не замеченная мелочь.
Однажды мы оказались с Густавом вместе на заднем сиденье автомобиля, и он вдруг спросил у меня, не соглашусь ли я стать его девушкой. Я ответила, что прекрасно к нему отношусь, но в не таком смысле. Он был настолько расстроен, что тут же выскочил из машины и несколько дней со мной не разговаривал. Однако за этой вспыльчивой натурой таился искренний и добрый характер. Он, Виктор и Юрий были невероятно близки друг другу и как музыканты, и как друзья, и его обостренный талант играл решающую роль в группе. На многочисленных видео, которые мы с Джуди снимали, он может быть и мрачно-недовольным, и весело танцующим рядом со мной – как обычно, с оголенным торсом, а то и вовсе в трусах, с живыми, смеющимися глазами.
Как и их кумир Маяковский, все «Новые художники» были убежденными новаторами в творчестве. Они собирались и творили для себя и для своих друзей прямо на полу огромной комнаты в старом заброшенном здании, квартиру в котором Тимур каким-то образом сумел для них заполучить в качестве мастерской и в которой не было ничего, кроме притащенных ими материалов и пары случайных стульев. Я не уставала поражаться упорству и самоотверженности этих парней, готовых без остатка вкладывать свое время, сердце и душу в процесс создания, нимало не заботясь о конечном результате. Их не волновали ни деньги, ни зрители: то, что они делали, они делали исключительно из любви.
Однажды Тимур и Африка подвели меня к огромной, громоздкой картине, на которой был изображен злодейского вида, весь скособоченный человек в темных очках. Картина полностью закрывала высокое, как это было свойственно старым ленинградским домам, окно. Они отдернули холст и показали мне на другой стороне улицы массивное здание, с отраженными на нем лучами заходящего солнца.
– Это наш «Большой дом», – говорят они.
– Что? – с недоумением переспрашиваю.
– Здание КГБ[45]. – Они быстро возвращают холст на место, а в глазах светится озорной огонек, будто, задернув картину-штору, они возвели непреодолимый барьер между своим бунтарским поведением и возможным осуждением его со стороны государства. «Да уж, – подумала я, – нашли себе местечко для мастерской…»
А еще «Новые художники» были одержимы Юрием Гагариным, знаменитым советским космонавтом, впервые облетевшим Землю на космическом корабле в 1961 году. Я находила у них много общего с Гагариным: так же, как и он, они были устремлены в будущее. Бледное, с неодолимым магнетизмом лицо Тимура выдавало в нем неброскую космическую силу, не считаться с которой было невозможно. По-английски он не говорил, но даже просто глядя на него, я не могла не чувствовать невероятную культуру, глубину и озорство его натуры. Лица на его замечательных портретах и автопортретах навсегда врезались мне в память.
Однажды зимой мы с Тимуром, Африкой и Джуди отправились на каток где-то на окраине Ленинграда. Джуди вела нашу взятую напрокат «Ладу» по обледенелым дорогам. Я сидела не пристегнутая рядом с нею впереди, развернувшись с видеокамерой в руках лицом к заднему сиденью, и снимала приплясывавших, кривлявшихся и корчивших рожицы под несущуюся из динамиков музыку Африку с Тимуром. Вдруг Джуди напугал заерзавший на скользкой дороге грузовик из соседнего ряда, и она резко ударила по тормозам. Мы врезались в грузовик, дешевый корпус нашей «Лады» захрустел вокруг нас, как песочное печенье. Мы выбрались на дорогу – бледные от страха, с головной болью и огромным багровым кровоподтеком на лбу и на лице Тимура. Оставив разбитую машину на заснеженной дороге, мы кое-как на попутках добрались до Ленинграда, едва обменявшись несколькими словами. С тех пор, на всем протяжении моего пребывания в Ленинграде, нас с Тимуром связывал этот поставивший нас на грань смерти случай, глубокое общее осознание недолговечности нашей жизни. Как бы высоко мы ни возносились, где-то там, за пределами нашего воображения, простирается огромная и непостижимая вселенная.
Африку же, как всегда, свалившиеся на него невзгоды трогали мало. Будь то арест или автомобильная авария, у него была невероятная способность отряхнуться и тут же двигаться по жизни дальше. Его мальчишеская внешность и тощая неуклюжая фигура были такими же вызывающими и несуразными, как и его прозвище. Он любил привлекать к себе внимание, был готов по просьбе Сергея выволочить на сцену и взвалить себе на спину козла. Для нас с Джуди он стал проводником по андеграунду, изо всех сил стараясь показать нам как можно больше за те короткие дни, что мы проводили в России. И в Москве, и в Ленинграде он водил нас по местам, куда иностранцы никогда в жизни не могли бы попасть. В обоих городах он был своим, знакомил нас с художниками, поэтами, музыкантами, ядерными физиками и подпольными кинематографистами. Он обладал бесчисленным количеством связей, был со всеми дружелюбен и прекрасно относился к людям. Просматривая сейчас сделанные тогда нами фотографии, я вижу, что Африка был всегда рядом, обнимая меня за плечи, а его заразительная улыбка – светлое пятно на черно-белом снимке.
Юрий, Виктор и я были неразлучны, как три мушкетера.
Нам ужасно нравилось проводить время вместе. Мы болтались по городу, бездельничали, слушали музыку или горланили песни, пока не надрывали себе связки. Они познакомили меня с новыми английскими группами, которые они у себя в России откапывали еще до того, как те проникали в Америку. Любимой песней Виктора была Love Cats группы Cure, которую он ставил на бесконечный повтор вместе с How Soon Is Now группы Smiths и She Sells Sanctuary и Nirvana группы Cult.
«Every day, Nirvana» («Каждый день нирвана»), – подпевала я, заглушаемая ответным воплем Юрия и Виктора в унисон: Every day, Joanna! Они были моим солнечным затмением: наложившиеся друг на друга два светила, благодаря которым я чувствовала себя в центре вселенной.
Из нас троих больше всего дурачиться любил Виктор. Затянувшись сигаретой, он втягивал губы и щеки вовнутрь до тех пор, пока лицо его не превращалось во впадину и на нем оставались только огромные выразительные глаза. Правильное русское произношение требовало рокочущего звука «р», который мне никак не давался. Виктор придвигался ко мне вплотную и, как мчащийся на огромной скорости мотоцикл, рычал мне прямо в ухо: «Р-р-р-р-р!». Я пыталась рычать в ответ, пока оба мы не валились на пол от истерического хохота. Он хитроумно избежал армии, проведя несколько недель в психиатрической клинике, после чего был признан негодным к службе. Он обожал Брюса Ли и постоянно принимал те или иные позы кунг-фу, будто был готов в любой момент поразить меня каким-нибудь новым приемом. Глаза его – глубокие, светящиеся, столь редкие для Ленинграда азиатские глаза, доставшиеся ему от дедушки-корейца, – при этом хитро улыбались одними уголками.
Было в нем и нечто темное, монументальное – таинственная фигура, являвшаяся зрителю на концертах. Это не был только внешний облик, который он, сходя со сцены, скидывал, как костюм; это была глубоко укорененная в нем сущность русского человека.
«У каждого человека время от времени появляется чувство, что он живет в клетке, – сказал он мне как-то, отвечая на вопрос о том, для кого он пишет свои песни. – В клетке ума. Ты хочешь найти из нее выход… человек живет и не может найти путь освобождения от того, что останавливает, что гнетет его». Он хотел показать этот столь нужный людям выход, хотел, чтобы его музыка стала дверью в более светлый мир.
– Ну а где для тебя проходит граница между написанием песен и их исполнением? – спрашиваю я. – Ты сначала автор, и лишь потом исполнитель?
Он покачал головой и подался вперед в своем кресле.
– Для меня написание песни и ее исполнение неразделимы. Иногда песня пишется прямо на концерте.
Вдумчивый, интуитивный человек, он подпитывался витающей вокруг энергией. Он ничего не делал только для себя, всегда еще и для людей, которых он любил и с которыми был рядом. Вспоминаю, с каким удовольствием он ел в московском ресторане «Пекин». Он любил азиатскую кухню, и ему нравилось находиться рядом с людьми, внешне похожими на него. Советским гражданам было не так легко попасть в величественное, сталинского ампира, здание гостиницы «Пекин», но Африка, разумеется, и такие проблемы решал без труда.
Еще от многих других русских Виктора отличало умение смотреть на звезды и строить планы на будущее. Мы с ним часто мечтали о том, что нам хотелось бы сделать, воображали, в какие места мы хотели бы отправиться. Он хотел приехать в Америку и побывать в Лос-Анджелесе, мы уже даже в деталях планировали поездку в Диснейленд, вплоть до того, на каких горках и аттракционах он будет кататься. Я всю свою жизнь прожила в Калифорнии, и для меня она уже утратила свое первозданное, лучезарное обаяние. Виктор заставил меня вновь ощутить, насколько мне повезло родиться и вырасти в Городе Ангелов.
Больше всего в Викторе меня, однако, поражало то, с какой неловкостью он воспринимал свою нараставшую, как снежный ком, славу. Он был обычный парень, которому трудно было признать в себе магического, полного тайны музыканта. Записи «Кино» все шире и шире распространялись по стране, а он все больше и больше удивлялся, что люди слушают его музыку, и поражался, что его узнают на улице. Однажды в булочной мы стояли в очереди за хлебом, и вдруг за окном собралась толпа, стекло даже запотело от дыхания людей, пытавшихся разглядеть его. Когда мы вышли на улицу, на него набросились с просьбами об автографе, хотели пожать руку, дотронуться до его темных волос и даже смущенного, напуганного лица. Виктор не понимал, как реагировать, мы побежали, свернули в ближайший переулок, слыша за собой приближающиеся шаги и крики поклонников. Он все это время хихикал, не в состоянии осознать, что все эти люди были очарованы им – простым, скромным парнем. Именно эта его скромность делала дружбу с ним столь легкой и приятной.
– Виктор, а кем ты работаешь? – спросила я как-то.
– Кочегаром. Уголь в топку бросаю.
– На паровозе?
– Да нет, в котельной в жилом доме. – Утрированными жестами он живо изобразил, как зашвыривает лопатой уголь в печь. – Хорошая работа. Занят я там не очень много, и время для музыки остается.
Я замолчала в недоумении, пытаясь совместить в сознании этот допотопный, казалось, уже давно ушедший в прошлое род занятий с моим в высшей степени современным другом. Наконец спросила:
– А можно я к тебе приду на работу?
– Вообще-то иностранцам нельзя, но я тебя протащу.
Работал он в темном подвале без окон, с тяжелым спертым воздухом, швыряя лопатой уголь в огромную, грохочущую печь. Выглядело это как картинка из XIX века. Место это получило прозвище «Камчатка»[46] в честь полуострова на Дальнем Востоке, и, глядя на напряженные мышцы Виктора и вырывающийся из жерла печи горячий черный дым, я и в самом деле почувствовала себя на краю света.
– Однажды спускается к нам в Камчатку старик, – рассказывает он мне тем временем. – И сразу начинает возмущенно орать: «Холодно в квартире! Как вы тут работаете?!» Я поворачиваюсь, и он меня узнает: «Погоди-ка, – говорит. – Ты ведь Виктор Цой? Знаменитый певец? А чего ты тут работаешь?» Я только рассмеялся в ответ.
– Вот и я о том же! – говорю я Виктору, повторяя тот же вопрос: – Чего ты тут работаешь?
– Нормально, – отвечает он. – Мне здесь нравится. Я чувствую, что стою на земле.
Такого рода саморефлексия, погруженность в себя не мешали Виктору быть чрезвычайно внимательным к другим человеком. Однажды на репетиции «Кино» ребята не на шутку разошлись: Виктор прыгал по сцене, размахивая проводом с микрофоном прямо у усилителя, который от этого «завелся» и стал противно верещать. Густав из всех сил колотил по барабану одной палочкой – вторую у него отнял Африка, который носился с нею по всей сцене и наносил удары по всему, на чем остановится его взгляд и до чего дотянется его рука. Виктор решил Африку со сцены столкнуть – все в состоянии безумного веселья, – и Африка, запрыгивая обратно, сшиб ногой кусок деревянного обрамления сцены. В конце длинной репетиции, пока все со смехом и шуточками собирались, Виктор с выбитым Африкой куском дерева в руках подошел к поврежденному углу сцены и – у меня это зафиксировано на видео – аккуратно привел все в порядок. Как бы безумно он себя ни вел, а бывало и такое, он никогда ничего не разрушал и никому не вредил. Как человек, выросший под неусыпным оком матери «миссис Манеры», я всегда была потрясена безукоризненной учтивостью и обходительностью Виктора по отношению ко всем и ко всему.
Он каким-то шестым чувством всегда понимал, когда я испытывала неудобство или неловкость. Он бросал на меня взгляд и вопросительно поднимал брови: «Ты в порядке?». На выступлениях «Поп-Механики» я ловила его взгляд и видела, как он мне подмигивает с лукавой искоркой в глазах: «Не кайф ли? Круто, правда? Смотри, как нам повезло!» Пока остальные самозабвенно и, едва переводя дыхание, дули в трубы, колотили по барабанам, дергали за струны и носились по сцене, мы с ним всегда ухватывали мгновение осознать, какой прекрасной жизнью мы живем. Где бы я ни оказалась вместе с Виктором – в набитой людьми квартире или в концертном зале, – даже в окружении незнакомых людей я никогда не чувствовала себя одиноко.
Мы втроем – Виктор, Юрий и я – написали песню, которая впоследствии стала известна как Tsoi Song (Ye man). В жутко холодную ленинградскую ночь после какой-то вечеринки мы оказались на улице, пытаясь поймать такси. Было темно, а температура опустилась, наверное, до сорока градусов мороза. Я уже не ощущала ни рук, ни ног, ни лица, чуть не плача от холода, пока ледяной ветер пробирался сквозь все слои одежды и пронизывал тело вплоть до костей. Виктор прятал меня в свои объятья и все убеждал меня думать о каком-то теплом месте. Юрий делал то же самое. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, чуть не касаясь носами.
– Представь себе, что ты на Ямайке, и подумай, что ты там делаешь, – говорит Виктор. Я представила себе мягкий теплый белый песок, лазурное море, светящееся под лучами жаркого солнца, и стала сыпать словами и образами.
– Ye man, – одобрительно отзывались на каждую мою идею Юрий с Виктором. – Ye man, – они подыгрывали мне, говоря о жарких тропических островах, где солнце никогда не заходит и океан журчит теплыми волнами.
– Ye man, – повторяла я.
Мы тут же придумали регги-бит, слова наши превратились в текст песни, а ритм – в ее мелодию. Так и родилась моя песня Tsoi Song (Ye man).
По дороге домой в пойманной нами наконец машине я сидела между ними двумя, пытаясь как-то отогреть напрочь замороженные пальцы на руках и ногах. Что бы я делала без своих друзей, я даже и представить себе не могу. В самые трудные моменты усталости, боли и отчаяния они всегда находили слова, чтобы утешить и подбодрить меня.
«У меня едет крыша», – говорили они непонятное мне поначалу выражение. Фраза эта стала моей любимейшей в русском языке – это когда забот у тебя так много, что от напряжения ты чуть не сходишь с ума. Оба парня были совершенно безумны, но они были лучшими.
Даже когда я уезжала в Лос-Анджелес, Виктор присылал мне рисунки, короткие письма, в которых он писал, как они скучают по мне и как не могут дождаться моего возвращения. Я сидела у себя дома в Беверли Глен[47], слушая шум проносящихся за окном автомобилей, и думала с грустью, как далеко я от России. Но слова Виктора преодолевали расстояние: «Я тебя люблю и думаю о тебе». Преданный друг, он читал мои мысли и каким-то образом слышал меня через океан и два континента, когда я скучала так, что от тоски, казалось, схожу с ума. А в конце хитро приписывал: «Если продашь какую-то из моих картин, купи мне, пожалуйста, кожаные спортивные сапоги и часы Swatch, как у тебя». Это всегда было напоминанием, что меня ждут.
Несмотря на все наши ночные бдения в Ленинграде, и я, и Виктор были большими любителями поспать. На тусовках, которые иногда затягивались до завтрака, мы с ним готовы были идти домой уже в одиннадцать. Однажды в «Студии 54» в Нью-Йорке я вынудила себя протусоваться всю ночь, с тем, чтобы утром, как заправская рок-звезда, которой бессонная ночь совершенно нипочем, гордо пойти с остальными на завтрак. Я чувствовала себя настолько отвратительно, что могла только тупо уставиться на остывавшую на столе передо мной яичницу, не в состоянии к ней прикоснуться. Виктор, как и я, редко оставался заполночь. Он верил в существование определенных правил в жизни, и одно из них заключалось в том, что ночью полагается спать. Нарушить это правило можно только с неизбежными для себя последствиями. Он был большой мечтатель, как наяву, так и во сне.
– Ну так расскажи, о чем ты мечтаешь? – спросила я как-то. Мы сидели рядышком на диване, и, забросив ноги к нему на колени, я наблюдала, как он задумчиво прикуривает свою тонкую сигарету. – Чего ты хочешь для себя в будущем?
Он с чувством затянулся, втянув, как всегда, щеки глубоко внутрь. Сигарета осветила хитрую улыбку в уголках его глаз: – Кроме Диснейленда?
– Да, кроме Диснейленда, – рассмеялась я.
– Ну, во-первых, я хочу, чтобы не было проблем, не было войн. Ну и, конечно, я хочу делать свою музыку.
Если бы только во главе наших двух стран стояли такие люди, как Виктор, Диснейленд тогда был бы, наверное, не единственным счастливым местом на планете.
Для меня не было и нет человека столь же чистого, столь же непознаваемого, столь же необыкновенного, как Борис Гребенщиков.
Я не встречала никого, кто был бы менее привязан к вещам материальным. В Лос-Анджелесе люди молятся на свои дорогие автомобили, запираются на виллах и особняках с роскошной мебелью, гигантскими свечами и безбрежными бассейнами. Мы с сестрами в детстве выплакали себе все глаза, не в состоянии оторваться от витрины с желанными игрушками. Мать злилась, орала на нас, обзывала жадными эгоистками. На следующее утро, впрочем, те самые игрушки, новехонькие, с еще не оторванными ярлыками, уже неизменно ждали нас на кухне. Даже наша мать не могла противостоять этой всеобщей, всепоглощающей страсти приобретать – и дочерям, и в дом – вещи, которые заполняли все пространство и повышали наше благосостояние. Особенно в Беверли-Хиллз обладание стояло превыше всего: было необычайно важно, чтобы у тебя имелось что-то, чего нет у соседей. Борис всегда, не колеблясь, был готов разделить то, что у него есть, с другими, улыбаясь своей доброй, умной улыбкой и приглашая вас глазами принять его дар.
Мы с Джуди обожали проводить время у него дома, перебирая всевозможные ритуальные штучки, его рисунки и альбомы. Он всегда с воодушевлением рассказывал о них, и, стоило мне, разделяя его энтузиазм, с восторгом отозваться о той или иной вещице, он неизменно говорил: «Бери, дарю».
Я всегда отказывалась, говорила, что просто оценила красоту вещи и не могу принять такой подарок.
– Пожалуйста, – отвечал он. – Я хочу тебе сделать подарок.
– Борис, это твоя вещь, и она для тебя важна.
– Именно поэтому я и хочу ее тебе подарить. Если я дарю тебе вещь мне не нужную, то подарок этот ничего не значит. Я хочу, чтобы эта вещь была у тебя. – Этой простой истине я пытаюсь теперь следовать всю жизнь.
В эти первые два года мы с Борисом начали писать совместные песни. Начиналось все с того, что в прекрасный солнечный летний день мы сидели на крыше, куда был выход прямо из его квартиры и откуда можно было любоваться видом красочных луковок храма на Крови[48]. Он наигрывал что-то на гитаре, и мы начинали джемовать. Он напевал что-то на своем очаровательном, почти британском английском, потом вступала я. Пока он выстраивал гармонию, я записывала слова, потом предлагала другую мелодию. Мы обменивались идеями и улыбками, пока наконец не получалось некое подобие песни. В процессе этого совместного творчества было что-то невероятное, как будто погружаешься в теплую, свежую воду. Он – поэт, способный писать и по-русски, и по-английски, – был единственный из моих русских друзей-музыкантов, с кем я могла работать совместно не только над музыкой, но и над текстом. Благодаря ему я не только полностью переосмыслила свою музыку, но и росла в ощущении собственного языка.
До встречи с Борисом я пыталась стать рок-звездой: писала глупые песенки, мечтала накупить побольше дорогих вещей и ездить кататься на лыжах в Аспен[49]. Начав писать песни с Борисом, я поняла, что смысл рок-н-ролла вовсе не в том, чтобы стать звездой; он в том, чтобы выразить себя и свою человеческую душу через эту, самую могущественную из всех возможных, музу. У Бориса есть песня «Жажда», которая потом оказалась на альбоме Red Wave[50] и в конце которой на фоне мощного инструментального сопровождения он много раз, как заклинание, повторяет:
Наконец, на самой коде песни, инструменты уходят, Борис понижает голос и произносит эти слова практически шепотом. Много-много раз в Америке, свернувшись калачиком у себя на диване, тоскуя по той жизни, которая проходила без меня на другом конце света, я пропевала эту фразу по-русски. Она казалась мне невероятно сильной и полной глубокого смысла. Эти строчки изменили мое отношение к жизни. Вместо восприятия ее в конкретном, материальном виде я все больше и больше осознавала внутренний духовный поиск. Благодаря Борису и его музыке я поняла, что для того, чтобы песни мои стали лучше, я сама прежде всего должна стать более просветленным человеком. Остальное придет само собой.
Текст песен Бориса мог быть потоком сознания, где строчки, на первый взгляд никак не связанные друг с другом, на самом деле соединены сложными ассоциациями. А ведь раньше мне казалось, что песня должна представлять собой историю с началом, серединой и концом. Какая скучища! С Борисом написание песен стало для меня способом выразить свои чувства от музыки именно в момент сочинения текста, а сам текст – средоточием мыслей, чувств и эмоций, пусть и хаотичных. Все, что я сочиняла вместе с ним, помогло мне стать более глубокой, более честной версией себя самой. Он был солнцем, помогавшим растопить наросшую на мне наледь и проявить пульсирующие, переливающиеся красками оттенки, до поры скрытые под поверхностным безликим фасадом альбома Beverly Hills Brat.
Первые песни, которые мы написали вместе, назывались Steel Wheels и Modern Age Rock N’ Roll. Сама я слушала их с гордостью и, если предлагала послушать другим, то глаза мои лучились счастьем и радостью, а лицо вспыхивало от волнения. Текст в обеих был не совсем прямолинейным, обе были наполнены разными темами, которые соединялись между собой на первый взгляд случайными, разрозненными линиями. Мне и сейчас нравится слушать припев к Steel Wheels, и, когда оглядываюсь назад, строчка make love under the red sky («любить друг друга под красным небом») кажется особенно значимой.
Бывали дни, и я такие дни особенно любила, когда мне удавалось застать Бориса в игривом настроении. Однажды мы сидим у него на крыше, солнце едва пробивается сквозь извечные ленинградские облака, в руках у него, как всегда, гитара, и он потихонечку наигрывает золотой рок-н-ролльный запас: Johnny B. Goode, Tutti Frutti, Blue Suede Shoes, какая-то песня Grateful Dead и еще что-то в таком же духе. Песни возникают как будто сами по себе, как у мага-фокусника из воздуха материализуются живые птицы. Голос у него глубокий и прекрасный, а висящий на шее кельтский крест своим свечением придает благородство даже окружающему нас со всех сторон ржавому железу крыши. «Вот он, абсолютно свободный и чистый художник», – помню, подумала я. Было совершенно очевидно, как он любит эти песни и как западный рок пробудил его и коренным образом изменил его жизнь. Я чувствовала, что мне невероятно повезло оказаться в такой момент рядом с ним.
Вдруг среди прочих он запел I Got You, Babe Сонни и Шер. Слушая его неторопливую акустическую версию, я почувствовала, как по коже у меня бегут мурашки.
– Давай запишем ее, – недолго думая выпалила я.
– Давай, – неторопливо согласился Борис. – Не знаю, правда, удастся ли моим друзьям умыкнуть со студии магнитофон до твоего отъезда.
– А почему бы нам не сделать все наоборот? – возбужденно делюсь с ним вдруг возникшей у меня идеей. – Я запишу основную болванку с музыкантами в Штатах, привезу сюда запись, и ты уже поверх нее наложишь свой голос.
Так мы и работали. У меня появлялась идея, Борис в ответ улыбался и говорил: «Почему бы и нет?».
Я полетела домой и в припаркованном у заброшенного дома на пляже Малибу серебристом студийном автобусе записала песню. В следующий приезд в Ленинград привезла с собой кассету, и мы записали голос Бориса – самым примитивным способом. Он в наушниках слышал на моем Walkman’е сделанную в Лос-Анджелесе запись и пел прямо во второй Walkman.
В конце, когда я раз за разом повторяла фразу «I Got You, Babe», он пропел ее по-русски. Я отвезла кассету в Лос-Анджелес, и в студии мы смикшировали его вокал с уже существующей моей записью. Борис откликался на любые предложения, находя что-то привлекательное в самых диких моих идеях. «Почему бы и нет?» – он мог внести магию во все что угодно.
Никакого грандиозного плана у нас не было. Мы неслись по течению, прыгая между Америкой и Советским Союзом, точно так же, как герои древнегреческого мифа Кастор и Поллукс переносились из подземного царства Аид на божественный Олимп[51]. В следующий мой приезд, когда весна еще не успела оттеснить зиму, мы пришли в совершенно пустой парк Горького в Москве, чтобы снимать видеоклип I Got You, Babe. Мы носились по безлюдным аттракционам, качелям и каруселям и кувыркались на пустой сцене летнего театра. Джуди была оператором и с моей видеокамерой в руках пыталась настичь нас по всей Москве, пока мы танцевали на балконах и гонялись друг за другом по огромным заснеженным площадям. Мы совершенно ни от кого не прятались и на этом ледяном ветру были свободны и беззаботны, как дети.
На следующий день Борис пришел ко мне в гостиницу «Космос». Советским гражданам заходить в интуристовские отели не разрешалось, но мы с Борисом прикинулись заправскими туристами и, входя в вестибюль, громко и непринужденно обсуждали якобы увиденные нами в тот день достопримечательности.
– Площадь-то эта какая огромная!
– А мне очень понравились барельефы!
– А собор с куполами-луковками – просто невероятно!
Так, за разговором, мы неторопливо и без суеты преодолели охрану у входа. Наверху, в безлико-унылом номере советской гостиницы, мы стали думать, какую бы самую безумно смешную сцену мы могли здесь снять. В конце концов мы наполнили низкую ванну вспененной мыльной водой, забрались туда, а на кафельной белой стене я темно-красной губной помадой намалевала название песни. Все это время мы пели, а Джуди тщательно фиксировала происходящее на видеокамеру. От волнения я пропустила в надписи слово, и получилось «I you baby». Борис показал мне, куда нужно вставить пропущенное «got», и таким образом камера запечатлела, кто из нас – несмотря на все мои идеи – мастер, а кто всего лишь ученик.
Вернувшись в Америку, я тут же побежала со всем снятым Джуди материалом в монтажную. Вместе с монтажером мы соорудили клип, и прямо с пылу с жару я повезла его показать Борису. Ничего подобного раньше я никогда не делала, но мне быстро стало понятно, что у меня талант визуального решения и я могу конструировать фильм.
«Гм…» – только и сказал, увидев клип, Борис. Я уже знала, что у него чем меньше слов, тем более красноречива реакция, и мне было понятно, что ему понравилось.
Клип этот стал широко известен, а сцена в ванне стала одним из самых знаменитых и знаковых наших с ним совместных эпизодов. Многие считали, что под мыльной водой мы сидим обнаженными. Могу поклясться, что это было не так. Борис отнесся ко всей затее с присущим ему добродушием. Он понятия не имел, что из моего скромного видеопроекта что-нибудь получится и мы навеки будем запечатлены на YouTube в крохотной ванной с белыми кафельными стенами. Но сама затея ему явно нравилась, и работал над ней он с удовольствием. Если можешь сделать что-то сейчас, делай! – такой был девиз его жизни. Такому необузданному духу, в какой я превращалась, ничего больше для вдохновения было не нужно.
– Правда ли, что вы с Джоанной делаете какой-то совместный проект? – спросил его вскоре после этого какой-то западный журналист. – Американка и советский музыкант работают вместе?
– Ну, мы работаем с нею уже довольно давно, уже пару лет пишем вместе песни. Для меня было непросто начать писать песни для обычных американцев, которые ничего не знают о России и которых она совершенно не волнует. Мне ужасно понравилась эта работа, а у Джоанны, на мой взгляд, песни чем дальше, тем более получаются интересными.
– Ну и что, можно сказать, что вы теперь – граждане мира или по-прежнему граждане своих двух стран?
Борис рассмеялся столь нравящимся мне своим непринужденным смехом.
– Не вижу никакой разницы. Россия – часть мира, точно так же, как и Америка – часть мира, а не просто изолированная страна. У нас в руках понятное всему миру прекрасное оружие – рок-н-ролл. Если рок-н-ролл – наша общая территория, то он может служить мостом между нами.
Мост от одной ванны к другой. Наше видео удивило многих потому, что в нем мы выглядели очень человечными и очень похожими друг на друга. Глядя на эти два лица вместе, невозможно было сказать, кто стоит по какую сторону разделявшей нас воображаемой черты.
Пока все это происходило, мать моя с растущей озабоченностью наблюдала за все более и более плотным погружением дочери в коммунистическую страну. Безукоризненно уложенные светлые волосы нервно вздрагивали в такт неодобрительному покачиванию головой и раздраженным словам: «Я решительно считаю, что тебе больше незачем туда ездить. Нужно найти настоящую работу здесь и хорошего американского мужа. Годы идут, и ты не молодеешь, Джоанна!».
– Ты не молодеешь, Джоанна! – передразнивая мать, повторила я ее слова Борису, пожаловавшись, как меня достают все ее уговоры, запреты и тревоги. В тот приезд, прямо перед отправкой в аэропорт перед обратным рейсом в Лос-Анджелес, Борис вручил мне конверт со смазанным на нем сигаретным пеплом.
– Можешь передать это от меня матери?
– Что?! – я уставилась на конверт, совершенно не понимая, что происходит.
Он ничего больше не сказал, попрощавшись с нами и Джуди, как всегда, у двери своим обычным поклоном, а мы пошли по хорошо знакомым цементным ступенькам вниз. Дома, усевшись на подлокотник кресла, я нервно наблюдала, как мать специальным серебряным ножом вскрывает конверт.
Внутри была короткая записка от руки на обычном тетрадном листке. Лицо матери смягчилось, глаза засверкали, и я вновь увидела прежнюю Мисс Нью-Йорк[52].
«Миссис Николас! Я хотел поблагодарить Вас за все, что Вы сделали, и – в первую очередь – за Ваших прекрасных дочерей. Вам со многим приходится мириться, и по своей собственной матери я знаю, как нелегко быть матерью рокера. Я восхищаюсь Вашим терпением и Вашей верой. Вы по-настоящему замечательный человек! Мы все – в том числе моя мать, моя жена и мой сын, все ребята в группе – думаем о Вас и передаем Вам от нас самые лучшие пожелания. Надеюсь, в один прекрасный день нам удастся познакомиться лично. С любовью из Ленинграда. БГ».
– Она в восторге от письма! – захлебываясь от возбуждения, кричала я в тот же вечер в трубку, позвонив Борису и надеясь, что связь не прервется. – До сих пор не могу поверить, что ты это придумал!
– Ну и хорошо! – сказал он в своей спокойной, раздумчивой манере. Наступила пауза, и я уже испугалась, что связь пропала. Потом я услышала, как он, откашлявшись, говорит: «Ну а теперь ты приезжай».
Костю Кинчева я впервые увидела в 1985 году на концерте его группы «Алиса» в ленинградском рок-клубе. От тяжелой руки московских властей, пытавшихся задавить рок-н-ролл в столице, Костя бежал в Ленинград, где дышать было все же чуть легче. «Алиса» играла энергичный хард-рок, но в то же время динамичный и мечтательный, как будто верхом на драконах в город въехали Black Sabbath. Сам Костя был нечто среднее между Билли Айдолом и Фредди Меркьюри, только ростом поменьше их обоих. Его харизма выплескивалась со сцены в зал и обволакивала буквально каждое сердце. Скрещенные на груди руки, раскачивающаяся в такт музыке из стороны в сторону фигура и особенно глаза в тяжелом черном гриме завораживали. Взгляд от него отвести не получалось. При всей странной, почти потусторонней мощи этого образа не растаять при виде его выступления было также невозможно.
Вне сцены Костя был такой же неотразимый, как и на сцене: проникновенный, даже пронзительный взгляд; на груди на тяжелой цепи крест. В приветственном объятии он сжал меня с такой геркулесовой силой, что подкосились колени. По-английски Костя не говорил, так что долгих разговоров у нас с ним не было.
Пару раз, впрочем, я брала у него интервью, переводил которые Алекс Кан. Во время первого интервью, хотя говорил по большей части Алекс, Костя неотрывно все время смотрел мне прямо в глаза. Он был урожденная звезда с постоянно горящей внутри энергией. После интервью я попросила Костю и его товарища по группе Славу[53] выйти на балкон для съемки небольшого кусочка со мной для MTV. Пока Алекс переводил, Костя тыльной стороной ладони стал гладить меня по волосам и по шее. В обычной ситуации я была бы шокирована столь назойливым жестом, но что-то в манере и поведении Кости было такое, что заставило меня промолчать. Никогда никто не позволял себе со мной такой дерзости, и, хотя я была смущена, не почувствовать магию и энергию его ауры было невозможно.
«Скажи ему, что я хочу узнать его номер телефона, потому что в следующий приезд я позвоню ему в первый же день. Не могу поверить, что я здесь уже в пятый раз и мы только сейчас познакомились!» – говорю я Алексу. Пока он переводил, я опять взглянула на Костю. Он по-прежнему смотрел глубоко мне в душу.
– Поцелуй меня, дурак! – это было единственное, что я могла сказать ему по-русски, тут же добавив уже по-английски: «Прости, это все, что я знаю по-русски». Костя, недолго думая, принял сказанные ему слова буквально и поцеловал меня в шею. Я стояла между Костей и Славой, а Джуди исправно продолжала все это снимать. Под прицельным оком видеокамеры и обжигающим взглядом Кости я только и могла, что повернуться к объективу и бодро провозгласить: «Мы любим MTV!».
В следующий раз мы с Костей встретились, когда я пришла к нему на запись в домашнюю студию Леши Вишни[54]. Вишня (это была его фамилия, и все называли его именно так) переоборудовал одну большую комнату родительской квартиры в самодельную студию: стены для звукоизоляции были задрапированы тяжелыми коврами, огромный диван подпирал небольшой пульт и крохотную голосовую кабинку. Я сидела на диване с тощей блондинкой – женой Вишни – и снимала на камеру, как Костя заполнял пространство своим пылающим взглядом и сигаретным дымом. Он был всегда непредсказуем, всегда ждал, когда его настигнет молния вдохновения. Меня всегда поражало, что у него – единственного из всех музыкантов – никогда не хватало терпения на съемку: глаза постоянно бегали, а сжатые в кулаки руки в боевой и нетерпеливой позе были уперты в бока. У меня есть съемка какой-то заурядной вечеринки, на которой Костя закрывает лицо руками всякий раз, когда оно попадает в поле зрения объектива, и открывает свою самодовольную ухмылку лишь тогда, когда камера от него отходит. Вольнолюбивый дух, он не мог и помыслить быть захваченным в плен, даже видеокамерой. Ничто не могло и не должно было ограничивать его.
– Я пою о том, что смотреть нужно вверх, на небо, а не вниз, под ноги. Я пою о вечности, – сказал он мне однажды через Алекса Кана в нашем интервью. Ноги закинуты одна на другую, локоть на колене – он напоминал модель, каковой, собственно, и был[55]. Второй рукой он энергично жестикулировал, подкрепляя свою мысль, изображая птицу в полете.
– Я мало смотрю вверх, – заявила я матери по возвращении. Мы сидели за темным дубовым столом в ее гостиной. Мать лишь покачала головой.
– Скажи-ка, Джоанна, что ты хочешь найти: Бога или мужа?
Дело было не в том и не в другом. Впервые в жизни я чувствовала в себе энергию, такие люди, как Борис и Костя придавали мне силы начать поиск себя самой.
– Как у тебя появляется идея песни? – спросила я у Кости.
– Зависит от песни. Трудно объяснить. Они просто появляются, в зависимости от момента, который я переживаю в жизни. Это просто состояние души, – я видела, что даже Алекс, занятый, казалось, переводом, вдохновлен ощущениями Кости.
Костя был настолько экспансивен, настолько подвластен своим чувствам и идеям, что даже и не думал их сдерживать. Его рука, казалось, сама писала стихи, а он лишь потом видел написанное.
– Хотел бы ты стать официальным музыкантом? – спрашиваю я.
– Нет. Потому что я хочу делать то, что я хочу. И для меня это фольклор. – Костя вписывал себя в свою собственную легенду, в которой его тяжелое лицо и магнетическая улыбка сочетали одновременно и героя, и злодея. Я чуть не лишилась чувств.
Самое прекрасное в Косте было то, что он ни на секунду не переставал излучать свет и ни на секунду не давал забыть о себе в его присутствии. Когда бы я ни видела его, он всегда был переполнен глубокой, страстной силой, устоять против которой в стране серого неба и темных зимних дней было невозможно. Несколько раз мы уединялись в укромном уголке или небольшой комнатке и давали волю своим чувствам. Я знала, что он женат, но объясняла себе, что раз я его жену не знаю, то это не так уж и страшно. Против его умения обращаться с женским телом устоять было невозможно, и, хотя объясниться мы никак не могли, химия физической близости говорила сама за себя. Для того, чтобы ощутить силу и мощь вселенной, совершенно не обязательно ее понимать.
– Hey, I am a British tourist![56]
Впервые я увидела Бориса нервничающим, чуть ли не в панике. На выходе из отеля рядом с Невским проспектом, пока мы спокойно обсуждали возможность публикации его музыки на Западе и организации гастролей Боуи в России, его внезапно остановили двое мужчин в темных костюмах и со злыми глазами. К тому времени я уже обратила внимание, что в поездках по городу за моей прокатной машиной неизменно следует «хвост», и несколько раз меня даже останавливали за какие-то якобы нарушения, которых я на самом деле не совершала. Я пыталась убедить себя в том, что у меня паранойя и все это я себе придумываю, но вид теряющего самообладание моего учителя и оплота в России стал для меня отрезвляющим душем. Я вдруг со всей остротой осознала, что я чужак в этом месте, казавшемся мне Страной Чудес.
Я быстро привыкала к России, к пестрой, прекрасной, одухотворенной семье музыкантов и художников, наполнявших мое пребывание там своим приподнятым духом и мрачноватым юмором. Мне нравилось находиться рядом с ними в одном морозном воздухе, писать вместе песни, обмениваться идеями, куртками и поцелуями и по-детски самозабвенно играть и дурачиться. Всякий раз, садясь в самолет, чтобы лететь обратно в Америку, я чувствовала себя опустошенной. Меня стал тяготить Лос-Анджелес, в котором я вдруг оказалась чужой, не способной в полной мере убедить остальных в реальности моей чудесной, далекой планеты. Я не могла смириться с тем, что мои друзья живут в своей Северной Венеции без меня, без меня проводят ежевечерние посиделки в своих коммунальных квартирах, без меня веселятся на своих подвальных концертах. Я терзала себя мыслью о том, не злятся ли они на меня за то, что я могу легко, в любой момент прыгнуть в самолет, уехать из России и променять холод и темноту на вечное солнце и холодный лимонад на краю бассейна.
Советский Союз радикально отличался от всего, с чем я росла и к чему привыкла в своей прошлой жизни. Но он все настойчивее и все плотнее забирал меня в свои объятья, как вьющийся виноград обвивает ствол дерева, и я все больше и больше проникалась любовью к населявшим мой мир там невероятным персонажам. Меня восхищало, с каким спокойствием и комфортом русские воспринимают сами себя и свое существование; никто не стремился казаться лучше, чем он есть, никто не хвастал, чтобы выставить себя или других в лучшем свете.
«Дочка у вас просто красавица», – помню, сказала я как-то в гостях у знакомой пары. Мать всегда учила меня не скупиться на комплименты, культура комплиментов была неотъемлемой частью нашего калифорнийского обаяния, обрамлявшей чувство превосходства и непрекращающуюся гонку друг за другом, что скрывались за ней.
«Нет, – спокойно отвечают мне. – Она не красавица, но она очень умная, способная и веселая девочка».
Перед русскими женщинами я просто преклонялась. Все они работали, ухаживали за детьми и мужьями, и в доме у них всегда была еда, чтобы накормить любое количество гостей. Я же даже картошку запечь была не в состоянии. Несмотря на все эти заботы, русские женщины отнюдь не выглядели изможденными и неряшливыми, себя и свое тело они несли с уверенностью и гордостью. Даже те, кто явно страдал избыточным весом, облачались в сексапильные наряды и отплясывали на вечеринках так, будто закон тяготения им не писан. Подперев стенку и наблюдая за ними в своей футболке на два размера больше и мешковатых джинсах, я не могла отделаться от мысли: а я, американка, чувствую ли я себя так же свободно, как эти женщины? У них, быть может, меньше денег, но явно меньше и социальных предрассудков, и их явно меньше терзают мысли о том, что о них могут подумать другие.
«Ну ты и толстушка!» – не раз приходилось слышать нам с Джуди в свой адрес в России. Я от таких слов приходила в отчаяние, но для этих женщин они не были оскорблением. Это была констатация факта, а вовсе не удар по самоощущению.
Мужчины были смелее и откровеннее в проявлении чувств друг к другу: отец мог без стеснения держать за руку сына-подростка, близкие друзья при расставании целовали друг друга в губы. Эти мужчины были настолько уверены в своей мужской сущности, что не чувствовали столь характерного для мужчин в Америке смущения в общении друг с другом.
В то же время на улице наиболее агрессивно и дерзко вели себя вовсе не мужчины, а старушки, по-хозяйски разгуливающие по району с авоськами и внуками.
– Эй, чего расселись на газоне?! – заорала на нас одна из них, когда, присев в парке на траву после фотографирования в черно-белых футболках магазина Guitar Center, мы стали петь We Are the World[57]. Ей все это было явно не по нраву.
– Пошли, пошли отсюда! Быстро!
Извечно миролюбивый Борис стал подниматься, остальные, однако, так быстро сдаваться не хотели.
– We do not speak your language![58] – прокричал ей в ответ по-английски с сильным русским акцентом Африка.
– Тоже мне, выдумали! – не успокаивалась бабуля. – У себя в стране, небось, так себя не ведете! А что если все будут на траве валяться! – Даже когда мы уже постепенно стали подниматься, она продолжала нас подгонять и, не переставая, причитала: «Никакой травы в парке не останется!».
И что вы думаете? Дюжина крутых рокеров послушно отступила под натиском одной недовольной бабушки.
Еда была для меня, конечно, совершенно непривычная. Всю жизнь я питалась батончиками Snickers или пересоленными полуфабрикатами, которые оставляла нам с сестрами мать, убегая на очередное свидание с нашим будущим отчимом. Со временем, однако, я полюбила простую русскую еду: картошка, морковка, борщ и самый вкусный на свете черный ржаной хлеб. Булочные встречались в Ленинграде на каждом шагу. Невозможно было пройти по улице не почувствовав густой пряный запах испеченного по старинным рецептам хлеба. Перебивал его лишь запах мяса, которое люди вывешивали у себя на служивших холодильниками балконах. Буханка хлеба весила не меньше килограмма, а двух ломтей вполне хватало, чтобы наесться. Только в России я поняла, какую чушь нам в Америке подсовывают под видом хлеба. Мне стало очевидно, что хлеб Wonder[59] никакого отношения к чуду не имел.
С едой, однако, в России была одна проблема – ее приходилось постоянно добывать. У меня складывалось ощущение, что матери и жены чуть ли не всю свою жизнь проводят в попытках купить еду. Зимой, на трескучем морозе, очереди в продуктовые магазины растягивались на сотни метров, а попав наконец в магазин, люди набивались как сельди в бочке, отчаянно пытаясь пробиться к прилавку. Время от времени стоящий по ту сторону прилавка человек просто исчезал, как раз в тот момент, когда к нему собирался обратиться наконец-то добравшийся до вожделенной цели покупатель. Оставшаяся без продавца перегретая толпа нервно переминалась с ноги на ногу, толкая друг друга. Пошел ли он за чем-то? Или исчез уже до конца дня? Такое происходило сплошь и рядом. Весь процесс напоминал работу скульптора, медленно, терпеливо высекающего молотком и зубилом нужную форму – и все ради буханки хлеба. У уличных киосков очереди были не меньше, а что тебе, в конечном счете, достанется и достанется ли что-нибудь вообще, было совершенно не очевидно. Сначала простоишь бог знает сколько времени в очереди, затем под грузом многочисленных сумок с хлебом, овощами, фруктами тащишься на автобусную остановку, потом опять тащишь эти сумки уже домой. Спортом этим людям заниматься уже было не нужно.
Лечиться русские предпочитали народными средствами. К врачам обращались редко, но зато существовал огромный арсенал методов народного лечения. Помню, как Борис вдруг посреди разговора потянулся за головкой чеснока, очистил ее и начал грызть.
– Что ты делаешь?! – с изумленным смехом спрашиваю я.
– Да я чувствую, что заболеваю, а чеснок в этом смысле помогает.
– Бог мой, Борис, какая гадость!
И таких средств, каждое из которых оказывалось чудодейственным, было множество. Но даже чеснок по универсальности воздействия уступал водке. Как человек, единственным приемлемым напитком для которого была холодная вода, я постоянно сталкивалась с проблемами. Воду кипятили, что придавало ей отвратительный резкий привкус и странноватый запах. Пить это я отказывалась, бежала на кухню или в ванную и, подставив ладошки под струю воды, пила прямо из-под крана.
– Нельзя пить воду из-под крана, – убеждали меня все. – Она не очищенная.
Молодость придавала мне ощущение неуязвимости, и я пила ее все равно.
Одним из главных приключений каждого дня было посещение туалета. Большинство людей вместо туалетной бумаги использовали клочки газеты, которые прятались где-то между трубами, как застрявший на дереве глупый кот. Газета была жесткой и практически ничего в себя не впитывала, но вскоре я поняла, что и газета может быть роскошью, – во всяком случае, это лучше, чем вообще отсутствие какой бы то ни было бумаги. В особенности на рейсах «Аэрофлота», где в туалетных кабинках очень редко можно было найти туалетную бумагу или бумажное полотенце. Хорошо еще, если туалет вообще работал. На некоторых рейсах сиденья были сломаны и назад не откидывались. Большинство пассажиров курили и пристегиваться даже не думали. Обстановка была в высшей степени неформальной, в десяти тысячах метров от ближайшего работающего туалета. Контраст с американскими авиакомпаниями с их непререкаемым девизом «безопасность превыше всего» был разительным.
Перелеты были далеко не единственным транспортным подвигом, который нам приходилось совершать. В первые годы моего пребывания в Ленинграде ни у кого из моих друзей собственных автомобилей не было, как не было их у большинства русских. Передвигались мы либо на метро, либо на трамвае, либо, как это было принято, «ловили» машину, выйдя на обочину дороги и протянув поперек движения вытянутую руку. Если машина останавливалась, ты говорил в открытое окошко, куда тебе нужно ехать, и молил всех кривых, горбатых и вечно ворчливых богов, собиравшихся на низких ленинградских облаках, чтобы водитель согласился тебя взять. По прибытии на место ты платил водителю какую-то номинальную сумму, причем все, казалось, прекрасно понимали, сколько стоит та или иная поездка. Это был Uber 80-х.
Трудностей в жизни хватало, но мои друзья с легкостью прощали и принимали свою суровую и нередко немилосердную родину. Всякий раз, уезжая из России и вплоть до возвращения туда, я превращалась в миссионера, проповедующего российский андеграунд. В 1985 году я сумела организовать встречу с Энди Уорхолом в Нью-Йорке в его Factory[60] и показывала ему фотографии «Новых художников» и их работы. Уорхол к тому времени[61] был уже подавленным, малоактивным человеком с тихим голосом, прозрачным, как призрак, с похожими на изморозь светлыми волосами и в очках с ярко-желтой оправой. Разговор поначалу шел вяло и принужденно. Но, просматривая фотографии, он оживился, заинтересовался и даже увлекся. Я объяснила ему, кто эти художники, и, жадно проглядывая одну за другой фотографии, он сказал, что и представить себе не мог такого, – где-то на другом конце света люди создавали искусство в стиле граффити, подобное тому, что делали Кит Харинг и Баския[62]. Я подарила ему две работы – коллаж Тимура Новикова и коллаж Олега Котельникова. Уорхол, встретивший меня вялым рукопожатием, крепко схватился за эти работы, не желая упускать доставшийся ему кусочек Страны Чудес.
Я рассказала, как хорошо его знают в России, каким кумиром он был для многих художников, и спросила, согласится ли он подписать для моих друзей несколько банок супа Campbell[63], если я выскочу и куплю их в ближайшем магазине. Через пятнадцать минут я уже сидела рядом с Уорхолом, скрестив ноги под мерцающим индустриальным освещением его мастерской, и диктовала ему по буквам имена художников и музыкантов, которые он старательно выписывал на бумажных этикетках консервных жестянок. Он держался молодцом, посмеиваясь над тем, с каким трудом ему давалось правописание иностранных имен. Прощаясь, он попросил меня не пропадать и держать его в курсе того, что происходит с «ребятами». В тот день Уорхол сделал обыденное экстраординарным – полный изящества человек с чутьем на прекрасное и оставшимся с ним новым видением Советского Союза.
И опять советский аэропорт, опять таможенники-медведи, которым на сей раз я рассказывала о своих пищевых аллергиях и о том, что единственная еда, которой я могу спасаться, – консервированный суп Campbell. Я протащила эти банки через два континента и океан у себя в рюкзаке, отказываясь сдавать их в багаж[64] и не расставаясь с ними ни на секунду, чтобы не отдать их на съедение этим ужасным нахальным медведям.
Все мои друзья от банок с автографом Энди Уорхола были в неописуемом восторге. Меня стали шутливо называть «Санта-Клаус».
– Привет, Санта-Клаус! – приветствовал как-то меня Густав, как только я, раскрасневшаяся с мороза, зашла в квартиру.
– Привет! – говорю. – Чем это у вас вкусным пахнет?
На столе стоит банка супа с автографом Уорхола, но, подойдя ближе, я вижу, что она пуста. Густав ловит мой удивленный взгляд.
– Мы хотели попробовать, каков на вкус американский суп.
Уорхол умер довольно скоро после этого. Все мы чувствовали с ним связь, и даже запах томатного супа не мог перебить ощущение горечи от потери. Сергей и Коля отправили мне телеграмму, которую я передала в Factory. Вот что написал Сергей: «С момента, когда я услышал об Энди, я мечтал познакомиться и поработать с ним. И хотя знакомство наше так и не произошло, смерть его для меня – личная потеря».
Такие у меня были русские. Полные грез, чувств и размышлений, которыми они не боялись делиться друг с другом, со мной и с остальным миром. Если это не есть свобода, то я никогда не пойму, что это есть.
К этому времени я получила прозвище «Трактор», или «Американский Трактор», – за способность активно двигаться вперед и добиваться поставленной цели, будь то видеоклипы, совместные проекты, сверкающие новизной гитары или банки с супом. В окружении Юрия, Бориса, Виктора, Сергея и других ребят из «Кино», «Странных Игр», «Алисы» и рок-клуба я чувствовала себя самым счастливым на земле человеком – просто потому, что день за днем имела возможность общаться с этими выдающимися людьми. Мне хотелось большего, чем просто привозить им инструменты и всякие другие штуки. Мне хотелось поделиться их гением с моей собственной страной.
Перед моей очередной остановкой проездом в Лондоне Сергей попросил меня встретиться с человеком по имени Лео Фейгин. Высокий, лысеющий, с приятным лицом иммигрант из России, работавший на Би-би-си, Лео за пару лет до этого каким-то образом сумел заполучить из СССР пленки с записью музыки Сергея и издал несколько пластинок сольного фортепиано и «Поп-Механики» в Британии[65]. Именно так мне и пришла в голову идея издать альбом русского рока и познакомить с этой музыкой весь западный мир. Я опять связалась с людьми Дэвида Боуи, которому я регулярно, в надежде на помощь, продолжала слать пленки с музыкой Бориса. В то же время, однако, мне становилось все более и более очевидно, что шанс для первого представления Америке невероятного мощного русского андеграундного рока может быть только один, и потому для полноты картины имело смысл показать сразу не одного артиста или группу, а более широкую палитру.
– Послушай-ка, у меня еще идея появилась, – говорю я Борису во время очередного приезда в Ленинград в ноябре 1985 года. Чтобы спрятаться от посторонних ушей, мы забрались на его крышу. Там, в окружении летающих над городом голубей, я всегда чувствовала себя полной надежд и сил, вдали от хаоса и суеты большого города.
– Ну, говори.
– Давай издадим в Америке альбом с музыкой нескольких русских групп. Я почти не сомневаюсь, что смогу договориться с какой-нибудь фирмой. Я просто чувствую необходимость передать ваше вдохновение остальному миру.
– Почему бы нет? – произнес он, как всегда, и сквозь табачный дым я увидела, как на лице у него появляется радостная улыбка. – Давай.
– Нужно выбрать группы, – говорю я, сразу входя в состояние трактора. – Конечно же, «Аквариум» и «Кино». Кто еще, как ты думаешь?
В конечном счете мы решили включить «Алису» и «Странные Игры» – обе группы обладали невероятным магнетизмом, и ребят из этих групп я тоже считала своими друзьями. Эти четыре группы – пожалуй, лучшее, что было в рок-клубе того времени, – могли придать альбому разнообразное, свободное, раскованное звучание: эклектичность «Аквариума», темный поп «Кино», жесткий рок «Алисы» и пульсирующий ска-ритм «Странных Игр».
Любой здравомыслящий человек ограничился бы одной этой, и без того непростой задачей, но меня сжигало желание сопроводить альбом еще и видеоклипами, снабдить таким образом музыку еще и визуальным рядом. Запущенное буквально несколькими годами ранее «MTV»[66] вовсю набирало в Америке популярность, и видеоклипы стали лучшим способом продвижения новой музыки на рынок. Кроме того, мне было очевидно, что каждая из отобранных нами групп обладала своим ярко выраженным лицом и что вместе они составят контрастную и невероятно зрелищную картину. Борис оставался Борисом – сильный и красивый, как Аполлон; Виктор Цой со своей гривой волос, черным гримом и радужно переливающимися рубашками выглядел как капитан пиратского судна; «Алиса» излучала яростную дерзкую энергию, как какой-то неведомый наркотик; а «Странные Игры» были нескончаемым праздником мерцающих огней и по-шутовски смешных и ярких персонажей.
Никакого «официального» представления или обсуждения идеи альбома не было. Просто, встретившись в очередной раз с той или иной группой, я как бы между делом просила дать мне кассету с записью их музыки, потому что я хотела найти в Америке компанию, которая согласится издать альбом ленинградского рока.
«Дело непростое, но подумайте, как здорово будет, если получится!» – говорила я. Реакция у них у всех была практически единодушной: они улыбались, пожимали плечами и чесали в затылке. Никто не верил, что из этой затеи что-то может получиться.
Какой риск от всего этого кроется и для меня, и для групп, я до конца не понимала, но понимала, что риск есть. Однако весь предыдущий опыт приключений в России придал мне самонадеянную американскую уверенность в том, что мой прекрасный голубой паспорт и американское гражданство защитят меня от всего. «В случае чего валите всё на меня», – с самого начала сказала я музыкантам.
Мы с Борисом решили придумать всем тайные кодовые имена для переговоров по телефону или через посредников.
– Я буду Боуи, – заявил он.
– Не получится, – говорю я. – Мы пытаемся вовлечь в это дело настоящего Боуи, и тогда начнется путаница, понимаешь?
– О’кей, тогда я буду Джаггер.
– Годится!
Я стала ломать голову, желая придумать и себе какое-нибудь красивое имя, но голова и так была переполнена мыслями о видео, о будущем контракте и о Юрии, и места для чего бы то ни было еще в ней больше не находилось.
Вернувшись в Штаты, я отправилась со своим другом Полом в поездку из Хьюстона в Техасе в Блумингтон в Индиане на его машине Corvette Stingray 1959 года. Мы ехали по пустым, открытым, широким просторам, и я рассказывала Полу об альбоме и о том, что мне нужно придумать для себя кодовое имя, чтобы скрыть наши планы от КГБ. Внезапно, оторвав взгляд от колышущейся вдоль дороги травы и кривых кактусов, я вдруг обратила внимание на красующуюся прямо у меня под ногами, между красными кроссовками, табличку с серебристым лого Stingray.
– Стингрей! – заорала я на всю открывающуюся перед нами бескрайнюю пустыню. – Вот оно!
Пол с перепугу чуть не потерял управление.
– Что?! – в изумлении воскликнул он.
– Стингрей! – от возбуждения я прыгала на сиденье. – Это будет мое кодовое имя для русского рок-альбома!
– Беда! – недовольно пробурчал Пол. – Вот твое кодовое имя для этой нашей поездки.
Это не была рядовая поездка. Мы ехали на встречу с другом Джона Кугара[67] и автором его песен Дэном Россом, который, как считал Джон, мог помочь мне в моей карьере. С Джоном я несколько раз встречалась через Билли Гэффа, английского музыкального менеджера, у которого я всегда останавливалась в Лондоне при перелете из Лос-Анджелеса в Ленинград. Однажды у Билли дома я приплясывала перед огромным телеэкраном под новый видеоклип Джона, как дверь внезапно отворилась, и сам Джон предстал у меня перед глазами.
– Привет! Ты чего тут делаешь? – проговорил он с лукавой улыбкой на красивом лице.
Я выключила телевизор и плюхнулась в кресло: – Да ничего! А ты?
В это время, пока я болталась по дорогам между штатом длиннорогой коровы[68] и кукурузными полями Индианы, ребята в Ленинграде собирали записи и фотографии для будущего альбома. У Сергея и Бориса было немало друзей среди дипломатов в западных консульствах города – американском, французском, шведском – таких же, как и я, поклонников ленинградского андеграундного рока. Ребята нередко ходили к ним домой посмотреть новый американский фильм или послушать новые западные пластинки, но главное – эти связи давали им доступ к прямой международной телефонной связи и дипломатической почте, которая шла в обход таможни, вечно готовой запустить свои жадные лапы в любую посылку. Пара таких дипломатов согласилась по своим каналам отправить пленки на адрес моей матери в Лос-Анджелес.
– Эй, Джаггер, я получила музыку Билли Айдола, – говорила я Борису по телефону: «Билли Айдолом» на нашем языке назывались Костя Кинчев и его «Алиса». – Жду фотографий Duran Duran. – Duran Duran было кодовым обозначением для «Кино».
– Вас понял, Стингрей! – отвечал Борис таким серьезным тоном, что я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться, хотя связь обычно тут же прерывалась.
Первая же пара встреч, что я провела с гигантами американской музиндустрии – Warner Brothers и Capitol Records, – продемонстрировала их огромную заинтересованность в тех лентах, что я привезла с собой из России. Было очевидно, что они видели потенциал в проекте, в раскрытии сокровищ Страны Чудес, но, как только дело доходило до обсуждения деталей, я просто физически ощущала, как дело начинает стопориться.
– Кто владеет правами на эту музыку? – всякий раз неизменно спрашивали меня.
– Сами группы. Формально они неофициальные, андеграундные музыканты, и музыку они записывают у себя дома на домашних двухдорожечных магнитофонах. Они абсолютно независимы.
– Ну не знаю, – с сомнением говорили мне. – А как мы можем быть уверены, что у cоветского государства тоже на это нет прав? Нам только не хватает судиться с ним за нарушение авторского права.
– Да ну нет же! – в отчаянии я пыталась звучать как можно более убедительно. Даже здесь, дома, cоветское государство продолжало преследовать меня, как все искажающий и отказывающийся рассеиваться утренний туман. – У этих музыкантов есть полное право распоряжаться своими записями так, как они хотят.
Тем не менее становилось очевидно: моих заверений в том, что СССР не подаст на них в суд, крупным компаниям было недостаточно. Уже потом, много позже, я узнала, что некоторые из этих фирм заключили с официальным советским агентством по авторским правам ВААП[69] соглашения по дистрибуции русской классической музыки и никак не хотели ставить эти соглашения под угрозу из-за какого-то подпольного рока.
Я поняла, что мне нужно искать готовую пойти на риск мелкую компанию. Такой оказалась австралийская Big Time Records с небольшим душным офисом на углу бульвара Сансет и улицы Вайн в самом центре Голливуда. Сквозь открытые окна в офис врывалась какофония лос-анджелесского трафика, и, перекрикивая его, мы беседовали с Фредом Бесталлом, главой фирмы, весь деловой костюм которого состоял из джинсов и футболки. Я рассказала Фреду, как недавно во время поездки в Диснейленд спросила у стоявших рядом со мной в очереди мальчишек, что они думают о России.
«Россия – зло! Ее надо взорвать!» – не задумываясь ответили они. Они были совсем дети, и их социальный опыт едва ли выходил за пределы поездок по «Горе Всплесков» в Диснейленде[70]. Если бы эти мальчишки, сказала я Фреду, могли увидеть моих друзей и услышать их музыку, они бы так больше не говорили.
– Крупные лейблы все как один признали потенциал этого проекта, – продолжала я убеждать Фреда. – Но они боятся юридических осложнений. Группы эти в Советском Союзе официально не признаны и потому имеют полное право публиковать свою музыку там, где им заблагорассудится.
– Риск все-таки есть, – продолжал сомневаться Фред.
– Да, есть. Есть огромный риск для меня, риск того, что меня туда больше не пустят, я не смогу увидеть эти группы, быть с моими друзьями. Но я искренне считаю, что альбом этот важен, и хочу его издать несмотря на все риски. Эта музыка – ворота к взаимопониманию между людьми.
– Да, понимаю…
– Ну и да, есть определенный риск того, что на тебя подадут в суд, – после паузы неохотно признала я.
– Да уж, есть такое дело, – на лице его заиграла хитрая улыбка. – Но ты ведь знаешь золотое бизнес-правило: любое паблисити – хорошее паблисити.
Я почувствовала, что дело сдвинулось с мертвой точки, что за его бизнес-стратегией кроется зарождающаяся вера в силу этих музыкантов.
– Я могу попросить группы подписать документ, в котором они скажут, что имеют право распоряжаться своей музыкой, ну или что-то в этом роде, если тебя это успокоит.
– Может быть, – сказал Фред. – Но, как говорят, кто не рискует…
Я была так счастлива, что даже грохочущий трафик за окном превратился в моих ушах в чарующее пение птиц. Мы стали оговаривать условия, и довольно скоро соглашение было готово. Мы договорились издать двойной альбом начальным тиражом пять тысяч экземпляров. Пластинки будут цветного винила – одна красная, вторая – ярко-желтая, как советский флаг и мое собственное сердце.
Происходило это в начале 1986 года, и примерно в то же время, придя как-то к матери, я увидела ее беседующей с незнакомой мне женщиной.
– О, Джоанна, познакомься, это агент Бетси Кордова из ФБР. Она пришла разузнать поподробнее о фильме твоего отца «Правда о коммунизме».
Я замерла, глядя на стройную, официального вида брюнетку и почувствовала, как эйфория, в которой я пребывала все эти дни, начала постепенно рассеиваться. В голове мгновенно стали роиться тысячи мыслей. Чего вдруг эта женщина станет звонить матери по поводу фильма отца, если родители уже 14 лет как в разводе? А что если все это подстроено ради меня? Что будет, если русские прознают, что человек из ФБР приходил в дом матери? Они только укрепятся в мысли, что я шпионка, и никогда больше не пустят меня в страну, вот что будет.
Женщина из ФБР встала и протянула мне руку для рукопожатия.
– Ваша мама рассказала мне о ваших поездках в Россию. Я хотела бы задать вам несколько вопросов.
Мне ничего не оставалось, как сесть, скрестив руки на груди, и изо всех сил пытаться избежать выражения лица, которое не выносила моя мать.
– Расскажите, пожалуйста, об этих поездках. Куда вы ездили? – Женщине было хорошо за сорок, и я решила, что она уже явно не в том возрасте, чтобы оценить красоту и дерзость рок-андеграунда.
– Я три-четыре раза в год езжу в Москву и Ленинград в туристические поездки, – холодно ответила я.
– С кем вы там общаетесь? С кем-нибудь из официальных лиц вам доводилось встречаться? Почему вы ездите так часто? – Мои ответы она записывала в огромный блокнот.
– Все мои друзья неофициальные рок-музыканты. Я просто пытаюсь вывезти их музыку из Советского Союза и опубликовать альбом с нею здесь в Штатах.
Она удивленно вскинула голову.
– А почему вдруг вы решили этим заняться?
Я в ответ тоже посмотрела на нее с плохо скрытым удивлением.
– Просто потому, что я хочу, чтобы американцы увидели, насколько талантливы и круты эти русские рокеры. Люди должны понять, что наш американский рок – такой же, как и рок в других странах. Музыка не имеет границ, и я хочу, чтобы с ее помощью люди лучше научились понимать друг друга.
– Понимаю. – Она сразу утратила ко мне интерес. «Да, послушайте же вы меня! – хотелось мне заорать. – Послушайте их музыку! Она изменит то, как вы видите мир своим отвратительным поверхностным взглядом!».
– А в советских консульствах вы здесь в Америке бывали? – продолжила она свой допрос. – Или с иммигрантами из СССР встречались?
– Нет, я общаюсь только с музыкантами.
– И вы говорите, что ни с кем из официальных лиц не контактировали?
Почему бы ей прямо не спросить меня, не шпионю ли я на Советы? Вопрос этот был так и написан у нее на лице.
– Только с музыкантами.
Она придвинулась ко мне ближе.
– Мне кажется, вы не до конца понимаете все те риски, которым вы себя подвергаете, какими бы ни были ваши намерения. Советские власти могут вас шантажировать, подбросив вам, например, наркотики, и тут же арестовать вас за это. Ну а для нас сотрудничество с ними по принуждению все равно остается сотрудничеством.
Я яростно сверкнула глазами.
– Понимаю.
Перед уходом она протянула мне свою визитку.
– Если вы не против, то у меня могут в будущем еще возникнуть к вам вопросы.
– Ма! – заверещала я в ярости, как только за нею захлопнулась дверь. – Какого черта ты позволила этой тетке прийти сюда и допрашивать меня?!
– Не знаю, – с совершенно невинным видом ответила мать. – По телефону она звучала крайне любезно и спросила, не может ли она зайти поговорить о фильме твоего отца. Дело давнее, и я подумала, почему бы и нет?
– Мама, ты должна меня в таких делах поддерживать, – вздохнула я, плюхаясь на диван.
– Совершенно очевидно, что то, чем ты занимаешься, вызывает удивление и подвергает тебя опасности. А что если тебе действительно подбросят наркотики? Я совершенно не хочу, чтобы ты попала в беду. Я думаю, тебе нужно перестать туда ездить.
– И слушать ничего не хочу! – я резко встала и мимо матери направилась к тяжелой дубовой двери выхода из дома. Выйдя на воздух, я ощутила не только солнечный свет Лос-Анджелеса, но и в тысячах миль за горизонтом темноту русской ночи. «Мне нужно закончить пластинку».
Мы все договорились встретиться в Михайловском саду[71]. Здесь, за чугунным литьем ограды, где нас видели только толстые утки и вековые дубы, было безопаснее, чем в привычных коммуналках. Кутаясь в свое толстое коричневое пальто, я быстро прошла вдоль канала по пустому, заснеженному и погружающемуся в скорые зимние сумерки парку. Собравшиеся музыканты всех групп приветствовали меня распростертыми объятьями, преданными веселыми улыбками и теплом.
– Welcome back, sweetheart![72] – встретил меня поцелуем Юрий.
– Бог мой, не могу поверить! – говорю я, сия от счастья. – Ты ради меня выучил английский!
– Sweetheart! – с гордостью повторил он. Я поняла, что этим его познания ограничиваются.
«Странные Игры» были представлены только Витей и Гришей Сологубами. Я знала, что остальные участники группы, опасаясь неприятностей, в проекте участвовать не хотели, и не могла за это упрекнуть ни их, ни членов их семей[73]. «Кино» и «Аквариум» были в полном составе, были и Костя со Славой из «Алисы». О достигнутом соглашении мы с Борисом никому пока не говорили, так что они и понятия не имели, чем вызван всеобщий сбор. Пытаясь согреться, все прыгали по покрытой коркой льда траве, заливисто хохотали над дурашливыми выражениями лиц друг друга, толкались и пихались, как дети. На какой-то тусовке несколько лет спустя кто-то мне рассказал, что каждый мой приезд превращался в целое событие, и мне несказанно повезло, что я всегда видела ребят счастливыми и задорными. Мне не доводилось быть свидетелем внутренних раздоров, не видела я и погруженные в советскую депрессию лица – только радость и улыбки вокруг неизменной сигареты в зубах.
Готовясь начать, я откашлялась, оглядывая живые дерзкие лица вокруг. «На это ушло некоторое время», – громко произнесла я, стараясь быть как можно более спокойной. Тем не менее в голосе своем я слышала возбуждение, приправленное легким русским акцентом, который стал вкрадываться в мою речь, когда я говорила с друзьями в России. «Но у нас есть контракт на издание альбома в Штатах!».
Слова мои были встречены молчанием. Пораженным, недоверчивым молчанием. Они моргали огромными глазами и качали головами, как пытающиеся встряхнуться волки. Вдруг я почувствовала, как кто-то заключил меня в объятья, а на лицо мне посыпались десятки, сотни поцелуев. Все запрыгали в восторге – взрыв света и красок посреди зимней пустыни, всплеск надежды внутри богом забытой, несчастной системы.
– У каждой группы будет по пять-шесть песен, поэтому дайте мне восемь-десять, чтобы я могла выбрать то, что лучше всего подходит для американского рынка, – я стала говорить, не дожидаясь, пока все отдышатся от взрыва восторга. – У нас будет двойной альбом, то есть каждая из четырех групп получит по стороне пластинки.
– Мы будем представлять «Странные Игры» для альбома, – сказал Витя, обнимая брата за плечи.
– Мне также нужны будут тексты песен, их переведут и поместят на обложку. Люди должны знать, о чем вы поете. – Я сделала паузу. – Пока я понятия не имею, сколько экземпляров альбома нам удастся продать и, соответственно, сколько денег мы на этом заработаем.
По равнодушному пожатию плечами под накатившим вдруг порывом холодного ветра стало очевидно, насколько мало их волнует возможность заработка от пластинки.
– Все заработанное пойдет на приобретение инструментов и аппаратуры, – с легкостью снял вопрос Борис.
Я достала ручку и покрасневшими от холода пальцами стала составлять список необходимого: от гитарных медиаторов до барабанных палочек, от струн до синтезаторов, не забывая и об акриловых красках для художников. Витя постоянно заглядывал мне через плечо, стремясь удостовериться, что я не упустила ничего из названного. Все в точности.
– Ну и последнее, – говорю я, пытаясь понять, могу ли я шевелить пальцами, засунутыми обратно в перчатки и глубоко в карманы. – Я уже говорила об этом Борису: если в связи с альбомом начнутся неприятности, вы должны говорить, что ничего об этом не знали. У меня американский паспорт, и со мной они ничего не сделают.
Виктор первым недовольно замотал головой: «Джо…».
– Я говорю совершенно серьезно, – оборвала его я. – Нечего героев из себя строить. Лучше думайте о том, как изменить мир.
Костя, стоявший все это время со скрещенными на груди руками и широко расставленными ногами, крепко, как медведь, обнял меня. Это стало толчком к групповому объятью, жар которого способен был растопить самое ледяное сердце в Кремле.
В тот же вечер, когда мы с Борисом у него в прихожей переобувались в тапочки, он повернулся ко мне с самым серьезным выражением лица.
– КГБ, – произнес он, как всегда, несколько растягивая звуки, – спрашивали о тебе.
– Что?! – переспросила я. – Чего вдруг? И откуда ты знаешь?
– Они время от времени звонят музыкантам и приглашают на беседу. Я стараюсь с ними не ссориться, иногда они даже просят автограф. Мне скрывать нечего.
– Ты шутишь. – Я не могла представить себе Бориса, спокойно беседующего с сотрудником КГБ. – И что, все это делают?
– Нет. Некоторые их игнорируют. Кинчев, когда им начинают интересоваться, исчезает в Москву. Густав отказывается. Витя всегда соглашается, так как он боится.
– Так от меня они чего хотят?
– Не знаю. Они спрашивали, знакомы ли мы.
– И что ты ответил?
– Я сказал, что да, я знаю ее. Все ее знают, так как она любит русский рок. Вот и все.
Это было первое прямое подтверждение интереса КГБ ко мне. До этого были все намеки и предположения – прерванные телефонные звонки или «хвост» за машиной. Я подумала о контракте на пластинку и о Юрии. Сама мысль о том, что во всем этом мне могут помешать… Где-то в глубине между ребрами зашевелилась тревога…
– Скрывать мне нечего, – обретя наконец решимость, произнесла я. – Все, что я хочу, – это открыть американцам глаза на русскую музыку и показать, как много общего между нашими двумя странами. Я готова сказать им это прямо в лицо. Можешь спросить у них, готовы ли они принять меня для разговора?
Я подумала, что, если в КГБ увидят фотографии моих выступлений перед школьниками в Калифорнии с показами видеозаписей русских музыкантов, они могут понять, что моя задача – не шпионить, а наладить культурный мост. Мне было противно осознавать, что за мной следят и считают, что у меня какие-то бесчестные цели. От этого я начинала нервничать, и у меня опускались руки.
– Ты их даже напугала, – доложил мне Борис, переговорив с КГБ. – Они жутко разволновались и просили тебя к ним не приходить.
Я представила себе, как эти монументальные чудища, способные погрузить весь город в жуткое ощущение паранойи, при виде меня плотно закрывают все окна и прячутся вглубь своих кабинетов. Я бы расхохоталась, если бы не захватившее меня чувство тревоги в связи с их нежеланием со мной встречаться и выслушать мои аргументы.
Еще через несколько дней президент рок-клуба Коля Михайлов сказал Борису, что КГБ пригрозили отменить концерт «Аквариума», в котором Борис пригласил меня принять участие. Уже годы спустя мне рассказали, что в России в то время шла борьба между «старой гвардией» и КГБ, шли дебаты о том, является ли рок-н-ролл страшной заразой западного декаданса, которую нужно поставить вне закона и всячески искоренять, или же это всего лишь увлечение очередного поколения молодежи, которое стоит просто контролировать. Для «старой гвардии» появление американки на сцене рок-клуба могло бы стать аргументом в подтверждение их позиции, и они могли бы просто прикрыть всю затею. И таким образом окажется, что я собственной персоной способствовала подавлению движения, частью которого я столь отчаянно пыталась стать. Мне ужасно хотелось впервые выступить на сцене вместе с Борисом, почувствовать магическую связь с полным сияющих лиц и сверкающих глаз залом, но даже не осознавая в полной мере возможных последствий, я понимала, что это слишком рискованно.
– Если ты не можешь играть, то и я не буду, – спокойно сказал Борис.
– Нет, Борис, ты должен играть. Я не хочу никаких проблем до выхода альбома в Штатах.
Наблюдая за концертом из-за кулис, я старалась не думать о том, что выходу пластинки могут помешать силы, куда более могущественные, чем все мы, и, чтобы отвлечься, стала перебирать варианты названия альбома. Борис уже подал идею, что в названии должно прозвучать слово «волна». Ему хотелось создать образ музыкальной волны, катящейся через океаны и континенты, чтобы наполнить новыми звуками воздух Америки. Идея мне понравилась, но я считала: из названия должно быть очевидно, что музыка на альбоме родом из СССР. В конце концов мы с Борисом остановились на Red Wave – «Красная волна». Оставался еще вопрос о том, как охарактеризовать группы в подзаголовке альбома. Подпольные? Неофициальные? Любительские? Глядя на сцену и слушая музыку, я все больше укреплялась в мысли, что выступающие передо мной музыканты относятся к самой элите мирового рока. Их нужно охарактеризовать так, чтобы это выглядело и звучало достойно. Слово «неофициальные» казалось мне совсем не рок-н-ролльным, и, сидя в темном углу зала и чувствуя, как музыка сотрясает мир до самого основания, я остановилась на слове underground.
Я понимала, что советским властям слово это не очень понравится. Однако никуда было не деться от того факта, что группам этим не позволяли нормально существовать и выступать на публике и что Кремль относился к ним как к каким-то злодеям, грозящим порушить светлое коммунистическое будущее и государство полного контроля. Я жутко боялась по-настоящему разозлить власти, но в то же время понимала: все, что может произойти со мной, – ничто по сравнению с тем, что переживали мои друзья. После длительных обсуждений с музыкантами мы пришли к заголовку: Red Wave: Four Underground Bands from the USSR[74].
Я все больше и больше времени стала проводить с Юрием. Практически в каждый приезд я брала напрокат автомобиль и учила его вождению. Мы выезжали на какую-нибудь широкую пустынную улицу; он, в майке-безрукавке и темных очках, крепко держался за руль и, набрав скорость, под мои безумные вопли «Вторая!» или «Третья!» лихорадочно пытался управлять коробкой передач. На всю громкость мы врубали записи моих новых песен, которые я привозила из Лос-Анджелеса. Больше всего мне нравилась Give Me Some More of Your Love, в самом конце там есть строчка come on, baby, и я, перекрикивая собственный голос, орала во всю глотку: «Come on, Yuri!». Чем больше мы были вместе, тем более счастливой я себя чувствовала.
В тот приезд, когда я привезла новость о контракте на пластинку, он пригласил меня к себе домой. Мы впервые оказались наедине, без других музыкантов «Кино» или других водителей, пытающихся увернуться от нас на дороге. Квартира была уютной, вполне похожей на другие, в которых я уже побывала, но, конечно, она не имела ничего общего с тем роскошным, больше похожим на музей, чем на жилище, домом, в котором обитали моя мать с отчимом. На стенах висели поблекшие ковры, повсюду были разбросаны листы бумаги, пластиковые пакеты, книги. Тут и там, как прикорнувшие щенки, на полу и на мебели валялись предметы одежды. Из окна открывался вид на большое, заросшее травой и деревьями поле, окруженное стандартными многоэтажками. На краю поля примостились несколько сарайчиков с красными крышами и выкрашенная в желтый цвет небольшая игровая площадка. Все выглядело очень скромно, как ряды дешевого муниципального жилья в Нью-Йорке, – так же безлико и так же тихо.
– Чудное место. Ты живешь здесь один? – ответа на свой заданный по-английски вопрос я, в общем-то, и не ожидала. Он только улыбнулся и показал рукой на холодильник.
– Ой, спасибо, как мило с твоей стороны. Но я не голодна.
Юрий кивнул и тут же выставил сыр, хлеб и тарелку борща. Я села за кухонный стол и заставила себя есть, слушая его гитарные переборы. Ему не нужна была сцена, не нужно было специальное освещение: в своем черном свитере и высоких сапогах он был абсолютно неотразим, время от времени бросая на меня взгляд поверх моей тарелки. Он положил гитару, встал и, взяв меня за руку, повел к себе в спальню. Это была небольшая квадратной формы комната, оклеенная бежево-розовыми обоями. У стены стояла застеленная полосатым бельем односпальная кровать. Войдя, мы оказались в двух разных концах комнаты, и я ощутила вдруг разделяющее нас расстояние – рельефные просторы Европы, холодные соленые воды Атлантики, вся пестрая политическая топография Соединенных Штатов. Неужели мы когда-нибудь сумеем преодолеть эту огромную разделяющую нас пропасть? И вдруг он рядом, покрывает поцелуями глаза и губы, притягивает меня все ближе и ближе к себе, мои светлые волосы у него на лице, его мягкая белая кожа и мои пылающие краской щеки, пока, наконец, ты не перестаешь различать, какой цвет относится к какому флагу и внезапно флаги и страны не перестают иметь значение.
После этого практически каждую ночь я проводила у Юрия, в сорока минутах езды от центра, в районе Купчино на юге Ленинграда, где семья смогла получить отдельную квартиру. Родителей – отца-энтомолога и мать-биолога – я до поры до времени ни разу не видела, но всегда слышала, как они передвигались по квартире, пока я еще не заснула вечером или не встала утром. К тому времени я уже привыкла, что многие русские предпочитают держаться от иностранцев подальше. Нередко мать Юрия пекла какой-нибудь пирог и оставляла его нам на кухонном столе – ощущение от этого было такое, будто дом полон невидимых фей или эльфов с кулинарными талантами. Если вдруг отрывался кусок обоев или текла труба, отец Юрия быстро и так же незаметно ремонтировал неполадку.
– Ты уверен, что они не против того, что я тут у тебя поселилась? – время от времени спрашивала я с набитым пирогом ртом, оглядывая нуждающиеся в ремонте или покраске выбоины или проплешины на кухне.
– Джоанна, – протяжно отвечал Юрий со своей неизменной улыбкой. Каждый слог звучал как отдельное слово: «Джо-а-нна». Затем он наклонялся и целовал меня в веки.
Через поездку-другую я все же наконец-то познакомилась с его родителями. Дело было холодным и темным ранним утром, я вышла на кухню в длинной рубашке Юрия и в носках и внезапно обнаружила там за завтраком отца с матерью.
– Ой! – только и смогла я вымолвить, потрясенная. Я стояла, хлопая глазами, как сова, и лихорадочно пыталась сообразить, прилично ли продолжать здесь оставаться в таком полуголом виде.
– А это родители, – произнес на своем ломаном английском появившийся вдруг у меня за спиной Юрий. Он указал на них, а потом на меня: «А это Джо-а-нна».
– Здравствуйте, – произнесла я как можно более бодрым голосом, скрестив смущенно ноги.
Оба они улыбнулись и кивнули, приглашая нас с Юрием садиться. Мама в открытом цветастом платье, казавшемся неуместным в это серое сумеречное утро, стала накладывать на тарелки только что приготовленную еду, и все четверо усиленно пытались завести разговор. Отец Юрия едва-едва говорил по-английски, мать же не могла сказать ни слова, так что Юрию с его скудными познаниями пришлось выполнять роль переводчика. Я чувствовала себя так, будто угодила в странный, счастливый эпизод «Сумеречной зоны»[75].
– А кем вы работаете? – спросила я у отца.
– Я энтомолог.
Я уставилась на него в недоумении.
– Он изучает этих, как их, насекомых, – пояснил Юрий.
– Все так вкусно, – сказала я, обращаясь к матери. – Спасибо, что вы нам оставляете еду.
Она тепло улыбнулась в ответ, очевидно, не имея ни малейшего понятия о том, что она только что услышала. Я могла бы сказать, что прилетела с Марса, и выражение ее лица нисколько не изменилось бы.
– А мама работает в Институте растениеводства, – с гордостью произнес Юрий, обнимая мать за плечи.
В Америке в то время большинство женщин не работали, и моя собственная мать была в этом смысле для меня примером: выйдя замуж, ты занимаешься преимущественно домом. Я была невероятно впечатлена матерью Юрия, яркими, бросающимися в глаза чертами ее лица, короткой стрижкой каштановых волос и самоотверженной преданностью как своему делу, так и семье.
– Моя мама спрашивает, не волнуется ли твоя мать от того, что ты так далеко от дома, – перевел мне Юрий.
– Конечно, волнуется, – быстро ответила я. – Но она знает, что я счастлива, что у меня есть Юрий, ну и я езжу домой довольно часто.
– А чего вы хотите добиться в России? – Юрий перевел ее следующий вопрос, не успев толком перевести мой предыдущий ответ. В этот момент я поняла, что границ не существует не только для рок-н-ролла – матери тоже не знают границ! Я встречала их повсюду, куда бы ни ездила, с теми же вопросами и теми же озабоченными улыбками.
Я рассказала родителям Юрия о своей семье, о том, как я, обычное дитя среднего класса, росла с двумя сестрами, готовилась стать профессиональной гимнасткой и даже принимала участие в чемпионате страны для детей до 11 лет. Рассказала о том, как мои родители развелись, когда мне было 11, и как я стеснялась старой желтой машины матери, на которой она возила меня в школу в богатом Беверли-Хиллз. Рассказывая, я видела, как сияет лицо Юрия, счастливого тем, что мы все вместе.
– Моя мама говорит, что Америка очень далеко. – На этих словах мать взяла Юрия за руку и не отпускала, крепко вцепившись в нее, как будто опасалась, что я могу попытаться увезти от них сына.
– Может быть, и вы когда-нибудь к нам приедете! – сказала я.
Все трое в ответ дружно рассмеялись, как будто ничего глупее в жизни они не слышали.
С Юрием я чувствовала себя в постоянном полете. Он мог лежать со мной рядом часами, мечтая о чем-то, трогая мои волосы или тихонько напевая под играющую где-то в углу музыку. Иногда он напевал заученные еще в детстве пьесы для виолончели. Все время, пока я была с ним, голова моя постоянно плавала в сладком дыму – как фигурально, так и буквально. За час он выкуривал несколько сигарет, свернувшись возле меня, как грациозный дракон, пока я спала. Я открывала глаза и видела его облокотившимся на подушки, с мягким свечением сигареты у губ. Мало что я не выношу так, как сигаретный дым, но по какой-то причине в России я могла оказаться на вечеринке в окружении сорока курящих людей и меня это нисколько не беспокоило.
Или мы с Юрием забирались в ванну, он курил сигареты одну за другой, закрывающая слив воды пробка вынута все то время – полчаса, час – пока мы нежимся в теплой воде.
– Как это возможно? – удивленно спросила я. В голове у меня засели строгие наставления отца о необходимости беречь воду: «Лос-Анджелес находится в пустыне, вода здесь стоит дорого. Для того чтобы почистить зубы, необязательно, чтобы кран был все время открыт, Джоанна». Я даже и представить себе не могла, что бы он сказал, увидев текущую беспрерывно в ванне воду.
Юрий покачал головой: «Вода почти ничего не стоит». Он улыбнулся своей медленной, дурашливой улыбкой и саркастически поднял вверх большие пальцы обеих рук. Недостаток свободы в Советском Союзе восполнялся избытком H2O.
То же самое относилось, по всей видимости, и к электричеству. Во всей квартире постоянно горел свет, и сквозь окно я видела, как светятся практически все окна в соседних домах. Похоже это было на сложенные один на другой ряды теплых, дымящихся сигарет.
Юрий любил стоять перед зеркалом в одних трусах и любоваться своим телом, поигрывая мышцами рук и ног. Или я могла застать его в такой же позе кунг-фу, которую уже видела у Виктора. Позы эти они перенимали из фильмов с Брюсом Ли, которые я привозила для них и которые они так обожали смотреть. И хотя он выглядел сильным и здоровым, время от времени и его настигали обычные для простых смертных хвори. Однажды в течение недели он каждый день заставлял меня делать ему уколы в зад никогда не моющейся и не меняющейся толстой иглой. И все же и он, и другие мои знакомые русские при столкновении с подобного рода проблемами лишь равнодушно пожимали плечами: им, как народу, приходилось переживать куда более серьезные беды. Как-то, уже вернувшись в Америку, я почувствовала, как у меня зверски чешется все тело. Доктор прописал мне лекарство от чесотки, болезни кожи, которая передается от человека человеку, но источником которой является чесоточный клещ. Я немедленно побежала домой и в панике стала звонить Юрию.
– У тебя не чешется зверски все тело?! – заорала я в трубку.
– Ага, чешется, – услышала я в ответ его глубокий неторопливый голос. – У Густава тоже. Ты-то, надеюсь, в порядке? – Нет, их пронять ничем невозможно.
И хотя мы с Юрием говорили на разных языках, объединяла нас наша музыка. Подавшись головой далеко вперед и отбивая ритм ногой по полу из дешевого линолеума, он подбирал несколько аккордов на гитаре, а я поверх этого выводила мелодию. Так мы написали несколько песен, две из которых вышли в свет в 90-е годы. Одна называлась Somehow, а вторая, Walking Through Windows, дала название моему второму альбому на фирме «Мелодия» в 1991 году.
Писать тексты о Юрии было невероятно легко. Песни у нас получались светлые, воздушные; слушая их, ты погружался в то чудесное пространство любви, в котором исчезает реальность.
Находиться рядом с Юрием было все равно что плыть по хрустальному чистому морю, даже если ты и находился в центре пыльного шумного города. В нем было что-то такое, что успокаивало мое вечно суетливое отношение к жизни и заставляло отступать все тревоги.
– Джо-а-нна, присядь, – говорил он, когда видел, как я ношусь по квартире, собираясь на самолет или на встречу. – Отдышись.
Я садилась рядом с ним на кровать и делала глубокий вдох.
– Ну вот и хорошо, – говорил он через минуту. – А теперь пойдем.
Я до сих пор представляю его темные глаза, когда мы прощаемся в аэропорту, я глажу его рукой по волосам, а он на своем все еще корявом английском тихо произносит: «Miss you, kiss you»![77] – фраза из его любимой песни Cure «Love Cats». Miss you, kiss you!
Мне хочется думать, что и во мне было что-то придававшее ему бодрость и энергию. Он всегда был рассудителен, нетороплив, но иногда и он вскакивал и дурачился вместе со мной и Виктором. Мы с ним были инь и ян: я вечно бегающая, а он всегда рядом с широко открытыми руками, всегда готовый поймать меня в объятия. Родители после той первой встречи признали наш союз, больше не прятались от меня, иногда даже мы вместе ужинали. Волшебным образом односпальная кровать в спальне Юрия стала поистине королевской.
Даже полная сосредоточенность на сборе материала для Red Wave не мешала мне все глубже и глубже погружаться в мир русского рок-андеграунда. Я стала снимать концерты и интервью с музыкантами не только «Аквариума», «Кино», «Алисы» и «Странных Игр», но еще и многочисленных новых групп, которые постоянно появлялись на сцене рок-клуба. Президент Клуба Коля Михайлов любил привлекать новых музыкантов, и со всеми у него были прекрасные отношения. Хотя я для него как бы не существовала: так, какое-то странное явление среди брызжущих энергией мужских гормонов и футляров с гитарами. Если признать мою реальность, то он должен был сообщать обо мне в КГБ. По счастью, новые группы приняли американскую групи с платиновой челкой, и им вроде даже нравилось проводить время в моем обществе. У всех у них было резкое новое звучание и крутые, дерзкие названия: «АВИА», «Телевизор», «АукцЫон», «ДДТ», «Чайф», «Наутилус Помпилиус», «Калинов Мост». Многие приезжали из таких далеких мест, как Свердловск или Новосибирск, а лидер «ДДТ» Юрий Шевчук – обросший, нечесаный парень с огромными очками и хриплым голосом – был из Уфы. Рок, похоже, распространился на всю Россию.
Огромную роль в координации всего движения играл Артем Троицкий, харизматичный обаятельный москвич, который ездил по всей стране, находил там новые интересные группы, приглашал их в Ленинградский рок-клуб и писал о них в официальной прессе. Каким-то образом он умудрялся жить между официальным и неофициальным мирами России, и, хотя были такие, кто подозревал его в доносительстве, он тем не менее пользовался уважением и любовью всех андеграундных музыкантов. Он был единственный профессиональный рок-журналист и критик в СССР; кроме того, он по собственной инициативе отыскивал таланты и для радикальной альтернативной музыки 80-х в Советском Союзе сделал больше, чем кто бы то ни было еще. Познакомились мы в один из первых моих приездов на концерте Бориса. У него были внимательные глаза, вечная улыбка на устах; он свободно говорил по-английски и был самым настоящим кладезем знаний о западной культуре и рок-музыке. Позднее он познакомил меня со своими контактами в ВААП и Госконцерте в Москве, всегда рассказывал мне о новых группах и расхваливал до поры не известных, но приглянувшихся ему аутсайдеров.
Помню, как однажды я отправилась снимать репетицию панк-группы с саркастическим названием «Объект Насмешек». В рок-клубе, и уж тем более в других залах, им выступать не разрешали, и мне было ужасно интересно открыть для себя этот мир русского панка. Лидера группы звали Рикошет[79], это был долговязый парень с сонными глазами и темными, влажными, вьющимися волосами. Он был один из тех отвязных панков, кто, прокалывая себе уши, подставлял под мочку пробку из бутылки или черствую корку хлеба и, не моргнув глазом, пробивал ухо стальной иголкой. Поначалу он ко мне отнесся настороженно: скрестив руки на груди, он спросил, говорю ли я по-русски. Я отрицательно покачала головой и тут же выдала набор фраз, которым меня научил Сергей, а вслед за этим все те ругательства и всю ту нецензурщину, которую я усвоила за время пребывания в России. Он чуть ли не буквально покатился по полу со смеху, и я мгновенно стала в этом кругу своей. Кроме меня в круг входили еще несколько панк-девиц – модных, привлекательных, с кошачьими глазами и тщательно уложенными волосами, будто сошедших с обложки Vogue или Rolling Stone. На диване лежал так и не пришедший в себя за все время, пока я там находилась, какой-то круглолицый пьяный панк в вязаной безрукавке. Мне сказали, что это самый легендарный панк России по имени Свинья[80].
Пока я снимала репетицию «Объекта Насмешек», друзья их дурачились, разгромили все помещение и разбили зеркало. Осколком зеркала Рикошет резанул себе по руке и кровью разукрасил себе лицо. Группа тем временем продолжала играть. Все это выглядело невероятно дико и невероятно похоже на тот панк, который я видела на Западе. Именно таким мощным и подлинным проявлением человеческой экспрессии мне и хотелось поделиться с Америкой. Опустите железный занавес, и вы увидите, что с той стороны его не монстры – это люди, такие же, как и вы, пусть и измазанные кровью и пьяные.
После макабрического приключения с «Объектом» я направилась снимать интервью с Сашей Башлачёвым – бардом, подобного которому я никогда в жизни не видела. И хотя ни слова из того, что он поет, я не понимала, в глазах его чувствовалась бесконечная поэзия, и слова лились из него, как дождь из грозовой тучи.
«Я понятия не имею, что я могу сказать американцам», – проговорил он, как только мы устроились с камерой и с Алексом в качестве переводчика. «Надеюсь, они поймут все и без моих слов». Он обладал способностью видеть общие фольклорные корни всей музыки самых разных континентов. «Все мы – не что иное, как сумма влияний. И главное из этих влияний – любовь».
Его музыка и сила его хриплого, глубокого голоса были совершенно завораживающими. Каждая песня, которую он пел на камеру, шла прямо из души, была извилистой, погруженной в глубины народного духа и человеческой боли историей. В начале песни голос его звучал тихо, как призрак, возникающий из какого-то потустороннего мира. Со временем, как набирающий обороты паровой двигатель, он обретал громкость, силу и пугающую мощь. Иногда мне казалось, что он в состоянии пробить крышу дома, в котором мы находились. Никто не мог даже шелохнуться, настолько все мы, смертные, были парализованы этим громоподобным гласом божьим. Могу смело сказать, что он был намного ближе к небесам, чем все мы. Слушая его полные чувства баллады, мне хотелось заключить его в объятья и держаться за него, как за спасательную лодку. И еще более невероятным было то, что, закончив петь, он вновь возвращался к себе – робкому, застенчивому, хрупкому человеку. Я показала ему снятый материал – он впервые увидел себя поющим и, как мне показалось, сам был удивлен тем человеком, в которого превращался во время исполнения. Он улыбнулся своей сконфуженной улыбкой и в знак признания склонил голову.
– Ты записываешь свои стихи на бумаге? – спросила я.
Он отрицательно замотал головой, длинные волосы почти полностью закрыли глаза.
– Нет, к этому я не готов. Я заучиваю их наизусть.
– Что для тебя важнее – пение или поэзия? Или их сочетание?
– Дух, – почти прошептал он, как горящий где-то в лесах Урала огромный дуб. – Душа.
Саша Башлачёв умер в 1988 году. Его смерть была утратой не только для нас, тех, кто его знал, но для человечества в целом. Я понимаю: то, что мне довелось увидеть, было лишь верхушкой его полного души и чувства айсберга.
Незадолго до возвращения в Штаты в начале 1986 года я вновь собрала все группы в Михайловском саду для фото– и видеосъемки. Арктический мороз, толстенный слой снега на траве, голые деревья, мрачное серое небо. Нас с Джуди колотило от холода, и мы по очереди спрашивали друг друга, почему только мы, кажется, страдаем от такой чудовищно низкой температуры. У русских внутри есть, наверное, какой-то волшебный механизм, который делает их невосприимчивыми к холоду. Честно говоря, как мне кажется, чаще всего таким механизмом была водка.
Мы с Джуди усиленно фотографировали, по очереди и вместе лидеров четырех групп, а затем группировали и всех музыкантов для общего снимка. Прохожие делали вид, что не обращают на нас никакого внимания, как будто мы, несмотря на вызывающие позы и дикие прыжки, были некими невидимыми существами, которых на самом деле не было или, по крайней мере, не должно было быть. Люди стремились как можно быстрее пройти мимо, торопясь по своим делам и убеждая себя в том, что если они не видят этого безобразия, то никто «официально» и не сможет их о нем расспросить.
Последним снимком стала групповая фотография, на которой все выстроились перед храмом на Крови. Я стояла в самом центре, дрожа от холода и сотрясаясь от смеха над шутками и дурачеством ребят, заключивших меня в свои объятья. Никакие деньги не могли бы заставить меня захотеть оказаться в любом другом месте. Тропический пляж, теплое голубое море, кокосы со свежим соком – ничто не могло сравниться со стоянием на жутком холоде рядом с этими горячими парнями, ставшими моей семьей. Пока Джуди, собирая в себе последние остатки тепла, старательно выстраивала всех для снимка, я, оказавшись в своем длинном твидовом пальто между Борисом и Костей, вдруг поняла, что я самая счастливая девчонка на свете. Снимок этот пошел на заднюю обложку пластинки.
Затем была видеосъемка. У меня уже была готова часть клипа на песню «Аквариума» «Пепел», в которой Борис, под звучащую из моего Walkman’а фонограмму, «пел» ее у себя на крыше, как на частном концерте. Сергей колотил по клавишам, и в какой-то момент, озаренный вдруг вспышкой своего творческого гения, он предложил, чтобы Борис огромной пилой распиливал кусок деревяшки прямо рядом с клавиатурой. Мы сняли также текущую по Невскому, как волны по реке, серую толпу обычных людей – резкий контраст с кадрами Бориса и Сергея на репетиции, дурачащимися в уютном, окрашенном яркими цветами зале и предающимися проникновенному акту любви со своими инструментами.
Видео «Кино»[82] я решила снимать во дворе здания, где Тимур устроил мастерскую-галерею для своих «Новых художников», среди припаркованных и запорошенных снегом грузовиков, рядом с детской площадкой. Юрия, к сожалению, во время съемки не было. Он в тот день работал в своей котельной, следя за давлением воды в пяти огромных, высотой шесть метров каждый, котлах, и не смог найти себе подмену. В те времена встроить на компьютере новые кадры в уже имеющуюся съемку было еще невозможно, но, глядя на приплясывающих во дворе и в мастерской Виктора и Густава, вместе с присоединившимися к ним Тимуром, Африкой и Андреем Крисановым[83], я мысленно представляла, как в них появляется Юрий с его раздумчивой веселой улыбкой. Я сжимала в руках видеокамеру, пальцы на ногах у меня совершенно отмерзли, но Виктор и остальные отвлекали меня от холода, заигрывая с камерой и строя ей глазки, будто она была воплощенной любовью, которую они веками ждали и искали. У Виктора было очень крутое длинное пальто, пошитое, скорее всего, его женой, и он время от времени пытался поймать мой взгляд поверх объектива и подарить мне свою («Ну, ты представляешь себе?!») улыбку, которая грела меня лучше любой шубы.
День съемок братьев Сологубов для видеоклипа «Странных Игр»[84] выдался даже еще холодней, чем те, в которые мы снимали «Аквариум» и «Кино». К тому времени группа практически уже распалась: братья Сологубы превратились в «Игры», а остальные придумали себе остроумное название «АВИА» – «Анти-Вокально-Инструментальный Ансамбль». Для съемок клипа к Вите и Грише присоединились Сергей и Густав. Сергей быстро взял на себя роль режиссера и придумал несколько умопомрачительных сцен, над которыми я безудержно хохотала, пытаясь оторвать от камеры постоянно примерзающие к ней пальцы. В этих съемках на жутком холоде было что-то особенное, как будто боль для всех нас стала неотъемлемой частью художественного процесса, художественной борьбы. Как оголтелые, мы носились по холодному, обледенелому городу в безудержной погоне за кайфом творчества. Выстроившись в колонну один за другим и синхронно размахивая руками, они катились по ледяной дорожке, как банда сбежавших из цирка слонов, чтобы тут же отчаянно начать валить друг друга в снег. Я с трудом поспевала с камерой, пока они вспрыгивали на садовые скамейки, скульптуры или ограду, взбирались на мост и на ступени соседнего Михайловского замка и корчили рожи старательно пытающимся нас не замечать прохожим.
Всякий раз, когда мы останавливали пленку для перерыва и ребята старались отдышаться, Витя Сологуб тут же начинал оглядываться по сторонам – не следит ли кто-нибудь за нами. Для меня это было лишним напоминанием, что все эти приключения могут довести нас до беды. Но даже Витю чувство опасности не останавливало от безумных плясок и скатывания вверх тормашками по лестнице. Я безостановочно хохотала, глядя, как ребята своим весельем и настроением озаряют мрачную имперскую столицу, дурачась, как мало кто позволял себе в Советском Союзе.
Последним мы снимали клип с Костей Кинчевым и «Алисой»[85]. Тимур умудрился найти старое заброшенное здание, по всей видимости, дожидающееся сноса и потому уже практически разваливающееся. Повсюду торчали голые и сломанные деревянные балки, пол был завален битым кирпичом и густым слоем пыли. Если бы дом внезапно обрушился и мы прямо во время съемок оказались погребены под его развалинами заживо, я бы не удивилась. Однако более подходящее место для Кости сыскать было трудно: его пронзительный взгляд и чувственное тело стремительно влетали в кадр и тут же вылетали из него, как стрелы Робин Гуда. А иногда он замирал и сливался с угловатыми покореженными формами здания. Под прицелом камеры он чувствовал себя как рыба в воде: завораживающий призрак, плывущий по опустевшей скорлупе заброшенного дома. Мне не нужно было им руководить, ничего не нужно было режиссировать; он был стихией, способной, лишь открыв рот, снести весь дом к чертям.
Фото– и видеосъемки выявили все лучшее, что было в каждой группе. Я привезла с собой портативное устройство, на котором мы тут же могли просмотреть отснятое. Мне доставляло огромное наслаждение наблюдать, с каким счастьем и воодушевлением каждый из них смотрит на себя поющего или танцующего. И еще с гордостью – и за себя самого, и за то дело, которым мы все занимаемся. Все это только лишний раз подтверждало реальность проекта, и чем более зримые, материально ощутимые черты он обретал прямо у всех перед глазами, тем больше я ощущала исходящие от музыкантов энтузиазм и бесстрашие, невиданные во времена черного рынка.
Впервые я стремилась как можно скорее вернуться в Лос-Анджелес – мне не терпелось заняться монтажом отснятого материала. Мой старинный друг Марк Розенталь сумел пристроить меня в студию в Голливуде с профессиональными монтажерами. Raleigh Studios[86] были, конечно, небо и земля по сравнению с самопальными студиями, в которых мы работали в Ленинграде. В монтажной я чувствовала себя все более и более уверенно, и, когда, наконец, все четыре видео для Red Wave были готовы, я с трудом удержалась от того, чтобы выскочить на проходившее неподалеку Тихоокеанское шоссе[87] и начать с гордостью размахивать коробками с пленкой над головой, чтобы видеть их мог весь мир. Мне они казались ничуть не хуже того, что в то время постоянно крутилось по MTV.
Оставалась последняя и важнейшая задача – вывезти из страны саму музыку. Собранные у музыкантов и их звукорежиссеров пленки, тексты песен и фотографии накапливались в чемодане у меня в гостиничном номере. В чемодане был солидный металлический замок, который должен был уберечь его содержимое от чужих любопытных глаз. До этого я уже вывозила пленки с записью музыки Бориса, фотографии и видеозаписи, но на сей раз объем во много раз превосходил все, что мне нужно было прятать раньше. Я начала серьезно психовать, настолько, что, ложась в постель, всякий раз вместо сна упиралась в непреодолимую стену страха. Не в состоянии сомкнуть глаза, я смотрела в беззвездное небо за окном и пыталась уговорами вывести себя из паники. «Думай обо всех своих собственных концертах, которые ты бросила ради этого», – говорила я себе. «Думай о той музыке, которую ты уже успешно вывезла раньше. Думай о группах. Думай о Юрии». Существующая в этой стране репрессивная система не дает этим божественно талантливым парням показать себя миру, но я полна решимости. Будь что будет – ад, потоп или арктический холод – но я вывезу эту музыку и дам всему миру услышать пульсирующие в ней страсть и чувства. Кровь у русских и американцев, быть может, и разная, но сердца у нас всех одинаковые.
Некоторые пленки удалось переправить через дипломатов, но этого было явно недостаточно. Сидя у себя в номере и оглядывая ворох вещей, я лихорадочно соображала. Ага, в высоких меховых ботинках Sorel есть съемные стельки, под которые можно спрятать сложенные вдвое или вчетверо листочки с напечатанными текстами песен. Пленки я попыталась засунуть в большой задний карман теплого пальто, а поверх я планировала повесить рюкзак, чтобы полностью скрыть все выпирающие места. Фотографии пошли во внутренний карман чемодана. Последнее, что я увидела, прежде чем застегнуть молнию, был смотрящий прямо на меня проникновенный взгляд Бориса.
Да, дистанция пройдена изрядная – от единственной кассеты Бориса, которую я увезла в кармане полутора годами ранее, до изощренно таинственной системы по транспортировке музыки четырех групп. Поначалу я была настолько очарована музыкой, что даже и не думала о том, что произойдет, если меня поймают. Но теперь, когда об извращенной советской системе мне известно куда больше, игнорировать возможные последствия куда труднее.
Внутри меня, однако, была неодолимая решимость. Она росла с вздымающимся звуком каждой услышанной новой песни, она помогала мне побороть все рациональные опасения и выбросить к чертям всю осторожность. Все должно получиться, убеждала я себя. Просто потому, что должно.
К автобусу в аэропорт я подошла в невероятном возбуждении, как спортсмен, выходящий на олимпийский старт с огромным всплеском адреналина. Я чувствовала, что совершаю нечто героическое, что окажется способным изменить у двух враждебных стран восприятие друг друга и позволит двум полушариям стать добрыми соседями и друзьями-соратниками в культурной революции. И все же, чем ближе мы подъезжали к аэропорту, тем больше я ощущала неумолимо растущий в глубине живота страх, зияющую черную дыру, безжалостно засасывающую в себя весь мой оптимизм. Я отчаянно пыталась бороться с этим страхом: изо всех сил втягивала в себя воздух, прокручивала в голове песни, но когда автобус наконец подкатил к длинному бетонному зданию аэропорта, нервы мои были на пределе. Я не помню, как встала и вошла в здание, и, если кто-то мне что-то говорил, я их не слышала: в ушах у меня стоял непрерывный нервный звон.
Очнулась я уже в очереди на таможенный контроль. Меня буквально физически трясло от тяжести того, что мне предстояло сделать. Боялась я не за себя; я понимала, что в случае неудачи подведу огромное количество людей, сделавших все, что было в их силах, чтобы найти в своих сердцах место для меня. Очередь двигалась быстро, и внезапно я оказалась перед высоким, бледным таможенником, перерывающим вещи у меня в чемодане и просматривающим мои документы. На мгновение мы встретились глазами, и мне показалось, что почва уходит у меня из-под ног.
– Проходите, – наконец произнес он, переключаясь уже на следующего пассажира.
Я была на седьмом небе. Ничто больше не могло мне помешать. Звон в ушах перерос в слившуюся воедино гармонию голосов «Кино» и «Аквариума». Я торопилась пронести эти голоса и голоса других групп с собой в самолет, а оттуда на радиоволны, которые в свою очередь перенесут их в аккуратные, безликие, стандартные дома по всем Соединенным Штатам Америки. На мгновение, почувствовав, что самолет взмывает в небо, я ощутила себя Тором – богом грома и бури, что был готов оросить землю дождем.
От бога грома я перешла в студийные курьеры. Все мои последовавшие за возвращением в Лос-Анджелес дни проходили в бесконечной суете, связанной с подготовкой Red Wave к релизу. Я вникала во все мельчайшие детали: встречалась с людьми из Big Time и их арт-отдела – изо всех сил я хотела добиться того, чтобы внешний вид, звучание и общее ощущение от альбома было таким, каким я его себе представляла. Каждая пленка проходила ремастеринг в студии компании A&M Records на Ла Бреа Авеню в Голливуде. В этом здании я просиживала часами, прослушивая каждый трек тысячи раз среди кирпичных стен и груд пустых чашек из-под кофе. Я пребывала в невероятном возбуждении и, подпрыгивая на стуле, одну за другой рассказывала истории о группах в России. Звукорежиссер, изо всех сил пытаясь не обращать внимания на мою беспрерывную болтовню, выстраивал необходимый баланс уровней. Цифровой голосовой коррекции тогда еще не было, но он, по крайней мере, сумел добиться того, чтобы моя трескотня не проникла в запись.
– На KROQ[88] прокрутили пару песен! Они пустили русскую песню сразу за какой-то своей, без перерыва, и никакой разницы в качестве записи или звучания невозможно было заметить! Многие слушатели наверняка даже и не сообразили, что текст на русском языке, такая там мощь!
Звукорежиссер равнодушно кивал головой.
– А знаешь, смешно: на песне «Экспериментатор» «Алисы» там в середине он кричит «Экс! Экс! Экс!»; американцы, скорее всего, решат, что он кричит «Секс! Секс! Секс!» и подумают: вот крутая песня!
Звукорежиссер отодвинул свое кресло подальше от меня.
– У меня было интервью на «Голосе Америки», и они решили запустить в эфир несколько песен. Ну я, конечно, позвонила ребятам, чтобы они могли послушать свою музыку по радио. И, представляешь себе, на «Голосе Америки» мне дали, наверное, восемь разных частот – ведь западное радио в России глушат, и нужно постоянно переключаться с частоты на частоту. Но несколько человек все же сумели услышать, знаешь, как это для них круто! До этого они никогда в жизни не слышали свою музыку по радио!
Звукорежиссер вышел и вернулся с двумя чашками кофе. Обе поставил перед собой.
Равнодушный звукорежиссер был, впрочем, скорее исключением. Мое бесконечное общение с прессой по поводу Red Wave вызвало огромный интерес к России и ее жителям. Особенно интересно было появляться на радио – я как бы приходила прямо к людям домой и могла в таком непосредственно личном общении убеждать их в том, что Россия, в отличие от того, что им говорили, вовсе не страшный злой волк, только и думающий, как нас всех сожрать.
– Я вот что хочу спросить: какое у нее ощущение после того, как она побывала в социалистической стране, я имею в виду ощущение от всех тех правил и ограничений, которые там вроде бы есть по сравнению со свободной страной, такой как Америка? – спросила меня одна женщина во время прямого эфира на радио KROQ.
– На самом деле свободы там больше, чем я ожидала, – отвечала я со всей серьезностью. – Эти музыканты прекрасно проводят время, играют, устраивают вечеринки, в общем, живут так же, как их сверстники во всем мире.
– Так это же здорово! То есть не все так страшно, как мы думаем!
«Джоанна против государственной пропаганды. Первый раунд. 1:0».
– А как ваши друзья отдыхают, как развлекаются?
– Русские любят ходить в кино. Вместо попкорна там продают мороженое. – Я услышала легкий смешок и улыбнулась. – За закрытыми дверями они ведут себя примерно так же, как мы здесь.
«Джоанна против государственной пропаганды. Второй раунд. 2:0».
– А в чем, по-вашему, главное отличие рока в России от рока в Америке?
– Не думаю, что различий так уж много. Проведя там много времени, я поняла, что рокеры – они рокеры везде. В следующий вторник в девять вечера их видеоклипы впервые покажут по MTV, и вы сами сможете увидеть, что выглядят они так же, как рок-музыканты по всему миру.
«Последний раунд. Джоанна движется к победе!».
Ощущение было такое, будто я нахожусь в центре ринга между двумя боксирующими друг с другом странами, одновременно уклоняясь от ударов России и пытаясь вбить какой-то смысл в Америку. Red Wave был нокаутирующим левым хуком, предвидеть который не мог никто.
При всей нервозности в связи с возможными юридическими и политическими проблемами, которыми был чреват альбом, я тем не менее осознавала, каким грандиозным событием станет его выход. Риск только укреплял мою уверенность в том, что Red Wave достоин внимания, что, невзирая на языковой барьер, он способен произвести впечатление на людей. Я вспомнила вдруг, как в классе восьмом я получила задание проанализировать текст песни Led Zeppelin Stairway to Heaven. Несмотря на все старания, мой подростковый мозг был не в состоянии разгадать смысл песни, да и до сих пор я не до конца отдаю себе отчет в том, что же пытался в ней сказать нам Роберт Плант. Однако было в песне нечто, что с первого же аккорда завораживало и заставляло ощущать могучий приток эмоций. То же самое я чувствовала, когда впервые услышала «Аквариум» и «Кино»: не в состоянии уловить смысл, я тем не менее была очарована духовностью, человечностью и универсальностью этой музыки. Я знала, что песни на Red Wave могут трогать людей, даже если американцы не понимают русского текста. Главное здесь – чувства, эмоции, любовь.
Я отобрала большие фотографии для главной и задней обложек, а также распланировала размещение множества мелких снимков на внутреннем развороте. Несмотря на дополнительные затраты, я настояла на вкладках с текстами песен на русском языке и в английском переводе – в надежде, что если американцы поймут ту человечность, которую русские выражали в своих песнях, они почувствуют более тесную связь со своими братьями на другом конце света. Одной из важнейших деталей для меня стала публикация на внутреннем развороте небольшого рекламного объявления о футболках с надписью Save the World («Спасем мир») на английском и русском языках. К футболкам прилагался бесплатно значок со словом Peace («Мир») тоже на двух языках. Все это было призвано подчеркнуть актуальность альбома.
На задней обложке красовалась надпись: «Музыканты не несут ответственность за публикацию альбома». Мне было важно, чтобы я сама стала тем парашютом, который смягчит удар от падения, если вдруг КГБ решит вырвать почву у нас из-под ног.
Ну и, конечно, я перечислила всех тех, кому хотела выразить благодарность. Мне бы ничего не удалось сделать без помощи и любви тех ребят, которые стали моей путеводной звездой и полностью перевернули мою жизнь. Я также специально поблагодарила жен Бориса, Сергея, Виктора и Алекса – я прекрасно понимала, им не всегда нравилось, что мужья их бесконечно тусуются со мной вместо того, чтобы проводить время дома. Я знала, что это были сильные женщины, но даже и сильные женщины не застрахованы от чувства одиночества. Я знала это по себе – стоило мне уехать от этих ребят, я тут же ощущала его во всей остроте. Я также поблагодарила всех тех, кто помогал мне вывозить пленки из СССР: они остались в тени, без имен – назвать их я не могла, они оставались на дипломатической службе.
В последние дни перед выходом альбома сон у меня пропал начисто. Я была как на иголках; в голове, наслаиваясь друг на друга, крутились бесконечные идеи и мысли. Иногда я просто ощущала пылающий внутри где-то между ребрами огонь и непреодолимое желание что-то сделать. Не так ли, подумала я, чувствует себя Сергей, когда бродящие в нем музыка и идеи перерастают в цунами, совладать с которым он уже не состоянии. Red Wave я стала осознавать как главное дело своей жизни, но охватывавшие меня гордость и счастье шли рука об руку с тревогой и опасениями – а почувствуют то же, что чувствую я, и другие? Поначалу название «Красная волна» было всего лишь намеком на мать-Россию, но со временем оно стало значить для меня куда больше. «Красная волна» стала олицетворением наших крови и пота, вложенных в этот осязаемый, реальный символ человеческой солидарности.
Весной 1986 года позвонила агент ФБР Бетси Кордова и попросила о встрече.
– Мне лестен ваш интерес ко мне, – довольно холодно говорила я в трубку. – Но с момента нашей с вами последней встречи ничего не изменилось. Я по-прежнему езжу в Россию ради русского рока. На самом деле я издаю здесь в Америке альбом с записями русских музыкантов – хочу помочь нам всем лучше понимать русских.
Но она была настойчива, и в конце концов я согласилась встретиться с ней в ресторане Hamburger Hamlet[89] на Доуэни Роуд в Западном Голливуде. Я и так уже с трудом удерживалась на поверхности мутных кремлевских вод, и мне только не хватало попасть еще и в черный список американского правительства. С каменным выражением лица и скрещенными на груди руками я уселась за липким столом в коричневой кабинке. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас отвечать на навязчивые, въедливые вопросы агента Кордовы.
– На самом деле в этом нет никакой необходимости, – раздраженно произнесла я прежде чем она успела открыть рот. – Честно говоря, мне совсем не хотелось с вами встречаться и ставить под угрозу получение визы на поездку в Ленинград, если Советы вдруг прознают, что я общаюсь с ФБР!
Ее, совершенно очевидно, меньше всего волновали мои тревоги о том, что могут подумать обо мне в России. Как скаковая лошадь с шорами на глазах, она видела перед собой только одно: возможную шпионку, работающую на врага. И еще одно сравнение пришло мне на ум: вратарь, упрямо отказывающийся покидать ворота даже тогда, когда игра уже закончена. Короче, бесила она меня страшно.
– Простите, но говорить нам не о чем. Я уже сказала вам, что занимаюсь только музыкой. – В качестве доказательства я вытащила из сумки конверт от Red Wave и швырнула его на стол перед ней. – Я пытаюсь что-то изменить в лучшую сторону, а такие, как вы, мне только мешают.
С непроницаемым лицом она тщательно изучила конверт.
– Вы можете мне это дать? – наконец произнесла она.
Я выхватила конверт у нее из рук.
– Пластинка появится в продаже в магазине Tower Records уже через несколько недель. Сможете купить ее там.
Я чувствовала нервозность от напряженной работы над альбомом в сочетании с досадой на власти – что советские, что американские, – которые были не в состоянии оценить, что мы делаем. Если ФБР пытается таким вот «тонким» образом обвинить меня в шпионаже на иностранное государство, то я отказываюсь дальше продолжать эти игры. Держа в руках упакованный для меня пакет с несъеденным гамбургером, я вышла из Hamburger Hamlet с дурным привкусом во рту.
Спустя почти двадцать лет я запросила и получила на руки свое дело в ФБР. Там указывалось на мое нежелание встречаться с агентами, а моя скрытность во время произошедшей-таки встречи в ресторане Hamburger Hamlet и уж тем более мои бесконечные поездки в Россию трактовались как возможное доказательство моей приверженности СССР.
«Теоретически нельзя исключить возможность того, что Филдз уже сотрудничает с советскими властями. У нее самой нет доступа к секретным документам, но ее родители и ее отчим – люди политически влиятельные и активные. Мать Филдз рассказала, что за неделю до нашей встречи им домой звонил сенатор Кеннеди», – читала я вслух, не веря своим глазам. – Что за чушь они пишут?!
– Надо было тебе все же выйти замуж за американца, – только вздохнула в ответ мать.
Однако единственными мужчинами у меня на уме в тот день, когда я в ярости выскочила из Hamburger Hamlet, были русские. Я решила повезти с собой в Россию ту же обложку, которую показывала агенту, чтобы ребята наконец смогли увидеть почти готовый продукт. Времени у меня почти не оставалось, карета вот-вот превратится в тыкву, стрелка часов подходила к полуночи, а я так и не придумала, как провезти конверт через таможню. Идея! А что если спрятать его в другой пластинке?! Мой приятель Пол когда-то работал в Tower Records на бульваре Сансет, и я помнила, как они там на специальной машине заворачивали в целлофан подержанные пластинки и ставили их на полку как новые. Если таким образом упаковать обложку Red Wave в другую пластинку, а затем обернуть ее целлофаном, то она будет надежно спрятана. Едва дождавшись открытия магазина, я ринулась туда и, рыская по бесконечным рядам пластинок, пыталась найти ту, которая могла бы служить моей цели. Наконец я купила двойной альбом какой-то малоизвестной кантри-группы, сорвала целлофановую обертку, выкинула оттуда две виниловые пластинки и вместо них втиснула вовнутрь обложки от Red Wave. Затем по пустому магазину я прошла к кассе, за которой стоял, пожевывая жвачку, совсем молодой парнишка, и попросила его обернуть в целлофан мой только что сконструированный альбом.
– Не… мы такого не делаем… – промямлил он.
– Делаете, я знаю, – твердо сказала я. – Мой бывший бойфренд работал здесь и рассказывал мне, что именно это вы и делаете.
Парень безучастно хлопал глазами.
– У нас нет такой машины.
Я придвинулась к нему как можно ближе, чуть ли не всем телом водрузившись на прилавок, как собака, пытающаяся стащить со стола завтрак. Я была измождена, я была в отчаянии, а голод мой требовал куда большего, чем утренние оладьи.
– Слушай, парень, у меня готовый к выпуску альбом советского рок-андеграунда. Я туда еду, и мне нужно тайком провезти обложку, чтобы показать группам.
Я вытащила и протянула ему конверт.
– Видишь вот этого парня? Его зовут Борис Гребенщиков, и он в России то же самое, что у нас Боб Дилан. А этого видишь? Это Костя Кинчев, и он как Билли Айдол и Фредди Меркьюри в одном флаконе. Можешь сделать мне одолжение и обернуть пластинку в целлофан, чтобы таможенники на границе ее не отобрали, а нас всех не посадили?
Минуту или две парень молчал, пытаясь переварить услышанное. «Это! Самая! Крутая! Штука! В жизни!» – наконец заорал он. Он провел рукой по своим жирным волосам, а потом протянул ее за пластинкой. «Давай. Я ее оберну. Жди здесь!»
А потом, 26 апреля 1986 года, меньше чем за неделю до того, как мне надо было ехать в СССР последний раз перед выходом Red Wave, случился Чернобыль. Когда я услышала новость, я чуть не потеряла сознание от ужаса: я знала, что именно в этот день «Кино» должны были играть в Киеве. Без какой бы то ни было возможности связаться с ребятами я целый день, не вылезая из пижамы, сидела, приклеенная к новостям в ожидании, что кто-то мне позвонит. Мне потребовалось собрать в кулак всю свою силу воли и разум, чтобы не прыгнуть в машину, не помчаться в аэропорт и не начать умолять кого-нибудь, чтобы меня посадили в первый же летящий туда самолет. Ощущение было такое, будто меня окунули в ледяную воду и не выпускали оттуда: все тело горело, каждый нерв был напряжен до предела.
Бесконечно звонили многочисленные американские друзья и родственники, что тоже не давало возможности ни на секунду отвлечься от тревожных мыслей.
– Я пока ничего не знаю, – автоматически отвечала я всем, сама трясясь от волнения. – Я еду туда через несколько дней.
Все считали меня сумасшедшей и отчаянно предостерегали от поездки. Родители были в шоке от моего желания подвергать свое здоровье риску, орали на меня по телефону, я в ответ швыряла трубку. Я была молодой и глупой, но я была влюблена в Юрия, любила всех музыкантов и город, который принес мне столько приключений и прекрасной музыки. Ради любви ты готов на всё: даже мчаться сломя голову туда, где тебя подстерегает радиация.
Я сумела добыть еще один синтезатор для Сергея, бас-гитару Fender P для Вити и четырехдорожечную портативную студию. Кроме этих тяжелых вещей, мне нужно было еще везти с собой кучу футболок, выданные различными компаниями панковские браслеты и серьги и купленную прямо на Мелроуз-авеню[90] черную губную помаду. Ну и, конечно, маскировочный кантри-альбом и юридические документы для подписи музыкантам. Никогда еще за один раз мне не приходилось ввозить в Россию так много. Со мной опять была Джуди, ее карманы тоже были набиты документами, и смотрела она на меня расширенными от страха и волнения глазами.
– Ты уверена, что мы все делаем правильно, Джоанна? – беспрестанно спрашивала она меня по дороге из Хельсинки в Ленинград в небольшом ярко-красном прокатном «Форде». Русские друзья сказали нам, что мы привлечем меньше внимания, если въедем в Россию через отдаленный пропускной пункт на финской границе.
– Нет, не уверена, – отвечала я, мчась по пустой дороге через Страну тысячи озер. – Даст бог, пронесет.
В Хельсинки в бюро проката автомобилей я подписала контракт, в котором среди прочего обязалась не покидать на взятой напрокат машине территорию Финляндии. Тем не менее, не задумываясь ни на секунду, я готова была пересечь одну из самых строгих в мире границ на не имеющей на это права машине, к тому же доверху забитой не положенными для ввоза вещами. В ту минуту, однако, ради своих друзей я была готова на все. Если бы для того, чтобы без проблем доставить на место свой груз, мне пришлось бы по-пластунски ползти через Северный полярный круг со 150 килограммами на спине, я с пеной у рта поползла бы, как заправская ездовая собака.
Сама по себе поездка была прекрасной. Сверкающий на солнце заснеженный лес расступался перед несущей нас вперед пустой дорогой. На всем протяжении пути мы едва повстречали пару автомобилей, нашими спутниками были только парящие низко над головой птицы и пробивающиеся из-под земли первые весенние цветы.
– Посмотри, какая красота, – говорила я Джуди, пытаясь отвлечь и ее, и себя от крутящихся в голове тревожных мыслей.
– Ммммм… – лишь мычала в ответ Джуди, высовывая голову, чтобы увидеть эту красоту из-за пристроенного у нее между ногами огромного футляра с гитарой.
По мере приближения к границе и возрастающего количества забрызганных грязью дорожных указателей на русском языке картина за окном все больше и больше стала походить на запустелый пейзаж из мрачного фильма-антиутопии. В ожидании пограничного контроля я притихла, опять погрузившись в сомнения, обрушившиеся на меня, как стремительно несущаяся к водопаду горная река. Впереди нас была лишь одна машина, и пограничники в поиске контрабанды разобрали ее чуть ли не до последнего винтика. Мы с Джуди в панике посмотрели друг на друга. Мне вдруг все показалось неуместным и излишне кричащим – вплоть до цвета собственных волос и терпкого запаха арендованного автомобиля. Каждая мелочь могла нас выдать.
Пограничники не торопились, тщательно, до сантиметра, осматривая стоящий перед нами автомобиль. В голове мелькнула ужасная мысль: быть может, здесь от скуки и безделья они каждый автомобиль проверяют с удвоенной бдительностью – в полном противоречии с той теорией, которая, собственно, и убедила нас выбрать именно этот путь. Я отчаянно прокручивала в голове все возможные объяснения присутствия в машине горы музыкальных инструментов и аппаратуры, кучи одежды и альбома. Может быть, плюнуть на все, ринуться сломя голову вперед и попытаться прорваться через границу? Другого выхода, казалось, не было.
– Я больше не могу!!! – мои мысли прервали отчаянный визг Джуди и папка с документами, которую она швырнула мне на колени.
– Шшшш!.. – зашипела я, рассовывая бумаги по карманам и тщательно застегивая все молнии. – Джуди, черт побери, нашла время для истерик!
Мы уставились друг на друга, трясясь от собственных всплесков эмоций. Мы смотрели друг на друга, а затем… мы сидели. И сидели. И сидели. Мы сидели почти два часа, боясь произнести даже слово, чтобы не привлечь к себе внимания. Казалось, что мы сидели годами, перебирая в голове одну за другой все вещи в машине и в ужасе опасаясь притронуться к ним. Мы сидели, пока, наконец, я не решила, что люблю самолеты и аэропорты и что, наверное, никогда больше не увижу своих друзей.
– Подъезжайте, – наконец-то сказал подошедший к нашей машине пограничник. Лицо у него было кислое, будто он только что съел целое лимонное дерево, а темные глаза шныряли по всем участкам нашего автомобиля. – Откройте двери. Откройте багажник.
Мы поставили машину на тормоз и вышли на продуваемый всеми ветрами пустырь за серой будкой пропускного пункта. Я смотрела, как таможенники начали выгружать все наши вещи, и вдруг из-за стресса меня как подкинуло, и я стала тараторить, как пулемет, – настолько быстро, что по глазам Джуди я понимала, что даже она с трудом разбирает, что я говорю.
– Я музыкант и после России еду в тур по Европе. Поэтому мне нужны все эти вещи. Я никому не могу их доверить, они для меня как дети. – Я стала быстро перечислять одну за другой все известные мне европейские страны. Парочку, кажется, я просто выдумала.
Через несколько минут они нашли мой кантри-альбом. Моя трескотня превратилась в сплошную пулеметную очередь: «Представляете себе, эту пластинку американской группы я купила в Финляндии! Круто, да?! Я сама даже не знаю, кто они такие, но мне показалось забавно, что их пластинка продается в Финляндии. Вот что значит Америка! Круто, правда?! Никогда бы не подумала, что в Финляндии можно купить американский кантри-альбом!». Если бы таможенник понимал, что я говорю, он немедленно заподозрил бы что-то неладное. Джуди пихала меня в бок, но я этого даже не чувствовала.
Таможенник стал изучать альбом. Сердце у меня то подступало к горлу, то уходило в пятки. Толстыми пальцами он провел по целлофановой обертке и стал прощупывать спрятанный под ней картонный конверт. Мне казалось, что я бегу марафон; лоб покрылся испариной, футболка под курткой взмокла от пота.
– О’кей, – наконец-то произнес он, швырнув альбом на груду чемоданов и инструментов. Так просто. Я пыталась подавить вздох облегчения, пока он, как хищник, продолжал перерывать остальные наши вещи. Я повернулась к Джуди и увидела, как ее болтающийся от ходьбы конский хвостик направляется от меня по направлению к будке.
– Моя сестра? – громко сказала я, оглянувшись на таможенника, руки которого были по локоть погружены в гору желтых футболок. – Куда она идет? – Он не обращал на меня внимания, отбросив одну из футболок, как грязную банановую корку.
– Моя сестра? – еще через несколько минут я обратилась к пограничнику, стоявшему на страже возле нашего автомобиля, как будто тот мог уехать сам по себе. Он кивком головы указал мне куда-то влево, не отрывая взгляд от обнаруженного им где-то вдали воображаемого горизонта.
Я повернулась и увидела Джуди, приближающуюся ко мне в сопровождении женщины-таможенницы. Лицо у нее было перекошено, а глаза смотрели на меня с тигриной яростью.
– Ты в порядке, Джуд? – проговорила я тихим голосом, когда она наконец стала рядом со мной у нашего «Форда». Она ничего не ответила, только смотрела прямо перед собой, а по глазам было видно, что она вот-вот заплачет.
– Все в порядке, езжайте! – Я чуть не подпрыгнула от радости, когда пограничник вернул нам наши документы и указал на дорогу. Мне до сих пор не верилось, что все позади. Перед нами прямо на земле были разбросаны наши сумки, футляры с инструментами, коробки с аппаратурой и детали разобранного автомобиля. Джуди опомнилась первой, стала хватать, что попадет под руку, и засовывать в машину. Я тоже присоединилась к процессу, и, как только мы все утрамбовали, прыгнула на водительское сиденье и изо всех сил нажала на газ, как пытающийся умчаться от погони персонаж мультфильма. Перед глазами стояли лица дожидающихся меня Юрия, Бориса и всех остальных. Представляю себе выражение этих лиц, когда они увидят Red Wave. Я была счастлива.
Джуди, однако, была вся в слезах.
– Меня раздели чуть ли не догола и обыскали, – в ярости она растирала слезы по возбужденному лицу. – Ты даже не представляешь себе, как это унизительно!
– О, Джуди, прости меня, дорогая!
– Все! Больше и не думай просить меня провезти что-либо в СССР. На этом конец!
И тут внезапно, не в силах больше сдерживаться, я расхохоталась. Весь адреналин, все чудовищное напряжение, в котором пребывала каждая клеточка моего тела, не могли найти для себя иной разрядки, кроме как вырывающийся из меня истерический смех. Все вместе – невероятное облегчение от успешного преодоления границы, нетерпеливое ожидание предстоящей встречи со ставшими светом моей жизни людьми, не отпускавший меня на протяжении двух последних недель страх, боль и стыд за сестру, жалость к себе и чувство победы – все это выплеснулось в виде смеха на сидящую напротив меня со скрещенными на груди руками и сердитым выражением лица Джуди.
Через мгновение мы смеялись уже вместе, смеялись маниакальным смехом людей, легко, нежданно-негаданно обретших свободу. Как две гиены, мы мчались прочь от чуть не сожравших нас львов вместе с добычей, которую мы везли для прокорма творческих душ. В ту минуту, на скорости 120 километров по серой обледенелой дороге, я не боялась уже ничего.
И все же, когда мы остановились у подъезда дома, где жил Юрий, меня опять охватила паранойя. А что если Чернобыль изменил его? Что, если в мое отсутствие он стал вялым и апатичным? Я выскочила из машины и, оставив Джуди разбираться с парковкой и со всем нашим барахлом, грохоча тяжелыми ботинками по бетонным ступенькам, помчалась вверх по лестнице. И вот она, заветная дверь, вот момент, ради которого я столько пережила.
Чуть ли не в слезах я ворвалась в квартиру и увидела Виктора и Юрия, лениво развалившихся на диване и спокойно слушающих музыку.
– Вы в порядке?! – только и смогла произнести я, с трудом переводя дыхание.
Ребята посмотрели друг на друга, а затем на меня – с самой светлой и теплой улыбкой, на которую только способен человек.
– Конечно, любимая, – сказал Юрий, широко раскрывая объятья, в которые я тут же с радостью ринулась.
– В Америке все только и говорят, какой ужас этот Чернобыль! – объясняла я, обнимая теперь уже и Виктора.
– Мы проверились на счетчике Гейгера, когда вернулись из Киева, уровень радиации был повышенный, и нам велели выбросить всю одежду, – рассказал Виктор.
– Что?! И это все?! – я не могла поверить своим ушам.
– Ну да, – оба они синхронно кивнули в ответ.
– Ну и что, выбросили вы свою одежду?
– Нет, – спокойно ответили они. Больше о Чернобыле никто и не вспоминал.
С появлением в дверях Джуди с охапкой вещей из машины разговор тут же перешел к альбому. Я наотрез отказалась показывать им обложку прежде, чем ее увидят остальные, и только поддразнивала их, пока мы уселись на диване с сыром и печеньем, которые притащил Юрий. Было совершенно очевидно, насколько невмоготу им было терпеть, Виктор даже стал на колени, умоляя меня показать обложку. Я же только качала головой и, чтобы не видеть его лукавый взгляд, прикрывала ему глаза рукой.
Всеобщий сбор был опять назначен в парке, в нашем спрятанном от городской реальности волшебном мире.
«В этот раз я смогла привезти только один альбом, но, по крайней мере, вы можете увидеть, как он выглядит, – говорила я, оглядывая ребят, переминающихся с ноги на ногу и выпускающих пар в холодный вечерний воздух. – Выпуск назначен на 27 июня, и в первых пяти тысячах экземпляров будет цветной винил – одна пластинка желтая, вторая – красная. Я постараюсь каждому привезти по альбому».
Я сорвала обертку с кантри-альбома и достала обложку Red Wave. Не говоря ни слова, они по очереди трепетно передавали ее друг другу, рассматривали фотографии и тщательно изучали содержание внутренних разворотов. Скрестив руки на груди, я терпеливо ждала, пытаясь по выражению спрятанных за поднятыми воротниками пальто лиц угадать их реакцию. Наконец Сергей взял альбом в руки, повернул его ко мне задней обложкой и показал на фотографию, где мы все стояли у храма на Крови. День, когда мы делали этот снимок, был пасмурным, но на фотографии удалось схватить редкий момент: солнце пробилось из-за облаков, и лучи его, пройдя над куполами собора, коснулись светлой пряди моих волос.
– Видишь, – проговорил Сергей на своем ломаном английском, а остальные кивали головой в знак согласия. – Бог отправил послание Храму и тебе. Спасибо тебе.
В отделанный деревом и мрамором вестибюль гостиницы «Европейская» рядом с Невским проспектом я вошла на пять минут раньше назначенного времени, дрожа от холода. Я прекрасно помнила, как будто это было вчера, как Бориса задержали в этом самом вестибюле, и на мгновение ощутила такое же отчаяние, которое охватило меня тогда при виде исчезающего между двумя безликими фигурами в серых костюмах ореола его золотых волос. Я встряхнулась, пытаясь отбросить неприятное воспоминание. На сей раз все будет иначе. Теперь не КГБ идет ко мне, а я иду к ним.
За несколько дней до моего отъезда Борис сообщил мне, что два профессора социологии из университета хотели бы встретиться со мной и расспросить об Америке и американской жизни. По его тону и по тому, как медленно и обстоятельно он мне об этом говорил, я поняла, что речь идет не об обычном научном разговоре. По всей видимости, отказавшись встречаться со мной в предыдущий приезд, кагэбэшники, как влюбленный школьник, решились на вторую попытку. Я согласилась, не раздумывая, полная решимости попытаться убедить их в своей правоте.
И вот я здесь, в своей куртке на два размера больше и облегающих черных джинсах, смотрю на приближающиеся ко мне по золоченому вестибюлю две бесформенные фигуры в поношенных костюмах. На мгновение я подумала, что, может быть, они на самом деле университетские профессора, действительно интересующиеся повседневной жизнью в свободном мире, и что я, со свойственной мне паранойей, убедила себя в их принадлежности к тайной полиции. Эти двое никак не соответствовали сложившемуся у меня представлению о КГБ. Один из них чихнул так, что сотряслось все его тело.
– Госпожа Джоанна, – тепло приветствовал меня второй «профессор», – у нас на втором этаже есть комната, в которой мы сможем спокойно побеседовать, годится?
Мы поднялись по широкой, устланной ковром лестнице и вошли в просторную комнату, посреди которой стоял заставленный едой стол. Прекрасная посуда, хрустальные графины с водой и водкой, отливающие розовой свежестью тонко нарезанные куски мясных закусок, мягкие ломти хлеба. Мне показалось, что я попала на съемочную площадку фильма о царских временах. Не хватает только готовящейся к наступлению армии. «А, может быть, – подумала я, пока ”профессора“ тщательно изучали меня сквозь очки, – я и есть та армия?».
Невероятно, но я не ощущала ни малейшего волнения. Я села и чуть не расхохоталась, подумав вдруг: а представляют ли себе простые русские, как живут и питаются люди у власти? Посреди стола стояла ваза, до краев наполненная ароматной, аппетитной черешней.
– А что американцы любят делать в свободное время? В отпуске, например? Какие фильмы сейчас у вас популярны? – стал забрасывать меня вопросами предложивший подняться наверх «профессор».
Я отвечала легко. Как и Борис, я знала свою правду – она была чиста, и хотела я только добра.
– Встречались ли вы в Штатах с другими иммигрантами из России? – встрял в разговор второй «профессор». – Кто-нибудь пытался вступить с вами в контакт? Еще кто-нибудь в Штатах расспрашивал вас о ваших поездках в Россию?
Я отрицательно покачала головой, благоразумно «забыв» упомянуть короткую «гамбургерную» встречу с ФБР. «Было совершенно очевидно, – подумала я, – глядя, как тот, кто задавал вопросы, подался вперед ближе ко мне над своей тарелкой и заодно окунул конец галстука в блюдце с соусом, – что всем этим людям никак не понять, почему вдруг я бесконечно приезжаю в Советский Союз, если я не шпионка».
– Музыка не имеет границ, – произнесла я со всей серьезностью и повторила свою уже привычную мантру: «Я просто пытаюсь добиться большего взаимопонимания между американцами и русскими».
Так мы и ходили по кругу. Они забрасывали меня вопросами, пытаясь найти слабое место и в то же время поддерживать миф об академических ученых. Им, казалось, было совершенно безразлично, насколько очевидными для меня были их истинная сущность и то, что на самом деле их волнует. Все это напоминало игру в кошки-мышки, в которой я была мышкой, наблюдающей за двумя кружащими вокруг нее котами. Я просто спокойно ждала, пока им это надоест.
Я понимала, что график моих приездов-отъездов выглядит подозрительно, и со всей ясностью начала осознавать, насколько осторожной мне следует быть во всем, что я делаю. Альбом был, безусловно, главным делом, но время от времени меня охватывали мысли и о себе самой, сомнения в правильности своих действий. Выпуск альбома может поставить под угрозу мои отношения с Юрием, с Борисом, со всеми остальными, если на нас обрушится мстительный железный кулак: ведь я предупредила всех, что всю вину возьму на себя. Я не боялась КГБ, но их появление означало, что я под колпаком и что лед, по которому я с такой легкостью бегаю, не так уж прочен, как я надеялась. Расставшись с кагэбэшниками, я отправилась к «Кино» и, глядя сквозь приоткрытую дверь самодельной студии, как ребята записываются, я поняла, что терять это все я не могу и не хочу.
«Every day, Joanna!» – радостно пели специально для меня слова из уже известной мне песни Юрий и Виктор, глядя прямо на меня из студии в каждый перерыв в записи. Они были на подъеме, альбом, как ковер-самолет, нес их вперед и вверх, но глядя на их по-детски счастливые лица, я чувствовала, как на глаза у меня наворачиваются слезы. В моей любви к ним было какое-то неодолимое противоречие: с одной стороны, ради этой любви я хотела самым радикальным образом изменить их мир, с другой – ради этой же любви я хотела, чтобы ничего в нашей жизни не менялось. Я вспомнила Сашу Башлачёва, его мудрые, хоть и мрачные слова о том, что серьезная цель обрекает человека на жизнь ради этой цели и что в такой жизни друзья, семья, удовольствие – все отходит на второй план.
Я знала, что не смогу, да и не должна быть в СССР в момент выхода альбома. Я планировала вместе с Джуди приехать домой буквально накануне релиза. Big Time Records я строго-настрого наказала не выпускать в прессу никакую информацию, пока я благополучно не уеду из России. Я понимала, что у них руки чесались как можно скорее начать трезвонить во все колокола, но я старалась соблюдать максимальную осторожность и буквально дула на воду. Я прочитала проект их пресс-релиза, в котором было написано, что я «контрабандой» вывезла пленки из СССР и заставила их поменять текст, опасаясь, что такая формулировка не придется по вкусу ни в Москве, ни в Вашингтоне. Я так перетрусила во время последнего въезда с кучей всевозможного барахла и с таким облегчением восприняла его удачное завершение, что все мое бесстрашие, казалось, осталось где-то там на советско-финской границе.
Тем временем по другую сторону железного занавеса стали постепенно расползаться слухи о предстоящем релизе, и вместе с моим калифорнийским другом Марком Салехом мы придумали пару специальных кодовых предложений на случай, если новость об альбоме попадет в западную прессу, пока я буду еще в Ленинграде. Мы договорились, что если он позвонит и произнесет кодовую фразу, то мне нужно немедленно уезжать. И вот за день или два до моего предполагаемого отъезда в квартире Юрия звонит телефон.
– Алло?
– Птичка нагадила.
Никакого Интернета в то время еще не было, и вся информация о моем положении в мире была сведена к этим двум словам.
Сердце у меня ушло в пятки. Я понятия не имела, что именно просочилось в прессу, но понимала, что любые разговоры об альбоме ставили мое пребывание в СССР под угрозу. Я стала мучить себя страхами, что никогда больше не смогу сюда приехать; меня раскачивало от ощущения гордости за альбом до жалости к самой себе – жертве культурной войны. В аэропорту я была убеждена, что меня вот-вот арестуют, и через таможню я проходила в состоянии близком к истерике. По иронии судьбы, тот выезд для меня стал чуть ли не самым легким. Позднее я узнала, что между Москвой и Ленинградом координация были настолько плохой, что даже если в Москве о чем-то знали и внесли меня в «черный список», до Ленинграда эта новость могла еще просто не дойти. Я выехала и была на свободе, но радости мне это не доставляло. Я чувствовала себя как инспектор манежа в цирке, которого вот-вот съедят львы.
Оказалось, что западногерманский еженедельник Speigel опубликовал у себя то ли на первой, то ли на второй странице небольшую фотографию обложки альбома. Подпись под фотографией гласила: «Молодая американка контрабандно вывезла русский рок-андеграунд». Вскоре то же самое появилось и на страницах американского Newsweek. Я стала мелькать по всему Западу, но единственное место, в котором я хотела быть, была Россия. Я стала давать одно за другим интервью музыкальным журналам, американским телеканалам, общенациональным и местным газетам. Во всех этих интервью я не скрывала разочарования тем, что рядом со мной нет музыкантов. Мне нужен был Юрий, любовно кладущий руку мне на плечи; нужен был Борис с его спокойной мудрой улыбкой; нужен был Виктор с его лукавым хитрым взглядом: «Ну, ты могла себе такое представить?». Мне задавали бесконечные вопросы о музыке, которая была от меня в пяти тысячах миль. Я знала, что я самая везучая девчонка на свете, которой посчастливилось приобщиться к магии мира, но я также чувствовала себя бесконечно далеко от людей, воздать должное которым не могли никакие мои слова. Я понимала, что мой шок от успеха альбома был лишь малой толикой того, что должны были чувствовать музыканты, и я отдала бы все, чтобы стать свидетелем и участником того, как они отмечают свой успех.
– Неужели ты не счастлива? – спросила меня как-то Джуди. – Честно говоря, я сильно сомневалась, Джоанна, что у тебя это получится.
Конечно же, я была на седьмом небе от счастья, все еще сама не веря, что нам удалось провернуть такую махину. Мы все вложили кучу сил и энергии в этот проект, и реакция людей лишь подтверждала, что я на самом деле угодила в невероятную Страну Чудес и что она не плод моего воображения. Однако одно дело бесконечно говорить и рассказывать о Стране Чудес, и совсем другое – быть там. Я скучала по краскам и по людям, я хотела сидеть рядом с Сергеем, поедающим сардины из консервной банки, или с Густавом, колотящим в одних трусах по своим барабанам. Бесконечные интервью и бесконечные разговоры о России лишь усиливали чувство оторванности.
«Главное – делать то, что ты должен делать», – сказал мне как-то в интервью Костя, подпирая подбородок рукой. «Делать это честно и приносить своим делом счастье людям».
Но он не сказал мне, что счастье это – в пути, а не в конечном результате. Оно в совместном написании и распевании песен, в съемках клипов, в танцах, взявшись за руки, под советским небом – с распущенными волосами и счастливыми лицами.
Именно это чувство полноты и согревало мне душу, пока не нагадила птичка.
К июню 1986 года внимание всей Америки было приковано к России и ее рок-андеграунду. Сами же герои рок-н-ролла сидели в это время в своих гримерках, не имея ни малейшей возможности сообщить мне, в курсе ли они того, что происходит с ними и их музыкой в Америке. Через шведское консульство я отправила в Ленинград 50 экземпляров альбома и по ночам не могла спать – ворочалась с боку на бок и пыталась представить себе, как им понравились красный и желтый диски и что они думают о звучании своих песен на настоящем виниле. Сразу по возвращении домой я тут же купила себе следующий тур в СССР на август. Я начала паковать чемодан и демонстративно держала его у двери – как знак надежды на то, что никаких проблем с визой у меня не будет. Каждый день, приближавший меня к отъезду, все больше и больше отдалял меня от того дня, когда я в последний раз видела ребят. В телеграмме Артему Троицкому и Анатолию Хлебникову из ВААП я писала, что даю в Лос-Анджелесе множество интервью в связи с выходом альбома и хотела бы провести по этому поводу пресс-конференцию и в Москве. «Поможете организовать?» – писала я под звуки грохочущих у меня в комнате записей «Кино». Ощущение было такое, будто я бегу с Кремлем наперегонки, стремясь как можно больше рассказать об альбоме и как можно дальше его продвинуть, прежде чем КГБ задернет передо мной занавес в Страну Чудес. Мне почему-то казалось, что если мне удастся продемонстрировать советским властям ту позитивную реакцию, которую альбом вызвал на Западе, они тут же обрадуются и примут меня с распростертыми объятьями. Как будто отъявленный хищник в состоянии обнять кого-то своими когтистыми лапами…
Ожидание скрашивали бесконечные интервью: сплошные потоки вопросов и море выпитого кофе. Мне нравилось рассказывать о своих приключениях и о группах, но каждое воспоминание заставляло меня осознавать, насколько мне всего этого не хватает и как я готова отправиться туда в любую минуту.
– Как это изматывает… – пробормотала я, спустившись как-то утром на кухню и устало положив голову на мраморный стол. Всю ночь мне снились какие-то подвальные концерты и прокуренные коммунальные кухни, но друзья мои все почему-то стояли ко мне спиной, и лиц их, спрятанных в тени, я не видела. Я вскочила посреди ночи в ужасе, в груди стоял болезненный ком.
– Да, чтобы изменить мир, надо много энергии, – без малейшей иронии в голосе ответила склонившаяся над раковиной мать.
– Что?! – сразу проснулась я и подняла голову.
– Я горжусь тобой, Джоанна, – сказала она, не оборачиваясь. – Все эти интервью, альбом… Я вижу, что ты делаешь по-настоящему важное дело…
Я почувствовала, как к лицу прилила кровь. Мать наконец-то довольна тем, что я делаю со своей жизнью. Такого рода моментов, моментов, когда она хвалит меня, до сих пор в нашей жизни было немного.
– Ты наконец простила меня за то, что я не нашла себе американского мужа? – шутя спросила я.
Мать повернулась ко мне, удивленно вскинув глаза: «Когда я говорила, что тебе нужно найти американского мужа?».
Прессу интересовало все: как я познакомилась с музыкантами, как они записывали свои песни, как жили, что ели, как выживали в коммунистическом режиме, как я сумела стать своей в самой холодной стране мира и как мне удалось вывезти оттуда музыку страсти, огня и любви. Никто не верил, когда я говорила им, что Борис, Виктор и остальные не хотели уезжать из России и жить на Западе.
«Это их дом, – пыталась объяснить я. – Они к нему привязаны и им там нравится. Они понимают, что они русские и по-настоящему творить могут только в России. Конечно, они хотели бы иметь возможность путешествовать и зарабатывать своей музыкой, но русские корни у них очень прочные».
В ответ журналист, как правило, только моргал, а потом опять спрашивал: «Но если бы у них была возможность, они хотели бы уехать из России, так ведь?».
Любопытство желающих бросить взгляд за железный занавес не было для меня неожиданным, но все же я никак не могла предвидеть, какое количество людей будет просто одержимо альбомом и тем, как нам с музыкантами удалось его сделать. Как бы ни одиноко чувствовала я себя на противоположном от своих друзей конце планеты, меня вместе с тем распирало от чувства собственной важности и крутизны, когда, облаченная в кожаную куртку и темные очки, я переезжала от интервью к интервью. Я рассказывала о русском черном рынке и о «самиздате» – подпольной, неподцензурной прессе с публикациями о культуре и искусстве в России и на Западе. Я объясняла, как отличаются друг от друга в России рок официальный и неофициальный.
«Это как отличие любви настоящей от любви на продажу», – приводила я слова Бориса.
Я рассказывала о процедуре получения советской визы, о страхах и тревогах, которыми всякий раз сопровождался каждый мой приезд, но ничего не говорила о бессонных, полных слез ночах.
Помню интервью для программы Good Morning, America. Меня усадили в уютное, обложенное подушками кресло, и коленями мы почти соприкасались с Марией Шрайвер[91]. Во время перерыва на рекламу она придвинулась ко мне вплотную и прошептала: «Вот это да! Как круто то, что вы делаете! Мне ужасно нравится!».
Лучшим средством передачи ребятам в России того возбуждения и восторга, который альбом вызвал в Америке, были фирменные футболки. Выгода от многочисленных интервью была еще и в том, что журналы, газеты и телеканалы охотно снабжали меня своими фирменными футболками для всей честной компании взамен за наше групповое фото в этих футболках. Ну и, конечно, я собирала все газеты и журналы, делала копии всех радио– и телепрограмм, чтобы отвезти их с собой в Россию и показать, какой безумный интерес вызвала в Америке музыка и жизнь моих друзей. Все это было реальным, осязаемым доказательством того, что дело, которым я занимаюсь, – настоящее, что касается оно не только нас самих, но и трогает сердца других. Выходя из очередного интервью с охапкой футболок и прочих сувениров, я чувствовала полное удовлетворение. Поразительно, как куча футболок и подарков могла оправдать слезы одиноких бессонных ночей.
Примерно в это же время я отправила по экземпляру Red Wave Рональду Рейгану и Михаилу Горбачеву. В сопроводительном письме я писала, как хочу установить культурные связи между нашими двумя странами, познакомив Америку с захватывающе интересной музыкой русских рок-музыкантов. Я писала, что ни мои намерения, ни сама музыка не имеют никакого отношения к политике, что задача моя – развеять те ложные представления, которые у русских и американцев существуют относительно друг друга. Я понятия не имела, дошли ли альбомы и письма до президентов, но я чувствовала, что обязана совершить эту попытку, к тому же для меня это был способ отвлечься от томительного ожидания визы. Лос-Анджелес – город вечного лета, но я не могла дождаться, надеялась и молилась, чтобы как можно скорее вернуться в край холодного ветра, снега и дождя. Наконец, в самый разгар кампании, виза пришла – как-то даже слишком легко.
Не успев приехать, я поняла, как все стало меняться.
И хотя на дворе стоял только август 1986 года и до исторического саммита между Рейганом и Горбачевым в Рейкьявике оставалось еще два месяца, я уже чувствовала первое дуновение гласности и перемен. В течение двух предыдущих лет все мои приезды в Россию сопровождались чувством угрозы и тревоги. Теперь же монстра, непрестанно следящего за нами откуда-то из канавы, как будто смыло. Это новое ощущение заставило меня вдруг осознать, насколько я привыкла к тому, что ты никогда не можешь полностью расслабиться, всегда должен думать о том, что говоришь и кто в этот момент рядом с тобой. Интересно, что люди могут приспособиться к такому образу жизни настолько, что практически перестают ощущать напряжение и страх. До сих пор я жила в СССР, повинуясь исключительно инстинкту, всегда пытаясь сообразить, кому я могу доверять и куда я могу пойти. Теперь двери домов и объятья людей стали вдруг для меня открываться.
В последние мои пару визитов – хотя приезжала я по-прежнему в официальную турпоездку, но оставаться могла уже подольше, чем на стандартную неделю, – люди вокруг – от моих ближайших друзей до просто прохожих – казались более свободными и счастливыми, чем когда – либо раньше. Они охотнее вступали в разговор на улице, улыбались, шутили, а кое-кто осмеливался даже открыто смеяться. Это была свобода в максимальном ее проявлении – ведь за свои квартиры, воду, газ, электричество, медицину и многое другое они платили по-прежнему сущие гроши, а то и вовсе ничего. Если бы только такое положение вещей могло сохраниться надолго…
Все мои друзья получили по своему экземпляру Red Wave и были на седьмом небе от счастья. Они почти ничего не знали о том огромном внимании, которое привлек альбом, и жадно сгрудились вокруг огромной кипы привезенных мной газет и журналов. Я отправилась в магазин «Березка», где продавались товары исключительно для иностранцев, накупила сигарет Marlboro, западного алкоголя, еды. Дни и ночи превратились в сплошную непрекращающуюся вечеринку.
На одной из таких вечеринок вместе с Костей, его товарищами по «Алисе», Лешей Вишней, их девушками и женами мы оказались в огромной квартире музыканта из официальной группы «Секрет». Именно тогда я впервые познакомилась с Костиной женой. Комната была набита людьми, едой, напитками и табачным дымом. Я, наверное, была единственным человеком, в зубах у которого не было сигареты. Гремел альбом Боуи Tonight, и пара музыкантов подыгрывали ему на своих гитарах. Костя с завораживающей тигриной грацией двигался в толпе, показывал язык фотокамерам, прокладывал себе путь в параллельную вселенную, где существовали только он и музыка.
Выйдя на улицу, мы оказались с Африкой на Невском проспекте. Был теплый, влажный вечер, на небе стали появляться первые звезды, вдоль улицы на тротуаре продавали арбузы. И вдруг трое шедших нам навстречу парней приветственно подняли сжатые в кулаки руки и прокричали: «Стингрей! Стингрей! Стингрей!»
– Ты плачешь? – рассмеялся циничный Африка, увидев на моем лице смесь восторга и смущения.
– Да нет, это не слезы, это пот, – ответила я, отпихивая его от себя в жаркую тьму.
Для меня не могло быть большей благодарности за мою работу, чем видеть, как много значит для этих молодых ребят признание их кумиров на Западе. Появление Red Wave и то внимание, которое вызвал альбом, были предметом гордости для русских, и уже через несколько недель он продавался на черном рынке за двести долларов!
«Гостей у нас много, люди здесь вечно толпятся. С утра до ночи, дом всегда полон его поклонников», – со смехом говорила мне на очередной вечеринке у Бориса его жена Люда. «Боря-то у нас джентльмен. Никому отказать не может. Даже любовные письма от девиц получает!».
– А ты не удивлен тем, как люди реагируют на тебя и на Red Wave? – спросила я у Бориса.
– Эта музыка – на сто процентов духовная, – он на секунду задумался и прижал к губам бутылку темно-синего стекла. – Ну а теперь она становится психологической диковинкой. Она отражает своего рода духовный поиск, чем рок-музыка, собственно, и занималась с самого начала. – Что бы ни происходило, никто не верил в силу музыки так, как верил в нее Борис.
Даже несмотря на весь свой успех, эти русские думали о вещах глубоких. Эту эмоциональную приверженность жизни я видела не только у музыкантов, но и у их поклонников.
– Я люблю рок-н-ролл! – воскликнул, увидев меня на улице, какой-то парень. От избытка чувств он вцепился мне в рукав куртки и долго не хотел отпускать. – Он вошел в мою жизнь, в мою кровь! – Даже сегодня я ощущаю благоговение и преклонение перед тем, как проницательны были эти русские, как остро они чувствовали.
Празднование успеха альбома вовсе не означало, что мы отказались от насущных дел. Мы с Джуди уже привычно, по-партизански, делали фото и видео, таскаясь за музыкантами и таская их за собой. Мы побывали на одном из самых памятных для меня концертов «Поп-Механики»: проходил он прямо на открытом воздухе, с такой энергией, что уличные фонари просто гудели. В мастерской Тимура шли бесконечные тусовки, а «Аквариум» сыграл великолепный акустический концерт в рок-клубе. В домашней студии Вишни мы с Сергеем работали над написанной нами вместе песней Feeling. Она стала единственной моей песней, большая часть которой была записана в России. Я выделила в ней специальные партии, которые должны были петь мои друзья, и целый день мы провели в студии, записывая искрящиеся звуки курехинского синтезатора и направляя гитару Юрия и бас Сологуба. Сологуб также сидел за пультом и программировал привезенную мною драм-машину, к которой он привязался, как к собственному ребенку. Там же был и Виктор – он помогал с аранжировками и веселил всех своим озорным взглядом и добрым смехом. Песня практически вся была по-английски, только Сергей спел пару собственных строк по-русски: «Сидел я дома, тихо, спокойно, / Но тут приехали американцы». Для видео лидеры каждой группы пропели свои строчки, а затем мы все вместе танцевали, полные ярких красок и безумия. «Мы сидели дома, тихо, спокойно, – орали они в камеру, – но тут приехали американцы!».
Сергей пригласил меня принять участие в безумном барабанном концерте, который он устроил в рамках фестиваля в Петропавловской крепости. К тому времени с момента выхода альбома и порожденной им волны внимания прессы прошло уже больше месяца, и я считала, что советские власти, пусть и неохотно, но признали, что ничего дурного в нем нет. Впервые я чувствовала, что все мои проблемы и страхи позади. Концерт проходил на открытом пространстве у стены крепости, тысячи фанов толпились у сцены, стоя в обнимку, сидя друг у друга на коленях и пронизывая сгущающуюся вечернюю тьму бенгальскими огнями и вспышками зажигалок. До этого я ни разу еще не выступала со своими русскими друзьями, но Сергей заверил меня, что никто не обратит внимания на появление одной безумной американки среди двух десятков фриков, составлявших его «Поп-Механику». Стоял прекрасный весенний вечер, случающийся в Ленинграде только раз в году, заходящее солнце освещало раскрашенные в яркие цвета барабаны, какие-то тележки, металлические конструкции и прочий реквизит, собранный Сергеем для этого сумасшествия. Зрители стали собираться задолго до начала и наблюдали всю происходившую на сцене подготовку. Я привезла с собой из Америки столь полюбившийся ребятам гель и втирала его в волосы Сергея и Африки, от чего они стали отливать блеском, как собачья шерсть в ночь полнолуния. Уголком глаза я заметила наблюдавших за происходящим со стены крепости двух милиционеров и вдруг поняла, что вид их не вызывает у меня, как это было раньше, притока адреналина в кровь. Чуть ли не по локоть обмазанной гелем рукой я помахала им, но, как Сергей и предсказывал, они, к счастью, не обратили на меня никакого внимания.
Сергея, как всегда, переполняла энергия, и, оттолкнув мои руки с гелем, он ринулся на сцену. «Мы исполним для вас несколько пьес композитора, постоянно работающего с нашим оркестром, – объявил он своим хорошо поставленным голосом. – Композитор Африка представит свою самую радикальную музыку. На самом деле все музыканты оркестра – композиторы, и все работают над аранжировками исполняемых нами пьес».
На этих словах сцена погрузилась в невероятный грохот: кто-то стучал по барабанам, кто-то молотом или кувалдой по кускам металла. Публика, судя по ее восхищенно-изумленным лицам, отчаянно пыталась разобраться в происходящем.
«Я хочу, чтобы вы подготовились к прослушиванию этой новейшей и самой современной музыки», – остановив прыжком оркестр, с явным сарказмом в голосе произнес Сергей. Следующим прыжком он вновь привел нас всех в движение. Мы изо всех сил колотили чем попало и по чему попало, а Сергей то останавливал нас, то подгонял. Все это походило на потуги плохонького автомобиля, рывками пытающегося взобраться в гору. Вдруг посреди всего этого грохота на сцену выплыл вокальный квартет со старинными русскими песнями.
«Дорогие зрители! Перед вами выступает ансамбль Дворца культуры железнодорожников! – как безумный, заверещал Сергей. Видно было, насколько все это ему нравится. – Концерт кувалд из жизни тружеников вагонов!».
И опять все грохнули по барабанам и по железу. «Е-е-е-е-е-е!» – орала я изо всех сил. «Е-е-е-е-е! Ча-ча-ча!». Горло и руки болели, но сердце, казалось, переполнило все тело. Я понятия не имела, в какой степени публика понимала происходящее, но впервые в жизни я ощутила себя частью России. В тот вечер на сцене я была уже не американкой, не иностранкой, не туристом – я была своей, в окружении друзей, следовала командам Капитана и вместе с ним творила шум, способный разрушить любое стекло и любое железо. По всему миру, была уверена я, люди могли нас слышать.
Конец лета 1986 года запомнился мне как самое безмятежное время моего пребывания в России. Было невероятно весело, а я уже настолько ко всему привыкла, что в стране непостоянства стала ощущать ложное чувство безопасности.
В центре Ленинграда, в тенистом парке на Каменном острове, стоял сложенный из бревен прекрасный дом. Дом был частный, один из немногих оставшихся в городе частных домов, и сохранился он потому, что был отписан семье Фалалеевых самим Лениным. У Андрея Фалалеева, того самого, кто еще перед первой моей поездкой заочно познакомил меня с Борисом, здесь по-прежнему жили мать Тамара и тетка Нина. В конце 70-х они даже на пару лет дали в доме приют Борису. В один вечер Борис, вместо наших традиционных посиделок у безумного битломана Коли Васина, повел меня в часовую прогулку пешком по липкой летней жаре от своей квартиры в этот деревянный дом на ужин.
Тамара и ее сестра Нина, женщина с яркими рыжими волосами, которые на фоне деревьев приобретали почти пурпурный оттенок, встретили нас на пороге и провели в комнату к заставленному едой столу. По-английски они не говорили, но благодаря Борису обильный ужин сопровождался оживленной беседой. Постоянно вертевшийся под ногами сенбернар поедал куски теплого мяса прямо у меня с руки. Они рассказывали о своей жизни, пересказывали смешные истории о России и случаи из жизни рок-музыкантов, которые хорошо знали этих двух вполне продвинутых женщин и охотно навещали их. В этом уютном доме, глядя на освещенные мягким приглушенным светом открытые, искренние лица сидящих рядом со мной людей, я подумала: вот о существовании какой России я хотела бы рассказать Западу. Их тепла хватило бы, чтобы растопить любой сибирский мороз.
А на другом конце города, в совершенно ином окружении бетонных многоэтажек, Африка познакомил меня со своим московским другом, которого все называли «Большой Миша»[92]. Его двухметровая фигура возвышалась над всеми, как огромная стройная сосна. Свой необычайно высокий рост он объяснял ядерной аварией, которая случилась незадолго до его рождения в его родном городе Снежинск на Урале[93]. По профессии он был физик-электронщик, интеллектуальный маяк во мраке СССР. Он прекрасно говорил по-английски, настолько хорошо, что иногда я думала, не шпион ли он. Он очень много рассказывал мне о людях и о группах, и диапазон его мыслей простирался далеко за пределы рок-музыки.
– Понимаешь, между московскими и ленинградскими группами существует конкуренция, – сказал он мне как-то, помогая делать очередное интервью. – В Москве считают, что ленинградцы находятся под слишком сильным влиянием Запада, и то, что они делают, – ненастоящий русский рок.
– Это как война между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом, – привела я в ответ свою аналогию.
Миша помахал в воздухе рукой, большие кольца на пальцах которой сверкали, как серебряные птицы.
– В Ленинграде, может быть, нет солнца, – провозгласил он со своей всегдашней уверенностью, – но там есть магия.
К этому времени вместе с Борисом, Африкой и другими я стала совершать регулярные, короткие, на два-три дня, вылазки в Москву. Ездили мы на ночном поезде, в тесном купе с грязными окнами, притворяясь, что все мы – русские. Мой русский все еще оставлял желать много лучшего, и при всяком появлении проводника – для проверки билетов или же с подносом с чаем – Африка говорил вместо меня, или же я просто прикидывалась глухонемой. Я даже не могла купить себе билет сама, так как поезда эти были не для иностранцев, и иногда оказывалась в купе с двумя-тремя совершенно посторонними людьми, храп которых заглушал шум двигателя и стук колес, и мне казалось, что я сплю прямо в паровозной топке.
«Африка, пожалуйста, я должна быть рядом с тобой», – отчаянно шептала я, пока, загрузившись в поезд, мы шли по узкому грязному вагонному коридору. Иногда ему удавалось договориться с проводником и поменяться местами. Я понятия не имела, как Африка это делал, но в подобных делах он был мастер, и я испытывала огромную благодарность, свернувшись калачиком на соседней с ним полке и слушая его тихое, ровное дыхание.
В этих ночных поездках было что-то ирреальное. Отопление было централизованным, и в вагоне было либо так жарко, что люди вынуждены были открывать окна, в которые залетал снег, либо так холодно, что все восемь часов дороги я безостановочно дрожала. И все же эти долгие ночи, когда уже перестаешь понимать, куда и зачем ты едешь, каким-то странным образом нравились мне. В простоте и тесной солидарности этого аскетичного и, казалось, лишенного всякой логики существования в ничейном пространстве между двумя городами я почему-то находила для себя уют и успокоение. Дома в Лос-Анджелесе ничего подобного не было. В обособленном пространстве кабриолетов или огромных универсалов все чувствовали себя комфортно и безопасно, дни и ночи были одинаково яркими, а по дороге с обеих сторон тебя окружали сверкающие неоном магазины. Пришедшее на смену безопасности и уверенности необъяснимое ощущение свободы – с равнодушием к дискомфорту и даже к опасности – странным образом возбуждало меня. Иногда, сидя под тусклым вагонным светом, я ощущала жизнь в такой полноте, как никогда прежде: мне казалось, что я мчусь то ли на спине дракона, то ли на хвосте кометы, проносящейся над никому дома не ведомыми просторами.
В августе 1986 года, вскоре после выхода Red Wave, прибывший в Москву наш ленинградский десант обосновался, как это неоднократно уже бывало и раньше, в квартире и на даче Саши Липницкого. Саша играл на бас-гитаре в московской неофициальной группе «Звуки Му». Лидер группы Петр Мамонов был одной из самых почитаемых и в то же время эксцентричных фигур русского искусства, на сцене его гибкое тело непрестанно извивалось, принимая самые причудливые позы, а каждую песню он пел совершенно в ином стиле. Саша был высок, грациозен, и половина его лица была скрыта бородой. В его квартире в самом центре Москвы неизменно останавливались все ленинградские рокеры. Саша прекрасно умел организовывать концерты и всякого рода сборища; ходили слухи, что происходил он из какой-то важной семьи. Он всегда был очень добр к нам с Джуди, охотно разговаривал с нами на своем прекрасном английском, однако складывалось ощущение, что он никак не хотел, чтобы мы не только останавливались, но и проводили много времени у него дома. В этот раз, однако, московская суровость отступила, и мы, присоединившись к Виктору, Юрию, Сергею и Африке и нагрузившись мясом, яйцами и хлебом, отправились на дачу, чтобы отдохнуть на пляже и искупаться в Москве-реке.
– Вода-то хоть чистая? – спросила я у Виктора, когда мы, взявшись за руки, подошли уже к самой ее кромке.
– Конечно, – ответил он, сияя своей огромной улыбкой.
Спустя несколько лет друзья в московском отделении «Гринпис» рассказали мне, что проводившийся ими анализ качества воды в реке выявили в ней зашкаливающий за все нормы уровень фекалий.
Вечером Саша с Африкой изготовили великолепный шашлык, сладкий дым от которого окрасил весь берег. Затем мы до самой ночи, хохоча, джемовали в студии. Это был один из самых лучших моих дней в России.
К концу этой моей поездки наши отношения с Юрием стали настолько серьезными, что, очарованные перспективами открывающихся перемен, мы стали подумывать о том, что надо побольше времени проводить вместе в России. Он быстро чмокнул меня перед тем, как мы с Джуди сели в машину и отправились к финской границе, вполне уверенный в том, что уже очень скоро вновь увидит и меня, и мою сумасшедшую выбеленную челку на темных волосах. Подгоняя слабенький, постоянно кашляющий мотор машины, я чувствовала себя свободно и уверенно – колени упирались в руль, а рука беспечно свешивалась из окна. Все, казалось, шло к лучшему, и все были счастливы.
«I got you, babe!» – орали мы с Джуди прямо в небо, приближаясь к границе.
Остановившись у пропускного пункта, я нажала на кнопку переговорного устройства, чтобы пограничники открыли ворота. Но только услышав наши голоса, они положили трубку. Я звонила еще несколько раз – никакого ответа. Впервые за эту поездку я почувствовала пробежавший по спине холодок ужаса. Я видела вдали пограничников, их темные силуэты мелькали внутри бетонного КПП, но вели себя они так, будто нас не существовало.
– Опять наверняка какая-то бюрократическая проволочка, – пыталась успокоить меня Джуди.
– Мы опоздаем на самолет! – орала я в пустую темноту.
Мы просидели в машине всю ночь, глядя друг на друга и на закрытую перед нашим носом дорогу, пока уже под утро из ступора нас не вывел звук подъехавшего джипа. Еще примерно через час к воротам подошел пограничник и занял пост своего дневного дежурства. Я опустила окно.
– Простите! Простите!
Он взглянул на меня, на мои огромные мешки под глазами и безумное выражение лица.
– В чем дело?
Я немедленно начала тараторить:
– Вы продержали нас здесь всю ночь! – верещала я. – Мы пропустили свой рейс, да и вообще!
Он повернулся и произнес совершенно безучастно:
– Граница открываться полчаса.
– Мы были здесь вчера вечером, пока она еще была открыта, но нас не пропустили.
– Граница открываться полчаса, – повторил он.
Если бы только я знала, что моя следующая поездка в Россию может оказаться последней, я бы, наверное, не торопилась так быстро оттуда уехать.
Итак, я работаю на Рональда Рейгана. Так, по крайней мере, явствовало из письма, которое я получила от президентской Программы культурных обменов между США и СССР. Меня благодарили за мое вдумчивое письмо и за отправленную на имя президента пластинку Red Wave и заверили в том, что «знакомя американцев с современной советской музыкой, вы работаете на осуществление пожелания президента Рейгана расширять культурные связи между США и Советским Союзом». Затем мне было велено держать их в курсе своих дальнейших проектов. Разумеется, это была всего лишь формальная отписка, но, какая-никакая, все же первая официальная реакция на то, что я делаю. Мне начинало казаться, что обе страны наконец-то начинают понимать, что занимаюсь я исключительно музыкой, и что музыка – дело, безусловно, позитивное.
Через пару недель я получила визу на очередную поездку в Россию в октябре 1986 года. Вместе с ней пришла и новость от моих друзей о том, что ВААП пытается уговорить музыкантов на Red Wave подписать документ, в котором говорится, что они не имели никакого понятия об альбоме и что я попросту украла их музыку. Я вдруг стала сомневаться, что даже и с визой смогу легко и благополучно пересечь границу. Но, по иронии судьбы, тот въезд был для меня самым легким – затишье перед бурей, которая поразила меня до самого основания и чуть ли не уничтожила весь мой мир.
После Red Wave и всего того паблисити, которое альбом вызвал на Западе, Россия стала постепенно открываться и охотнее пускать любопытных гостей из внешнего мира. Ну а для меня это было вдвойне здорово – все приезжающие связывались со мной и просили меня познакомить их с ленинградскими рокерами. Первой приехавшей группой – 6 октября 1986 года – стали UB40. Десять веселых парней с характерным бирмингемским акцентом проходили сквозь двойной кордон примерно из сотни неподвижных солдат, оцепивших все проходы к стадиону[94]. Ничего подобного никогда в жизни я не видела. Русские совершенно обалдели от такого количества черных лиц среди музыкантов и бригады обслуживания и зачарованно провожали взглядами перемещающиеся от автобуса к служебному входу темные фигуры. Лидер группы Эли Кемпбелл подмигнул мне и подошел вплотную к одному из стоявших в оцеплении солдат:
«РАССЛАБЬСЯ, ПАРЕНЬ! ВСЕ БУДЕТ В КАЙФ, Е…НА МАТЬ!» – проорал он прямо в ухо солдатику и стал трясти его за неподвижные плечи. Одного этого мне было достаточно, чтобы мгновенно стать фаном UB40.
Мне вручили пропуск за кулисы, с которым я могла ходить куда угодно и фотографировать все, что мне заблагорассудится. Я смотрела, как музыканты разгружают, устанавливают и пробуют аппаратуру, которая полностью подавляла огромный зал своим громким, чистым, звенящим звуком. Все это настолько отличалось от интимной, полуподпольной атмосферы концертов, к которым я привыкла здесь, в Ленинграде, что на мгновение я вдруг потеряла ориентацию. Где, черт побери, я нахожусь?
После концертов[95] я привозила UB40 в какую-нибудь квартиру, где мы уже все вместе оттягивались и иногда даже джемовали. Эти бирмингемцы оказались первыми, кто сумел не упасть в грязь лицом перед моими русскими друзьями по части выпивки.
«Все круто, б…дь!» – орал Эли, опрокидывая очередную рюмку. «Вы, русские, только штаны придерживайте!».
Меня он ужасно забавлял: и своей беспрерывной матерщиной, и не сходящей с лица самодовольной ухмылкой. Однажды я поехала к ним в отель на другом берегу реки и наблюдала, как они, шатаясь, раскачиваясь со стороны в сторону и танцуя, образовали круг прямо у входа. Я уже начинала понимать, что не успеваю вернуться к себе до развода мостов, но было так весело, что следить за временем совсем не хотелось.
– Ага! – довольно засмеялся Эли, кладя руку мне на плечи. – Похоже, ты застряла, е…на мать!
– Повезло тебе! – засмеялась я в ответ.
Когда наконец глаза у всех стали смыкаться, Эли сказал мне, что я могу переночевать у него в номере. Мы втиснулись в его узкую кровать, и я вырубилась под шум ветра за окном. Рано утром, до того, как восходящее солнце окрасило небо и крыши ленинградских домов, я выскользнула из номера, пока Эли еще спал.
«А ты смылась тогда, твою мать!» – приветствовал он меня широко раскрытыми глазами, когда мы встретились на очередном их концерте, уже в Москве.
После одного из московских концертов поздно вечером мы всей толпой отправились на Красную площадь, и вдруг один музыкант сообщил мне, что хочет в туалет. Я не успела даже ничего ответить, как он расстегнул штаны и стал писать прямо посреди Красной площади. Я стояла, раскрыв рот от изумления, а к нему тем временем ринулся милиционер с твердым намерением арестовать нарушителя. Кое-как мы с менеджером смогли то ли уговорить мента, то ли откупиться от него, но Россия таким образом прошла крещение как место паломничества западных групп. И хотя крещение, прямо скажем, было хреновым, все равно – время перемен настало.
Тем временем все новые и новые музыканты из записанных на Red Wave групп сообщали мне о направленном против меня документе ВААП, который их всех просили подписать еще в сентябре. У власти в стране стоял уже Горбачев, и мне на самом деле начало казаться, что ситуация вот-вот должна смягчиться. Насколько серьезно все происходящее в ВААП вокруг альбома? Я узнала, что двое из первого состава «Странных Игр» документ подписали, что Вити среди них не было, несмотря на все его страхи за семью, и что Сергей с Кинчевым попросту послали ВААП подальше. «Кино» игнорировало все обращенные к ним просьбы, а Сергей рассказал мне, что ему с просьбой подписать письмо позвонили в квартиру Ксаны в центре Ленинграда[96].
– Я на даче с Борисом, и он говорит, что завтра с утра мы должны вместе пойти в ВААП и подписать письмо, – тихим голосом проговорил мне в телефонную трубку Виктор. – Что мне делать? Я не хочу ничего подписывать против Джоанны и в то же время не хочу расстраивать Бориса.
– Да ты что, совсем охренел?! – заорал на него, вырвав у меня трубку, Сергей. – Сейчас же уходи оттуда и на первом же автобусе возвращайся в город!
Перечить Сергею не смел никто.
Борис в конце концов подписал письмо против меня, и многие были на него в ярости не меньше, чем Сергей. Странно, но у меня, в отличие от остальных, не было по отношению к Борису ни злости, ни ощущения предательства. Я тысячу раз говорила ему, что в первую очередь он должен думать о семье и о группе, и понимала, что другого выхода у него не было. Борис был для меня освежающим дождем в калифорнийской пустыне, и даже если он и причинил мне боль, я все равно была ему безмерно благодарна. Ничто и никогда не могло снизить мою любовь к нему.
Ни тогда, ни после я ни разу не обсуждала эту ситуацию с Борисом. Я знала, что он не любит конфронтации, да и что, собственно, я могла поставить ему в вину? Он никогда не пытался разозлить или разочаровать меня или кого-то еще. Он нес мир и свет, и главное, чего он хотел, – объединить мир. Он не хотел становиться частью проблемы. Я понимала, что он сделал то, что в тот момент вынужден был сделать, и что ко мне лично никакого отношения это не имело.
Много лет спустя в какой-то книге я прочла, что когда Red Wave вышел в свет, кто-то из ВААП принес показать альбом Горбачеву.
– А почему музыку этих групп издают в США, а не у нас? – вроде бы спросил он.
Известно, что в течение нескольких месяцев после выхода Red Wave советские власти всячески пытались как-то изменить ситуацию и представить ее так, будто группы эти были «официальные», чтобы ни у кого не могло сложиться ощущения, что власти подавляют столь популярную и любимую многими музыку. Борис был выбран в качестве рок-лица гласности – да и кто еще, кроме ангела, мог быть на вершине этого дерева? Ему с «Аквариумом» было предложено выступить в «Юбилейном» – самом большом концертном зале города! Песни «Аквариума», «Зоопарка», «Кино» и других групп рок-клуба стали передавать по радио, а вскоре их стали показывать и по ТВ. А «Аквариум» в сопровождении камерного оркестра стал первой рок-группой, удостоенной чести выступить на сцене престижного концертного зала «Октябрьский».
«Совершенно неслучайно именно Борис Гребенщиков и его ”Аквариум“ были выбраны в качестве своеобразного знамени рок-перестройки, – объяснял в одном из интервью Алекс Кан. – Борис к тому времени изменился, но это было естественное изменение, естественная эволюция артиста. С возрастом он стал менее агрессивен, в песнях стало меньше сатиры и сарказма. И в музыке, и в текстах появилось больше мягкости и лиризма, и эти изменения пришлись как раз на время происходивших во время перестройки радикальных перемен. Власти, присматривающие за культурой, такой ”Аквариум“ вполне устраивал, они прекрасно подходили друг другу».
Я знала, что и до Red Wave у Бориса были неоднократные возможности стать «официальным», но он предпочитал обходиться без дорогих квартир и роскошных BMW, перед которыми не устояли некоторые его друзья. Он оставался верен себе, и сейчас у него наконец появилась возможность и сохранить свою музыку, и в то же время занять место среди звезд, к которым он стремился. Я и думать не могла о том, чтобы лишить его такой возможности.
В разгар всего этого я ринулась в Москву на встречу в ВААП. Я хотела говорить с ними о пластинке, объяснить им всю ту позитивную роль, которую она может сыграть, и теперь я понимала, что мне нужно ехать туда и защищаться от их нападок. Мой контакт в ВААП Анатолий Хлебников организовал встречу со своим начальством в большом безликом кабинете. Я сидела напротив трех-четырех сердитых медведей, выражавших недовольство альбомом и тем, что он был издан без согласия артистов. По их глазам было понятно: они прекрасно знали, что согласие со стороны артистов, конечно же, было. Я пыталась перевести разговор на тему американо-советских отношений и роста взаимопонимания и даже показала им кое-какую прессу из всего того шквала, который альбом вызвал в Америке.
– Альбом был издан незаконно, – только и твердили они в ответ. – Есть закон об авторском праве.
– О’кей, да, музыканты ничего не знали, – наконец солгала я. Я знала, что должна защитить своих друзей, но меня бесил весь этот маскарад. Те самые люди, с кем я сейчас спорила, раньше обсуждали со мной возможные гастроли Боуи в СССР и передачу многочисленного оборудования от фирмы Yamaha в подарок рок-клубу. Я знала, что обе стороны хотели, чтобы эти проекты состоялись, и мне также было очевидно: все прекрасно понимали, что музыканты работали со мной над Red Wave вполне сознательно.
– Да, я сделала все сама и одна во всем виновата. Но делала я это из самых лучших побуждений и никакого зла не хотела причинить.
Меня попросили подписать документ, в котором я признавала свою вину и соглашалась заплатить штраф, и пообещали, что на этом инцидент будет исчерпан и что мы сможем работать дальше вместе. Итак, 16 октября 1986 года я расписалась в нарушении авторских прав и заплатила штраф в качестве возмещения морального и материального ущерба. Почему-то я подписала документ как Джоанна Стингрей, хотя официально еще это не было моим именем. Как только моя подпись появилась на листе бумаги, отношение ко мне мгновенно переменилось.
«Мы слышали, что вы тоже записываете музыку. Может быть, издадим вашу пластинку на “Мелодии”? – сказал мне один из них.
В мгновение ока я опять стала их любимой американкой. Лица их светились хищническими улыбками, равных которым, я была готова поклясться, не видел так близко даже сам Рональд Рейган.
Я твердо убеждена, что держать зло на кого бы то ни было – то же самое, что прыгать в воду в обнимку с якорем. Если якорь не отпустишь, утонешь сразу же.
На следующий же день после подписания документа в ВААП у меня была встреча в Госконцерте, где я обсуждала возможность гастрольного тура «Аквариума» в США. Я не держала зла на Бориса за то, что он подписал документ против меня, и была по-прежнему полна желания поделиться со всем миром музыкой его и его группы. Валерий Киселев из Госконцерта с большим интересом выслушал мои идеи и попросил к следующему приезду в декабре подготовить официальное предложение. Я отправила телеграмму с этой новостью своему другу-промоутеру и дала ему понять, что Советы по-настоящему интересуются только деньгами. Я не уставала поражаться, как легко что-то, до сих пор считавшееся опасным, мгновенно превращается в саму невинность, как только становится ясным, что из него можно извлечь прибыль.
За неделю до этого прошел знаменитый «мирный саммит» между Горбачевым и Рейганом в Рейкьявике[97]. По этому поводу я сделала для всех участников Red Wave черно-белые футболки с надписью Save the World на одной стороне и «Спасем мир» на другой.
«Давай мы все наденем эти футболки на завтрашний концерт во Дворце молодежи, а сам концерт посвятим миру», – с возбуждением сказал Виктор, получив свою футболку. «И ты, Джо, должна выйти на сцену с нами и спеть одну из своих песен по-английски».
От этих слов меня накрыло теплой волной, но я заставила себя отрицательно покачать головой. «Ты же помнишь, что произошло, когда мы то же самое попытались проделать с ”Аквариумом“ в рок-клубе?».
Виктор обнял меня и дерзко прошептал прямо в ухо: «Мне наплевать, пусть запрещают концерт!».
Это был один из самых воодушевляющих дней в моей жизни. «Кино» в футболках моего дизайна и я сама вместе с ними на сцене перед тысячей зрителей – меня просто распирало от счастья и ощущения собственной важности. Это было выражением благодарности мне со стороны музыкантов и их поклонников за то, что я сделала. После двадцати шести лет блужданий и поисков я наконец-то совершила правильный выбор, и этот вечер стал кульминацией всей предшествовавшей ему жизни.
«Я хочу представить вам нашего друга из Америки Джоанну Стингрей, – громко провозгласил со сцены Виктор где-то посередине концерта. – Мы хотели бы отметить подписание мирного договора в Рейкьявике и подтвердить, что мы хотим мира и дружбы с Соединенными Штатами!».
Толпа взорвалась криками восторга, как вулкан, внезапно проснувшийся после многовековой ледяной спячки. Я стояла потрясенная и от переизбытка чувств не могла даже пошевелиться, пока не увидела обращенную ко мне хитрую улыбку Виктора: «Круто, да?» – зазвучали у меня в голове его привычные слова.
На самом деле этот концерт оказался для меня первым в жизни выступлением на сцене в сопровождении группы. Начиная с памятного вечера в «Студии 54» я всегда пела только под фонограмму. Я и не представляла себе, как это трудно и страшно. Я едва слышала свой голос, заглушенный музыкой, криками и аплодисментами зала. Я знала, что ради ребят опозориться не имею права. Аппаратура была паршивая, я даже не помню, был ли на сцене монитор, но толпа просто вынесла меня, подпевая и размахивая в такт руками. Выступление на сцене перед публикой – одно из самых неестественных ощущений, сравнить его ни с чем невозможно, и я вдруг почувствовала себя невероятно значимой, почти неприкасаемой, даже неосязаемой. Все волнения, страхи, паранойя от возможного запрета концерта испарились под жаром юпитеров. На концерте все становится абстрактным – пропитанным символическим смыслом и значением. Когда все было кончено и мы вышли на улицу ловить машину, я вдруг с удивлением заметила, как тверда земля под ногами и как ощущение ее отличается от полета над залом.
«Да, крышу сносит по-настоящему!» – понимающе глядя на меня, со смехом произнес Виктор.
После этого я еще несколько раз выходила на сцену рок-клуба с другими группами. На каждом новом концерте я чувствовала себя все более уверенно и все меньше боялась неприятностей. Однажды даже я уговорила Костю исполнить со мной битловскую Back in the USSR, а припев я пела по-русски. В тот вечер Коля Михайлов наконец-то перестал делать вид, что он меня не знает и не принимает, и после концерта тепло меня поприветствовал.
Примерно в это же время «Мелодия» наконец-то согласилась выпустить пластинку «Аквариума» – в том виде, в каком ее представила на фирму группа, без какой бы то ни было цензуры. Историческая победа! Именно этого всегда хотели и добивались ребята – чтобы их музыка выходила в свет в том виде, в каком она была создана, без пропаганды и без всяких сомнительных условий. Меньше всего, когда я начинала делать Red Wave с целью помочь американцам лучше понимать Россию, могла я себе представить, что моя затея может привести к реальным изменениям в самом СССР. Мы все с каждым днем чувствовали себя все более счастливыми и все более смелыми. Впервые с начала регулярных поездок в Советский Союз я перестала бояться отказа в визе. Все теперь было открыто и легально, с наступлением осени ветер перемен дул все сильнее.
Первый сюрприз настиг меня сразу по возвращении в Ленинград из Москвы. Я ехала в своей прокатной машине по темным узким улицам и вдруг почувствовала сзади хвост. Я даже глазам своим не могла поверить. На ближайшем же перекрестке меня остановили за нарушение, которого я не совершала.
«Я ничего не нарушила, и вы не имеете права меня останавливать, – сразу довольно резко стала говорить я. – Я работаю с ВААП над важными проектами, и вы не имеете права мне мешать».
По угрюмому непроницаемому лицу гаишника было совершенно очевидно: он не понимает ни слова из того, что я ему говорю, и, более того, ему на это совершенно наплевать. Он отвел меня в участок, где меня стали допрашивать. Я всячески отбивалась, говорила им, что занимаюсь бизнесом в России, что у меня совместные проекты с ВААП, Госконцертом и Министерством культуры. Опять-таки, по бесцветным глазам моих собеседников становилось ясно, что их это все нисколько не интересует. Мне выписали штраф, и я в ярости выскочила оттуда. Отъезжая, я взглянула в зеркало заднего вида и поняла, что если в Москве мои дела и улажены, то в Ленинграде об этом никто пока не знает.
Второй сюрприз подстерегал меня уже при вылете из ленинградского аэропорта – таможенники конфисковали у меня восьмимиллиметровую видеокассету со съемкой концерта «Аквариума». С самого нашего первого приезда мы с Джуди всегда были предельно осторожны с отснятым материалом, всегда прятали записанные кассеты, а в камере оставляли на всякий случай чистую. На этот раз – чуть ли не впервые – я забыла поменять кассету.
«Пожалуйста, вы не можете это у меня отнять, это моя работа!» – умоляла я. Я была в ярости, мозг мой был не в состоянии совместить ощущение открытости, сложившееся за последние недели, с тем прежним беспределом, которому я вновь подверглась в Ленинграде. Выбора у меня не было, я села в самолет, оставив им кассету с записью. Глядя сквозь грязное стекло иллюминатора на удаляющийся серый город, я вдруг со всей остротой ощутила, что, возможно, вера моя в Советский Союз все же излишне идеалистична. Я, быть может, и не хочу ни на кого держать зла, но в Ленинграде есть люди, думающие и ведущие себя совершенно иначе.
В начале декабря я узнала, что «Огонек», один из самых популярных и влиятельных советских журналов, опубликовал резко негативную статью о Red Wave[98], полностью перевиравшую все факты о группах, которые мы назвали «андеграундными». Козырем статьи стала выдержка из слов Бориса в подписанном им письме в ВААП против альбома, хотя люди из ВААП утверждали, что понятия не имеют, каким образом письмо просочилось в прессу.
– А я-то считала, что все изменилось! – в ярости изливала я душу своему соседу по квартире Тому. – Я-то думала, что они наконец поняли, какое важное дело я делаю!
– Ну, дорогая, – спокойно отвечал Том. – Ты же знаешь, как говорят: любовь слепа.
Вернувшись в Лос-Анджелес, я сосредоточилась на контракте по выпуску альбома Бориса в США. Я встретилась со Стивом Лоуренсом из MTV, которому очень нравился Борис и который познакомил меня с нью-йоркским эксцентриком Кенни Шаффером[99]. Кенни вместе со своим партнером Мариной Олби владел компанией Belka International. В один из приездов Шаффера в Москву люди из ВААП познакомили его с записями советских официальных рок-групп, но ни одна из этих групп ему не понравилась. Но Борис – стоило Кенни узнать о нем поподробнее и услышать его музыку – сразу его зацепил. Мы втроем – Шаффер, Олби и я – решили объединить усилия, чтобы Борис получил контракт. Я всю себя отдавала этому проекту и ни в коем случае не готова была позволить какой-то журнальной статье вбить клин между мной и моим учителем. Борис был одним из тех, кто сделал Россию моим домом, кто научил меня думать и чувствовать и кто познакомил меня с другими группами. Red Wave был моим подарком России, но этот альбом должен стать моей благодарностью ему лично. «Я хочу, чтобы эта вещь была у тебя», – повторяла я про себя услышанные от него когда-то слова. «Я хочу это сделать для тебя, и мне неважно, что по этому поводу говорят власти».
В середине декабря 1986 года я опять поехала в Ленинград с визой больше, чем на месяц. Стояла суровая русская зима: голые деревья, черные тротуары, а хорошо протопленные квартиры, как коптильни, источали пар человеческих тел. По дороге от метро к дому Бориса я поразилась количеству людей на улице, будто мир не был погружен в ледяной холод. Я проскочила мимо киоска с мороженым, к которому вдоль домов тянулась изрядная очередь, – мне было холодно даже смотреть на нее.
В самом центре небольшой комнаты Бориса возвышалась новогодняя елка. Мы уселись под нею, и я рассказала ему новости о Кенни и Марине.
– Ну, круто, – произнес он со своей искренней, теплой улыбкой. Американский альбом, как и планы «Мелодии» издать без всякой цензуры пластинку «Аквариума», согревали холодное зимнее настроение. В небольшой комнате царили воодушевление, любовь и свет.
Вслед за «Аквариумом» «Мелодия» планировала издать неподцензурные альбомы и других групп рок-клуба. Изюминкой на холодном зимнем торте стала растущая как на дрожжах популярность «Кино» – группа бесконечно выступала с концертами. Я отправилась с ними на концерт в Москву, после чего побывала на их выступлении в рок-клубе в Ленинграде. В России, вновь окунувшись в жизнь своих друзей, я с легкостью забыла о своих собственных проблемах и о тех препонах, которые строил на моем пути Кремль. Сигналы со всех сторон поступали крайне противоречивые: от «Мелодии», от ВААП, от таможни в аэропорту. Но с Борисом, Виктором и другими все казалось предельно ясным – дела наши идут в гору.
В эту поездку я полностью отказалась соблюдать какой бы то ни было распорядок своей тургруппы и все тридцать два дня провела в доме Юрия. Я становилась заправским русским. Жизнь с ним превратилась в привычку, и, даже отнесенная на полмира от своего целебного матраса и маминой мраморной кухни, я чувствовала себя здесь как дома. Я погрузилась в жизнь своих друзей и позволила ей отвлечь меня от собственных проблем. Но время от времени чувство отчужденности и изоляции настигало меня, как захлопывающаяся тяжелая дубовая дверь. Юрий помогал мне избавляться от этого чувства. Помню, как-то я была одна дома, заваривала себе чай, глядя в окно на погруженные в холод и снег мрачные ленинградские многоэтажки. Меня охватило странное, темное чувство, и на мгновение мне показалось, что я на Луне – самом неестественном и одиноком месте во Вселенной.
«Что я здесь делаю?» – громко спросила я свое собственное отражение в оконном стекле.
Вдруг в дверях появился Юрий, сразу же обнял меня и потянулся за приготовленным чаем. И я тут же забыла, что в глазах многих была здесь врагом.
Возможности для групп росли как грибы. Они играли во все более крупных залах в разных городах страны. Они были счастливы, радовались, как дети, получившие в подарок новый велосипед. Я буквально упивалась каждой тусовкой, каждым объятьем, каждым концертом, каждым смехом. Новый выгравированный именной браслет – со словом Stingray на одной стороне и именами Юрия, Африки, Виктора, «Папы», Тимура, Густава, Андрея, Кости и БГ на другой – стал моей броней. Мои ребята были моими великолепными рыцарями-спасителями, и Новый год мы встретили вместе, распевая «Тихую ночь»[100] по-русски. Отмечать праздник мы начали в шведском консульстве – пили, танцевали, пели и веселились как одержимые. Я выкрасила волосы в розовый цвет, а Африка с Тимуром нарядились в привезенные мной безумные радужные парики и очки с носом-пятачком. Сергей наяривал на рояле в окружении бокалов с шампанским и громких голосов и, в конце концов, заиграл нашу любимую песню UB40, которую мы все пели вновь и вновь.
«I don’t like the work but true I need the money! My life is like a joke but to me it isn’t funny! People all around, telling me what to do – And all I want to do is stay at home with you!»[101] – орали мы в темную, беззвездную ночь.
Уже под утро Африка, Тимур, Юрий, Густав, Андрей Крисанов, наш друг Алеша[102] и мы с Джуди вышли на улицу. Согретые теплыми объятьями и бесконечными потоками водки, вкус которой я настолько не переносила, что обычно от нее отказывалась, мы совершенно не ощущали холода. В окружении праздничной иллюминации на Невском и радостно визжащих, поющих детей мы чувствовали бушующее внутри нас пламя. Именно такое праздничное настроение постоянно пытался воссоздать в своих фильмах старый Голливуд, но ощутить его по-настоящему можно было только оказавшись в самой гуще веселья. У меня разбегались глаза: марширующий оркестр, семьи с бенгальскими огнями, огромный пластмассовый Дед Мороз наполняли, как легкие свежим воздухом, каждый уголок внезапно пробудившегося к жизни города.
Мы закрутили веселый хоровод, который Африка разнес во все стороны, разогнавшись на ледяной дорожке и врезавшись в нас со своим извечным боевым кличем «Асса-е-е!».
Еще долго я вспоминала эту ночь, сидя под нещадно палящим солнцем у себя в Лос-Анджелесе. Это был чудесный момент, кульминация всей моей работы в России, канун взлета моих групп и моих друзей на вершину успеха. Момент, полный света и надежд, который не могли испортить злобные подозрения и лживые измышления советской прессы, издательств и властей. Это была Россия в лучшем своем проявлении – страна любви, света и тепла.
– Это что, должно изображать Брюса Ли?
– Ааа! Ууу! – опять промычали что-то Виктор с Юрием, вплотную придвинув ко мне свои искривленные насмешливой гримасой лица и набитые черным хлебом и рыбой рты.
Я расхохоталась, вспомнив звуки из последнего фильма Брюса Ли, который только что привезла этим двум любителям боевых искусств. Передо мной стояла огромная миска с рисом, который Виктор приготовил специально для меня, – он знал, что я стала вегетарианкой и пристрастилась к его любимой еде.
– Очень похоже, – сказала я с издевкой. – А теперь перестань дурачиться и передай мне цой-соус.
Подмигнув, Виктор швырнул мне пакетик обожаемого им соевого соуса, целый запас которого я закупила для него в магазине «Березка».
Я впервые была в доме у Виктора с Марьяной[103], где они в расположенной довольно далеко от центра квартире жили со своим полуторагодовалым сыном Сашей, а также мамой и бабушкой Марьяны. Крохотная кухня была забита посудой, кухонной утварью, пачками сигарет, пепельницами. Саша, пользуясь полным отсутствием запретов, периодически хватал своими липкими пальчиками ту или иную вещицу из всего этого нагромождения. Пока ребята откупоривали и дегустировали бутылку подаренного им после концерта в Риге кубинского рома, я решила взять интервью у Марьяны. Марьяна была художницей, но почти все время посвящала решению организационно-менеджерских проблем «Кино». Никто из жен музыкантов не был так вовлечен в дела группы, как она. Виктор, Юрий и Густав высоко ценили и с благодарностью принимали ее вклад.
– Как жена музыканта ты никогда не хотела, чтобы Виктор стал официальным певцом и зарабатывал побольше денег?
– Ни одна женщина, – пожав плечами, ответила она, – никогда не откажется от дополнительного заработка мужа. Но если ради этого ему придется пожертвовать художественной свободой, то тогда мне этого не нужно.
Взгляд ее голубых глаз был на удивление прям.
– Пусть все остается как есть. Деньги можно заработать иначе. Я вообще не думаю, что деньги так уж важны. Конечно, с ребенком их нужно больше, но пока мы более или менее справляемся. Много их или мало, они все равно все утекают!
Мне нравилось, как прямо она высказывает свои мысли, без экивоков и компромиссов.
– Ну а как ты относишься ко всем тем девицам, которые бесконечно вьются вокруг Виктора после концертов и пытаются привлечь к себе его внимание?
– По счастью, круг наш небольшой, – хитро улыбаясь, ответила она. – И слухи о моем нраве уже дошли до всех этих девиц, так что теперь они стараются держаться подальше.
«Эх, – подумала я, – как бы и мне заставить советские власти держаться от меня подальше!»
– Не забудь, завтра я веду вас с Юрием в американское консульство есть чизбургеры, – напомнила я Виктору, когда мы с Юрием уже прощались в дверях.
– Спасибо, Джо, – как всегда подмигнув, ответил Виктор.
– Должно быть круто, – предвкушая чизбургеры, сказала я Юрию, когда мы пришли домой. – А то селедка ваша мне уже изрядно надоела!
– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – спокойно, как ни в чем не бывало, ответил на это он.
– Что?!
– Джо-а-нна, я хочу, чтобы ты стала моей женой, – глядя на меня своими милыми темными глазами, повторил он со смешным британским акцентом.
– Да! Да! – заключила я его в свои объятья. –
Так это и случилось. Во вторник 6 января мы с Юрием отправились во Дворец бракосочетания подавать заявление. Нам назначили дату через три месяца – 6 апреля 1987 года. – Почему так долго? – спросила я Юрия. – В Америке брак можно заключить хоть в тот же день. – Но, подумав, я поняла и до сих пор так считаю, – это гениальная идея, и американцам следовало бы перенять этот опыт. За это время ты должен внимательно обдумать свой выбор и все вытекающие из него последствия.
В тот вечер мы устроили для всех друзей вечеринку. Я и так чувствовала себя своей среди ребят, но теперь я буду связана с компанией еще и законными узами брака.
– Джоанна Стингрей невероятно крута, – сказал много лет спустя в каком-то интервью Густав. – Она очень много сделала для нас. Феноменальная женщина! Мы не могли так просто ее отпустить и потому пожертвовали ей Каспаряна.
Все это было похоже на сказку. Я боролась с чугунными силами коммунизма и предрассудков и в ходе этой борьбы обрела еще и прекрасного принца. Казалось, теперь остается только жить-поживать и добра наживать. Знала бы я, что мир приготовил для меня совсем другое будущее, довольно далеко отстающее от сказочного.
– Поздравляю! – только и сказал, услышав новость, отец Юрия. Мать улыбалась, но я чувствовала, что она нервничает и пытается понять, что ждет ее сына.
«А какие у вас планы? Где вы будете жить? Что делать? Где вы собираетесь воспитывать детей?» – тихо спрашивала она Юрия.
Проблема с любовью состоит в том, что она занимает тебя всю и не оставляет места для логического мышления. Я в те дни была как мультяшный персонаж с огромными глазами в форме сердечек и с детской наивной уверенностью, что все проблемы разрешатся сами собой. Мне и в голову не приходило, что ждет меня вовсе не сказка, а суровая борьба за то, что я хочу получить. Никогда в жизни я не могла предположить, что бойцовский дух Брюса Ли потребуется не Виктору с Юрием, а мне.
В голове у меня никак не укладывалось, что могут найтись люди, для которых выход Red Wave может означать нечто иное, чем польза и позитив в отношениях между Россией и Америкой. На следующий день, когда я пришла к Борису, он подарил мне вышедшую на «Мелодии» пластинку. До Red Wave ничего подобного быть не могло, и я понимала, как много это для него значит.
«Джо со всей любовью от гребаного рок-н-ролльщика. А кто же я еще?» – написал он мне на конверте.
Зная, что я у Бориса, Сергей с Алексом принесли показать мне ту самую статью в «Огоньке».
– Как-то это странно, – Сергей говорил так быстро, что Алекс едва успевал переводить. – Редактор журнала Виталий Коротич считается сторонником горбачевской гласности.
– Как может человек с такой позицией выступать против? – не уставал поражаться Алекс.
Это было все, что я хотела знать.
– Я хочу с ним встретиться. Я должна объяснить ему, в чем смысл Red Wave.
– Я думаю, это правильная идея, – сказал Алекс.
– Я поеду с тобой, – со свойственной ему торжественностью, но в то же время с лукавой усмешкой в глазах произнес Борис. На том мы и порешили.
Главный редактор «Огонька» Виталий Коротич, в кабинете которого мы с Борисом оказались 13 января 1987 года, был человеком харизматичным, светским, умным и, как мне показалось, незашоренным и способным воспринимать новые идеи. Я все рассказала ему о Red Wave: почему я взялась за проект, какую реакцию он вызвал в Америке и как я урегулировала конфликт с ВААП о нарушении авторских прав.
– Американская Columbia Records заинтересована в записи и издании в Америке альбома Бориса, и мы ведем по этому поводу переговоры с «Международной книгой»[104]. Речь идет о важном и крупном проекте!
Коротич повернулся к Борису: «А вы что обо всем этом думаете?».
Борис провел рукой по своим светлым волосам, сложил руки на коленях и произнес: «Совершенно очевидно, что рок-музыка остается универсальным языком общения молодежи во всем мире».
– Трудно с вами в этом не согласиться, – ответил Коротич. – Джоанна, вы сделали замечательное дело, и я хочу принести вам свои официальные извинения за негативную статью в нашем журнале.
Он поручил одному из своих журналистов тут же взять интервью у нас с Борисом, которое должно было пойти в февральский номер журнала[105].
Тем временем – чтобы жизнь медом не казалась – 28 января в «Комсомольской правде», самой популярной газете СССР, появилась еще одна острокритическая статья против Red Wave[106].
– «Красная волна на мутной воде»?! – вне себя от ярости я громко прочла заголовок. – Как они могут говорить, что меня не волнует моральный и материальный ущерб, который нанес альбом Советскому Союзу? Они пишут, что «Аквариум» нельзя называть «неофициальной» группой, потому что у него вышла пластинка на «Мелодии», но ведь это случилось буквально только что, а Red Wave вышел уже более полугода назад!
Я никак не могла понять, почему подобного рода статья выходит через три месяца после того, как я подписала все документы и оплатила штраф в ВААП. Как только мне начало казаться, что все наконец складывается, почва у меня под ногами вновь зашаталась и стала расползаться. Я все списывала на разгоревшуюся вновь в советском руководстве борьбу между старой гвардией и сторонниками перемен. Друзья объясняли мне, что многие в СССР все еще живут старыми понятиями и принципами и рок-музыка для них – опасное оружие врага. В конце концов я решила просто не обращать на это внимания, чтобы не позволить мелкому кляузничеству испортить мое предсвадебное настроение.
Последнее, что я помню из этой поездки, – расставание с Юрием в ленинградском аэропорту. Он не выпускал меня из объятий, осыпал поцелуями и умолял хоть на мгновение расслабиться, перестать думать о делах и просто провести последние минуты вдвоем. Я же только со смехом отбрыкивалась: полностью погруженная в мысли о свадьбе и в ощущение счастья и любви, я ни к чему в тот момент не могла относиться серьезно. Я чувствовала себя настоящей деловой русской женщиной – уважаемой и обладающей законными правами.
– Пусть они только попробуют теперь меня остановить, – пропела я Юрию, так и не желавшему выпускать меня из рук.
– Джо-ан-на, – медленно, в своей манере, произнес он.
Я отчетливо помню, как мягко отстранилась от него и сказала: «Уже чуть больше, чем через месяц, я опять буду здесь. Не волнуйся ни о чем!».
Я даже не нашла времени остановиться, посмотреть ему в глаза и сказать: «Я люблю тебя!».
– Люблю тебя! – небрежно бросила я уже на ходу, оглянувшись, прежде чем окончательно исчезнуть из поля его зрения в недрах аэропорта. Он стоял, не отрывая от меня взгляд своих огромных ярких глаз, и лишь рассеянно проводил рукой по волосам до тех пор, пока мы окончательно не потеряли друг друга из виду.
Я предавалась мечтам о своей предстоящей свадьбе: в ушах у меня звучала тихая нежная музыка, в глазах стояли звезды в вечернем небе над каналами и белоснежные цветы.
– Есть ли у вас план? – Из грез о свадебном торте и первом танце меня вернули на землю слова, которые я уже слышала от матери Юрия. – Где вы будете жить? Как собираетесь зарабатывать на жизнь? Планируете ли заводить детей? Где вы будете их воспитывать? Знаешь ли ты, от чего умерли его дедушки и бабушки?
«Что?!» – Я от удивления захлопала глазами.
– Ты знаешь, от чего умерли его бабушка с дедушкой?
Высокие скулы матери внезапно оказались прямо у меня перед глазами, белоснежная кожа на лице сморщилась от страха и тревоги.
– Нет, а зачем мне это знать?
– Ты должна понимать, в какую семью ты входишь, Джоанна.
– Я люблю его и хочу выйти за него замуж! – твердо произнесла я.
– А я люблю тебя и хочу иметь здоровых внуков.
Мы стояли, пристально глядя друг на друга, разделенные гранитной поверхностью кухонного стола. Мать не выдержала первой.
– Ну а белое платье для свадьбы ты уже начала присматривать?
– Нет, – вздохнула я, облокотившись локтями на стол и подперев голову руками. – Я поняла, что не люблю платья и уж особенно белые. Это не мой стиль.
– Ну уж нет! – решительно возразила мать, скрестив руки на груди. – Свадьба бывает один раз, и ты ведь хочешь, чтобы день этот был для тебя особенным, не так ли?
– Ты уж выбери, пожалуйста: или белое платье, или внуки. И то и другое не получится.
– Джоанна, подумай хорошенько. Если хочешь, можешь сама придумать фасон.
Всю следующую неделю я обдумывала предложение матери. Я видела, насколько важна для нее моя свадьба, и, учитывая, сколько всего ей пришлось перетерпеть за эти годы моего бесконечного мотания в Россию, я наконец решила, что красивое белое платье станет выражением моей благодарности ей. Ну и, честно говоря, где-то в глубине меня тоже сидела романтическая девочка, грезящая о прекрасной традиционной свадьбе из сказки.
Пока в Лос-Анджелесе все благоухало розами, из России пришло сообщение, что пластинка «Аквариума» на «Мелодии» разошлась тиражом свыше миллиона экземпляров. Ленинградский самиздатовский рок-журнал «РИО»[107] опубликовал большое интервью со мной, а молодые журналисты журнала Сергей Чернов, Сергей Афонин и помогавший им Алексей Ипатовцев подготовили так, увы, в журнал и не попавшую подробнейшую статью о моих путешествиях в Россию, об успешном издании Red Wave, о конфликте с ВААП и о негативном освещении всех моих приключений в советской прессе. Статья называлась «Девушка из Калифорнии», и в ней я обнаружила некоторые детали, о которых я и сама не знала.
В Америке тем временем уже было продано 15 тысяч экземпляров Red Wave, и продажи продолжались. RCA Records объявила об издании альбома в Британии весной 1987 года. Я получила массу приглашений выступать с лекциями об альбоме по всей Америке, а нью-йоркское издательство Doubleday предложило издать книгу с описанием моих приключений. Аллан Аффельдт, организатор советско-американского Марша мира[108], попросил меня помочь ему в проведении приуроченного к маршу концерта. Я также планировала поездку в Россию Фила Рамона в апреле 1987 года для обсуждения возможности продюсирования им американского альбома Бориса[109]. Компания Боуи Isolar дала мне права на организацию предстоящей осенью концерта Боуи в России, с «Аквариумом» на разогреве, и права на съемку фильма о концерте. Владимир Литвинов из Министерства культуры, Валерий Киселев из Госконцерта, Александр Белостоцкий, Олег Попов, Герман Авксентьев и Николай Шевченко из «Международной книги» и Евгений Семенихин, Валерий Иванов, Сергей Семенов и Анатолий Хлебников из ВААП работали со мной над осуществлением всех этих проектов. До этого момента я старалась избегать обращаться в посольство и консульство США из опасения, что Советы сочтут меня шпионкой. Но теперь мне нужна была их помощь. Марк Таплин из посольства в Москве и Морт Аллен и Джим Шумайкер из консульства в Ленинграде помогли организовать доставку крупной партии инструментов и аппаратуры, которую фирма Yamaha подарила Ленинградскому рок-клубу.
Среди всего этого я не забывала и о свадьбе. Вместе с модельером мы придумали белое платье из подесуа[110], которое я про себя ласково назвала «мое платье от Джетсонов»[111]. Свадьба – по мере появления специальных свадебных приглашений и «пропусков по всей территории» для приглашенных – стала, как внезапно восходящее из-за горизонта солнце, обретать все более и более реальные очертания. На торжественную церемонию в ленинградском Дворце бракосочетания номер 3 собирались приехать мать, отчим, сестры, несколько лос-анджелесских друзей, Даг Баттлман из Yamaha, Дэвид Уайдерман из Guitar Center. Ну и, конечно же, там будут все рокеры, художники и друзья из России. Ужин я заказала в ресторане «Аустерия» на территории Петропавловской крепости. А накануне свадьбы и в ее честь мы решили провести концерт с участием всех групп и моим собственным. Тимур Новиков вызвался выкрасить задник сцены: я в огромном тракторе и поверх цветными буквами слово «Stingray».
– Звонили из телеканала NBC, они хотят снимать свадьбу, – возбужденно кричала я в трубку, подпрыгивая на диване и растягивая телефонный шнур до предела. – А журнал Life хочет взять у меня интервью о моей роли музыкального дипломата.
– Джоанна, говори помедленнее, я ничего не могу разобрать, – пыталась утихомирить меня Джуди на другом конце провода.
– Они говорят, что я молодой Арманд Хаммер![112] – не в состоянии успокоиться, в полном восторге визжала я.
Изюминкой на свадебном торте, становящемся в моем сознании все более и более пышным, стала подаренная мне гитарной фирмой Kramer гитара с окрашенным в советский и американский флаги корпусом. Радости добавило и согласие авиакомпании Pan Am доставить к концу марта в Ленинград бесплатно комплект музыкальных инструментов и аппаратуры, подаренный рок-клубу фирмой Yamaha. Все это походило на диснеевскую сказку: все ладно, одно к одному, складывалось в идеальную картину. «Счастливая я, – думала я, пребывая в полном блаженстве, – мне даже не понадобилась тыква».
– Джоанна, в визе тебе отказали.
Буквально несколькими мгновениями раньше я пребывала в радостном возбуждении – до моей очередной поездки в Россию оставалось всего три дня, и под гремящую на весь дом панк-песню «Кино» «Мама Анархия» я усердно паковала чемоданы.
Как бы соблазнительно ни выглядела перспектива промчаться на красном кабриолете по извилистым дорогам вдоль холодных зимних пляжей, я заставила себя сидеть дома, боясь пропустить редкий звонок от ребят или информацию о том, что происходит. От предвкушения вот уже совсем скорого возвращения к своей второй семье и предстоящей свадьбы я просто летала вокруг чемоданов, мечтая о четырнадцатичасовом перелете, еще пару лет назад казавшемся мне сущим проклятьем.
Паковка подходила к концу, я пыталась выпутать застрявший в молнии чемодана кусок какой-то одежонки, как вдруг зазвонил телефон. Я быстро выключила музыку и, со смехом переводя дыхание, схватила трубку.
Звонила хозяйка турагентства.
– Привет, как дела? – спросила я беспечно.
– Мы должны были сегодня получить тридцать виз на группу, но получили, к сожалению, только двадцать девять. – Кроме ее голоса, в трубке звучал и обычный офисный шум: гудение компьютеров, стук пальцев по клавиатуре, стрекот выплевывающих бумагу принтеров. – Джоанна, тебе в визе отказано.
Я стояла в носках, с трубкой в руках и почувствовала вдруг странное желание рассмеяться. «Она шутит, – подумала я про себя. – Не может же она говорить серьезно».
– Джоанна?
В голову пришла русская поговорка «В каждой шутке есть доля шутки» – то есть в большинстве шуток больше правды, чем смеха. До меня стал доходить смысл услышанного.
– Что ты сказала? – задыхаясь, наконец-то проговорила я.
– Мы получили уведомление, в котором говорится, что на сей раз виза тебе не может быть предоставлена. Мы позвонили проверить, не произошло ли какой-то ошибки, но получили тот же ответ. – Она замолчала. – Может быть, ты сама позвонишь в советское посольство в Вашингтоне? Я могу дать тебе их номер.
Я механически записала номер. Еще несколько минут назад я летала. Теперь я чувствовала себя прибитой к земле, которую к тому же из-под меня выдергивают, как грязную скатерть.
– Мне ужасно жаль, – сказала женщина из турагентства. – Мы сделаем все, чтобы тебе помочь. Будем на связи в ближайшие дни.
Трубку я положила в состоянии полного оцепенения, потеряв способность хоть что-нибудь чувствовать. В услышанное было трудно поверить, и я была уверена, что быстро смогу исправить ситуацию. Все мироздание ждало моего возвращения в Россию. Невозможно было представить себе, что теперь небо не хочет меня туда допустить.
Я позвонила в советское посольство в Вашингтоне и сказала телефонистке, что мне нужно срочно обсудить вопрос об отказе в визе.
– Я занимаюсь в СССР вполне официальной работой, к тому же мне предстоит свадьба с советским гражданином. Мне нужно переговорить с кем-нибудь немедленно.
Сотруднику, с которым она меня соединила, я рассказала свою историю. Прислушиваясь к вылетающим изо рта собственным словам, я постепенно стала вновь обретать чувство реальности, а голос мой становился тверже и тверже.
– Хорошо, хорошо, успокойтесь, – он говорил со мной вполне дружелюбно. – Не волнуйтесь. Скорее всего, произошла ошибка, и мы ее исправим. Дайте мне немного времени.
Он записал мой номер телефона и пообещал перезвонить в течение получаса. Впервые за целую, как мне уже казалось, вечность меня слегка отпустило, и я заставила себя продолжить сборы. Поверх одежды я положила фен и еще пару вещей, которые, как я знала, наверняка украдут, заперла чемодан и устроилась у телефона ждать. Конечно же это ошибка. И конечно же этот добрый и внимательный человек из посольства во всем разберется. Даже на мгновение я не могла представить себе, что поездка сорвется.
– Алло! – трубку я схватила после первого же звонка. И сразу же почувствовала смену настроения – прежней энергии и дружелюбия в его голосе как не бывало.
– Мне очень жаль, но визы нет, – сказал он холодно.
У меня опять перехватило дыхание. Как когда прыгаешь с вышки и входишь в воду неправильно – на тело обрушиваются десятки очень болезненных ударов.
– Как такое могло произойти?! Я работаю над совместными проектами с «Международной книгой» и ВААП!
– Ничего не могу сделать. Нам по телексу из Москвы сообщили, что Джоанну Стингрей в Москве не ждут. Визы нет. – И он повесил трубку.
Я чувствовала себя в безвоздушном пространстве. Я понятия не имела, что произошло и как мне к этому подступиться. Где-то на задворках сознания едва слышный голос взывал: «Джоанна, да встряхнись же ты! Плачь, кричи, чувствуй! Делай что-нибудь, наконец!». Но я не могла пошевелиться. Я тупо смотрела в окно, на ярко-зеленый газон перед домом и затянутое дымкой желтое небо. Я понимала, что у меня прямо из рук вырывают мою собственную жизнь, все, во что я в течение нескольких лет вкладывала сердце и душу. Все это я понимала, но реагировать на случившееся по-прежнему никак не могла.
Опять зазвонил телефон. Я сняла трубку, не в состоянии произнести ни слова, и услышала, как на другом конце провода мать начинает мне о чем-то говорить. И тут я разрыдалась.
– Я не попадаю на свадьбу! Я не попадаю на свою собственную свадьбу! – только и твердила я сквозь слезы и лишь иногда, всхлипывая, пыталась что-то бормотать про визу. Но совершенно очевидно было, что разобрать что-либо сквозь мою истерику она была не в состоянии.
– Да что с тобой?! Ты заболела? Что-то случилось?!
– Виза! Я не попадаю на свадьбу!
Наконец-то она поняла.
– Джоанна, мы с этим разберемся, – сказала она твердым и громким голосом, чтобы перекрыть мои стенания. – Пожалуйста, успокойся. Мы поможем.
Мать знала, что плачу я редко, и если уж плачу, то дело на самом деле серьезное. И, когда такое случалось, она всегда приходила мне на помощь.
– Пожалуйста, пожалуйста! – только и могла умолять я.
Я прыгнула в машину и помчалась к дому матери и отчима. Ни с кем другим делиться своим горем я пока не хотела. Разошедшаяся по людям новость закрепляется, затвердевает и становится реальной проблемой. К этому я была пока не готова. К моменту моего приезда у матери уже был готов список людей, к которым можно обратиться за помощью, и с одним из них она уже говорила по телефону. Когда я расклеиваюсь, мать проявляет себя с лучшей стороны – настоящий рыцарь со шлемом из стильно уложенных светлых волос и пылающими голубыми глазами.
Я рассказала ей о телексе, который, как мне сообщили в посольстве, они получили из Москвы. «Они назвали меня Стингрей», – сказала я. Деталь была важна, так как это не было моим официальным именем: и в паспорте, и в заявлении на визу стояла другая фамилия. Стало совершенно очевидно, что мы имеем дело с продуманной, целенаправленной акцией, мне подают сигнал о том, что деятельность моя в России больше продолжаться не может. Я опять разрыдалась.
«До свадьбы еще три недели», – прикрывая трубку рукой, пыталась успокоить меня мать. Она говорила с Долорес Бейленсон, муж которой Энтони был одним из конгрессменов от Калифорнии и близким другом нашей семьи. Долорес пообещала матери, что Энтони поможет, и добавила, что мой отчим Фред должен ему немедленно позвонить. Она также посоветовала привлечь к этому делу Арманда Хаммера – ни один другой американец не имеет на Советы такого влияния, как он.
Пока мать названивала влиятельным друзьям и знакомым, я отстучала телекс Олегу Попову из «Международной книги» с подтверждением нашей предстоящей встречи и всех тех проектов, над которыми мы работали и в числе которых были приезд Фила Рамона в апреле, концерт Дэвида Боуи и крупный подарок от фирмы Yamaha Ленинградскому рок-клубу. Я включила в телекс письма от Рамона, менеджмента Боуи и от Yamaha. Во всех этих письмах подтверждалось согласие работать со мной в этих проектах и желание видеть меня в качестве представителя их авторов в России. Никоим образом я не хотела дать ВААП возможность опять обвинить меня в каких-либо нарушениях. Об отказе мне в визе я не сказала ни слова.
Обычно Попов отвечал очень быстро. Не дождавшись от него ответа в течение суток, я отправила аналогичные послания своим контактам в ВААП и Госконцерте. Я также попыталась дозвониться своему приятелю в ВААП Анатолию Хлебникову. Ответом мне было молчание – оглушительное и неизменное. Все вокруг стало казаться зловещим и пугающим. Мне было физически плохо – как угодившей вдруг в эпицентр циклона птице, не способной никого позвать на помощь. После всего, что я сделала и несмотря на все, что я сделала, я вдруг превратилась в тень, в призрак, в парию, практически в ничто. Хуже ощущение трудно было себе представить.
Мать тем временем двигалась вперед с неумолимостью парового катка. Долорес Бейлинсон дала ей имена и контакты Марка Перриса и Кэтлин Лэнг в Госдепартаменте. Еще одна ее подруга Марша Уайсман раздобыла координаты секретаря Арманда Хаммера Клода и двух сотрудников, постоянно сопровождавших его в поездках в Россию: Джоан Мондейл и Гилфорда Глейзера. Еще кто-то подсказал, как связаться с тоже работающей на Хаммера Флоренс Аганян. Отчим обратился к своему другу Лео Маккарти, вице-губернатору Калифорнии, с просьбой вывести его на Хаммера. Стало известно, что визу отклонили по решению советского МИДа. Политиками дело не ограничивалось – мать написала письмо известному певцу Крису Кристоферсону, который уже выступал в России и звукооператором у жены которого, тоже певицы, Риты Кулидж, работала моя сестра Ребекка.
«Я написала ему, что была на его концерте в Лас-Вегасе, и он просто поразил меня своей силой и человечностью по отношению ко всем людям, – рассказывала мне мать, пока я тихо, как мышка, сидела у нее в доме. – Я также написала, что его песни сделали меня более открытой к восприятию обеих сторон в каждом политическом споре. Я уверена, что он поможет, если сможет».
Так как мне мои московские контакты не отвечали, Даг Баттлман отправил телекс Попову, в котором вновь подтвердил, что Yamaha уполномочивает меня заниматься приемом инструментов и аппаратуры, переданных фирмой в дар рок-клубу. Он попросил подтверждения нашей встречи в Москве в апреле. И опять никакого ответа.
В какой-то момент мне удалось наконец пробиться к Юрию по телефону. Я рассказала ему, что произошло, сказала, что к решению проблемы подключены все наши друзья и знакомые и что я надеюсь суметь приехать ко дню свадьбы.
– Я попробую, – медленно проговорил он в ответ, – сделать что-то в России. Я лю… – И связь прервалась.
В своем отчаянном стремлении как можно скорее найти решение я превратилась просто в машину. Я бесконечно слала телексы Марку Таплину в отдел культуры американского посольства в Москве. Еще один телекс ушел Виталию Коротичу в журнал «Огонек», где я объясняла, что случилось, говорила, что очень люблю Юрия и хочу быть с ним вместе. Совершенно несправедливо, писала я, что советские власти не дают возможность мне соединиться с человеком, без которого я не представляю себе жизни. Тому Шенкеру, московскому корреспонденту Chicago Tribune, с которым я подружилась в Москве, я жаловалась, что после всей проделанной мною позитивной культурной работы меня просто используют как мячик в политическом футболе.
«Почему они так боятся любви?!» – взывала я к миру во всех этих посланиях.
Да, в моем отчаянии был элемент мелодрамы, но я была всего лишь молодая женщина, чувствовавшая, что созданную ею жизнь у нее грубо вырывают из груди вместе с сердцем. Я была в ужасе от угрозы потерять своих друзей и своего будущего мужа; была столь повержена шоком, болью и страхом, что сохранять спокойствие могла не больше, чем выброшенная из воды и неспособная дышать рыба. Люди и работа в России были моим воздухом.
Кто-то предложил написать Владимиру Познеру, харизматичному советскому телеведущему, регулярно выступавшему в программе Nightline Теда Коппела и в телешоу Фила Донахью[113]. И вновь в ответ молчание.
26 марта 1987 года конгрессмен Бейлинсон отправил по телексу письмо в консульский отдел советского МИДа, а на следующий день, 27 марта, министру культуры СССР Василию Захарову. Он объяснял, что отказ мне в туристической визе срывает мои планы выйти замуж за советского гражданина и подрывает мою работу в качестве музыкального посла в России. Он призывал своих московских корреспондентов воспользоваться имеющимися у них полномочиями и способствовать предоставлению мне визы. Но даже и он, американский конгрессмен, не был удостоен ответа.
Представьте себе парусный корабль. Представьте себе, что он поймал попутный ветер и влился в эскадру других кораблей. Яркие разноцветные паруса сливаются в великолепную радужную картину. Эскадра сильна единством: подстегивая друг друга, корабли уходят все дальше и дальше в море. Оторвавшись от своих причалов, они устремляются в неизведанное. Они жаждут вкусить свободы и не боятся взбираться на гребень самой опасной волны. А затем представьте себе, как вздымающийся вдруг из холодной морской бездны Железный Кулак обрушивается вдруг на тот первый корабль и в щепки крошит его кормило. Остальные, увлеченные звездами и манящим горизонтом, этого не замечают. Несчастный парусник, потеряв управление, дрейфует, отстает от эскадры и остается в одиночестве с вдруг оказавшимся ненужным белым свадебным платьем.
В то время не было еще ни мобильных телефонов, ни текстовых сообщений, ни FaceTime, ни WhatsApp. Вся в слезах, зарывшись в подушку на своем огромном ярко-красном диване в Лос-Анджелесе, я была убеждена, что мои русские друзья пойдут по жизни дальше без меня. Русские прекрасно понимали бесполезность борьбы с тем, что победить невозможно. Но я не знала, что, только услышав о моей проблеме с визой, Юрий с несколькими друзьями прыгнул в ночной поезд и помчался в Москву, где он написал письменное обращение в консульский отдел Министерства иностранных дел. Длинными безлунными ночами я, не сомкнув глаз, думала о нем. А знание о том, что он сделал, принесло мне мгновение счастья в непрекращающемся кошмаре.
Ответ, который Юрий, наконец, получил на свое обращение, гласил: «Приезд гражданки США Джоанны Филдз/Стингрей в настоящее время невозможен». Конец нашей истории написали за нас, прежде чем мы сами подошли к нему.
В России тем временем жизнь шла своим чередом: другого выбора ни у кого из нас не было. Чтобы получить информацию, мне приходилось ждать дни, недели, иногда месяцы. С их стороны было то же самое. Наступило 6 апреля 1987 года – день назначенной, но не состоявшейся свадьбы. Мир тем не менее не остановился, и мне пришлось заставить себя проснуться и в тупой неподвижности просидеть часы, предназначенные для смеха, поцелуев и свадебного торжества. Я, впрочем, совершенно не помню тот день. Я уже пыталась погрузиться в глубины памяти, чтобы выскрести оттуда какие бы то ни было застрявшие на задворках сознания воспоминания, но безрезультатно: ничего, кроме унылой, растянувшейся на 24 часа пустоты. Вместо этого всякий раз на меня накатывается другое воспоминание: финал чемпионата школ Калифорнии по прыжкам в воду, я – звезда своей родной Beverly Hills High School и явная претендентка на медаль. Последний прыжок – сальто назад в полтора оборота. Я сделала три шага и прыгнула. Боли от столкновения головы с трамплином я почти не почувствовала и лишь уже входя в воду услышала разнесшееся по всему огромному бассейну эхо от удара. Я шла ко дну в мирном, расслабленном состоянии, не очень понимая, почему это вдруг куча народу попрыгала в воду и устремилась ко мне. «Интересно, что это был за шум? – помню, подумала я. – Интересно, почему они вдруг все прыгнули в воду и плывут ко мне?» Вдруг сильные руки крепко схватили меня и потянули вверх, на поверхность. Все громко говорят, перекрикивая друг друга, смотрят на меня и спрашивают, как я себя чувствую. Я же чувствовала себя умиротворенно, как несомая на сильном ветру в небо птица. Это воспоминание – свидетельство того, сколь могущественна человеческая психика, как при очень сильной боли, будь то физическая или душевная, она просто отключает реакцию и выпадает из реальности. Так моя психика просто стерла из памяти один из самых страшных дней моей жизни. Как бы я ни напрягалась, дня 6 апреля 1987 года в моей памяти не существует.
А на другой стороне Земли в тот день Юрий сделал единственное, что было в его силах для выражения грусти и разочарования: Густав по его просьбе состриг все его прекрасные волосы. На попавшей ко мне позже фотографии с остриженным наголо черепом и насупленным взглядом он выглядел как солдат-новобранец: это была наша тихая война.
А вот происходившее после пропущенной свадьбы я помню уже очень хорошо: я сама, родители, друзья – все с головой погрузились в решение моей проблемы. Мы, американцы, в отличие от русских, столкнувшись с несправедливым к нам отношением, превращаемся в доисторических динозавров, готовых крушить все и вся на своем пути. Мы воспринимаем это как неотъемлемое право граждан своей собственной страны и мира. Родители полетели в Европу с моим паспортом и попытались поставить в него визу в советском консульстве в Варшаве. Незадолго до отъезда отчиму Фреду удалось встретиться с находившимся как раз в Лос-Анджелесе Владимиром Познером, который пообещал по возвращении в Москву заняться вопросом с моей визой.
«Только Арманд Хаммер может убедить советский МИД сделать визу для американского гражданина», – ответил спустя несколько дней Познер Фреду по телефону.
Недавно я обнаружила у себя в архиве письмо от Хаммера, датированное 20 декабря 1985 года. «Дорогая мисс Филдз, – писал он, – спасибо большое за присланный Вами и снятый в России видеоматериал, который я возвращаю Вам вместе с этим письмом. Было любезно с Вашей стороны вспомнить обо мне. Позвольте пожелать Вам всего наилучшего в связи с наступающим Рождеством и всяческих успехов в Новом году. Искренне Ваш, Арманд Хаммер». Получив это письмо, я была в восторге. Но теперь, став старше и лучше понимая мир вокруг, я вижу то, что осталось между строк, и понимаю, в чем состоял истинный смысл этого письма.
«Да кто ты такая? Не люблю я этот ваш рок-н-ролл. Друзья эти твои выглядят как шпана, и не буду я делать ничего противозаконного даже ради хорошего дела. У нас с тобой нет ничего общего. Забирай свое видео!» – так и слышится мне его голос.
С визой он так ничего и не сделал.
Кто-то дал родителям выход на Анатолия Добрынина, члена ЦК КПСС и в течение более чем двадцати лет, вплоть до 1986 года, советского посла в Вашингтоне. Фред также обратился к мэру Лос-Анджелеса Тому Брэдли, сенаторам от Калифорнии Алану Крэнстону и Мелу Левину, сенатору от Массачусетса Теду Кеннеди, всем своим видным друзьям и политикам, которых он поддерживал в течение многих лет. Через Долорес мать получила ответ от Госдепартамента, из которого явствовало, что в Советском Союзе недовольны мною и тем, что я делала, и что я совершенно очевидно не учла это недовольство. Нам дали понять, что я попыталась взять под свой контроль всю ситуацию с роком в России и что они были не готовы просить одолжения у Советов ради молодой американки с геометрической прической и зелеными глазами.
Я отправила еще один длиннющий телекс Анатолию Хлебникову в ВААП, приводя все возможные новые аргументы, которые, как мне казалось, могли помочь в моем деле. Я написала, что Боуи готов передать «Мелодии» лицензию на свои альбомы, и умоляла его отправить мне приглашение на бизнес-визу с тем, чтобы я могла участвовать во встрече между ВААП и Кенни Шаффером для обсуждения планов о приезде Бориса и «Аквариума» в Америку. В ответ тишина. Я отправила телекс Захарову и Литвинову в Министерство культуры, объясняя, что мои телексы Киселеву в Госконцерт о концерте Боуи и Бориса остались без ответа.
«Мы не должны позволить моим личным проблемам помешать делу. Это разные вещи, и подходить к ним нужно по-разному, – перечитывала я вслух текст своего телекса, прежде чем отправить его. – У нас в процессе подготовки находятся несколько крупных проектов, слишком важных, чтобы позволить им провалиться. Пожалуйста, ответьте!». Я начала плакать. С каждым отказом, с каждым безжалостным молчанием я все больше и больше превращалась в разбитого тираннозавра[114].
В России отказ мне в визе и пропущенная свадьба наделали больше шума, чем я в тот момент могла предположить. Многие мои друзья пытались помочь или раздобыть хоть какую-нибудь информацию. Ходили слухи, что за отказом мне в визе стояли какие-то официальные рок-группы, которые таким детским и жестоким образом пытались выместить на мне злобу и зависть за то, что их не включили в андеграундный Red Wave. Они в России были звездами и считали, что первыми имеют право на издание своей музыки на Западе. Я на все эти слухи внимания не обращала: мне было неважно, кто именно отказал мне в визе, всю свою энергию я сосредоточила на стремлении сломать этот барьер и прорваться через границу.
На помощь пришел сенатор Алан Крэнстон, отправивший 20 апреля 1987 года телекс Евгению Антипову, заместителю начальника консульского отдела МИДа, с просьбой приложить все усилия для положительного решения моей визовой проблемы.
«Ничто в этом вопросе не имеет значения, кроме того, что двое любящих друг друга людей разлучены, – сказал Крэнстон Фреду, узнав о моей проблеме. – Так не годится. Мы должны исправить ситуацию».
Я была невероятно благодарна сенатору Крэнстону, особенно после получения ответа от сотрудников Кеннеди, которые написали, что Советы с любовью и почтением относятся к Кеннеди и сложившемуся вокруг семьи образу Камелота[115] и что они не хотят ставить под угрозу эти хрупкие отношения вмешательством в мои визовые проблемы.
Дни я проводила либо строча очередные письма и телексы, либо валяясь в постели, слушая музыку друзей, наполняющую мою темную комнату. Припев из песни Бориса «Мне снится пепел» постоянно крутился у меня в голове. Эти слова для меня превратились в реальность. Я знала, что у меня за спиной и проект с Боуи, и щедрый подарок фирмы Yamaha, и контракт Бориса на американскую пластинку, но чем больше я пыталась ухватиться за свет, тем дальше погружалась во тьму. Были дни, когда я даже не открывала шторы и не включала свет.
– Привет, Джоанна, это Кенни. Как у тебя дела? Мне очень жаль, что такая неприятность у тебя с визой.
– Спасибо, – тихим голосом ответила я. – Да, ситуация непростая, но пытаемся ее решить.
– Знаешь, у нас была прекрасная встреча в Москве в связи с американским альбомом Бориса. – Он замолчал, и я слышала треск электричества в телефонных проводах. – Понимаешь, твоя визовая проблема может тут нам всем помешать. Мне ужасно неудобно тебе это говорить, но ради Бориса будет, наверное, лучше, если ты выйдешь из проекта.
Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Я сжалась в комок, телефонная трубка до боли втиснулась в ухо. Меня саму удивили охватившее меня вдруг чувство собственника и вздымающийся в глубине души протест. Это ведь я, как челнок, моталась бесконечно между Россией и Штатами, это я три года трудилась над тем, чтобы мечта Бориса стать артистом всего мира осуществилась. С первого же мгновения нашей встречи я знала, что он – поэт-маг, трубадур и рок-н-роллер, света души которого хватит, чтобы осветить весь мир. Как я могла теперь отступить? Это было мое сердце, в этом была частичка меня самой, отражение моих чувств и моих убеждений, подтверждение того, что я действительно нашла что-то необыкновенное и что потому и во мне, сумевшей это распознать, было что-то особенное. Этот подарок Борису должна сделать я, а не кто-то другой.
Из глаз у меня ручьем полились слезы, и в мрачной, темной комнате мне вдруг привиделся Витя Сологуб, поющий свою отвязную панковскую версию битловской Helter Skelter.
Уж не знаю почему, но строчка эта, как медитативная молитва, беспрерывно крутилась у меня в голове. И вдруг на меня спустилось озарение, от которого мгновенно отступила вся тьма.
«Если я дарю тебе вещь мне не нужную, то подарок этот ничего не значит. Я хочу, чтобы эта вещь была у тебя», – шепотом зазвучал у меня в голове голос Бориса. Сколько раз я слышала эти слова у него дома, сколько раз с этими словами он вручал нам с Джуди ту или иную вещь. Вещь, которую он любил, ценил, вещь, которая в тот момент могла быть для него всем, но он с радостью отдавал ее другим. Она была важна для него, и он знал поэтому, что она будет важна и для меня. Ему было абсолютно безразлично, какую материальную вещь он терял, – для него счастьем было видеть радость и любовь, исходившие от нас, когда он дарил ее нам.
– Конечно, я выйду, – наконец ответила я Кенни. – Я ни в коем случае не хочу оказаться на пути Бориса и его мечты.
Я добровольно отказывалась от одной из величайших ценностей своей жизни – Бориса и его музыки. Это был мой подарок ему и миру, выражение благодарности за все то, чем он бескорыстно и с чистым сердцем делился со мной. Ведь дал он мне куда больше, чем подаренные безделушки и сувениры. Он научил меня чувствовать без страха, петь с уверенностью и любить самыми потайными уголками сердца. Так долго я была сосредоточена на нем и на других ребятах, что у меня не было ни минуты обратить внимание на трансформацию собственной души. И вдруг я поняла, что я изменилась. Впервые за долгое время я вдруг ощутила свет и надежду. Я встала, собралась, отряхнула налипшие на ноги пушинки дивана и поняла, что готова вновь карабкаться на самый верх. Другого пути, кроме как вверх, у меня не было.
Если Green Day[117] шли по Бульвару разбитых мечтаний[118], то я прокладывала себе путь по Авеню Измождения. Я решила про себя, что не остановлюсь ни перед чем, чтобы опять попасть в Россию. Я позвонила в советское консульство в Сан-Франциско, где со мной говорили любезно и внимательно выслушали, – настолько, что я решилась прыгнуть в самолет и полететь туда только лишь для того, чтобы вновь наткнуться на ту же стену. Я полетела в Лондон, чтобы испытать счастья там. Выстояла огромную очередь в советское посольство, валясь с ног от усталости. В очереди разговорилась со стоявшей впереди меня молодой, ясно мыслящей и хорошо излагающей свои мысли девушкой с яркими, внимательными глазами и длинными каштановыми волосами. Звали ее Кейт Карам, она работала в «Гринпис» и получала визу для открытия представительства «Гринпис» в России. Я всегда с симпатией и интересом относилась к этой организации и с огромным уважением к людям, ведущим мужественную борьбу за будущее планеты. Я рассказала ей о своих проблемах, и мы обменялись номерами телефонов, чтобы поддерживать связь. Это был единственный позитивный результат дня: домой я летела с пустыми руками и абсолютно не выспавшаяся.
– А что вы будете делать, если не сумеете попасть в Россию, а Юрия тоже не выпустят из страны? – спросила меня из Нью-Йорка по спутниковой связи Джейн Поли[119] во время интервью о моем статусе «врага советского государства» для программы Today Show[120].
Вопрос застал меня врасплох. Даже в моменты крайнего отчаяния и гнева я не рассматривала такую возможность и не позволяла этой мысли проникнуть в сознание. Впервые такая перспектива отразилась гулким эхом в той пустоте, что отделяла меня от моего второго дома. Я почувствовала, как меня стала бить дрожь.
– Нет! – громко и твердо ответила я. – Не видеть Юрия и не стать мужем и женой – такого варианта для нас не существует!
Оказывается, и в шести тысячах миль от меня были люди, считавшие так же. Я узнала, что на имя Егора Яковлева, главного редактора газеты «Московские новости», ушло письмо на трех страницах, подписанное всеми музыкантами Ленинградского рок-клуба во главе с его председателем Колей Михайловым. В письме подробно описывалось, что я сделала в России, рассказывалось о возникшей у меня проблеме с визой, и заканчивалось оно такими словами: «Это письмо не жалоба и не просьба. Оно лишь констатация целого ряда фактов и недоумение по их поводу. А может быть и вопрос, отвечать на который рано или поздно придется нам, советским людям».
Это был приятный сюрприз, еще больше укрепивший меня в уверенности, что альтернативы моему возвращению нет. Русские нечасто отваживаются поднять голос против системы, и тот факт, что ребята на это решились, придавал мне силы продолжать борьбу за справедливость. Я была ужасно горда тем, что стала частью этой банды пиратов, и готова была сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы вернуться к ним.
Аллан Аффельдт, прослышав о моих проблемах с визой, отправил мне официальное приглашение как специальному гостю советско-американского Похода за мир, который должен был проходить с 15 июня по 8 июля между Москвой и Ленинградом. Он сказал, что для всех участников похода его организация получает групповую визу, и, быть может, в группе и мне удастся проскочить. Попробовать стоило, но, увы, и этот трюк не сработал.
25 мая наконец-то пришла какая-то корреспонденция из России. Это был телекс Дагу Баттлеману из Yamaha от имени Л. Д. Нечаевой, заведующей отделом культуры Ленинградского областного совета профсоюзов. Я всегда, даже в своем тогдашнем состоянии нервозности, не уставала поражаться множественности пышных титулов, которыми русские сопровождали свои должности. Складывалось ощущение, что при коммунизме власти только и изобретали все новые и новые титулы и звания. В письме госпожа Нечаева сообщала, что они будут рады принять в дар от фирмы Yamaha комплект аппаратуры для рок-клуба, и выразила надежду, что этот дар «будет способствовать дальнейшему развитию и расширению музыкальных и культурных связей между нашими странами». «Наконец-то!» – помню, подумала я. Должна была появиться женщина, чтобы понять и оценить, что именно самое важное во всем этом деле. По крайней мере, один из задуманных проектов сдвинулся с мертвой точки.
Пока у меня была куча свободного времени, я стала писать английские тексты на песни своих друзей и записывать эти песни у себя в «Золотом штате»[121]. Я поняла, что так – если уж мы не можем джемовать, смеяться и петь вместе – я чувствую более тесную связь с ними. Это были великолепные, полные света песни, которые трогали меня при каждом прослушивании. Английские слова просто вдруг возникали у меня в голове: «Пепел» и «Вавилон» Бориса, «Битник» Цоя, «Мое поколение» Кинчева, «Крик в жизни» «Странных Игр». Мне удалось уговорить Джуди отвезти в Ленинград эти записи, что помогало мне по-прежнему чувствовать себя частью их мира. Особенно мне нравился написанный мною английский текст к новой песне Цоя «Перемен», ставшей впоследствии одной из его визитных карточек. По-английски я назвала ее Petty Men («Мелкие людишки»), так, чтобы по размеру название совпадало с русским оригиналом, и в этот текст я вложила все свое возмущение, весь свой гнев по отношению к столь враждебно отнесшимся ко мне русским:
В 2014 году депутат российской Государственной думы[123] сделал заявление, основанное на специально проведенном КГБ исследовании. По его словам, «целый отдел ЦРУ в Голливуде профессионально занимался написанием песен для Виктора Цоя, изучив ситуацию в СССР и подбирая слова, которыми можно было сыграть на чувствах слушателей». Может быть, он имел в виду меня?! Говорят, что Россия страна с непредсказуемым прошлым, но это также страна, где за прошлое иногда выдают чистый вымысел.
Я решила пойти по стопам своих друзей и перевести борьбу в андеграунд. Кассету с Petty Men и еще несколькими песнями, для которых я сочинила и записала английский текст, я оформила самодельной обложкой с названием по-русски «Помоги Стингрей».
Джуди отвезла кассету в Россию, где по привычным старым добрым каналам андеграунда она пошла по сети рок-фанов.
Параллель была очевидной: я контрабандой вывезла музыку своих друзей в Америку и издала ее на не совсем легальном альбоме, теперь они делают то же самое с моей музыкой. Такие моменты, такая совместная вовлеченность в общее тайное дело были спасательным кругом, который только и помог мне выжить в мрачном океане бюрократического равнодушия.
16 июня 1987 года конгрессмен Бейленсон получил ответ от консула А. Терехина в Генеральном консульстве СССР в Сан-Франциско. Письмо это было ответом на отправленный в Москву в МИД еще в марте телекс.
В письме говорилось, что МИД СССР не считает возможным в настоящий момент предоставить мне въездную визу. Это был единственный прямой ответ советского правительства на все отправленные в его разнообразные ведомства многочисленные запросы и обращения.
Шок от холодного душа, обрушившегося на меня из этого письма, был пострашнее, чем две тысячи футов ревущего ледяного потока водопада Йосемите[124]. Никому и никогда не пожелаю испытать такой же эмоциональный удар.
Все это время – бесконечные и остающиеся без ответа либо удостоенные короткого, холодного отказа письма, телексы и телефонные звонки – слилось для меня в полный разочарований и неопределенности период хаоса. Как на американских горках, меня швыряло от смятения и отчаяния к надежде, а потом опять к отчаянию – и все это в течение нескольких минут.
– Джоанна, – мать начала телефонный разговор настороженным, даже слегка взволнованным голосом. – Тебе пришло письмо из России…
Я пулей вылетела из дома, прыгнула в машину и помчалась к ее дому. «Бог мой!» – только и смогла выдохнуть я, открыв конверт и увидев исписанную почерком Юрия целую страницу. Он никогда раньше не писал мне писем, да и в разговоре редко произносил больше, чем несколько слов. И вдруг вот она – покрытая черными чернилами страница толстой бумаги. Ушло несколько секунд, прежде чем я смогла сфокусировать внимание на самом тексте и в ужасе сообразить, что написан он от начала до конца по-русски.
«Мне нужно перевести это письмо!». И опять я вылетела из дома, и опять покрышки моей машины заскрежетали на резких, крутых поворотах. Переводчика Google тогда еще не существовало, и в голове у меня стали один за другим прокручиваться варианты легкого решения возникшей вдруг задачи. Каждая проходящая секунда казалась мне убийственной, ведь с ней я могла бы уже быть ближе к Юрию и слышать в голове его густой, низкий голос. Я повернула на бульвар Сансет, проскочила мимо знаменитого Beverly Hills Hotel, и на повороте в Бенедикт Кэньон[125] меня вдруг настигла вспышка света. Хлопая глазами, я увидела прямо перед собой белый кабриолет Volkswagen Rabbit, за рулем которого сидел настоящий бог – красавец с ниспадающими на плечи длинными светлыми волосами. Я мгновенно узнала его и, не раздумывая ни секунды, пристроилась и довольно безрассудно стала прижимать его автомобиль к обочине дороги.
– Годунов![126] – заверещала я, опустив стекло своей машины. – Годунов! Я враг Советского Союза, и они не дают мне выйти замуж!
По выражению его изумленного лица, широко раскрытым глазам и губам, готовым уже разразиться гневным ругательством, было очевидно, что понять смысл моих отчаянных воплей он был совершенно не в состоянии. Тем не менее каким-то чудом он все же решил остановиться и припарковал машину у тротуара. Запыхавшись, я остановилась рядом, выскочила из машины, распахнула дверь его «Фольксвагена» и плюхнулась на сиденье рядом с ним.
– Я враг Советского Союза, и меня не пускают обратно в страну, где у меня должна быть свадьба с моим женихом. Но вот он только что прислал мне письмо. Я по-русски читать не умею, вы мне не переведете? Пожалуйста!!! – я чуть ли не насильно заставила его взять письмо и наконец-то перевела дыхание.
Александр Годунов бросил взгляд на уже захватанный моими потными пальцами листок бумаги, затем опять на меня. Я же, не отрываясь, смотрела на его великолепное лицо, на глядящие прямо на меня мятежные голубые глаза. «Конечно», – спокойно ответил он.
Что могло быть более примечательного в этот день, чем возможность услышать обращенные ко мне мысли Юрия, изложенные с сильным русским акцентом голосом одного из самых знаменитых в мире танцовщиков? «Бейби, – начал переводить письмо Годунов, – мне очень жаль, что свадьба наша сорвалась, и нам с тобой, конечно, сейчас очень трудно. Я пытаюсь сделать все, что в наших силах здесь в России, и мы будем продолжать бороться. Я хочу, чтобы ты была моей женой, и буду ждать столько, сколько потребуется. Не волнуйся. Нужно успокоиться. Я состриг волосы. И я хочу, чтобы ты родила мне ребенка». Читая все это, Годунов даже бровью не повел.
Каждое слово письма наполняло меня теплом, как животворная струя воды наполняет засохший цветочный горшок. С каждой секундой, которую отсчитывала стрелка часов на крохотной приборной доске годуновского «Фольксвагена», жизнь начинала казаться более сносной, а проблемы решаемыми. Я посмотрела на Годунова и улыбнулась.
– Спасибо вам огромное! Это очень важно для меня. – Я выскочила из машины, не решаясь больше занимать время столь знаменитого человека. Я так торопилась, что даже не забрала письмо, а он так и остался сидеть в своей машине на обочине каньона, с изумлением глядя на убегающую безумную незнакомку. Но в душе у меня уже звенели слова Юрия, и я была опять готова к бою.
«Мы считаем очень важным, чтобы Джоанна Стингрей оказалась на борту отправляющегося в Москву в 7:00 30 июня чартерного рейса», – с таким письмом обратился к известному концертному промоутеру Биллу Грэму[127] вице-губернатор Калифорнии Лео Маккарти.
Широчайшие связи Грэма по всему миру позволили ему организовать рок-концерт в завершение намеченного в СССР Похода за мир. Участвовать в этом концерте пригласили и меня. Билл был убежден, что я просто должна сесть в самолет с ним, Джеймсом Тейлором[128], Бонни Рэйтт[129] и Doobie Brothers[130] и лететь вместе с ними в Москву безо всякой визы. Лео Маккарти со своей стороны пообещал сделать все возможное, чтобы разрешить ситуацию, но Билл заверил нас, что в самом крайнем случае он уладит все уже при посадке. И по сей день я не устаю поражаться его желанию и готовности помочь совершенно незнакомому человеку. Вся эта затея казалась лучшей возможностью для меня приехать-таки в Россию. Это было огромное предприятие, на осуществление которого компьютерный магнат Стив Возняк[131] пожертвовал 580 тысяч долларов. Если что и могло побудить Советы закрыть глаза и посмотреть сквозь пальцы на какие-то прегрешения, то это были деньги. 580 тысяч долларов оказались, впрочем, недостаточной суммой, чтобы смягчить сердца советских бюрократов, так как из Москвы пришло сообщение, что если на борту будет Стингрей, то самолету не дадут разрешение на посадку и никому из находящихся в нем людей не будет разрешен въезд в страну. И вот, спустя 24 часа после столь обнадеживающего предложения Билла, я стою с чемоданом в руке, с уже знакомым ощущением отверженной и нарастающим чувством паники в душе, и смотрю на взмывающий в небо без меня самолет.[132]
Именно в такие моменты надежда покидала меня и казалась уже исключительно плодом воображения. Прошло уже почти полгода с первого отказа в визе. Дни, унылые и безрадостные, шаркали по жизни, как старые дырявые носки по усыпанному занозами щербатому полу. Россия казалась все более далекой. Пришло сообщение, что я пропустила совершенно феноменальный концерт «Поп-Механики», в котором прямо на сцене двух девиц постригали наголо, что Африка снимается в новом фильме известного режиссера Сергея Соловьева и что в фильме будет звучать музыка «Аквариума» и «Кино»[133]. Перемены к лучшему в России нарастали с огромной скоростью, и сердце у меня разрывалось от невозможности быть там и стать частью этих перемен. Ощущение было такое, будто меня забросили в одиночестве на другую планету и позволяют лишь издалека наблюдать, как на моей кипит жизнь.
В такие тяжелые минуты Виктор каким-то волшебным чутьем понимал, что мне нужно. «С днем рождения, Джо! 3 июля. Р-р-р-р-р-р-р!!!» – подписал он собственноручно нарисованную и присланную мне по почте свою смешную рожицу. Осознание того, что я не забыта, вдувало дополнительный воздух в тот спасательный жилет, благодаря которому я продолжала удерживаться на плаву.
Сенатор Крэнстон сообщил отчиму, что он не оставит попытки помочь мне, несмотря на казавшуюся непробиваемой стену, в которую мы все уперлись. У матери, однако, были другие идеи.
– Может быть, это знак, Джоанна, – завела она как-то осторожный разговор. – Мы испробовали практически все… Не знаю, может, настала пора оставить Россию как пройденный этап и начать строить свою жизнь здесь?
Я просто взвилась от ярости.
– Я не могу жить без России! – кричала я в истерике. – Она у меня в крови! Я лучше буду сидеть в русской тюрьме, чем в твоем огромном роскошном доме! И не смей больше НИКОГДА говорить мне, что я должна оставить свой дом как пройденный этап! – Всю свою злость, все страхи, все ощущение одиночества и весь адреналин бессонных ночей я выплеснула на нее.
Солнце по-прежнему каждое утро всходило над горизонтом. Я совершенно не понимала зачем.
Меня постоянно преследовали воспоминания о нашей с Юрием последней встрече. Вновь и вновь я корила себя за то, что не нашла минуты, чтобы крепко обнять его и, глядя прямо в его точеное светлое лицо, еще и еще раз сказать ему о своей любви. Это ведь было так просто, а я повела себя так легкомысленно. Тот момент навсегда изменил меня. Я стала другим человеком: всякий раз теперь, когда дела идут особенно хорошо, я начинаю нервничать и бояться, что если буду невнимательна и неосторожна, непременно случится что-то плохое. Я никогда не ложусь в постель, не уладив ссору или размолвку с членами семьи или близкими друзьями; и когда родители чувствуют себя сильными и здоровыми, я по ночам все равно молюсь за их здоровье. Мне нравится моя нынешняя жизнь, но даже когда дела идут еще лучше, я могу проверить имеющийся в доме набор вещей, необходимых на случай землетрясения, или уровень загрязненности воды в кране. Все постоянно держать под контролем невозможно, как невозможно и полностью застраховать себя от беды, но внимательность и осторожность, по крайней мере, могут уберечь тебя от некоторых неприятностей, которые могут проскользнуть сквозь щели.
«Везенье Стингрей», – шептала я сама себе одинокими вечерами или проснувшись утром, чувствуя себя особенно далеко от своих друзей в этом городе пустынного смога[134]. Таким образом я напоминала себе, как мне повезло, что на меня свалились все мои приключения в России. Ведь ничего этого предвидеть было невозможно, и я заставляла себя верить, что везение мое может и обязательно должно ко мне вернуться.
Конец июля и правда принес с собой две удачи. Во-первых, сенатор Крэнстон написал отчиму, что во время встречи с советским послом попросил его обратить особое внимание на мое дело. Он сумел выяснить, что наш с Юрием брак был одним из двух в списке «заблокированных» подобными проблемами, и спросил у посла, как вообще такой список может существовать в «новой России Горбачева». Ну а во-вторых, мои тогдашние менеджеры Харриет Стейнберг и Кен Краген, с которыми я познакомилась еще на проекте We Are The World и которые помогали мне в борьбе за визу, где-то услышали, что есть круизный рейс на теплоходе из Хельсинки в Ленинград с остановкой в городе на семь часов. И что для такой краткосрочной визы не нужно представлять все данные паспорта – имя, фото и так далее. Достаточно только номера.
– Если я официально сменю имя, – объясняла я матери, – то получу новый паспорт с новым номером!
Мать, уже примирившаяся с тем, что мой роман с Россией слишком глубок и серьезен, чтобы его можно было так просто, как прядь волос, отрезать, подключила свои контакты, и буквально за несколько дней я получила новое имя и новый паспорт. Все, теперь я официально Джоанна Стингрей!
Номер этого нового паспорта я и подала в числе документов на тур в Финляндию, и меня не завернули! Ощущение было такое, будто после многомесячного бесплодного тыкания в лед под водой я наконец-то наткнулась на прорубь и смогла сделать огромный глоток свежего, чистого, сладкого воздуха. Руки были в синяках и ссадинах, дух подорван, но я выжила!
– Я еду с тобой, – тоном, не подразумевающим возражений, заявила, услышав о новости, мать.
– Да ты что? Серьезно? Да ну, мама, брось. Все будет со мной в порядке. Незачем тебе ехать.
– А что если тебя узнают и арестуют? – Она сидела с напряженно выпрямленной спиной, славянский подбородок вызывающе выдвинут вперед, а глаза холодны, как камень. Именно такого человека я хотела иметь рядом с собой в трудную минуту. – Без меня ты не поедешь, даже не думай.
Пока о финском круизе мы решили на всякий случай никому не сообщать. Джуди во время очередной поездки в Россию должна была сказать Юрию и остальным лично, в какой именно день я приеду на эти самые семь часов. Если все будет благополучно, мы просто встретимся в квартире Бориса, в той самой, так мне хорошо известной, залитой солнцем квадратной комнате.
Неделю спустя вместе с мамой, продюсером телеканала NBC Линдой Эллман и их оператором Тимом я приземлилась в Хельсинки. NBC решили, что они хотят заснять мое воссоединение с русскими друзьями на мою небольшую ручную камеру. Стараясь не встречаться глазами с окружавшими нас финнами с блондинистыми волосами и бледными лицами, мы отправились в турбюро и получили билеты на корабль и визы. Нервы у меня были на пределе, я невероятно остро ощущала каждое движение и каждый отблеск света на линолеумных плитках пола. Мне нравился этот внезапный приток возбуждения и предвкушения, столь отличающийся от месяцев недвижной изоляции и безнадежной депрессии. Унылой смерти в логове любой волк всегда предпочтет гибель в бою.
– Надо было перекрасить тебе волосы или купить парик, – уже в сотый раз нервно повторила мать.
Я отрицательно покачала головой. Я понимала, что русские либо вычислят мой приезд и тут же арестуют меня, либо я проскочу незамеченной. И дело тут было не в хитростях тайной маскировки. Дело было в мгновенном решительном ударе в самое слабое место защиты в надежде прорваться. Как волк, я готова была ринуться на медведя, надеясь, что у меня хватит сил и скорости вновь прибиться к своей стае.
В ожидании отправившейся за нашими визами матери я вела себя как оставленный босиком на раскаленном асфальте ребенок. Ноги мои на месте не стояли, я бегала туда-сюда по блестящему полу, пока наконец не увидела приближающуюся ко мне с торжествующей улыбкой на лице мать.
– Две визы! – с гордостью произнесла она. – На судне надо быть к шести.
– О бог мой! – До последнего момента я не могла поверить, что все получится. Я схватила вожделенный клочок бумаги, который в этот момент был для меня дороже любых богатств на свете. Сердце заколотилось как безумное от одной мысли, что скоро, совсем скоро я увижу Юрия и всех своих друзей – после нескольких месяцев ставшего уже почти безнадежным ожидания.
– Мне нужно срочно позвонить в Россию, – не в силах сдерживать возбуждения, зашептала я. – Я должна сказать, что все в порядке и что я приезжаю. Ты представить себе не можешь, сколько раз уже они сидели и ждали меня, а я так и не могла появиться.
Мать покачала головой, той самой головой, которая некогда была увенчана короной Мисс Нью-Йорк и которая и по сей день обладала способностью подчинять себе всех вокруг, в том числе и меня.
– Ну хорошо, ну хотя бы Марку в Лос-Анджелес мы можем позвонить и сказать? – не успокаивалась я.
И опять такое же покачивание головой. Да, она – сама красота и изящество, как поется в песне «Мисс Америка»[135], но в песне ничего не сказано о том, что последнее слово всегда остается за нею.
При входе на судно пассажиров встречал стоявший на подмостках одинокий аккордеонист. По дороге в нашу каюту нам пришлось пройти по темным коридорам, и я почувствовала, как мать слегка подергивает мне волосы.
– Ма, ты что? Что ты делаешь?
– Мне кажется, тебе нужно прикрыть волосы или что-то с ними сделать, чтобы они не так бросались в глаза, – нервно сказала она. Если мне полученная виза придала силы, то мать заметно разнервничалась. Мы будто размахивали красной тряпкой перед самым носом быка, и если в России прознают о нашей хитрости, то – мы обе понимали это хорошо – бык обрушится на нас со всей яростью.
В словах матери тем не менее был резон. Вообще-то волосы у меня каштановые, но несколькими годами раньше я выкрасила челку в вызывающе яркий, ангельски-светлый цвет. А затем в тот же цвет выкрасила и спускающуюся с затылка гриву. В итоге волосы у меня оказались трехслойными: сверху и снизу светлые и посередине темные. Мне нравились светлые волосы, но полностью перекрашиваться я не стала – своей полосатой раскраской я, может быть, и стала похожа на скунса, но зато не превратилась в типичную голливудскую куклу-блондинку.
Борясь с непрекращающейся качкой, мать пыталась пристроить мне на голову платок, и обе мы хохотали, настолько смешно я в нем выглядела. С трудом удерживая равновесие на ходящей ходуном палубе, она прилаживала его и так, и эдак, но все это выглядело совершенно ужасно.
– Я уже готова либо и вовсе состричь их, либо выкраситься в голубой цвет, – в отчаянии заявила я. – Давай я уберу их назад и перетяну розовой лентой. – Выглядела с этой лентой я довольно глупо, но лучше ничего придумать я уже не могла.
С Линдой и Тимом мы обсудили план действий по прибытии в Ленинград.
– В баре человек двести, они уже еле стоят на ногах, но пьют рюмку за рюмкой без остановки, – рассказал Том. – В Финляндии спиртное очень дорогое, а здесь дьюти-фри, и оно стоит копейки. – С верхней палубы доносился гомон пьяной толпы.
– Мы приезжаем, выгружаемся, проходим таможню, и все должны садиться в автобус на семичасовую экскурсию по Ленинграду, – стала говорить Линда, пытаясь перекричать шумное веселье уже изрядно опьяневших финнов. – Мы же все держимся вместе и пытаемся пройти мимо автобусов и отправиться в город своим ходом. Держитесь нас, и мы все вместе поедем к Борису, чтобы заснять встречу Джоанны и Юрия.
От этих слов по спине у меня пробежали мурашки. На мгновение я увидела себя со стороны, сидящей на палубе балтийского парома в компании направляющихся в Ленинград сотен пьяных финнов. Линда и мать заучивали наизусть адрес Бориса на случай, если мы вдруг потеряем друг друга. Наконец я вернулась в свое тело – меня трясло, и от волнения и нетерпения я нервно закусывала губы. Чтобы хоть чуть-чуть успокоить меня и привести в чувство, мама дала мне половинку таблетки снотворного. Паром замедлил ход, развернулся, и в нашу каюту сквозь задернутые шторы стали пробиваться лучи солнца. Я встала и выглянула в окно. Первое же, что я увидела, – старая ржавая посудина с русскими буквами на борту. При виде ее у меня перехватило дыхание.
– Мама, проснись! – закричала я. – Мы подъезжаем!
Мы вышли на верхнюю палубу, но прежде я опять по-дурацки убрала волосы назад. Никого кроме нас наверху не было, и мы смотрели, как наш тяжелый паром медленно пробирается сквозь сгрудившиеся у причала разношерстные советские суденышки: все старые, видавшие виды, глубоко осевшие в воду, но почему-то от одного вида их я вдруг почувствовала невероятный прилив радости и счастья. «Как странно, – помнится, подумала я, – эти старые, полуразвалившиеся корабли вдруг пробудили во мне чувство ностальгии, будто я возвращаюсь домой». В этом чувстве было что-то потустороннее, но в то же время прекрасное: как в тот самый первый вечер, когда я бродила по Ленинграду, по его погруженным в дым темным закоулкам.
Когда к нам присоединились Линда и Том, на глазах у меня были слезы. Мы ожидали увидеть толпу стремящихся к выходу пассажиров, но никто явно не торопился не только в Ленинград, но даже сойти с борта корабля. Паром медленно подплыл к причалу и пришвартовался. По-прежнему никаких признаков остальных туристов. На берегу своей музыкой нас приветствовал какой-то заурядный оркестрик. Мне немедленно захотелось к своим рокерам, к своей семье, к своему дому. Мне нужно было на берег и как можно скорее.
Прямо у причала возвышалось огромное, суровое здание из бетона – паспортный контроль и таможня. За ним – просторная пустая площадь, у дальнего края которой виднелась крохотная одинокая фигурка.
«Джуди?!» – выдохнула я полушепотом. Я так психовала, что, казалось, у меня начались галлюцинации, в которых мне хотелось найти хоть какое-то утешение.
С ближней к порту стороны площади выстроился десяток автобусов. Открывшийся перед нами кусок города выглядел странно тихим и безлюдным. Откуда-то доносилась тихая безликая музыка. Я почувствовала вброс адреналина, как после чашки крепчайшего эспрессо, и ринулась вниз через два пролета лестницы к выходу. За мной торопились мать и пара из NBC. Под ложечкой жутко заныло: я уже была так близка к свободе, что близость эта, казалось, вот-вот разорвет мне сердце. Еще несколько мгновений, и ноги мои ступят на землю матушки России. Только надолго ли? Возвышавшееся передо мной, как старый маяк, здание паспортного контроля было неумолимым предостережением о поджидающих меня на пути острых скалах.
– Может быть, стоит подождать других пассажиров, чтобы не так выделяться? – шепотом спросила Линда, пока матросы спускали трап и открывали ворота.
Но ждать я больше не могла. Как застоявшаяся в стойле лошадь, я ринулась вперед с опущенной вниз головой. Шла я быстро, сердце колотилось, и на уме была только одна мысль: мне нужно попасть на эту площадь. Со мной не было ничего, кроме паспорта, поэтому я быстро миновала таможенников и подошла к паспортному контролю.
«Вот он и наступил, этот момент, – подумала я про себя. – Смотри, чтобы тебя не вытошнило, смотри, не потеряй сознание, смотри – не умри».
Оказавшись лицом к лицу перед сидевшим напротив меня в будке солдатиком-пограничником, я протянула ему паспорт. Я пыталась заставить себя улыбаться и не обращать внимания на землетрясение в руках, толчки от которого отдавались по всему телу. За спиной у меня было зеркало, в которое пограничник время от времени, отрываясь от паспорта, смотрел, желая убедиться, что за спиной у меня ничего или никого нет. Я изо всех сил старалась держаться неподвижно, едва позволяя себе дышать.
Солдат медленно перелистывал страницы паспорта. Вдруг лицо его изменилось, когда он увидел, что все они абсолютно пусты, если не считать свежего штампа о приезде в Финляндию. Как я могла не подумать об этом?! Ведь для них это как красный флаг тревоги! Все, это конец.
– Ааааааааа! – все помещение внезапно огласил громкий крик и какое-то оживленное движение. И я, и пограничник инстинктивно обернулись ко входу и увидели растянувшуюся на полу прямо перед таможенниками мою мать.
– Бог мой! Да помогите же мне! – нарочито громко простонала она, с наигранными усилиями пытаясь приподняться. Руки с тщательно наманикюренными ногтями упирались в грязный пол, а вокруг веером рассыпалось содержимое ее сумки Louis Vuitton: косметика, маникюрный набор, белье, бесконечные мини-бутылочки с алкоголем, конфеты-драже и соевый соус для Виктора. Оркестрик перестал играть, таможенники ринулись ей на помощь, но замерли перед кружевным бюстгальтером и раскрытой коробкой с макияжем, не решаясь прикасаться к женским таинствам. Я увидела это все в замедленном темпе, в черно-белом монохроме, как в старой немой кинокомедии.
Громкий шлепок за спиной заставил меня вернуться туда, где я, собственно, и находилась. Оказалось, что солдатик уже проштемпелевал мой паспорт и протягивал его мне, сам торопясь туда же, ко всеобщему скоплению людей вокруг матери. Я не могла поверить своим глазам. Какое-то мгновение я как завороженная смотрела на него, но еще через мгновение меня и след простыл. Ноги, как собаки в упряжке, вынесли меня на площадь, где я постепенно стала приходить в себя. Мать и ее маленький спектакль – мое подлинное избавление! – я оставила позади, а сама теперь стремилась кратчайшим путем преодолеть площадь.
«Иди, иди вперед, не оглядывайся», – бормотала я себе под нос. Тело трепетало от ощущения свободы, победы, торжества – как первый освежающий глоток холодной воды после полугода засухи и страданий. Голова недвижно смотрела только вперед, и я вынуждала себя идти спокойно, не торопясь. Я боялась оглянуться, боялась смотреть по сторонам, как будто один неверный взгляд может вызвать сирену тревоги у меня за спиной. Тело было так напряжено, что боль от этого напряжения я ощущала еще несколько дней. Я панически ожидала, что что-то произойдет, как это всегда происходит в фильмах о побеге. Все вокруг было тихо и спокойно, но каждую секунду мне казалось, что вот-вот тишину эту пронзят отчаянные крики и мимо меня, как Джеймса Бонда в юбке, начнут свистеть пули. У площади, казалось, нет конца, я шла и шла, будто навечно обреченная находиться на этой проклятой земле между берегом и городом.
Однажды в детстве родители повезли нас с сестрами посмотреть на пустыню. По какой-то причине поехали мы на двух машинах, и, когда отец против желания матери решил остановиться перекусить в какой-то придорожной забегаловке, она в ярости запихала нас всех троих к себе в машину и выехала на трассу, пристроившись в хвост длинной череды автомобилей.
«Да черт бы тебя побрал! – завизжала вдруг мать. Не веря своим глазам, она уставилась в зеркало заднего вида и, чтобы удостовериться, что ей не померещилось, даже поправила его. – Да нет, ну это же просто невероятно!».
Я оглянулась и через заднее стекло увидела улыбающегося до ушей и практически поравнявшегося с нами отца. Мы выехали минут на двадцать раньше и двигались все это время по дороге, прибавить газу на которой было невозможно, – столько на ней было ям и выбоин. И тем не менее вот он – догнал нас и теперь улыбается и приветливо машет рукой. Я поняла, что матери, больше всего желавшей в тот момент выпустить свой собственный гнев, стряхнуть с себя и оставить позади случившуюся ссору, казалось, что колеса ее машины гонят изо всех сил, хотя на самом деле мы едва ползли по дороге. Теперь, много лет спустя, я смотрела, как медленно плывет мимо меня обрамляющий площадь тротуар. Мне казалось, что мое движение никуда не ведет, что я в ловушке ускользающей из-под ног дорожки тренажера и только жду, пока меня догонят другие герои моей истории. Это было далеко не так романтично, как супружеская ссора, – я знала, что в любом догнавшем меня автомобиле будет выть сирена и лаять собаки.
Как бы то ни было, за всеми этими мыслями и воспоминаниями я все же дошла до конца площади. Несколько промчавшихся мимо меня машин я пропустила, но потом вытянула вперед руку. Немедленно рядом со мной остановился автомобиль, как будто он поджидал моего появления.
«Улица Софьи Перовской, дом пять», – сказала я по-русски, приоткрыв дверь.
Кивком водитель пригласил меня садиться рядом с ним.
В старой дешевой «Ладе» стоял тяжелый, невыветриваемый запах табака, сиденья и подлокотники были в жирных пятнах от еды, потолок шелушился. Но все же всю дорогу в центр Северной Венеции с лица у меня не сходила счастливая улыбка. Я вернулась – несмотря ни на что, я преодолела все препоны и была на пути домой. За мать и людей из NBC я не волновалась: спектакль, мастерски разыгранный и обеспечивший мой беспрепятственный проход через контроль, убедил меня в сообразительности и практичности матери. Я не сомневалась в том, что увижу их уже очень скоро, сама же я в тот момент не хотела ничего, кроме как оказаться в объятиях Юрия, остальных музыкантов «Кино» и Бориса. Я оглянулась на убегающую через заднее стекло пустую дорогу.
«Да нет, ну это же просто невероятно!» – прошептала я. Вокруг не было ничего, кроме сладкого вкуса свободы.
«Россия – страна с непредсказуемым прошлым».
В полном соответствии с этим высказыванием не известного мне автора я, наверное, так никогда до конца и не узнаю, что именно проделали советские власти, чтобы исказить историю выпуска Red Wave и подлинную сущность записанных на альбоме групп. Как неведомыми мне останутся и причины, по которым меня было решено причислить к «врагам народа». Только когда везший меня «жигуленок» наконец-то повернул на улицу Бориса, я в полной мере ощутила, что вернулась в этот безумный и непостижимый мир. Только что я тряслась от страха на заднем сиденье автомобиля, пытаясь в то же время вспомнить не виданные мною уже полгода лица своих друзей. И вот, будто мы никогда и не расставались, я уже в объятьях Юрия – таких крепких, что все невзгоды последних семи месяцев в них немедленно растаяли.
«Волосы!» – это было первое, что я сумела произнести, как только мы отлипли друг от друга. Прекрасные длинные волосы исчезли, и вместо них лицо его обрамлял короткий «ежик». Я улыбнулась. Момент, о котором я так долго мечтала, казался совершенно ирреальным. Я гладила его короткие колючки и целовала морщинки у глаз и в уголках рта. Мы полностью погрузились друг в друга и могли бы простоять так, наверное, целую вечность, пусть даже над нами обрушилась бы крыша.
– Джоанна! – я подняла глаза и увидела бегущих ко мне Джуди с Виктором. Не успев опомниться, я очутилась прижатой к темной ткани рубашки Виктора.
– Р-р-р-р-р-р! – зарычал он, высунув язык прямо передо мной и улыбаясь до ушей.
– Ц-ц-ц-ц-цой! – засмеялась я, уткнувшись носом в его нос.
Наконец-то мы вчетвером вскарабкались по бесконечной лестнице в квартиру Бориса. Оказавшись в знакомой коммунальной кухне, я полностью утратила способность говорить. Я просто сидела у Юрия между ног, наслаждаясь ощущением его тела и сгибаясь под весом появляющихся один за другим Тимура, Густава, Алекса, каждый из которых крепко-крепко обнимал меня.
– Все-таки приехала! – воскликнул Алекс. – Мы уже и не надеялись, что ты прорвешься!
Джуди отправилась за едой и выпивкой, мы же беспечно болтали, счастливые просто оттого, что мы опять вместе. Вдруг я услышала удивленный голос Джуди:
«Мам, а ты здесь что делаешь?».
Я подняла голову и увидела стоящую в дверном проеме мать – высокую, стройную, с привычной копной светлых волос, выделяющихся ярким пятном под тусклым светом на фоне темных стен. Она смотрела прямо на меня.
«Они все отобрали, представляешь себе! – в отчаянии воскликнула она. – Весь алкоголь, грим для музыкантов, конфеты-драже, даже салфетки с парома, и бог знает какое количество пакетиков соевого соуса!» – Я видела, как ребята переглянулись, с удивлением выслушав весь перечень добра, которое пыталась провезти с собой моя мать. Я же с не меньшим удивлением вслушивалась в странный акцент, которым мать успела обзавестись за то короткое время, что прошло с момента нашего расставания. И вдруг я поняла: она решила, что если будет говорить по-английски, акцентируя каждое слово, то моим друзьям будет легче ее понимать. «Каким-то образом я отыскала это место, но как-то занервничала, когда надо было подниматься по лестнице, спустилась вниз, чтобы удостовериться, что я ничего не перепутала, и тут же встретила Джуди! Ну же! Ни “здрасьте”, ни “как дела”! И это после всего, что я для вас делаю, девочки!».
Я вскочила, обняла мать и тут же затащила ее в центр круга. Удобно устроившись, мы пили чай и болтали, как обычно. Я вдруг поняла, что вот этого образа жизни, центром которого была тусовка, мне не хватало куда больше, чем я отдавала себе в этом отчет. Джуди сняла на видеокамеру будущий видеоклип песни Feeling: Виктор, Юрий и я, обнявшись, старательно раскрывали рты под фонограмму, а Тимур с Густавом за нашими спинами прыгали и кривлялись, как чудесные, странные птицы. Мать покатывалась со смеху. Всем ребятам я привезла часы Swatch, и мы вышли на крышу, чтобы сделать несколько промофотографий. Стоя на покатой крыше и любуясь величественным видом куполов храма на Крови, мерцающих в лучах летнего солнца, я почувствовала, как во мне опять пульсирует кровь. Я опять ощущала жизнь, у меня кружилась голова от присутствия рядом моих друзей, от песен и дуракавалянья, от того, что я вновь в нашем собственном маленьком мире, в нашей кроличьей норе.
Забравшись обратно сквозь окно в квартиру, я увидела, что народу в ней прибавилось: Линда из NBC оживленно болтала с матерью. Она, совершенно очевидно, была расстроена тем, что упустила момент нашей встречи с Юрием, но была тем не менее полна решимости взять у него интервью. Удобно устроившись прямо напротив него, эта уверенная в себе опытная журналистка была готова забраться в самые потаенные уголки души своего собеседника. Не тут-то было! Ей было невдомек, что русские мужчины – а Юрий в особенности – говорят просто и немногословно.
– Что вы чувствуете сейчас, когда Джоанна здесь, с вами? – начала она, подавшись вперед и с чувством положив руку на стол.
Юрий заморгал. «Разве это не очевидно?» – так и слышался мне его немой ответ.
– Хорошо себя чувствую.
– Ну а что вы думаете обо всей ситуации с отказом Джоанне в визе?
– Ничего хорошего.
Линда слегка заерзала на стуле и подняла брови.
– Ну а почему, как вы думаете, вам хорошо пожениться?
– А почему бы и нет? – вопросом на вопрос ответил он, вертя в пальцах локон моих волос, – я все это время сидела у него на коленях. Типичный Юрий! За это я его и люблю. Ну не только за это, конечно. Многословные объяснения – не для него, он говорит всегда как есть.
– А когда Джоанна не могла приезжать, о чем вы думали?
Юрий поморщил лоб. Все эти мелодраматичные, легковесные вопросы начали ему надоедать.
– Я не все могу пока понять… Крыша едет очень быстро.
– Когда ее не было, Юрий был очень грустный, одевался только в черное, – пришел на помощь товарищу Тимур.
– Юрий, а что вы делали в день несостоявшейся свадьбы? – спросила воодушевленная словами Тимура Линда.
– Дома сидел, – ответил он просто. – Ничего не делал.
– Выпивали?
– Нет.
– А можете ли вы сказать американцам, почему для Джоанны будет хорошо приехать в Россию и выйти за вас замуж?
– Брак вообще дело хорошее, – он улыбнулся, а все остальные расхохотались.
– Скажи же им, скажи, Юрий! – подначивала его за кадром Джуди.
– Я очень люблю Джоанну! – во весь голос заорал Юрий, крепко сжимая меня в объятьях. Слова его были встречены восторженными возгласами и аплодисментами. Я видела, что ребята из NBC получили что хотели. Но самое главное – я получила больше, чем даже могла мечтать.
– А что если я не вернусь на паром?
Юрий, Виктор и Алекс переглянулись и неловко заерзали на стульях. Было ясно, что никто из них не хочет говорить мне суровую правду: я должна ехать. Наконец Алекс почесал бороду и покачал головой:
– Не думаю, что это будет правильное решение, – медленно проговорил он. – Ты нарушишь закон, и у властей будут все основания выслать тебя из страны. И запретить въезд навсегда.
И все же мысль о такой возможности меня не отпускала. Мы с Юрием решили подать повторное заявление на свадьбу, для чего отправились во Дворец бракосочетаний номер 3. Я понятия не имела, чего ожидать, но сам факт пребывания рядом с ребятами придал мне невиданную прежде решимость. Взявшись за руки, мы поднялись по широкой, устланной ковровыми дорожками лестнице и быстро получили новую дату – через три месяца.
«2 ноября 1987 года», – как завороженная, повторяла я. Так легко полученный новый день свадьбы не только укрепил мою веру в свою сказочную судьбу, но и подтвердил то, что я и так уже знала об этой огромной забюрократизированной стране: Россия была вовсе не страшной, хорошо отлаженной машиной, а скорее эдаким валяющимся под кроватью детским монстриком, который там у себя в темноте не так уж много и видит. Информация месяцами перемещалась между организациями и городами и иногда и вовсе где-то застревала.
– Я никак не могу понять мотивы, по которым они отказывают Джоанне в визе, – призналась мать в разговоре с Алексом и Линдой. – Разве сейчас не время гласности?
– Мне представляется, что она просто очень неудачно оказалась в центре всей той борьбы, что ведется в стране вокруг рока. – Алекс сидел на краешке стула, сложив руки на столе. – После бесконечного давления и преследования, которому рок подвергался годами, он внезапно, буквально за несколько последних месяцев, получил почти полную свободу. В немалой степени благодаря Red Wave, который стал одним из самых сильных аргументов в пользу легализации рока. Но есть немало людей, настроенных националистически, они утверждают, что хотят сохранить русскую культуру, русский дух, и для них все, что исходит из Запада, уже по определению декаданс. И рок – самое явное проявление такого западного декаданса.
– То есть Джоанна для них – орудие потенциальной угрозы? – спросила мать, насупив брови. Она скептически посмотрела на меня, на мою безумную раскраску волос и набитый жвачкой рот.
– Ну да. Ведь именно она продвигает русский рок. Благодаря ей его узнали, услышали на Западе. Она добивается для него международного признания и таким образом превращает его в реальную силу. Он теперь намного сильнее, чем когда-либо раньше. – Алекс замолчал, в его глубоких темных глазах отражалась работа мысли. – Мы зачастую склонны думать об этом обществе как о монолите и о его власти как о едином организме. Мы думаем, что оно всегда голосует единогласно и что голос власти всегда единый сильный голос. Так было десятилетиями, но теперь ситуация изменилась. Есть очень, очень сильные аргументы против этого единства, и в высших эшелонах власти по каждому серьезному поводу идет суровая борьба. По вопросам экономики, политики и, да, рок-н-ролла тоже.
Ну, уж лучше пусть я буду предметом борьбы и споров, чем просто никем.
Время утекало неумолимо, как песок из стоящих на солнце песочных часов. Мне не хотелось уходить из такой родной и знакомой кухни Бориса, ставшей для меня за эти три года символом тепла и уюта. Еще немного времени, впрочем, оставалось, и Борис торопился из другого города, чтобы встретиться с нами в парке недалеко от причала.
– Рад видеть тебя, Джо, – сказал он, крепко обнимая меня в тени ветвистых каштанов. Ощущение было такое же, как и при нашей первой встрече – его чарующая улыбка и стройное тело молодого хиппи. Как будто ничего не изменилось, и энергия его сразу придала мне уже почти забытое ощущение покоя и надежды. Солнце скрылось за тучей, горько подмигнув на прощание, но не в состоянии бороться.
– Борис, – сгорая от журналистского нетерпения, сразу взяла быка за рога Линда. – Почему, как вы думаете, Джоанне отказывают в визе?
Борис стоял перед нею – высокий, стройный, волосы развевались на мягком весеннем ветру.
– У меня нет объяснения. Я сам не знаю ответа на этот вопрос. По моему убеждению, то, что сделала Джоанна, – один из самых позитивных моментов культурного обмена, а тот факт, что сделала она это еще до перестройки, только говорит в ее пользу. Для меня в происходящем сейчас нет никакой логики. По всей видимости, есть люди, придерживающиеся консервативных ценностей и не желающие ничего знать о свежих идеях. Те же люди, что годами запрещали рок, теперь запрещают Джоанне въезд в страну. Я думаю, что по тем же причинам.
– Ну что ж, а я думаю, что нам не следует давать им еще и дополнительные причины, – мягко сказала мать, давая тем самым понять, что настало нам время садиться на корабль.
– Уезжать ужасно не хочется, но, боюсь, выбора у меня нет, – грустно произнесла я. – Но вы же, ребята, знаете, что я вернусь…
Один за другим они крепко обняли меня на прощание.
– Джо, мы ждем тебя, – сказал Виктор. Его взгляд соединился с моим, как мост соединяет разъединенные водой берега.
– Все будет хорошо! – улыбнулся своей лучезарной улыбкой на прощание Борис.
Я стояла, пытаясь запечатлеть в памяти эти прекрасные лица. Из-за облаков вновь выглянуло солнце, и в его лучах они стали похожими на ангелов. Наконец Юрий крепко обнял меня за плечи и повел к причалу. Мы стояли, прижавшись друг к другу целую вечность, слушая, как вода плещется о берег этой неумолимой страны.
– Бейби, все будет в порядке, – прошептал Юрий, крепко сжимая меня. Он чувствовал, что я, как голодный зверь, готова была ринуться обратно в город. – Мы будем вместе. Целую тебя, скучаю по тебе.
Спокойствие Юрия передалось мне, и, глядя на него, я больше не боялась уезжать. Я верила ему, и я знала, что, когда я уеду, обо мне здесь не забудут. Меньше, чем за день, мои друзья вернули мне три года, и я знала, что годы эти опять будут со мной, когда я приеду в следующий раз.
– Вы не боитесь, что вам больше никогда не удастся сюда еще раз приехать? – спросила меня Линда уже на корабле.
Я стояла у окна и неотрывно смотрела на удаляющийся серый берег. Где-то там на горизонте была моя стая: ребята, как обычно шутя и дурачась, шли по домам, напевая ставшие нашими общими песни. Я практически видела их взгляды, когда они, оборачиваясь, пытались сквозь густой город разглядеть то место, где я, стоя на качающейся палубе, вглядывалась сквозь даль в них.
– Джоанна? – повторила Линда. – Вы не боитесь, что вам больше никогда не удастся сюда еще раз приехать?
Все это мы уже проходили. Отчаянию поддаваться я больше не намерена. Мои волки ждут меня.
В то самое время, когда я тайком проникла в Россию на семь часов из Финляндии, точно так же скрывшись от посторонних глаз, американский госсекретарь Джордж Шульц и советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе обсуждали предстоящую встречу между президентами Рейганом и Горбачевым. Благодаря непрекращающемуся давлению со стороны сенатора Алана Крэнстона Шульц на встрече поднял вопрос и обо мне с моей злополучной визой. Что именно он сказал, я никогда не узнаю, но, что бы ни происходило на этой встрече, она в точности совпала по времени с тем, что Советы, по всей вероятности, узнали о моем тайном проникновении и повторной подаче заявления на свадьбу.
– Что это? – озадаченно спросила мать.
– Сама пока не могу поверить. Я получила визу в Россию на сентябрь!
Советские власти, видимо, поняли, что сдаваться я не намерена и что, когда на тебя мчится разъяренный бык, лучше отойти в сторону, чем стоять у него на пути. Я была на седьмом небе от счастья. Я еще не успела отойти от возбуждения после своей поездки, и теперь это! «Благодарю, благодарю Вас! – написала я сенатору Крэнстону. – Не хватит слов, чтобы выразить Вам свою благодарность». Я отправила ему в подарок крутейшие советские часы, а его жене – расписную палехскую шкатулку, но я до сих пор не уверена, поняли ли Крэнстон и его помощница Элми Беремеджо в полной мере всю ту безмерную благодарность, которую я испытываю по отношению к ним обоим. И по сей день благодарность эта переполняет мое сердце.
Казалось, лучше дела идти уже не могут. Пока не раздался телефонный звонок.
– Это Джоанна Стингрей?
– Угу, – ответила я, накручивая телефонный шнур на кольца, которыми теперь, в подражание Борису, были усыпаны мои пальцы. – Это кто?
– Я звоню из офиса Дэвида Боуи. Он едет в Лос-Анджелес и хотел бы с вами встретиться.
ЧТО??? БОУИ??? С перепугу я проглотила жвачку. Легенда, моя первая настоящая любовь, кумир моего детства и юности, на музыке которого я росла и которая вдохновила меня пойти по избранному мной пути. БОУИ! Человек, о котором я мечтала всю жизнь. Я ВСТРЕЧУСЬ С БОУИ! И ОН ХОЧЕТ СО МНОЙ ПОЗНАКОМИТЬСЯ!
– Конечно, с удовольствием, – спокойно ответила я. Повесив трубку, я заверещала так, что с ближайших деревьев попадали птицы.
Через несколько дней я сидела в номере отеля Westwood Marquee в Лос-Анджелесе и, затаив дыхание, смотрела, как к дверям отеля подъезжают роскошные лимузины. Я всячески пыталась убедить себя держаться спокойно, не превратиться в его присутствии в обезумевшую фанатку. «Не вздумай прыгать на него, Джоанна! – мысленно твердила я себе. – Не смей прыгать на него!».
– Привет, Джоанна! – вдруг услышала я мягчайший, серебристый голос. Голос, в котором соединились и освежающий дождь, и согревающий огонь. – Я Дэвид. – Он широко раскрыл руки и крепко обнял меня.
«Вот оно, – подумала я. – Так бы я хотела умереть».
– Как здорово, что мы наконец-то познакомились, – продолжал он. – То, что ты сделала с русским андеграундным роком, это по-настоящему круто. – Со своей львиной гривой и завораживающей улыбкой, он говорил легко и непринужденно, как обычный парень. В телеинтервью я видела многих звезд, переполненных собственной значимостью, но Боуи был чист и мил, как Аполлон в коже и кроссовках. У меня совершенно поехала крыша от осознания того, что я вижу реального человека, стоящего за всеми его загадочными сценическими воплощениями. С ним было невероятно легко, с первого же мгновения он вел себя со мной так, будто мы ближайшие друзья. Он научил меня, что если ты и звезда, то вовсе не обязательно должен вести себя по-звездному. Этот урок я пронесла с собой на протяжении всей своей жизни в России.
Мы устроились на диване, как два кота, и он начал рассказывать мне о своих творческих достижениях: о музыке, о том, как он пишет, продюсирует, снимается в кино и как его интересуют все аспекты кинопроизводства. Я сидела и слушала, внимательно впитывая в себя каждое слово.
– То, что ты сделала, это просто невероятно, – сказал он, наконец, после паузы. Его глаза, знаменитые разноцветные глаза[138], встретились с моими. – И я хотел бы купить права на историю твоей жизни.
Никаких слов – ни в английском, ни в русском языке – не хватит описать то, что я чувствовала в тот момент. Человек, которого любит весь мир, хочет стать частью всей моей жизни.
– И я хотел бы сыграть Бориса в этом фильме, – он продолжал повышать градус, все тело его просто светилось.
– Это будет невероятно круто, – только и смогла пролепетать я в ответ. Я знала, что мои приключения в России были совершенно потрясающими – для меня лично, но мне и в голову не приходило, что кто-то захочет превратить их в кино. Тем более Дэвид Боуи!
Он продолжал забрасывать меня вопросами о Red Wave и моих приключениях в России. Казалось, что все это его совершенно искренне интересует. Он не торопил, внимательно слушал и погружался в историю, которую я ему рассказывала. И по сей день я прекрасно помню свое тогдашнее ощущение: мне казалось, что на меня льется золотой дождь.
– Давай так, ты подумай несколько дней и дай мне знать, есть ли у тебя ко мне какие-то вопросы, – наконец сказал он. – Но в любом случае, давай не терять друг друга, Джоанна. – Улыбка его была совершенно разоружающей. Мне казалось, стекла в окнах сейчас лопнут.
Я сидела и смотрела, как Изможденный Белый Герцог[139] пролетел по роскошному затемненному гостиничному номеру, как ангел с крыльями на каблуках[140]. «Что это было? – спрашивала я себя. – Что это было?!».
В номер вошел его представитель и сел рядом со мной.
– Боуи очень понравилась ваша встреча, и ему был очень интересен ваш рассказ о России. Он предлагает вам 35 тысяч долларов за права на вашу историю, хотя он думает, что вы, наверное, не согласитесь. – Он испытующе посмотрел мне в глаза, как бы спрашивая, хватит ли у меня смелости не согласиться. – Подумайте и дайте нам знать.
Понятия не имею, сколько времени еще я просидела в этом номере, оставив остальной мир крутиться без меня. Впервые я почувствовала, что Страна Чудес, тот причудливый мир, который я построила для себя и без которого не могла уже жить, вдруг начал раздвигать свои границы. Если это сон, то я не хотела просыпаться, а если я потеряла рассудок, то лучше я буду жить без него. Если уж продавать свою историю, то я не хочу продавать ее никому, кроме Зигги.
Мало о чем в жизни я так сожалела, как об этом.
– Это будет ошибкой, это станет огромной, страшной ошибкой, – постоянно твердила я себе под нос, в отчаянии свернувшись дома на полу и пытаясь отгородиться от друзей и родственников, которые наперебой высказывали мне все, что они думают о предложении Боуи.
– Ты можешь получить намного больше денег.
– Можно заинтересовать крупную студию.
– Нужно нанять агента, и он найдет для тебя куда более выгодный контракт.
Все, кого я знаю, стали немедленно предлагать своих друзей и знакомых из мира кино и шоу-бизнеса. То есть типичный Голливуд, в полный рост, со всеми своими стандартами и клише. Какой-то приятель родителей сказал, что прежде всего, чтобы чувствовать себя защищенной, мне нужно найти хорошего юриста в сфере шоу-бизнеса. Однако, сидя в одиночестве на полу, я нутром чувствовала, что мне нужно соглашаться на предложение Боуи. Я знала, что он неравнодушен и к Борису, и к моей истории, и мне, конечно же, ужасно хотелось поработать с ним вместе – что может быть лучше?
Все минувшие три года я действовала без какого-либо плана, руководствуясь исключительно чувством, но как-то все у меня получалось. Голодный тигр не смотрит на карту, прежде чем нырнуть в лес за добычей. Это были прекрасные три года, однако в 1987 году становилось очевидно, что я куда лучше умею тратить деньги, чем их зарабатывать. Временные подработки в турагентстве серьезных денег, конечно же, не приносили, и существовала я исключительно благодаря щедрой поддержке родителей. Впрочем, пределы щедрости существовали, и я начинала чувствовать, что, кажется, к ним приближаюсь. Поэтому, когда все друзья родителей в один голос заговорили, что моя история может принести большие деньги, я стала чувствовать некоторое давление и нечто вроде обязанности, долга, поступить так, как советуют родительские друзья. Но хороший юрист непременно повлек бы за собой и серьезного агента. А я ведь готовилась к поездке в Россию, где у меня на носу была свадьба, и меньше всего в это время мне хотелось ходить по студиям, отсматривать и выбирать себе продюсерскую компанию. Все вокруг, казалось, были увлечены моей историей, все спешили выдать мне грандиозные идеи по ее экранизации, и я уже даже не помню, почему в суматошные недели перед отъездом я выбрала именно ту команду, которую выбрала. В итоге был подписан контракт на производство полнометражного художественного фильма с Кэтрин Галан из компании Atlantic Releasing, и я получила аванс в 10 тысяч долларов. Когда фильм будет готов, я должна была получить еще 75–100 тысяч. Перспектива, что и говорить, заманчивая, но никакие деньги – тем более пока еще вполне эфемерные – не могли заполнить пустоту и излечить боль в сердце, образовавшиеся из-за того, что Боуи я так и не ответила.
Осенью 1987 года в Россию я летела с Дэвидом Уайдерманом из магазина Guitar Center и Дагом Баттлманом из Yamaha. С нами вместе летел полный комплект звуковой аппаратуры для Ленинградского рок-клуба. Даг и Дэвид были бесшабашные, веселые ребята, всегда не прочь приударить за симпатичной бабенкой – оба будто из старого доброго Дикого Запада, когда такие же ковбои, как и они, гнались за садящимся за горизонт солнцем и самозабвенно откидывали головы в заразительном хохоте. Они сильно облегчили мне задачу по оформлению и доставке своего дара – трудоемкий процесс, оказавшийся в конечном счете очень даже нужным.
– Сегодня исторический день, – объявил со сцены неизменно обаятельный директор рок-клуба Коля Михайлов. – Мы открываем новый сезон рок-клуба. Вы, конечно, слышали о компании Yamaha. Я хочу пригласить на сцену ее представителя Дага Баттлмана.
Здание сотрясли восторженные крики и аплодисменты. О невероятном подарке знали уже все.
– Рок-н-ролл! – пытаясь переорать толпу, прокричал в зал Даг. Лицо его светилось бесхитростной улыбкой, а в высоко поднятых руках, чтобы все видели, он держал табличку. – Эта табличка, как и наш подарок, – для всех: для фанов, для музыкантов, для всех, благодаря кому существует русский рок-н-ролл. Этим своим даром Ленинградскому рок-клубу мы отдаем должное музыкантам, которые приносят нам всем мир и радость своей музыкой. Да здравствует рок-н-ролл от Yamaha и от Джоанны Стингрей!
Я прыгала вместе со всеми, поглощенная всеобщими безумием и любовью. Здесь время для меня теряло смысл – месяцев, проведенных вдали отсюда, казалось, и вовсе не было.
– Мы надеемся и уверены, что этот шаг со стороны Yamaha приведет к укреплению дружеских связей между нашими странами, – торжественно провозгласил, отступая вглубь сцены, Коля.
Однако надежды Дага и Дэвида услышать привезенную ими аппаратуру во всей ее мощи не оправдались. Как и вся американская техника, она была рассчитана на напряжение 120 вольт, в то время как в России напряжение в сети было почти в два раза выше – 220 в. Так что в тот вечер все мы слушали настоящий русский концерт на допотопном рок-клубовском аппарате, глубокий, глуховатый звук которого разносил по зданию музыку игравших на сцене «АукцЫона» и «Калинова Моста».
Рок-н-ролл теперь, казалось, полностью вышел из подполья, он был повсюду. Раньше о таком количестве концертов никто и мечтать не смел, своим громким звуком и ярким светом они выплескивались из залов и клубов прямо на улицы. За это время «Игры» дважды сыграли во Дворце молодежи, и оба раза я присоединялась к ним на две номера: Keep on Traveling – их песня, к которой я написала английский текст[141], и битловская Back in the USSR с припевом на русском языке.
«Абратна в Эсэсэсэр!» – орала я микрофон. Я действительно вернулась – в своей огромной черной футболке, крутой широкополой черной шляпе и с бубном в руках. Под нами колыхалось море горячих тел и улыбающихся лиц, и никто и ничто больше не мог нам помешать. С «Играми» мне нравилось играть больше всего – их жесткий рок с изрядной примесью панка идеально подходил мне и наполнял мою душу. Мы практически не репетировали, и песни сами вели нас в самые разные направления. Лучшую школу для обучения мастерству живого выступления трудно было придумать.
После этого концерта я дала интервью русскому телевидению о Red Wave. Вечером того же дня, увидев себя на экране телевизора, я впервые ощутила себя реальным человеком. Я не должна больше прятаться по углам, шарахаться от подозрительных людей и автомобилей и притворяться немой. Я вышла из подполья – и, черт побери, мне показалось, что у меня выросли крылья.
«Сегодня в 12 часов дня Ленинград принял участие в ”Волне мира“. Здесь, в Ленинградском Дворце молодежи, проходит концерт, в котором среди прочих выступает и Джоанна Стингрей. Привет, Джоанна! Вот у нас в руках выпущенная вами пластинка ”Красная волна“. Это волна мира!»
На следующий вечер Коля Михайлов впервые объявил о моем выступлении на сцене рок-клуба. Юрий на своей белой гитаре Fender, Игорь Тихомиров[142] на басу, Сергей на клавишах и Африка с Густавом на барабанах. Они уже начали играть мою песню Lonely Boy, когда я появилась под восторженные крики толпы – в черной кожаной куртке, на спине которой красовались советский и американский флаги, и с огромной, болтающейся прямо у подбородка серьгой в виде красной звезды с американским флагом посередине. Всю свою душу я вложила в это выступление и чувствовала невероятную гордость от того, что я на сцене рядом с моими самыми любимыми в мире людьми.
Вторым номером в этом концерте стала наша совместная с Борисом Modern Age Rock n’ Roll. В самом конце ее был особенно запомнившийся мне момент: у Юрия зафонила гитара, а я в прыжке вскинула ногу так высоко, что она оказалась прямо у меня перед лицом. «Вот она я», – подумалось мне. Наконец-то я открыла себя для себя самой, поняла, кто я и кем я хочу быть.
Перед следующей песней – Turn Away, которую я написала с Сергеем, гитарный усилитель надо было подправить. Пока мы ждали, в зале раздался истошный вопль: «Перестройка!!!». Обернувшись, я увидела парня с высоко вскинутой вверх и сжатой в кулак рукой.
«Рок-н-ролл!!!» – ответил ему уже целый хор голосов.
«Асса!!!»
«Стингрей!!!».
Turn Away я пела для них всех. Это настоящий рок-н-ролл, а музыканты у меня были настолько хорошие, что даже всего лишь после пары полуимпровизированных репетиций они сумели поставить на уши весь зал. Затем мы сыграли Steel Wheels – еще один плод нашего совместного с Борисом творчества, вслед за ней – мою версию Back in the USSR, на припеве которой ко мне присоединились Костя и Слава Задерий.
В зале началось настоящее безумие, выскочившие на сцену панки устроили переросший в толкотню и драку танец. Все были в восторге, панковская энергия – неуемная и заразительная – захватила всех.
На десерт мы приберегли песню Виктора «Двигайся, двигайся, танцуй со мной». И я, и Сергей нацепили на себя гитары, я пыталась воспроизвести те три аккорда, которые успела выучить, а Сергей просто сиял от счастья. Мы не столько играли, сколько прыгали, бегали и орали, заведенные подпевавшей нам в полный голос толпой.
Последнее, что я помню, уже в самом конце, когда музыка практически затихла, из толпы раздался крик с сильным русским акцентом: «I love you, Joanna!».
Это было так прекрасно, что голос этот и по сей день, будто это было вчера, звучит у меня в ушах. «I love you too, – хотелось закричать мне в ответ. – I love you all!».
– Что важнее для сближения Америки и СССР? Политика, экономика или культура?
– Ну, во-первых, я считаю, что музыка выше политики, – отвечаю я. – Я всегда считала, что если Горбачев и Рейган станут танцевать под рок-музыку, они продвинутся куда дальше, чем сидя за столом переговоров.
В 1987 году в СССР было всего два телевизионных канала, которые смотрела вся огромная 250-миллионная страна. Меня пригласили на новую популярную программу «Музыкальный ринг»[144], где я должна была открывать рот под запись своих песен и отвечать на вопросы аудитории. Публика была самая что ни на есть разношерстная: госслужащие, рок-фаны, обычные советские граждане с круглыми лицами и в темных костюмах. Это была, пожалуй, крупнейшая платформа, на которой тебя могли услышать и увидеть в те годы перестройки.
– Что такое рок-музыка? – услышала я еще вопрос из зала. – Пища для ума? Для чего она нужна? Что в ней главное: душа, ум, развлечение или всего понемногу?
– Я думаю, что рок-музыка это в первую очередь энергия. Она и для ума, и для ног, и для души. Но это очень мощное оружие. Это самый простой способ показать людям во всем мире, что нас связывает.
Когда кто-то сказал, что в музыке, которую мы исполняем, мало национальной самобытности, «нашей русской природы», Курёхин не выдержал: «Как вы хотя бы приблизительно представляете себе национальную самобытность советского рока? Когда я пишу, я не думаю о том, какая это музыка – национальная или не национальная. Мне нравится та музыка, которую я пишу, и если она исполняется, то я очень рад, что она исполняется. Я считаю себя русским человеком, и поэтому моя музыка национальная. Я занимаюсь музыкой 28 лет и слушаю музыку разную: русскую, американскую, “Битлз“. Я живу в огромном музыкальном универсуме, но я русский человек».
Если для меня не было ничего зазорного в том, чтобы воспользоваться любой возможностью разъяснить свою позицию, то Сергей не выносил вопросы, которые он считал наивными или глупыми. В глазах его начинали сверкать молнии, он быстро заводился, но так же быстро остывал – ему было скучно опровергать надуманные обвинения и отвечать на безграмотные утверждения.
Тот выпуск «Музыкального ринга» я смотрела дома у Юрия вместе с ним и его родителями, на их маленьком черно-белом телевизоре. Ощущение было такое, будто на экране я вижу не себя, а кого-то другого: смелого, яркого, сильного. Мне нравилось, кем я стала в России. Даже сжатые до микроскопического размера, даже на монохромном экране наши с Юрием лица светились любовью друг к другу: мы не только пели вместе, но и постоянно обменивались взглядами. Склонив голову ему на плечо, я с восторгом и изумлением следила за происходящим в телевизоре.
К моменту приезда моих родителей в Ленинграде началась уже настоящая русская зима. Мать в огромной шубе вышла из самолета с букетом в одной руке и маленьким букетиком ландышей, которому суждено было стать бутоньеркой на свадебном костюме Юрия, – в другой. Оба букета были завернуты в пластиковые конверты, на дне которых в серебряной фольге плескалась вода.
– Ты с ума сошла?! – с изумлением воскликнула я, увидев это необыкновенное зрелище. – Ты это везла через океан и два континента?!
– Ну, посмотри, разве это не прелесть? – когда мать была в ударе, даже самые завиральные ее идеи остановить никто не мог. Понятно, в кого я такая уродилась.
Никогда не забуду, как мы ехали с родителями в Купчино и как я пыталась понять, что они думали об унылом пейзаже ленинградской городской окраины. Фред был одет в превосходный костюм с галстуком, а мать, как фарфоровая статуэтка, была завернута в элегантную черную шубу. Они были воплощенное изящество и стиль, особенно рядом со мной, в бесформенной куртке и с черным чокером, на котором висел старинный медальон, где я хранила нашу с Юрием фотографию. Когда, войдя в подъезд дома Юрия, мы втроем пытались втиснуться в промозглый, крохотный лифт, в глазах у матери я увидела тревогу. «Куда, черт побери, нас занесло?» – прочла я ее мысль. Лифт тронулся, но уверенности в том, что он довезет нас до нужного этажа, не было. Он кашлял и дергался, как гриппозный младенец. Когда мы все же добрались до последнего этажа, Фред, обожавший приключения и подобного рода непредвиденные ситуации, от всей души расхохотался.
Дверь нам открыли Юрий и Виктор. Оба, как и я, с ног до головы в черном. Они обволокли нас, как звезды ночное небо, – теплыми руками и глазами. К приходу моих отца и матери родители Юрия тоже приоделись – Ирина была в свитере и спрятанной под фартуком мягкой юбке, а Дмитрий в темных брюках, белой рубашке и галстуке. Глядя на две родительские пары, я не могла не поразиться: мы все похожи друг на друга. Мы могли быть где угодно в мире, но ситуация остается неизменной: родители смущенно пожимают друг другу руки, а молодые влюбленные улыбаются.
– Пахнет просто превосходно, – сказала мать в ответ на жест, которым Ирина пригласила всех отведать приготовленный ею в честь предстоящей свадьбы ужин. Пока накрывали на стол, я провела родителям небольшую экскурсию по трем комнатам, в которых мы жили вчетвером. Я понятия не имела, что они при этом думали. Огромный дом моих родителей выглядел скорее как музей: всегда безукоризненно, сверкающе чист, а на свежевыкрашенных стенах – уникальные произведения искусства, убранные в роскошные рамы.
– Замечательно! – сказал Фред, пораженный свободно болтающимся деревянным сиденьем унитаза и подвешенной к сливному бачку старой цепью.
Мать нервно засмеялась.
– Разве мы не учили тебя, что крышку унитаза нужно всегда закрывать?! – нервно засмеялась мать.
– Но здесь крышки не было вовсе! – возмущенно ответила я.
А как она была потрясена, сообразив, что заткнутые за трубу клочки газеты должны служить заменой туалетной бумаге!
Ирина и Дмитрий были невероятно гостеприимными хозяевами. Длинный деревянный стол был покрыт цветастой скатертью, на которой стояла разноцветная посуда с целым ассортиментом блюд. В центре стола – большая ваза с фруктами, по краям хрустальные рюмки, чайные чашки и прочая старинная утварь. Отчим с любопытством стал разглядывать выставленные на стол бутылки и пытался прочесть, что написано на отслаивающихся этикетках водки, вина и русской пепси-колы. Тут же небольшая комната заполнилась хлопками открываемых бутылок.
– Что?! Начали без нас?! – услышала я глубокий низкий голос. Повернувшись, я увидела сестру Джуди в сопровождении моего старинного друга Марка Салеха. – Я привез тебе пирожные от Пэт! – В руках у него была коробка с моими любимыми кексиками, теми самыми, которые я воровала из холодильника своей подруги и которые столь мастерски пекла ее мать Пэт. Он вез их из самого Лос-Анджелеса. – Тебе еще жевательная резинка, а Каспарянам две банки кофе!
Я усадила их за стол, и все принялись за еду. Блюда сменяли друг друга, а увенчалось все домашнего приготовления пирогом с вишней. Марк решительно взялся за дело и довольно быстро захмелел. Он умыкнул видеокамеру и с нею в руках отправился обследовать пространство.
– Если бы ты почаще смотрела Дэвида Леттермана[145], ты бы знала, что я делаю! – провозгласил он, входя в нашу с Юрием спальню, где в этот момент Виктор говорил по телефону.
– Здесь живет Джоанна Стингрей? – показным дикторским голосом громко спросил он, после чего стал перечислять все, что видел в комнате, – фотографии, картины на стене. Затем открыл шкаф и перебрал все многочисленные предметы нашего с Юрием почти исключительно черного гардероба.
– Вот, смотри, я покажу тебе, что Юрий подарил мне на свадьбу, – стала подыгрывать ему я и достала прекрасное колье из нефрита и кораллов.
– Что?! А бриллианты где?! Или он думает, что одного бриллианта у тебя на руке уже достаточно?! Да нет! У тебя и на пальцах бриллиантов нет! – насмешливым голосом говорил Марк.
– Не вредничай! – завизжала я, толкая его обратно в кухню.
К вечеру с наступлением темноты голоса наши становились все громче и громче. Я встала, чтобы налить себе стакан холодной воды из-под крана.
– Ты что! Что ты делаешь?! Воду кипятить надо! – испуганно пытался остановить меня отец Юрия.
Но останавливать меня было бесполезно. Я пила только холодную воду, и мне ее всегда не хватало. Я понимала, что в ней, скорее всего, полно химикатов и микробов, но когда я хотела пить, мне было все равно. Я пережила кагэбэшных шпиков, погони за своей машиной, шесть месяцев изоляции, выдержала удары советских властей и восстановила казавшуюся уже окончательно порушенной свадьбу. В тот вечер, жадно глотая холодную воду и наблюдая за движущимися по кухне, как ангелы, самыми дорогими мне людьми, я поняла, что наконец одержала победу.
На следующий день родители Юрия устроили обед для своих родственников. Также среди гостей были приехавшие из Лос-Анджелеса киношники, Тамара Фалалеева, Сергей, Алекс и Марьяна в прекрасном цветастом платье и зеленом шарфе вокруг шеи. Джуди повезла родителей и Марка на экскурсию по городу, а я осталась с Клеем, автором сценария будущего фильма. Он с изумлением рассматривал ряды книг за стеклом в деревянном книжном шкафу.
– Бог мой! Да ведь это все первые издания в твердом переплете!
– Ну да! Скажи, круто! Не поверишь, у большинства русских такие библиотеки. – Я знала, что многие из них даже не отдают себе отчет в том, какой ценностью эти старые книги обладали бы на Западе.
Родственники Юрия были милейшие люди, и еда, как всегда у Ирины, была вкуснейшей. Сергей в своей новой джинсовой куртке, которую по моему заказу сделали для него в Лос-Анджелесе и на спине которой яркими цветными нитями было вышито слово CAPTAIN, встал и произнес проникновенный тост с пожеланиями нам с Юрием счастья. Русское гостеприимство было непревзойденным, но здесь было уже не просто гостеприимство. Это была моя новая семья, мои лучшие друзья, и ощущение счастья глубоко укоренилось у меня в сердце. Какая, к черту, кипяченая вода!
Зал был набит до отказа: мои родители, родители и родственники Юрия, Марк, Кэтрин Галан и команда будущего фильма: сценарист Клэй Форман, продюсеры Джим Роджерс и Джордж Пейдж, не говоря уже о многочисленных фанах. Я стояла перед задником сцены, который специально по этому случаю сделал Тимур: моя огромная фигура приветственно махала рукой, восседая на тракторе с надписью Stingray. Это был грандиозный воскресный концерт, который мы организовали во Дворце культуры 1 Мая[146] накануне назначенной на понедельник 2 ноября свадьбы,
В ушах у всех звенел громогласный панк-рок «Игр»: братья Сологубы по очереди то солировали, то подпевали друг другу. Музыка, напряженная и энергичная, каждым тактом отдавалась у меня в венах. Когда Гриша своим болезненно нервным голосом запел «Крик в жизни», лица зрителей исказились от боли сопереживания. Никогда ни до, ни после мне не доводилось слышать в пении столько печали и боли. Через некоторое время я вышла на сцену, чтобы спеть с ними свою Keep on Traveling. Помню, на мне была широкополая шляпа, обтягивающая черная футболка и брюки в серо-черную клетку. В руках у меня был бубен, и при каждом движении рукой свисавшие у меня с перчаток серебристые кисточки и бусинки сверкали, как планеты, в освещающих сцену огнях.
«Следующую песню я посвящаю своему другу Коле Васину», – прокричала я в микрофон перед Back in the USSR. После этого Витя спел свою версию Helter Skelter[147]. Он исторгал из себя такую энергию, что, казалось, вот-вот взорвется. Мы с Борисом, Дюшей[148] и Гаркушей[149], сидя на корточках, наблюдали за происходящим из-за кулис. «Сила музыки», – восхищенно прошептал мне на ухо Борис, неуклюже сжимая в руках приткнувшуюся у него между ног акустическую гитару.
«Аквариум» вышел на сцену следующим под восторженные возгласы зала. Борису – в пышной белой рубашке и с завязанными сзади в хвост длинными волосами – аккомпанировали Саша Титов на басу, Дюша на флейте и Миша Файнштейн[150] на бонгах. Каждую новую песню, которую начинал петь Борис, зал встречал взрывом аплодисментов – все песни зрители знали практически наизусть и с удовольствием подпевали музыкантам. Затем внезапно все стихло – Борис запел одну из самых популярных своих баллад «Город золотой» – старинную барочную мелодию на слова поэта Алексея Хвостенко[151]. Меня песня пробрала до мурашек. Стоя за кулисами, я всматривалась в зал, пытаясь отыскать там родителей, полная благодарности за то, что они наконец-то получили возможность увидеть и услышать легенду, о которой я им так много говорила.
– Почему это?! – услышала я вдруг возмущенный голос Наташи Васильевой, одного из главных фотографов ленинградского рок-андеграунда. – У меня есть разрешение!
Я вскочила и помчалась в зал, где Наташу попыталась задержать работница ДК.
– В чем дело? – спросила я. – Наташа снимает концерт на мою видеокамеру по моей просьбе.
– Да, Джоанна попросила меня вести съемку, – перевела Наташа. И добавила, повернувшись ко мне: – Бабуля говорит, что об этом она ничего не знает и что ей нужно доказательство разрешения на съемку.
Да, гласность, как и многие другие вещи в России, продвигается медленно.
– Кто вам разрешил снимать? – сердито спросила служительница, переводя взгляд с меня на Наташу. – Что это еще такое?
– Я здесь с музыкантами, – повторила Наташа. – Джоанна Стингрей попросила меня снимать концерт.
– Ну и что? Вы когда приходите в чужой дом, тоже ведете себя как хотите? Немедленно прекратите съемку! Никакой Джоанны я не знаю. У нас здесь есть директор рок-клуба.
– Да, я знаю. А я фотограф рок-клуба.
– Прекратите съемку!
– Я не могу прекратить. Я делаю это совершенно официально.
И хотя в полной мере понять их разговор я не могла, мне было ясно, что бабушка готова стоять насмерть. Каким-то образом при помощи появившихся друзей нам удалось протащить Наташу за кулисы, чтобы она могла продолжать съемку оттуда.
– Сделай что-нибудь смешное, это же видеокамера, а не фотоаппарат! – говорит она, направив камеру на Дюшу. Видеокамеры тогда были в новинку, и многие видели их впервые.
Я выступала в сопровождении «Кино» и Сергея. Родители впервые видели меня на сцене – в облегающих черных брюках, серебристом поясе в заклепках и черной кожаной куртке. Я танцевала как дикий зверь, прыгала, вертелась и изо всех сил колотила бубном по ногам. Во мне было столько энергии, столько любви, что, казалось, я лечу. Когда я сбегала со сцены, Виктор взял меня за руки и посмотрел на меня своим неотразимым взглядом. Как же мне повезло!
Из-за кулис я услышала, каким ревом был встречен новый хит «Кино» «Группа крови» о войне в Афганистане. Весь в черном, Виктор стоял в центре сцены, широко расставив ноги, с непроницаемым лицом, покорив своей энергией весь зал. Каждый, даже малозаметный его жест – притопывание ногой, поворот плеч или внезапно вздернутый подбородок – был актом любви к человечеству и к окружающей нас вселенной. Именно на этом концерте я поняла вдруг, за какого крутого гитариста выхожу замуж: Юрий просто гипнотизировал всех своими соло и взятыми у меня темными очками Ray Ban. Как зачарованная, я слушала, как они начали «Транквилизатор» – медленный, завораживающий ритм песни и глубокий голос Виктора проникали в самую глубину моего естества. Сергей со свойственной ему изобретательностью импровизировал на клавишах – на записях этих импровизаций не было, но звучали они так, будто были неотъемлемой частью песни.
«Любовь – это не шутка», – пел Виктор, сорвав микрофон со стойки и извиваясь всем телом, как пробирающаяся сквозь пустыню змея. Слова эти звучали для меня как никогда актуально. В тот момент любовь действительно была тем, за что стоит бороться.
После заключительной песни «Следи за собой» зал никак не хотел отпускать группу. Музыканты сгрудились вокруг Виктора, решая, чем же им все же закончить концерт. Внезапно Африка с Густавом стали колотить по барабанам, выстукивая ритм новой песни Виктора «Война». Барабаны звучали как сердцебиение великана. Юрий пританцовывал на месте, а пальцы его с огромной скоростью бегали по грифу гитары. Виктор прочувствованно пел:
«Между землей и небом – война!» – голос его отдавался в каждой паре ушей большого зала.
Стоя в темноте и глядя на блистающих на сцене своих друзей, я поняла, что Бог сотворил нас всех прекрасными, а люди затевают войны и готовы уничтожить друг друга и все прекрасное на земле.
Закончив петь, Виктор остановился и долго смотрел в зал – ангел, спустившийся на эту сцену, чтобы показать нам, кем мы можем быть. Кем я могу быть.
– А вы американцы? – во время антракта говоривших по-английски Клэя и его коллег из киногруппы окружила стайка подростков с возбужденными глазами и хитрыми улыбками.
– Trade, trade![153] – не дожидаясь ответа и перекрикивая друг друга, они вывалили из карманов на обозрение американцев груды значков.
Клэй и другие стали рыться в карманах и сумках в поисках подходящих для обмена вещей: у Джима нашлась сигара, у Кэтрин – губная помада, а Клэй выудил пакетик жевательной резинки и даже несколько монет. Начавший гаснуть перед началом второго отделения свет вынудил обе группы прекратить увлекательную торговую операцию, и они расстались, чрезвычайно довольные ее результатом и друг другом – мне это было очевидно по улыбке Клэя, встреченного мною по дороге за кулисы. Сценка эта показалась мне характерным примером дружелюбных культурных контактов, о которых я и мечтала, затевая свой проект.
На сцену я вышла в черных штанах с серебристой окантовкой, черных очках и с черной гитарой Fender. Я стояла между Юрием и Сергеем, и через несколько минут на песню «Двигайся со мной» ко мне присоединился и Виктор. На этом свадебном концерте, в переполненном зале при свете прожекторов, я чувствовала себя своей среди музыкантов, частью новой большой семьи.
Под приветственные возгласы толпы, приплясывая и извиваясь в своем переливающемся от всевозможных блесток и сверкающих аксессуаров черном костюме, на сцену выскочил главный шоумен Олег Гаркуша. Виктор подбежал к моей микрофонной стойке, обнял меня за плечи, и «Увау-вау» мы пели вместе. Ну а когда он запел очередной куплет по-русски, я вместе с гитарой отошла к остальным ребятам – как будто так и делала всю свою жизнь. На следующий припев к Виктору присоединился Гаркуша, а мы с Сергеем пели вместе в другой микрофон.
«Увау-вау!» – орал изо всех сил Виктор, по очереди поднося микрофон к каждому из нас. Юрий тоже заорал с такой громкостью, какой в его голосе я и не подозревала. В тот вечер мы все жили в полный рост.
Юрий и Сергей последними оставались на сцене. Не знающий усталости и никогда не теряющий настрой Сергей готов был играть часами. Юрий в завершение концерта решил продемонстрировать весь арсенал педалей и эффектов, которые я привезла ему от фирмы Roland. Он по очереди включал эхо, дилэй, искажение, петли и, как волшебник, творил на глазах у зрителей новую звуковую вселенную. Толпа ревела от восторга – львы новой советской империи.
Из-за кулис мы слышали, что зал не успокаивался, и постепенно разрозненные аплодисменты, крики, свист слились в единодушное ритмическое скандирование: «КИ-НО! КИ-НО! КИ-НО!!!».
– Цой, ребята, надо вам опять выходить! – решительно потребовала просунутая в дверь артистической чья-то голова.
Со сверкающими от счастья глазами они вновь пошли на сцену. Прихватив свой бубен, я побежала за ними. Устроившись между Африкой и точеным, обнаженным торсом Густава, я вместе с ними пропела завораживающую «Электричку». К концу песни нас уже не просили больше петь или не уходить со сцены, – люди едва могли пошевелиться, полностью отдавшись эйфории, в которую их повергли песни Виктора.
– Круто, правда? – Густав сиял, вытирая занавесом сцены льющийся ручьями по лицу и обнаженному торсу пот.
Как всегда, переодевались ребята прямо среди толпы друзей и фанов, заполнивших артистическую. Я протиснулась сквозь разгоряченные тела и ринулась на поиски Наташи.
– Спасибо тебе огромное! – обняла я ее, получив в руки свою камеру с заснятым концертом. В благодарность я вручила ей привезенную из Штатов пачку фотобумаги, которой она, очевидно, была очень рада.
Лишь много лет спустя, просматривая видеозапись того концерта, я поняла, что он зафиксировал то, что можно было охарактеризовать как смену караула. Борис всегда будет оставаться крестным отцом русского рок-н-ролла, и место его в истории увековечено в граните. Но в тот вечер Виктор стал самым обожаемым и самым знаменитым рок-музыкантом своего времени. Я также поняла, что, хотя мне никогда не избавиться от роли американки в России, но там, в окружении потных, возбужденных тел друзей можно ощутить, что в жилах моих течет русская кровь.
– Довольна? – Юрий крепко поцеловал меня за кулисами. Он, как и Густав, снял рубашку, и его бледный обнаженный торс резко контрастировал с черными кожаными штанами.
Концерт был в честь нашей свадьбы, но это вовсе не означало, что все внимание было сосредоточено на нас. Я была не просто довольна, я была счастлива: и за нас, и за Виктора, и за Бориса, справедливо гордившегося невероятным взлетом своего ученика, и за остальные группы, и за восторженных зрителей. Мы вселили гордость в эту львиную стаю и теперь, покрывшись потом, были готовы к новым свершениям.
После концерта в одном из просторных залов построенного в конце XIX века в стиле модерн здания был устроен банкет – с черной и красной икрой, рыбой и изобилием напитков. Элегантность и роскошь стола заставили меня вдруг осознать, насколько мы уже вышли из андеграунда. Я смотрела, как мои родственники и друзья потягивают вино и едят бутерброды под звуки курехинских фортепианных импровизаций. Вечер был в полном разгаре.
2 ноября 1987 года мы с Юрием проснулись улыбаясь друг другу.
Я до сих пор не могу описать, что я чувствовала в утро дня своей свадьбы. Будто я проснулась под проливным дождем абсолютно сухой. Невозможность происходящего и изумление от того, что оно все же происходит со мной – самым особенным человеком на планете. Мы стали медленно собираться, чтобы отправиться во Дворец бракосочетаний номер 3. Юрий облачился в черный смокинг, белую рубашку, красную бабочку и широкий красный пояс. Он выглядел как настоящий принц: волосы откинуты назад, а глаза сверкали, как алмазы.
Я же свадебное платье решила надеть уже в самом дворце. Долго продержаться в этом кукольном наряде я не могла – пусть он даже и часть моей сказочной свадьбы. На прикроватной тумбочке лежали два серебряных кольца с выгравированными на них словами: «
Дворец бракосочетаний номер 3 на Петровской набережной был возведен еще в 1913 году для внука императора Николая I – последний дворец, построенный в столице для члена императорской семьи. Своим классицистским фасадом он обращен к Неве, в воде отражаются мраморные стены и виднеющаяся сквозь огромные окна золоченая внутренняя отделка. После революции в нем располагались различные государственные учреждения, а в 1985 году там разместился Дворец бракосочетаний[154]. День свадьбы выдался холодным и, по счастью, не только без дождя, но и безоблачным, и здание блестело в лучах редкого зимнего солнца.
Работники дворца проводили нас в специально отведенную для нас комнату, где меня уже ждала стилист. Я изо всех сил старалась сидеть неподвижно под ее кистями и кремами, но больше всего мне хотелось вскочить, прыгать и носиться по застланным коврами роскошным залам. Мать медленно расхаживала по комнате, одним глазом постоянно приглядывая за мной, – точно так же, как когда-то в детстве, когда в универмаге она усаживала меня на стул и строго-настрого велела не вставать с места, пока она делала покупки. На этот раз, правда, за мое постоянное ерзанье и верчение на стуле наказания не последовало. Она лишь улыбалась и продолжала с интересом разглядывать деревянные панели и резные гербы императорского рода.
– Джо! – чинную тишину нарушили ворвавшиеся в комнату Виктор и Марьяна. Виктор держал в руках огромное – фута два в диаметре – керамическое блюдо, которое он украсил изображением танцующих нас с Юрием. По своей главной специальности Виктор был художник по дереву, и в эту величественную вещь он вложил все свое сердце.
– Просто чудо! – искренне восхитилась я.
Он засмеялся и насмешливо показал на мое загримированное лицо: «А это что еще такое?». Никому из моих друзей до сих пор не доводилось видеть на лице этой пацанки накладные ресницы.
За спиной у меня появился Юрий – мой личный парикмахер – и провел руками по пышным волосам: «Стиль Duran Duran»[155], – сказал он с гордой улыбкой.
Я не без труда втиснулась в свадебное платье, особенно трудно было натянуть его через голову, не повредив висящие у меня в ушах огромные серьги в виде красной звезды с американским флагом. Прохладная ткань облегала все тело, но руки от волнения у меня слегка тряслись. Вернувшись в комнату, я поняла, что Виктор и Юрий шокированы моим новым обликом не меньше, чем я сама. Придя в себя, они начали прилаживать к моему левому бедру голубую повязку – обязательное «что-то голубое» свадебного наряда[156].
Втроем мы прошли в величественную дворцовую гостиную с огромными старинными гобеленами на стенах и витринами с антикварными костюмами вдоль стен. В центре гостиной стоял низкий стол, окруженный четырьмя мягкими, сохранившимися во дворце с великокняжеских времен креслами. В своем жестком платье я отказалась даже попытаться сесть. Виктор, Марьяна и Юрий удобно расположились в креслах, а я стояла рядом, опасаясь повредить хрупкую строго прямоугольную форму своего платья.
Виктор и Марьяна были у нас другом жениха и подругой невесты, по русской традиции они назывались «свидетели». Они сидели бок о бок друг с другом – Марьяна в ярком цветастом платье, двойном янтарном ожерелье и с сигаретой в зубах, Виктор весь в черном, кроме леопардовой окраски треугольного выреза в верхней части куртки и светлых кроссовок. Вообще-то я хотела, чтобы моим свидетелем был Борис – в знак благодарности за все, что он для меня сделал, и признания того, что он для меня значит. Но Юрий сказал, что, раз уж он пригласил на эту роль Виктора, то не позвать Марьяну будет невежливо. Я прекрасно относилась к Марьяне и, конечно же, согласилась, и теперь, глядя, как они с Виктором перешептываются и смеются, я была искренне рада, что нас сопровождает столь праздничная и сияющая от счастья пара.
– Видишь вон тот маленький домик? – Юрий подвел меня к окну. – Это домик Петра Первого.
– Да, этот деревянный домик стал первым строением будущего Санкт-Петербурга, – пояснил Виктор.
Я рассматривала стеклянный павильон, скрывающий теперь старинный домик, и вновь меня охватило ощущение сказки. Я уже не была в центре современного города, ожидающей поставить свою подпись в акте регистрации брака, я была в ином временном измерении, далеко от автобусов, коммунизма и телевидения. Магия этого дня нарастала с каждой минутой, затуманивая стекла окон и заставляя меня трепетать от волнения.
– Джоанна? – мать подошла неслышно в своих мягких туфлях, с идеально уложенными светлыми волосами и в темно-синем юбочном костюме в полоску. Она всех расцеловала, мне вручила прекрасный букет ландышей, а Юрию прикрепила к нагрудному карману смокинга бутоньерку. Мы с Юрием по очереди потянулись к букетам, желая удостовериться, что цветы сохранили запах. Я вдохнула аромат свежести, невинности и счастья, который быстро наполнил всю комнату.
– Ну разве они не прелесть? – довольно промурлыкала мать.
– На самом деле прелесть, – тихо ответила я.
– Они символизируют возвращение к счастью, – сказала, подойдя к нам и прикоснувшись к крохотным ландышевым бутончикам, Марьяна. – Но в то же время эти цветы очень ядовитые, не нужно их есть! Видишь ли, счастье нужно отстаивать, каждой клеткой своего существа. Если оно попало к тебе в руки, ты ни в коем случае не должен его отпускать.
Пока мы ждали в гостиной, гости стали прибывать и собираться в еще одном, не менее роскошном зале дворца, который немедленно наполнился сигаретным дымом. Я была сильно удивлена, что при всей строгости советских законов в этом романтическом месте, да еще к тому же в историческом здании дворца, было позволено курить. Борис пришел в темном костюме и красной рубашке с повязанным поверх нее шейным платком. Волосы он убрал в хвост и выглядел как картина: яркое, светящееся лицо в обрамлении темных тонов. Коля Васин был в темном свитере с портретами «Битлз», из-под которого торчал ворот белой рубашки, а поверх свитера – переливающийся на свету коричнево-красный бархатный пиджак. Африка мелькал то в одном углу зала, то в другом, как видение из «Фабрики» Уорхола. Облачен он был в самолично скроенный военный мундир с орденами, эполетами, подвесками и прочими сверкающими аксессуарами.
«Мэр Ленинграда!» – с потешной гордостью представлялся он гостям.
К подобного рода торжествам русские традиционно относятся с повышенным вниманием, и было совершенно очевидно, что по этому случаю все попытались одеться как можно лучше. Большинство мужчин были в костюмах, женщины – либо в нарядных платьях, либо в торжественных юбочных костюмах. У некоторых были приколоты белые значки с красным сердечком и с надписью по-русски «
– Почему обязательно нечетное количество? – спросила Джуди.
– В подарок обязательно нечетное количество, – пояснила какая-то женщина. – Четное приносят только на похороны.
Юрий несколько раз выходил поздороваться с гостями, гордо вышагивая с высоко поднятой головой и широкой улыбкой на лице. Он остановился и приветственно кивнул моим родителям: Фред, взяв в руки висящий у него на груди фотоаппарат Nikon, фотографировал мать на фоне роскошных деревянных панелей дворца.
Густав в ожидании начала церемонии сел в остававшееся свободным рядом с Виктором, Юрием и Марьяной кресло. Одет он был в темный костюм, зеленый галстук с белыми узорами и очки в проволочной оправе, в которых, кажется, даже стекол не было. Виктор стал шутливо кривляться и дурачиться перед объективом Джуди, Густав к нему присоединился. Глядя на них, от смеха удержаться было невозможно: они спрятались за спинками кресел, выставив вверх лишь бешено вращающиеся, как при езде на велосипеде, ноги. Подыгрывая им, я запрыгала к креслам на одной ноге. Виктор, пока не увидел собственными глазами, никак не мог поверить, что я была в туфлях на каблуках высотой восемь сантиметров!
– Никогда в жизни тебя в таких не видел! – проговорил он, изумленно покачивая головой.
– И никогда больше не увидишь! – пообещала я.
Наконец все гости собрались в главном зале дворца. Это была просторная комната, вдоль одной стены которой стояли всего шесть кресел для наших с Юрием родителей и его пожилых родственников и еще два кресла вдоль другой – для свидетелей. Все остальные плотно сгрудились за деревянными спинками кресел, сжимая в руках букеты цветов.
Под величественные звуки гимна города[157] Марьяна и Виктор торжественно распахнули тяжелые двери и пригласили нас с Юрием в зал. Пытаясь соблюдать элегантность и удерживать равновесие в своем огромном платье и на высоченных каблуках, я шла, сконфуженно улыбаясь и кивая знакомым лицам. Юрий с серьезным лицом, соответствующим значимости момента, подвел меня к заранее обозначенному месту в центре зала так, чтобы я оказалась на более светлой, а он на более темной половине ковра. Он с полной ответственностью соблюдал все необходимые формальности этикета, придерживая мою руку строго под прямым углом и тщательно отмеривая шаги в соответствии с заданным темпом. Когда наконец мы заняли свои места, он уверенно кивнул женщине-регистратору с темно-бордовыми волосами и в такого же цвета платье, поверх которого висело тяжелое массивное ожерелье.
– Сегодня, 2 ноября 1987 года, заключается брак между гражданкой США Джоанной Стингрей и гражданином Советского Союза Юрием Дмитриевичем Каспаряном, – начала говорить она по-русски. Она говорила и говорила и, помню, я вдруг забеспокоилась: «Что, черт побери, она говорит? Интересно, может быть, что-то важное, что я должна знать…».
В какой-то момент Юрий повернулся ко мне, и я тоже повернулась к нему. Он широко улыбнулся и поднял брови, как бы говоря: «Ну как? Прочувствовала момент?» Я тоже улыбнулась в ответ. «Понятия не имею, что она там говорит, но ты у меня самый прекрасный муж на свете!» – подумала я.
– Да, – услышала я через мгновение слова Юрия в ответ на что-то, что спросила у него женщина-регистратор. Наступила долгая пауза. Наконец Юрий повернулся ко мне и несколько секунд разглядывал мое ничего не понимающее лицо.
– Да! – сообразив наконец, что от меня требуется, под всеобщий смех произнесла и я. Теперь, много лет спустя, ужасно забавным кажется мне этот момент, когда я согласием ответила на не понятый мною вопрос. В России приходится действовать руководствуясь моментом.
Женщина продолжала говорить, Юрий неотрывно смотрел на меня, время от времени кивая головой, как бы подтверждая важность произносимых ею слов. Мне до сих пор неведомо, осознавала ли регистратор, что я не понимала ни слова из того, что она говорила.
Наконец Юрий подвел меня к деревянному столу с двумя стульями в передней части зала. Один из стульев он придвинул ко мне. На столе перед нами лежала огромная раскрытая книга с толстыми листами. Регистратор указала на лежавшую на открытой странице авторучку. Юрий взял ее в руку и протянул мне. Под вспышки многочисленных фотоаппаратов я поставила в двух местах свою подпись, затем понаблюдала, как то же самое сделал и Юрий. Я понятия не имела, под чем расписываюсь, но была полностью погружена в официальную торжественность церемонии.
– Уважаемые свидетели! – проговорила после того, как мы с Юрием встали, регистратор. – Прошу вас засвидетельствовать брак.
В одной руке Виктор держал букет из пяти белых цветов. Другой, с подаренными мною черными часами на запястье, он подхватил Марьяну, и они подошли к столу. Ставя свою подпись, Виктор поднял и опустил перо с таким же благоговением, с каким он возвращал микрофон на стойку после важного концерта. Все, что происходило в этот день, напоминало мне какое-то представление. Именно это так нравилось мне в России – свадьба и концерт были для нас здесь в равной степени личными переживаниями.
На крохотном деревянном подносе регистратор подала нам наши кольца, и Юрий легко и изящно надел кольцо мне – по русскому обычаю – на безымянный палец правой руки[158]. Я проделала ту же процедуру, после чего он наклонился и поцеловал меня.
«В полном соответствии с Законом о браке и семье Российской Советской Федеративной Социалистической Республики ваш брак зарегистрирован».
Услышав эти слова, Юрий от волнения чуть не потерял равновесие. Я продолжала стоять с каменным лицом, по-прежнему не имея понятия о том, что говорила нам женщина-регистратор. Пока Юрий шепотом мне на ухо пытался перевести ее слова, она торжественно провозгласила: «Объявляю вас мужем и женой! Поздравьте друг друга!».
Музыка зазвучала еще громче. Юрий обнял и поцеловал меня под всеобщие восторженные возгласы и аплодисменты.
Женщина продолжала свою короткую поздравительную речь. У меня от возбуждения и ощущения значимости момента закружилась голова, и я крепко вцепилась в своего стойкого мужа. И хотя слов ее я по-прежнему не понимала, мне было ясно, что слова эти добрые и приятные. Вся церемония заняла всего семь минут. Семь минут на всю жизнь.
В руках у меня было столько цветов, что ни обнять кого бы то ни было, ни даже пожать руку я была не в состоянии. Борис подошел ко мне, склонился над ярким ароматным букетом и начал говорить какие-то мудрые слова, которые тут же утонули в окликах фотографов: «Боря, Боря, сюда! Джоанна, сюда!» После сотни поцелуев у меня в руках было не меньше сотни цветов: розовых, красных, белых – каких угодно, только не желтых. Склонные к приметам и поверьям русские считают желтые цветы провозвестником разлуки.
– Кто-нибудь может взять их у меня?! – наконец-то взмолилась я.
– По традиции ты должна держать их в руках, когда спускаешься вниз по лестнице, – извиняющимся тоном объяснила Марьяна.
Пока все фотографы не были удовлетворены, мы должны были терпеливо стоять на вершине лестницы, а за спиной у нас – все гости. Наконец все медленно стали спускаться вниз: впереди мы с Юрием, за нами Виктор, который принял было свою героическую сценическую позу, но тут же расхохотался. Мы с Юрием не могли удержаться от улыбок. Он все время придерживал меня под руку, чтобы я не утонула в море цветов.
– Опа!!! – раздался всеобщий восторженный вопль, когда наконец мы достигли подножья лестницы. По дороге к поджидающей нас черной «Чайке», выполнявшей в России роль лимузина, нас осыпали еще грудой цветов. Перед тем, как исчезнуть в недрах автомобиля, мы получили в руки по великолепному хрустальному бокалу, наполненному искрящимся шампанским. Скрестив руки, мы с Юрием осушили бокалы и швырнули их оземь. Тысячи хрустальных осколков разлетелись по мостовой. Пока Юрий мозолистыми руками гитариста притянул меня к себе и мы сливались в поцелуе, Виктор последовал нашему примеру и, выпив свое шампанское, так же вдребезги разбил бокал. Каждый осколок означал год счастливого брака, и, судя по хрустальному ковру под ногами, нам предстояла долгая счастливая жизнь.
Виктор, Юрий и я устроились сзади, а Марьяна села на откидное сиденье. Гости ехали за нами на автобусе, и вся кавалькада отправилась в объезд главных исторических мест города. У стрелки Васильевского острова мы остановились, чтобы сделать фотографии. Юрий выскочил из машины и, встав на одно колено, протянул мне руку.
– Мы не одни, – сказал Марк, снимая на видео еще одну пару молодоженов, которые, как и мы, также решили сполоснуть руки в Неве.
– Мне никто больше не нужен, у меня есть все! – ответила я, прижимаясь к теплому телу Юрия и пытаясь согреть заледеневшие в холодной ноябрьской воде пальцы. Юрий с улыбкой достал еще бутылку шампанского и приложил ее к моим губам. Они с Виктором вовсю дурачились на берегу, взяв меня за руки, подбегали к самому краю набережной, будто намереваясь совершить групповой прыжок в темно-синюю невскую воду. Мы вовсю дурачились перед объективами фотоаппаратов и видеокамер: Виктор принимал свои излюбленные позы кунг-фу, я задирала подол платья, а Юрий расстегивал ширинку, притворяясь, что намерен помочиться на гранитный пьедестал одной из Ростральных колонн.
– Крыша поехала! – кричали мы подъезжавшим и выходившим из автобуса гостям. – Крыша поехала!
Есть ставшая с тех пор классической фотография: я, Густав, Борис, Юрий, Тихомиров, Титов, Крисанов, Африка и Виктор на фоне Невы. Все молодые, беззаботные, уверенные в себе и ни о чем плохом не думающие в этот миг. Много десятилетий спустя эта «рок-свадьба» была названа ключевой свадьбой 80-х, днем, когда с холодной войной было покончено навсегда.
Следующая наша остановка была на Сенатской площади. Заложенная в 1704 году, одна из первых площадей Санкт-Петербурга прославилась как место знаменитого восстания декабристов в 1825 году. С приближением вечера становилось холодно, и, проглотив в машине по рюмке водки, мы побежали фотографироваться у Медного всадника – величественной статуи Петра I на фоне еще более величественного Исаакиевского собора.
– Сюда, сюда, давайте сюда! – услышали мы призывный голос спрятавшегося за объективом видеокамеры Марка. Он, очевидно, опрокинул в себя уже достаточно рюмок, чтобы весело улыбаться, невзирая на пробирающий до костей холод. – Еще стопка, и Джоанна, наверное, и на ногах не устоит. Она, похоже, чуть-чуть перебрала. Ну-ка, дайте мне снять крупный план этой красавицы. Ну-ка, ну-ка, пропустите меня поближе!
– Нет, нет! Так нечестно! – Глаза у меня на самом деле уже затуманились, и сквозь смех слова сталкивались друг с другом, как глыбы тающего льда. – Марк, это удар ниже пояса! Так нечестно! Перестань!
– Простите, вы Джоанна Стингрей-Каспарян?! – не унимался Марк.
– Марк, Виктор хочет тебя поцеловать! Поцелуй его, Виктор!
Виктор вплотную подошел к камере и запечатлел поцелуй на объективе. Стекло немедленно затуманилось его дыханием.
– Ох, ничего себе! – завопил Марк. – Меня ранили!
В автобусе тоже, похоже, было немало бутылок, так как холод больше, кажется, никого уже не волновал. Борис вышел, широко, как парящий над долиной орел, раскинув руки. Постоянно прикладываясь к бутылкам, мы сложили цветы к подножью Медного всадника и выстроились для снимка, который фотографы тут же окрестили Red Wave 2.
– Не смейтесь, я вижу, вы смеетесь! – подначивал нас Марк, пока «Чайка» совершала круги, ожидая, как долго мы с Юрием продержимся в непрерывном поцелуе.
– Отвали! – сквозь поцелуй смогла проговорить я, слыша, как Виктор с Марьяной покатываются со смеху.
– Отвали, Марк! – сумел выдавить из себя и Юрий.
Русские свадьбы нередко растягиваются на несколько дней, и было похоже, что и наша не станет исключением. Усаживаясь обратно в машину, я чувствовала, что у меня кружится голова от алкоголя и возбуждения. «Чайка» выехала на проспект, и я прислонилась к Юрию.
– Крыша поехала! – весело проговорил он, придерживаясь рукой за крышу набиравшего скорость по пути в ресторан автомобиля. – Крыша поехала!
– Ну что, моя дорогая жена, – Юрий широко, заразительно улыбнулся. – Идем на свадебный ужин!
С шампанским в руках мы вошли в просторный зал ресторана «Аустерия» в Петропавловской крепости. Гости встретили нас аплодисментами и свистом, и, пока мы осушали бокалы, раздался неизбежный возглас: «Горько!» Очень скоро одиночный голос превратился в дружный хор: «Горько! Горько!»
По русскому обычаю, чтобы подсластить горечь алкоголя, молодожены должны слиться в максимально долгом – под дружный и громкий счет гостей – сладком поцелуе. Я с удовольствием подчинилась, не понимая пока, что в течение вечера ритуал этот придется повторить не один десяток раз.
В зале ресторана было тепло и уютно. Белые стены уходили под потолок с открытыми деревянными балками. Длинные столы были расставлены буквой П, и над центральным красовалась огромная надпись по-английски: «Happy Wedding, Stingray and Yuri!» Тут же висел и наш с Юрием прекрасный портрет, который нам подарила на свадьбу наш друг, художница Зина Сотина.
Воздух был пропитан аппетитными запахами: на столах между бутылками и вазами с цветами от тарелок с едой не было свободного места.
В летающих по залу белых и серебристых шарах отражался пар от дымящихся горячих блюд. Огромный красный шар был украшен надписью по-русски: «Каспарян и Стингрей».
– А мы где сидим? – спросила я у Юрия, перекрикивая хлопки вылетающих из бутылок с шампанским пробок и пьяный смех. Он взял меня за руку и провел на наши места в середине главного стола. Не успели мы усесться, как прозвучал тост за родителей.
«Горько! Горько!» – опять раздались нестройные возгласы. Мы вновь и вновь целовались под восторженный рев друзей.
Постепенно праздничный ужин превратился в безудержное веселье. Над столами летали пробки от шампанского, люди переговаривались через головы друг друга. На смену всякой опустошенной тарелке появлялась новая, стаканы вновь и вновь наполнялись напитками. Русские умеют праздновать и наслаждаться ощущением счастья. Я купалась в море светящихся глаз и открытых сердец.
Подробности того вечера постепенно стерлись из памяти. Это было настоящее представление музыкальной и художественной сцены Ленинграда, с вкраплением нескольких западных дипломатов и с участием эксцентричного британского художника Эндрю Логана[159]. Мы с Юрием получили множество картин в подарок от друзей-художников.
В какой-то момент я чудом улучила момент, чтобы снять наконец с себя пышное свадебное платье и туфли на каблуках и переодеться в более привычные черные штаны, замшевые ботинки и кожаную куртку. Голубую ленту я повязала поверх штанов чуть пониже колена.
– Вернулась! – радостно засмеялся Виктор, когда я появилась рядом с ним. Именно такую девчонку все они знали – штаны, кожа и необузданная свобода в глазах.
– Джоанна, дай-ка я сфотографирую вас с Виктором! – Мать со своим «Полароидом» пользовалась на вечеринке колоссальным успехом. Все приходили в невероятное восхищение, глядя, как готовый снимок мгновенно выползает из аппарата.
– Ма, ты будь поосторожнее с этим аппаратом, – пошутила я. – Если у нас вдруг закончится еда, то мы, наверное, сможем поменять его на черном рынке на тонну белужьей икры.
Через клубы табачного дыма несколько человек сумели пробраться к оборудованной в углу зала крохотной сцене с барабанной установкой, парой усилителей и микрофонной стойкой. Группа собралась крайне разношерстная, и все мы пели вместе и по очереди: братья Сологубы, Андрей Крисанов с трубкой во рту, Олег Котельников, я и Виктор. Уже ближе к концу вечера появился диджей, подключил проигрыватель, и все стали танцевать. Танцевали по-русски: без партнеров, лицом друг к другу, большой, бурлящей толпой. Мы с Юрием танцевали, закинув руки на плечи друг другу, и еще через мгновение я увидела, как вокруг нас образовался круг. Не было стен, барьеров, таможен. В тот вечер мы не принадлежали никаким странам – только друг другу.
Ночь была бесконечной. Одни продолжали танцевать, другие постепенно вырубались прямо на стульях или положив голову на стол. Слава Бутусов заснул на руках у Фирсова[160]. Как мы с Юрием добрались домой и легли спать, я совершенно не помню. Помню только, что засыпая у него на груди, я почувствовала, будто опять проваливаюсь в кроличью нору.
Проснувшись уже ближе к вечеру, мы с Юрием стали собираться на ночной поезд в Москву. Для не сумевших приехать на торжество в Ленинград москвичей Саша Липницкий организовал вечеринку у себя на даче в подмосковной Николиной Горе. Так что в то время, когда мои родители летели обратно в Штаты, а остальные наши гости крепко спали, Юрий, Виктор, Сергей и я загрузились в купе «Красной стрелы».
Русская зима уже вовсю вступила в свои права, и отопление в поезде работало во всю силу – настолько, что окна купе полностью запотели. Все лениво болтали, а мы с Сергеем красили ногти черным лаком.
– Покурим? – наконец-то предложил Юрий. Они с Виктором уже надели пальто и нетерпеливо переминались с ноги на ногу в дверях купе.
– Мы с вами, – сказала я, бросив взгляд на Сергея. Все вместе мы вышли на трясущуюся площадку тамбура между вагонами, пытаясь удерживать равновесие на ледяном ветру и пробирающем до костей морозе.
Сергей, насколько я знала, не курил, поэтому была удивлена, увидев, что он сделал пару затяжек.
– Холодно, – объяснил он, неловко улыбаясь и показывая рукой на невидимый морозный воздух.
Дрожа от холода, я тоже решила последовать его примеру и сделала свою первую в жизни затяжку. В ночной тьме и под стук колес мчащегося на юг поезда мы передавали друг другу сигарету. Я почувствовала, что поплыла, мимо меня в окне пролетали едва различимые очертания ночного пейзажа.
Мы молча стояли в тесном тамбуре, прижавшись друг к другу. В нашем разговоре не было слов, лишь энергия и выразительность. «
Перед возвращением в купе мы все сфотографировались на «Полароид», чтобы зафиксировать этот момент, навсегда зависший во времени и пространстве между Петербургом и Москвой.
«Yeah, we go together, running in the shadows. We must never break the chain, never break the chain»[162], – тихо мурлыкала я себе под нос, пытаясь удерживать равновесие с камерой в руках в трясущемся тамбуре. В тот момент эти слова Стиви Никс[163] значили для меня все. Рельсы мчались у нас под ногами, а вагоны были сцеплены друг с другом своими холодными металлическими пальцами. Я точно так же чувствовала неразрывность нашего единства – и мечтала, чтобы никогда не рвалась эта цепь.
«По причине гастролей московские друзья “Кино“ не смогли поздравить Джоанну и Юрика в Питере, и Стингрей поступила, как Магомет по пословице, пошла по проторенной дорожке и привезла на Николину Гору всю свадьбу», – объяснял много лет спустя в своей видеопрограмме Саша Липницкий[164].
Я наняла в Москве автобус, который отвез нас всех на Сашину дачу на Николиной Горе – русский эквивалент Ист-Хэмптона[165], в 45 минутах езды от Москвы. Кроме нас четверых, на приготовленный Сашей и его очаровательной женой Инной великолепный ужин с горячей едой и огромным ассортиментом напитков собрались Джуди, Африка, Костя, Вася Шумов из московской группы «Центр» и «Звуки Му» в полном составе. Весь день мы сидели за столом: ели, пили, говорили, опять пили. Петя Мамонов, эксцентричный вокалист «Звуков Му», казался в тот вечер необычайно расслабленным и довольным. В какой-то момент он взял гитару и запел прямо за столом:
Потом, когда мы с Виктором и Костей расслабленно улеглись в одной из спален большого дачного дома, среди наклеенных по стенам рок-плакатов и фотографий, Костя стал петь одну из своих песен. Даже для аудитории всего из двух человек он полностью преобразился, дух его слился с духом музыки:
Приложившись к бутылке, Виктор в свою очередь тоже взял гитару. Его песня была такой же мощной и такой же чистой – эти двое были лучшими из лучших. Я чувствовала уникальность момента – друзьями они не были и не так уж много времени проводили вместе, но в тот вечер, в этой комнате музыка победила всё.
К тому времени я давно уже перестала удивляться количеству алкоголя, которое способны были потребить русские, но с пьянством «Звуков Му» сравниться не мог никто. Они начали джемовать в оборудованной на верхнем этаже Сашиного дома студии: грохот, крики и беспорядочный набор музыкальных звуков продолжались всю ночь. Музыка даже больше, чем алкоголь, заставляла их существовать на пределе человеческих возможностей, сгоняя кровь в жилы, даже когда небо начал окрашивать поздний ноябрьский рассвет. Те немногие из нас, кто мог еще держаться на ногах, переступали через тела вырубившихся друзей, чтобы освежиться утренним чаем и завтраком. Саша с любовью обозревал собранных им юродивых и отщепенцев – у каждого из них был свой огромный причудливый мир, которым он был готов делиться с другими.
Вернувшись в Ленинград и расслабленно улегшись на Юрия в освежающей ванне, я вдруг вспомнила, что моя туристическая виза подходит к концу. Уже на следующий день мне нужно было уезжать, а я совершенно забыла даже и думать о том, что же, собственно, мы будем делать после свадьбы. Мы столько сил отдали борьбе за эту свадьбу, и теперь, когда борьба эта увенчалась победой, я и понятия не имела о дальнейшем сценарии.
– Я знаю, что люблю тебя и хочу быть с тобой, – сказала я ему. – Но где и как?
Я закрыла глаза, а когда открыла их, то мы опять уже были в зале отправлений аэропорта Пулково, и я в его крепких объятьях.
– Дыши, – сказал он мне, как говорил всегда. – Что-нибудь мы придумаем.
В жизни, как известно, все временно, и перемены происходят вне зависимости от того, хотим ли мы их и готовы ли к ним. Я уезжала из России в ноябре 1987 года с полным счастья сердцем и переполненной счастливыми мгновениями памятью. Мои друзья, волшебные герои, научили меня верить в невозможное. В самолет я садилась, повторяя про себя бессмертные слова Льюиса Кэрролла: «Я не могу вернуться во вчера, потому что тогда я была совершенно другим человеком». Все, что я могла, – двигаться вперед и надеяться, что когда-нибудь вновь окажусь в Стране Чудес.
Эту книгу я писала с огромной любовью. Возможность оживить воспоминания и погрузиться в волшебный мир первых лет моей ленинградской жизни – чудесный дар, который переполнил мне сердце и согрел душу. Никто из нас не мог тогда знать, что мы – часть уникального периода художественной жизни, интерес к которому будет жить и спустя десятилетия. Как я хотела бы, что те наши друзья, кто не дожил до сегодняшнего дня, могли бы видеть, какой след они оставили после себя в истории. Живя полноценной, полнокровной жизнью, в самом круговороте событий, мы об истории совершенно не думали. Но я рада и счастлива, что прошедшие годы лишь высветили то, каким необыкновенным было наше время и как нам повезло жить в нем.
Мои приключения в Стране Чудес продлились и в конце 80-х, и в начале 90-х годов. О них вы сможете прочесть во второй книге.
Юрий и Джоанна в аэропорту Пулково в Ленинграде через несколько дней после свадьбы 2 ноября 1987 года
Моей матери Джоан Николас, скончавшейся 6 апреля 2019 года. Она была опорой и поддержкой для меня все эти годы, и мы все думаем о ней и вспоминаем ее каждый день.
Моим дорогим друзьям Виктору Цою и Сергею Курёхину. Своим видением и своими голосами они осветили для меня весь мир. Они творили вместе со звездами, память о них и их музыка будут жить вечно.
Всем моим tovarishees из мира культуры. Спасибо вам! Вы открыли для меня подлинную свободу и наполнили сердце и душу цветами радуги. Исходившие от вас смех, творчество и любовь стали для меня вдохновением на всю жизнь.
Магии и жизненной силе рок-н-ролла, да спасет он нас всех!
Редьярд Киплинг как-то сказал: «Сад не вырастить, сидя в уютной тени и приговаривая “Как все прекрасно!”». Мои книги «Стингрей в Стране Чудес» и «Стингрей в Зазеркалье» никогда не получились бы столь живыми и яркими без энергии, любви, страсти и таланта двух невероятных людей, которым я навеки благодарна.
Мэдисон Стингрей не только занимает большую часть моего сердца, она еще и сумела слить в единую цельную картину мои воспоминания о России. Спасибо тебе, дочь, за любовь ко мне и к моим друзьям, с которой ты воссоздала наши истории. Рок-н-ролл ты превратила в волшебство.
Алекс Кан – никто другой не сумел бы передать эту историю на русском языке со всеми ее изгибами, поворотами и оттенками. Тонкой рукой и сильным голосом ты удержал в переводе все ее бесчисленные мотивы. Спасибо тебе за то, что благодаря тебе я сумела почтить память и наших друзей, и нашей общей жизни.
Кроличья нора, в которую я впервые провалилась в марте 1984 года, открыла для меня хаотичный, но чарующий и захватывающий мир. Я попала в самую гущу музыкального и художественного андеграунда Ленинграда, в укромный, спрятанный, как сердце под ребрами, уголок советской реальности и окрестила его «Страной Чудес». С первой же встречи с волшебным Борисом Гребенщиковым и другими пиратами-творцами я подсела на магию этого места, где невзгоды превращаются в музыку, а страдания – в песни. Следующие четыре года я провела, бесконечно переносясь через Атлантику и два континента, чередуя неделю в зачарованной Земле сказок и противоречий с тремя месяцами томительного лос-анджелесского ожидания возможности вновь вернуться в Страну Чудес.
Мне ужасно хотелось поделиться с Западом той неуемной творческой энергией, могучими эмоциями, прекрасной музыкой и искусством, которые я открыла для себя в Ленинграде. Вывезенная тайком музыка моих друзей превратилась в изданный в Америке двойной альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR. «Музыка не имеет границ» – эти слова стали моим девизом, моим лозунгом, моей мантрой.
Я с головой погрузилась в это «безумное чаепитие», по уши влюбилась в этих парней, в этот город и заодно в эту страну. Я научилась согреваться на холодных улицах коммунистической России, научилась за масками и за показным имиджем видеть живых людей. За четыре года с момента моего первого приезда изменилось очень многое, мы были в самом разгаре гласности и перестройки, но куда в конечном счете приведет нас этот путь, сказать было совершенно невозможно. Я стала героем для советской молодежи и врагом советского государства, в течение полугода мне отказывали в визе и не пустили на собственную свадьбу. Но к концу 1987 года мы с Юрием Каспаряном наконец-то поженились, а Михаил Горбачёв наконец-то сумел сбросить с себя сдерживавшие его оковы старой гвардии. Революционные перемены в стране захватывали воображение: все и всё, в том числе и я, с замиранием сердца ждали, что же произойдет дальше.
Не могла я отделаться и от страха: ведь в матушке России неизменным остается только одно – непредсказуемость ее будущего.
Как только самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы Пулково, меня охватили спокойствие и умиротворенность. Ощупывая пальцем рельефную поверхность проставленного в мой паспорт в ленинградском Дворце бракосочетания штампа, я со счастливой улыбкой думала о своем муже Юрии Дмитриевиче Каспаряне. Самолет болтало, и в этой болтанке мне чудился ветер перемен, который в конечном счете соединит нас всех. Я больше не должна разрываться между Америкой и Россией, обе они сплелись в единое, согревающее мое сердце целое.
– Чай? – услышала я голос стюардессы.
Потягивая горячий горьковатый напиток, я думала о русских и их любви к чаю. Чай был неотъемлемой частью повседневной жизни, как чистка зубов по утрам или завтрак, – ритуал, помешать которому не могли никакая погода и никакое настроение. Чаем сопровождалось все: написание песен, проведение интервью, планирование концертов, да и сами концерты. «Чайное» мгновение тишины – будь то в одиночестве, с друзьями или с деловыми партнерами – я и по сей день стараюсь включать в свою жизнь.
Поперхнувшись очередным глотком, я стряхнула с себя все пробудившиеся с чаем ассоциации и отставила пластиковый стаканчик подальше. Нет, мне все же больше по душе горячий шоколад.
…Спокойствие и сосредоточенность русских – то, что символизировала для меня их страсть к чаю, – в полной мере уравновешивались суетой и хаосом, неизменно встречавшими меня в ленинградском аэропорту. Стоило мне вновь оказаться в Стране Чудес, как меня тут же поглотила, затолкала и сбила с ног толпа. Огромная бесформенная масса людей изо всех сил старалась побыстрее и поближе пробиться к стеклянным дверям выхода. Я обернулась, но увидела только непроницаемые лица со свисающими из углов рта сигаретами. Я чуть не расхохоталась. Вот тебе твоя Россия! Я вернулась!
Однако страна, в которую я вернулась, была уже иной. В считаные месяцы моего отсутствия она изменилась – вслед за начатыми Горбачевым реформами, обретенной внезапно свободой и открытостью творческого самовыражения. Я привыкла к изолированному, тайному, устроенному по принципу коммуны оазису, который рокеры – и я вместе с ними – вырыли для себя в непроницаемом советском монолите. Раньше, когда бы я ни приехала в Ленинград, меня все ждали, лениво вытянув ноги на столе рядом с открытой банкой рыбных консервов. Цепь была неразрывной, о чем когда-то с болью предупреждали нас Fleetwood Mac[168]. Ведь куда было деваться этим парням? До этого момента ничего и никого кроме друг друга у нас не было. И вдруг только вчера еще андеграундный русский рок стал последним писком моды – песни «Кино», «Аквариума», «Алисы» беспрерывно звучали по радио. Их бесконечно звали на телевидение и с нетерпением ждали с концертами по всему огромному Союзу. Вслед за историческим дебютом неподцензурной пластинки «Аквариума» на «Мелодии»[169] аналогичные предложения получили «Кино» и «Алиса».
Именно об этом мы мечтали, сидя в подвалах или в темной самопальной студии Вишни. Мы были счастливы, и я захлебывалась от гордости за своих друзей. Однако к этим радостным чувствам примешивалась и внезапно зашевелившаяся где-то внутри меня грусть: я не могла отделаться от ощущения, что вижу, как рвется, рассыпается когда-то казавшаяся неразрывной соединяющая нас цепь.
Главным знаком перемен для нас всех стал немедленно превратившийся в культовую классику фильм Сергея Соловьёва «Асса». На главную роль Сергей пригласил Африку, а саундтреком «Ассы» стали песни «Аквариума» и других андеграундных групп. Самой знаменитой и самой запоминающейся сценой фильма стал символизирующий высвобождение музыки из-под государственного контроля финал. Виктор Цой, игравший одного из музыкантов группы Африки, приходит устраиваться на работу в ресторан и вынужден выслушивать целый набор глупых и бессмысленных правил, которые ему зачитывает женщина-администратор. Просидев так минуту-другую, он молча встает и по безликим пустым коридорам выходит на сцену под вступительные аккорды своей песни «Перемен!». По мере того как он поет, убогая безжизненная обстановка тесного ресторана во время заключительных титров фильма преображается в огромное открытое пространство, заполненное тысячами восторженных фанов с высоко вздетыми вверх руками, в которых горят огни. Сила и энергия, излучаемые Цоем, были физически ощутимы даже с экрана, и Виктор мгновенно стал крупнейшей звездой и героем всей России. У «Кино» появились настоящие менеджеры, гастрольный график был заполнен на месяцы вперед, и в день моего приезда они как раз улетали куда-то далеко из Ленинграда. Наше племя раздробилось, из единого стало множеством, полной противоположностью украшающему герб США латинскому девизу, провозглашающему единство из множества[170].
Был декабрь 1987 года, и для меня тот приезд начался не со встречи с близкими старыми друзьями, а с концерта во Дворце молодежи одной из новых звезд постоянно расширяющейся рок-сцены страны. Свое название фолк-группа «Калинов мост» взяла из прославленного в русских былинах и сказаниях моста, соединявшего мир живых и мертвых. Родом группа была из Новосибирска, а во главе ее стоял харизматичный вокалист и автор песен Дмитрий Ревякин. Лицом он напоминал Джима Моррисона, а манера исполнения его была пропитана психоделической чувственностью. Во всем его облике – в яркой голубой рубашке и глазах хиппи – были невероятная сила и духовность. После окончания каждой песни зал погружался во тьму, а первые звуки новой прибившаяся к сцене толпа встречала восторженными криками.
И вдруг, когда с началом новой песни сцену вновь залил свет, я увидела на ней сверкающего своими хитрыми карими глазами Костю. Мне уже говорили, что он большой поклонник этой новой группы, и, услышав его страстный голос, я вскочила и запрыгала вместе со всей толпой. Костя и Дмитрий пели вместе, публика вовсю им подпевала, протягивая руки к своим кумирам. Вдруг я увидела, как под восторженные крики группа парней понесла Костю на руках. Как темный ангел, он плыл над толпой среди всеобщего восторженного возбуждения. Это была та Страна Чудес, которую я помнила.
В самом конце концерта Костя положил руки на плечи Дмитрия, и они стояли бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. На мгновение мне захотелось оказаться там же, в теплом объятии рук Кости. Вдруг и у себя на плечах я ощутила чьи-то руки. Обернувшись, я увидела, что все находившиеся в зале люди примкнули друг к другу и воздели руки вверх – как символ рок-единства. Я почувствовала, что плыву по морю любви, и поняла: пока у меня есть рок, я никогда не буду в одиночестве. Я запрокинула голову и радостно закричала вместе со всеми.
– Я ушел от Марьяны.
– Что?! – пораженная услышанным, я уставилась на Виктора и поняла, что почти не узнаю его.
– Я ушел от Марьяны, – спокойно повторил он.
Могу поклясться, что в голове у меня в этот момент раздался звон разрываемой цепи. Я растерянно оглянулась по сторонам, как будто ожидая, что стены вокруг меня обрушатся. Виктор и Марьяна были в моем сознании неразрывны и непоколебимы – два лица с неизменно хитрыми улыбками, пара, за которой я следовала по улицам и квартирам Ленинграда.
Вопрос «почему?» уже готов был сорваться с моих уст, но, вновь встретившись глазами с серьезным умным взглядом Виктора, я поняла, что верю ему безоговорочно. Человеком он был уравновешенным, импульсивным, к непродуманным шагам не склонным, и если он решил уйти от Марьяны, то тому была наверняка серьезная причина.
Они всегда казались крепкой парой, но в то же время производили впечатление скорее лучших друзей, чем романтических влюбленных. Виктор проводил с Марьяной куда больше времени, чем все остальные наши женатые друзья со своими женами; она была, по сути дела, менеджером «Кино», и он полностью доверял ее мнению и ее характеру. При всей его активности друзей у Виктора было не так уж и много. На общих вечеринках он появлялся на пару часов, а потом исчезал в темноту. Ему куда больше нравилось проводить время с Густавом, Юрием и со мной на диване или же с Марьяной и сыном Сашей дома. Кроме нескольких ближайших самых верных друзей и близких душ ему, казалось, никто и не был нужен.
И вот в Ялте, во время съемок фильма Сергея Соловьева «Асса», он нашел по-настоящему родственную себе душу. Когда он рассказывал мне о Наташе Разлоговой[171], я видела, насколько он изменился за те месяцы, что меня не было в стране. Он эмоционально окреп, стал тверже в своих убеждениях. В том, как он говорил, расслабленно раскинувшись в кресле и лениво улыбаясь, чувствовалась уверенность и удовлетворение собой и своей жизнью. В глазах, однако, была и грусть: причиненная Марьяне и Саше боль явно тяготила его, но в то же время она уравновешивалась совершенно очевидной легкостью и счастьем. Виктор был незыблемо предан своему внутреннему кругу и очень осторожно относился к любой опасности причинить кому бы то ни было из нас боль. У меня не было сомнений в том, что меньше всего на уме у него было предательство.
– Нас познакомили на «Мосфильме», а подружились мы уже в Ялте, во время съемок «Ассы», – рассказывал он. По профессии Наташа была преподавателем и переводчицей, но решила заняться кино. Она была замужем, и у нее был сын, хотя с мужем к тому времени она уже рассталась и жила с другим человеком. – Я сказал ей, что у меня есть сын и официально я женат, но этот брак носит скорее деловой характер, – продолжал Виктор. – Говорил я с нею очень серьезно, но в то же время влюбился в нее по уши.
Несколькими годами позже, уже после гибели Виктора, Наташа со смехом рассказывала мне, что и думать не думала о романе с Виктором во время того первого приезда на съемки в Ялту.
– Он был ужасно мил! Это единственное, что я тогда отметила. Мы были из совершенно разных миров, и никаких причин продолжать общение у нас вроде бы и не было.
Со съемок Виктор вернулся в Ленинград, Наташа осталась в Ялте. Вскоре он понял, что ни о чем другом, кроме нее, думать не может. У кого-то из участников съемочной группы он раздобыл номер ее телефона в гостинице, позвонил и сказал, что хочет ее увидеть.
– Ты же всегда можешь приехать в Ялту, – шутливо ответила она.
– Ну, если Соловьев еще раз организует приезд «Кино», то я, конечно, приеду.
Наташа оставила этот разговор без особого внимания. Мужчина говорит, что очень хочет ее увидеть, но приедет только в том случае, если это будет деловая поездка! Билеты тогда стоили гроши, и ей казалось, что уж если он на самом деле так хочет ее видеть, то мог бы приехать и сам, не дожидаясь, пока поездку кто-то организует. Она совершенно не отдавала себе отчет, насколько стесненной в средствах была в то время жизнь Виктора – в отличие от жизни московской элиты, частью которой была Наташа. Вместе с Марьяной, ее мамой, бабушкой и сыном Сашей он жил в тесной замызганной квартирке на окраине Ленинграда.
Названивал он ей тем не менее регулярно.
– Даже от звука ее голоса я чувствовал себя счастливым, – с глуповатой улыбкой признавался он мне.
Когда он все же приехал в Ялту во второй раз, они часами, ночи напролет говорили.
– Ничего подобного ни с кем другим у меня никогда не было, – рассказывал мне Виктор. – Понимаешь, Джо, она как бы дополняет, завершает меня.
Я крепко обняла друга и прижалась к нему:
– Я так рада за тебя!
Наташа призналась мне уже позже, как в этот второй приезд ее очаровали ум, доброта и внутренняя независимость Виктора. За несколько дней до того, как им обоим нужно было разъезжаться из Ялты по своим городам, Наташа перебралась в гостиничный номер Цоя. Сидя на кровати и слушая, как он напевает только что написанную, еще никем не слышанную «Группу крови», она поняла, насколько серьезны для него их отношения. Виктор был не из тех, кто готов с кем попало делиться еще незавершенными песнями. Он уже признался ей в любви, говорил, что такого настоящего чувства у него никогда не было, но она воспринимала его слова как сиюминутный порыв. И только в этот момент, видя нервный блеск его глаз во время исполнения песни, она поняла, что говорил он ей правду.
На следующий день Наташа уехала в Москву, а Виктор – в Ленинград. Через некоторое время они коротко увиделись в Ленинграде, но в июне Наташа отправилась на все лето на дачу, где телефона не было. И только когда она уже уехала, Виктор понял, что адреса у него нет.
И вот на даче, рано-рано утром, в шуме теплого летнего ветра и шелесте листьев она услышала зовущий ее голос. До сих пор она не знает, как Виктор сумел разыскать ее в крохотной, отдаленной деревушке, но Наташу это полностью покорило.
Они решили жить вместе, однако легче сказать, чем сделать. Виктор съехал с квартиры Марьяны, жил по друзьям и отчаянно пытался найти какое-то жилье подешевле. Он постоянно ездил в Москву, где останавливался у Наташи; познакомился с ее матерью и сыном и с улыбкой слушал, как Наташа представляет его родным и друзьям как своего парня. Мотаться между двумя городами ему приходилось постоянно: у Наташи в Москве была работа, а у Виктора в Ленинграде – группа, и он все еще работал в «Камчатке».
Затем Виктор уехал в Алма-Ату на съемки фильма Рашида Нугманова «Игла», где играл главную роль.
– Несколько раз она приезжала ко мне в Алма-Ату во время съемок, – рассказывал Виктор. – Жили мы тогда у брата Рашида… Все это ужасно сложно, требует от нас бесконечных поездок, но я готов на все, готов делать что угодно и ехать куда угодно, лишь бы быть с нею.
У меня всегда было ощущение, что Виктор ищет внутри себя что-то важное, чего ему недостает. Не думаю, что он знал, что это важное в нем есть, и этот поиск, это ощущение пустоты разъедали его. В нем постоянно шло какое-то брожение, и Наташа стала той самой пробкой в бутылке, которая не давала его вину скиснуть.
– Почему ты ничего мне не говорил раньше?! – воскликнула я.
– Мне очень хотелось тебе рассказать, но ведь почти весь восемьдесят седьмой год тебя здесь не было из-за проблем с визой. Ну и когда тебя наконец впустили, я не считал, что это та история, которой нужно морочить тебе голову, – ведь ты была полностью занята свадьбой. Джо, я знаю, насколько для тебя важно, чтобы наша группа держалась вместе, и как непросто тебе будет смириться с этими переменами. Я не хотел нарушать твое счастье.
– Да ты что, с ума сошел?! Ты нашел то, что все мы ищем! Я ужасно, ужасно за тебя рада!
Я на самом деле была рада. Больше всего на свете я хотела, чтобы мои друзья были счастливы – и Виктор прежде всего. И все же, расставшись с ним в тот вечер и шагая в одиночестве по улице, я почувствовала, как в груди у меня зарождается страх. Виктор прав – я не люблю перемен и боюсь их. Я привыкла чувствовать себя частью чего-то большого и целого, а теперь это целое рассыпается на множество мелких кусочков; каждый из тех замечательных парней, которых я так любила, плывет в свою сторону, а я на этом ветру перемен лихорадочно пытаюсь удерживать свои паруса и свой курс.
Всю ночь я крепко прижималась к Юрию, это давало мне ощущение безопасности и стабильности. Заснуть я не могла и, глядя в окно, наблюдала, как с приближением утра чарующая тьма звездного неба тает и как оно расцветает новыми красками. Эти новые цвета были совершенно другими, но они были прекрасны.
Прилетев домой и едва успев войти в свой съемный домик в каньоне Беверли Глен[172], я сразу позвонила в Нью-Йорк.
– Привет, – переводя дыхание и выпутываясь из ремней многочисленных сумок, проговорила я. – Я жду Бориса Гребенщикова.
Четыре года я ждала приезда Бориса в мой родной город, четыре года представляла, как повезу его вверх по Малхолланд[173] и промчу по Родео-драйв[174]. В России он уже пользовался огромной популярностью, а теперь вот-вот должна была исполниться и его мечта записаться на Западе. В кармане у него была месячная виза в Америку, в первую очередь он летел в Нью-Йорк, но должен был добраться и до Города Ангелов.
Борис стал первым из моих друзей, чья нога ступила на американскую землю. И хотя от работы над его американским альбомом я была отстранена, на моем отношении к нему это нисколько не сказалось, и больше всего на свете мне хотелось увидеть его реакцию на страну, о которой он мечтал всю жизнь. Он так много знал об Америке и ее культуре, много больше других, и мне ужасно хотелось увидеть, насколько реальная страна будет соответствовать сложившемуся у него в голове представлению. Я знала, что ему виделись огромные пространства, голубое небо, обрамленные глубокими лесами и желтыми пустынями города, в которых жили любимые им поэты, писатели и философы: Аллен Гинзберг, Джек Керуак, Ричард Бах[175] и Роберт Хайнлайн[176]. Он впитал в себя бесчисленное количество информации из западных музыкальных журналов, попадавших к нему в руки то ли по каналам черного рынка, то ли привозимых в Ленинград западными друзьями. Он прекрасно знал западный рок и слушал множество групп, о которых большинство американцев не имели ни малейшего понятия. И вот, наконец, он увидит страну, из которой появилось все то, о чем он так много читал и так много слышал.
Мне, наверное, не стоило удивляться, когда я вдруг узнала, что советские власти потеряли какие-то документы Бориса на выезд. А он еще даже не вылетел! Как они могли тормозить Бориса как раз в то время, когда Горбачёв был в Вашингтоне на своем вот уже третьем саммите с Рейганом?! Ну, наверное, в точном соответствии с пословицей «кот из дома, мыши в пляс». Мышами, затеявшими свою зловещую игру, в данном случае была старая гвардия Политбюро и ЦК КПСС – твердокаменные аппаратчики прежней закалки, изо всех сил старавшиеся удержать как можно больше земли, уходящей у них из-под ног под влиянием освежающей весны горбачевской гласности. Один из них – министр культуры Захаров – по-прежнему яростно и публично хаял рок-н-ролл. Тот самый Захаров – со злобным оскалом матерый волк, которому в апреле 1987 года я отправляла телексы о концертах Боуи в Москве и о пожертвовании фирмой Yamaha Ленинградскому рок-клубу инструментов и музыкального оборудования на 25 тысяч долларов. Тот самый Захаров, который полностью игнорировал не только меня, но и конгрессмена Энтони Бейленсона, писавшего ему о моих визовых проблемах. Советские чиновники были старые сторожевые псы, и новых приемов у них в арсенале не было. При необходимости они вновь извлекали из загашника старые трюки с визами и паспортами, а любые попытки побороть их подрывную деятельность сталкивались с непробиваемым «Радио Тишина». Не случайно, наверное, и свой американский альбом Борис назвал Radio Silence.
– Джо! – радостно закричал он, когда я наконец увидела его на фоне лос-анджелесских пальм. – Я уже и не чаял когда бы то ни было выехать из России!
– Так что же случилось? – нетерпеливо спросила я, едва выбравшись из его объятий.
– Ну, надо сказать, я с самого начала не питал особых надежд на то, что меня выпустят. Я уже был в Москве, полностью готовый к поездке, когда мне вдруг говорят, что мои документы потеряны. Ну что ж, я всего лишь пожал плечами и подумал: о’кей, обратно в Ленинград, обратно к музыке.
Я чуть было не расхохоталась, услышав обычное для Бориса дзенское отношение к жизни. Он был как глыба на дне океана, непоколебимый в своем теплом и уверенном спокойствии, несмотря на бушующий вокруг и у него над головой шторм.
– Хотела бы я иметь твое самообладание, – говорю я. – У меня бы точно крыша поехала.
– У тебя она и так поехала, – с ехидной улыбкой ответил он.
В Нью-Йорке у Бориса уже была короткая встреча с главой компании CBS Уолтером Етникоффом[177], а в Лос-Анджелес он приехал говорить с Дэйвом Стюартом о продюсировании своего альбома[178]. Для меня сам факт того, что я вижу его здесь, на моей половинке Земли, был из области совершенной фантастики. Сам он все происходящее вокруг воспринимал с присущим ему спокойствием и уравновешенностью, но и по сей день мне хотелось бы знать, как чувствует себя человек, безвылазно проживший 34 года в России и вдруг оказавшийся в окружении того, о чем он мечтал всю жизнь.
Я повезла его в Guitar Center Hollywood – крупнейший и самый знаменитый в Лос-Анджелесе гитарный магазин – и смотрела, как с горящими от возбуждения глазами он рассматривает сотни висящих по стенам гитар. Инструменты и аппаратура были постоянным предметом жалоб и стенаний русских рок-музыкантов, а здесь их было столько, что хватило бы на целый год концертов. Затем мы отправились в супермаркет Gelson’s в Беверли-Хиллз, где у матери была расчетная карта, и я велела ему покупать все, что ему захочется. Он удивленно бродил вдоль рядов свежих овощей и фруктов, не только сезонных, но и привезенных со всего мира, а потом застрял в нерешительности, пытаясь сделать выбор между двенадцатью сортами яблок. А разнообразие сортов кофе и вовсе повергло его в замешательство. Я никогда не видела его таким – настолько выбитым из колеи и своей привычной зоны комфорта. Этот человек, без малейших колебаний противостоящий своему собственному государству, создающий в подпольных условиях музыку, пробуждавшую в молодежи чувство протеста, оказался вдруг сражен открывшимся у него перед глазами огромным выбором кофе. Если я, приезжая в Россию, считала безумием, что кофе у тебя может быть только одного сорта, то он искренне не мог понять, зачем в магазине иметь выбор из сотни сортов.
– Людям не нужен такой выбор, – бормотал он, помешивая слитые в один пластиковый стаканчик три разных сорта кофе. – Как можно заниматься музыкой, если целый день стоишь в магазине и думаешь, что же выбрать из всего этого многообразия?
Наблюдая за его растерянностью, я поняла, насколько смешна и абсурдна каждая из этих двух крайностей. Да, я благодарна тому, что у меня есть выбор, но должен ли он на самом деле быть таким безграничным? Любые фрукты и овощи, доступные круглый год, – в этой привычной с детства картине мне теперь виделось что-то неестественное, а изобилие стало казаться признаком ненасытного чревоугодия.
По Лос-Анджелесу я возила Бориса в своей спортивной Toyota Supra. Я до сих пор не могу удержаться от смеха, вспоминая, как, сидя рядом со мной на пассажирском сиденье, он побелевшими от страха пальцами впивался в поручень, пока я носилась по безумным изгибам бульвара Сансет под грохочущую из динамиков музыку. Почти никто из моих русских друзей не мог позволить себе иметь автомобиль, и искусство вождения для большинства из них, в том числе и для Бориса, было тогда еще чуждым.
«Садись за руль», – сказала мне мать, когда мне было 14, и мы с нею должны были куда-то ехать. В Америке права получаешь в 16 лет после примерно полугода обучения теории и практике. Безо всяких лишних вопросов я взяла у матери ключи и села за руль. Вождение давалось мне легко, оно было у меня в крови, как неотъемлемая часть повседневной жизни. В 16, когда мать готова была купить мне мою первую подержанную машину, я выбрала двухместную спортивную модель с ручным переключением передач и своим личным номером, на котором вместо цифр красовались лишь гордые слова Speedy Jo[179]. Когда я была в ударе, то носилась на своем автомобиле как бешеная, и неудивительно, что Борис реально испугался. Никогда, даже перед полкой с кофе, я не видела его таким напряженным.
На следующий день Борис улетел в Нью-Йорк, и еще через пару дней я к нему там присоединилась. Мне повезло – я присутствовала при его знакомстве с Боуи. Лишившись дара речи, я стояла рядом с двумя своими героями, как братья-близнецы похожими друг на друга.
– Давайте я вас сфотографирую, – сказала я, доставая фотоаппарат-полароид. От волнения руки у меня тряслись – перед моими глазами были два человека, служившие самым большим вдохновением всей моей жизни.
– Как Джоанна скажет, – шутливо согласился Боуи. Со мной он всегда был дружелюбен, будто мы с ним добрые старые друзья.
Я не могла долго оставаться в Нью-Йорке – в Лос-Анджелесе должна была открыться выставка привезенных мною из Ленинграда картин друзей-художников. А через пару дней Борис позвонил и рассказал мне, что я пропустила.
– Я был у врача-окулиста, где мне сказали, что зрение у меня никуда не годится. Мне сделали очки, и, когда я их надел, то просто обалдел от удивления: вау! вот как, оказывается, выглядит мир!
Я не смогла сдержать улыбки. Наконец-то Борис видит, как много он упускал в жизни.
– Я всегда ненавидел «Гринпис» и всегда считал, что вы работаете на Советы. Если выставку не отмените, я вам галерею взорву.
За пару недель до этого грозного предостережения я узнала, что кинокомпания Atlantic Releasing, с которой у меня был заключен контракт на съемки фильма о моих приключениях в России, объявила о своем банкротстве. Я и глазом не повела. Я была настолько погружена в организацию выставки «Красная волна. Часть вторая», что судьба моего кинопроекта меня мало волновала. Что бы ни происходило с подспудным, но набирающим темпы распадом группы моих друзей, я была полна решимости хранить ее единство – если не во плоти, то по меньшей мере дух этого братства.
Все предыдущие четыре года в знак благодарности за инструменты, аппаратуру, кисти и краски, которые я бесконечно возила в Ленинград, художники одаривали меня своими работами. Никто из них тогда еще не имел статус «официального» и потому не мог покупать краски, кисти и холсты в предназначенных только для членов Союза художников специальных магазинах. Как и рокеры, художники выражали свою творческую энергию любыми доступными им подручными средствами. Они рисовали на полиэтиленовых занавесках для душа, делали коллажи из кусков дерева, обломков битой посуды, обрывков рваной одежды и всевозможной кухонной утвари. Не раз я в полном недоумении стояла у себя в гостиничном номере над чемоданом, ломая голову над тем, как мне вывезти эти дерзкие, совершенно необычные и по всем параметрам нестандартные работы на Запад. Их невозможно было свернуть или втиснуть даже в самый большой чемодан: помню деревянную доску размером два метра на пятьдесят сантиметров! Тем не менее кое-как, проявляя чудеса настойчивости и изобретательности, я сумела за эти годы протащить через таможню в общей сложности около двухсот работ андеграундных художников.
«Филдс рассказала, как однажды при выезде из СССР ее остановили и стали расспрашивать о вывозимых ею полотнах художников», – такую запись, датированную 4 августа 1986 года, я нашла годы спустя в заведенном на меня ФБР деле. «Филдс утверждает, что в ответ на расспросы таможенников она заявила, что эти работы – ее собственные. И хотя подписаны они были русскими именами, ей разрешили их вывезти».
По счастью, таможенные «медведи»[180] в современном искусстве ничего не понимали, и все эти работы, по их мнению, никакой ценности не представляли. Не раз я просто откровенно врала и нагло заявляла, что все это – подаренные мне на память картинки детей моих друзей. Совершенно не знакомые ни с граффити, ни с поп-артом таможенники лишь закатывали глаза и пропускали меня вместе с работами.
– Да это я просто приклеила картинку на ткань, мне показалось, что получится красиво, – не моргнув глазом, заявила я, когда они развернули одну из характерных для Тимура Новикова работ: огромный кусок ткани с приклеенной посередине крохотной аппликацией. Двое таможенников недоуменно переглядывались, рассматривая эту диковинку.
– Странно, да? – говорит один другому, жестом указывая мне двигаться дальше.
В Лос-Анджелесе я заняла у родителей деньги, снабдила все до единой привезенные мною работы прекрасными деревянными рамами, покрыла их оргстеклом и оборудовала металлическими подставками. Картины заполнили весь мой дом, который выглядел теперь в точности как уголок Музея современного искусства, и всякий раз когда я была дома, они наполняли меня непреходящей радостью. Я переходила из одной крохотной комнатки своего дома в другую, жадно разглядывая украшавшие их сокровища. То вдохновение, которое я видела в вечно сверкающих глазах ребят и которого мне так здесь не хватало, отражалось в этих работах. Я поняла, что не имею права держать их взаперти у себя дома. Они должны видеть мир, должны выйти на обрамленные пальмами улицы моего города.
– У меня куча замечательных работ русских андеграундных художников, и я хочу как-то их показать, – первой, с кем я поделилась этой своей идей, была Кейт Карам, та самая девушка из «Гринписа», с которой я познакомилась в очереди в советское посольство в Лондоне. Чувство необходимости сохранять живую природу планеты было для меня не менее сильным, чем восхищение творческой энергией друзей. Мы все занимались общим делом, и борьба «Гринписа» против варварского отношения к нашей экосистеме казалась мне не менее важной, чем борьба моих русских друзей за свободу человеческого духа. Эти разговоры с Кейт постепенно вылились в первую в Америке выставку «Красная волна – “неофициальное” современное искусство и музыка из СССР».
«Мир – через искусство и музыку!» – всем, кто был готов слушать, я, как заклинание, пела свою новую мантру.
Для открытия выставки 28 января 1988 года в галерее Джерри Соломона в Лос-Анджелесе я отобрала восемьдесят работ, а все доходы от продажи 150-долларовых билетов должны были пойти в фонд «Гринписа». Hard Rock Café взяло на себя напитки и угощение, а Yamaha предоставила музыкальную аппаратуру для развлечения гостей. В консультативный совет вошли Дэвид Боуи, Дэвид Бирн, художник Кит Харинг[181], музыкальный продюсер Клайв Дэвис[182], Кэндис Берген[183], Кристи Бринкли Джоэл[184], вице-губернатор Калифорнии Лео Маккарти, известный астрофизик Карл Саган, итальянский коллекционер граф Джузеппе Панца и мой отчим Фредерик Николас. Согласился войти в совет и Виталий Коротич из журнала «Огонёк» – единственный представитель советского истеблишмента, не чуравшийся меня во время кризиса с визой.
В «Гринписе» отнеслись к моей затее со всей душой и напечатали прекрасные приглашения с изображением Виктора Цоя. Сделали они и раскладной буклет-гармошку с подробным представлением каждого художника. Никому из художников приехать на открытие собственной выставки не удалось, но вся галерея была уставлена мониторами, на которых крутились снятые нами с Джуди видеоклипы и интервью с ребятами, а из саунд-системы гремела авангардная музыка «Новых композиторов»[185].
– А что если мы сделаем на продажу футболки с работами из нашей экспозиции? – вдруг задалась я вопросом за несколько дней до выставки.
– Джоанна, мне никогда не понять, как твой мозг рождает такие замечательные идеи, когда времени на их осуществление уже почти не остается? – услышала я в ответ чье-то недовольно-восхищенное бормотание. И действительно, полное отсутствие талантов к рисованию у меня компенсировалось непрекращающимся фонтанированием идеями.
Мы выбрали пяток самых ярких работ Тимура Новикова, Густава Гурьянова, Олега Котельникова, Андрея Медведева[186] и Майи Хлобыстиной[187]. Каждая футболка была снабжена ярлычком с надписью: «На этой футболке воспроизведено новое искусство из СССР. Авторы этих картин – группа молодых ленинградских художников, которые называют себя “Новые художники”». И дальше на двух языках: «Peace through art and music – Мир через искусство и музыку».
В понедельник и в среду, буквально накануне открытия, в офисе «Гринписа» раздались анонимные телефонные звонки: мужской голос грозил взорвать галерею. Человек этот явно не понимал мирный смысл всего нашего проекта, и для него главным был его агрессивный американский шовинизм.
– Если ты не возражаешь, то, несмотря ни на что, «Гринпис» все же намерен открыть выставку, – сказала мне, сообщив о звонках, Кейт Карам. – В 1985 году корабль «Гринписа» был подорван в Новой Зеландии, и к подобным угрозам мы относимся со всей серьезностью. В день открытия придут полицейские, они самым тщательным образом обыщут все помещение, а сопровождать нас будут секьюрити.
– Ничто не остановит меня от показа работ моих талантливых друзей на Западе, – ответила я. – Они воины, и я такой же воин, как и они.
В тот же день Кейт дала интервью газете Los Angeles Times: «Именно поэтому “Гринпис” пытается способствовать взаимопониманию между Востоком и Западом. Мы должны научиться понимать, а не ненавидеть друг друга».
Мы всего лишь хотели показать американцам иную Россию, не ту, которую они привыкли видеть в фильмах типа «Рэмбо». Есть чувство солидарности молодых людей по всему миру, занимающихся искусством. «Ну почему?! – думала я, проходя по залам галереи за полчаса до открытия. – Почему еще есть люди, до сих пор не способные это понять?»
В галерее было не протолкнуться. Лица мелькали, как в безумного темпа мультике, глаза сверкали, дорогие туфли сновали по полу, перенося своих хозяев от картины к картине. Повсюду стоял непрерывный гул голосов. Я увидела архитектора Фрэнка Гери[188], музыканта Грэма Нэша[189], владельца Hard Rock Café Питера Моргана, не говоря уже о бесчисленных коллекционерах с накладными плечами и бездонными карманами.
Было очевидно, что все эти люди впечатлены выставкой: они жадно рассматривали пышущие энергией холсты с другого края света.
«По большей части примитивистские по своей стилистике, брызжущие веселым, по-детски заразительным юмором, эти яркие красочные работы полны мифических зверей, танцующих фигур, настоящих животных и карикатурно изображенных людей», – писал на следующий день в своей рецензии критик газеты Christian Science Monitor Дэниэль Вуд.
А на самом вернисаже критики и кураторы бесконечно обсуждали проявляющийся, несмотря на отсутствие политической тематики, бунтарский дух этих художников, повсюду были слышны разговоры о нонконформизме и безудержной энергии.
Я бесшумно подошла к Ричарду Кошалеку[190] и услышала его разговор с журналистом.
– Эта коллекция – блестящее подтверждение того, что новаторство и эксперименты в искусстве вовсе не исключительная прерогатива западного индустриального мира, – говорил он, возбужденно размахивая рукой с зажатым в ней бокалом. – Эти молодые русские доказали, что творческий дух у них в стране жив, несмотря на все властные ограничения.
Воодушевленная и восторженная, я переходила от одного разговора к другому, поражаясь, насколько по-иному русское искусство воспринималось по сравнению с русской музыкой. Рок-музыка с ее непонятными для большинства людей на Западе текстами, которые на самом деле имели ключевое значение, характеризовалась и рассматривалась как «русский рок». В то время как картины приняли как просто интересное искусство, а вовсе не как исключительно уникальное проявление русского опыта.
Искусство говорит там, где бессильны слова, – я и не отдавала себе отчет, насколько верна эта услышанная когда-то мной истина. Каким-то чудодейственным образом – на другом конце планеты, в залитой лучами закатного калифорнийского солнца галерее – работы «Новых художников» сумели объяснить то, что нужно было знать людям.
– Здесь есть юмор, о существовании которого в России я и не мог подозревать за те несколько раз, что там бывал. И это очень радует, – услышала я голос Фредерика Уайсмана[191].
У Уайсмана была одна из самых больших и самых эклектичных художественных коллекций в Америке, и он славился любовью к дерзким, прихотливым темам в искусстве. И хотя работы на нашей выставке не продавались, он, не отрываясь, смотрел на многие холсты.
– Человечность, – наконец-то философски изрек он, скрестив руки на груди.
– Что еще у нас есть, кроме искусства? – в тон ему с улыбкой ответила я.
Так начался наш диалог, который привел потом к замечательной дружбе и последующим совместным поездкам в Россию. В конце концов я все же продала ему пять-шесть работ. Его фонд охотно давал работы для выставок в многочисленные музеи по всей стране, а сам он был одним из лучших людей, с кем меня сталкивала жизнь. И еще он по-настоящему понял – понял, что на самом деле представляет собой Россия. Он также согласился купить вещь, которая должна была бы стать его подарком лос-анджелесскому Музею современного искусства[192] в качестве примера современной выразительности. Музей выбрал одну из самых авангардных работ на выставке – «Первый портрет Ленина на пластике», прозрачную душевую занавеску, на которой Африка черным фломастером нарисовал огромное лицо вождя.
– Самая дерзкая работа, – согласился Уайсман. Мы стояли перед ней, как два кролика, склонив головы в одну сторону. В этом жесте – изобразить грязного игрока коммунистической политики на материале, символизирующем чистоту и уединение, – было на самом деле что-то революционное.
«Эти мои работы недолговечны, – говорил Африка о своих рисунках на пластике, – я не рассчитываю, что они проживут больше двух лет». Эфемерные и легковесные, но вместе с тем бескомпромиссные и самодостаточные работы Африки сваливались обычно внезапно, как снег на голову, когда их никто не ожидал. А я за все эти годы так и не удосужилась проверить, сохранился ли в MOCA этот портрет.
В разгар вечера к галерее подкатил роскошный роллс-ройс, и из него торжественно выплыла и прошагала в галерею известная модель Playboy Барби Бентон[193] в норковой шубе. Чем она думала? Заявиться на вечер «Гринписа» в меховой шубе! Долго она не задержалась, кто-то все же высказал ей свое отношение к ее наряду, и она поспешно ретировалась.
Успех выставки окрылил меня. Я была счастлива за своих друзей, и ко мне вернулось утраченное было чувство близости с ними.
– Ну, что скажешь? – спросила я Джуди, заприметив в толпе ее круглое лицо и темные волосы.
– Скажу, что тебе нужно подвинуться чуть-чуть левее, – ответила она, пристально вглядываясь в меня через объектив фотоаппарата. – Встань рядом с портретом Юрия. Нет, нет, погоди! Все же встань чуть правее. Теперь сделай шаг назад, чтобы свет падал на тебя лучше. Вот так!
– Это люди из космоса, – произнесла я с улыбкой, указывая на маленькие фигурки на одной из картин.
– Они все из другого мира! – прокричал мне в ответ кто-то проходивший мимо.
Это было действительно так, и хотя в тот момент я думала только об этом мире – том, в котором я находилась, – в глубине души я хотела как можно скорее вновь полететь через океан и континенты. Мне не терпелось вернуться в Россию и показать всем многочисленные фотографии с выставки и статьи о ней. Цель моя всегда состояла в том, чтобы поделиться тем даром, которым одарили меня мои друзья, и я была счастлива, что не только сумела сделать это первой в этом мире, но и привлекла к этому дару столь огромное внимание. Никогда еще не чувствовала я такой благодарности. Я прочно стояла на земле в разукрашенной Олегом Котельниковым рубашке и своей огромной джинсовой куртке, но голова моя витала далеко в облаках.
Я где-то слышала, что правильная цель – не жить вечно, а создать что-то, что будет жить вечно. 17 февраля 1988 года темным лос-анджелесским утром я стояла в носках и тихо напевала бессмертную мелодию песни Саши Башлачёва. В возрасте 27 лет один из величайших бардов России погиб, выпав из окна квартиры на девятом этаже. Его больше не было, но у меня перед глазами стоял незабываемый облик страстного поэта и сказителя, его пальцы в безудержном акте любви с двенадцатистрункой – до тех пор, пока сочащаяся из них кровь как выдержанное вино не начнет стекать по деке. За свою короткую жизнь Саша, к сожалению, оставил нам не так много, и песни его так никогда и не удостоились профессиональной записи. Он играл для небольших групп друзей, и мало кто знал, кто он такой и что потеряла страна с его смертью. Я безмерно рада тому, что мы с сестрой Джуди сняли Сашу за исполнением многих его песен. Память о нем благодаря этому жива, и новое поколение русских людей может познакомиться с его могучими поэмами и захватывающими сагами. Он, возможно, не стал так же широко любим и почитаем, как Владимир Высоцкий, но для меня и моих друзей он всегда был полубог, с ниспадающими на плечи волосами и печальными искрящимися глазами.
Саша вошел в трагический «Клуб-27», эксклюзивное членство в котором скорее отпугивает, чем манит. Это избранный круг известных музыкантов, художников, поэтов, чья жизнь закончилась на магической цифре 27, и в него входят Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Брайан Джонс, Курт Кобейн, Эми Уайнхаус. Быть может, и Саша там, за звездами, вместе с этими гигантами, поражает их своей поэзией. Он всегда был скромным, застенчивым человеком… Не знаю, стал ли он другим по ту сторону этой жизни, но в наших сердцах он всегда останется именно таким.
Похоронили Сашу на Ковалевском кладбище, где среди беспорядочно разбросанных могил и грязи стоит крохотная, неприметного голубого цвета церквушка. В Ленинграде множество впечатляющих кладбищ, на которых покоятся великие деятели русской культуры: Достоевский, Чайковский, Ахматова, Лихачёв… На Волковском кладбище есть даже специальный уголок – Литераторские мостки, – отведенный писателям и артистам; на надгробных плитах там высечены имена Александра Блока, поэта, Андрея Петрова, композитора, дирижеров Ильи Мусина и Карла Элиасберга, известнейшей Агриппины Вагановой, руководителя Ленинградского хореографического училища, которое теперь носит ее имя. Саша, однако, не был удостоен почетной могилы. Вряд ли о нем написан хотя бы абзац в учебниках истории, зато созданное им оставило мощный след в нашей группе. Свои собственные тексты я писала, следуя его примеру, он научил меня смотреть на мир, понимать его борьбу, быть стойкой.
Когда он умер, меня в России не было. Печальное известие настигло по извилистым сложным каналам, которыми мы пользовались в случаях крайней необходимости. Сердце разрывалось при мысли о том, что такая прекрасная, светлая, уникальная душа ушла из жизни. Несмотря на все расстояния и на все радикальные перемены, мне никогда и в голову не приходило, что я потеряю кого-то из тех «волшебных зверей», подаренных мне Россией. К этому я была не готова. Сознание мое не понимало, как жить дальше без Саши, я просто тихо напевала его песни.
Внезапная утрата заставила меня еще острее осознавать тоску по друзьям в России. Сашина жизнь застыла в вечности, а их планы и самостоятельные проекты расходились в разные стороны с пугающей скоростью. Больше всего в эти трагические дни мне хотелось быть с Юрием, и я уже вовсю занималась оформлением документов для получения им американской визы.
В Россию я смогла приехать только через несколько недель. Похороны я пропустила, но Костя Кинчев, гитарист «Алисы» Петр Самойлов, Женя Федоров из «Объекта Насмешек», администратор Рок-клуба Нина Барановская[194] и Марьяна Цой повезли меня на свежую могилу.
– Все выглядит так заурядно, – не удержалась я, глядя на комья весенней грязи и огромные лужи под серым низким небом.
– Грустное место, – согласилась Марьяна, – не похоже на упокоение для великих.
И все же в Сашиной могиле было нечто, что внезапно пронзило меня чувством тепла и даже счастья. Глядящее прямо на меня с огромной черно-белой фотографии молодое вдумчивое лицо пробудило вдруг воспоминания о прекрасных летних днях и долгих завораживающих песнях. Могила была усыпана красными тюльпанами и желтыми нарциссами. Цветы были выложены в круг – яркий и по-своему героический. В голове у меня звучал его голос, каждое слово пронизано страстью и свежестью, как внезапный проблеск весны среди холодного зимнего дня.
Костя застонал, лицо его исказилось болью – он неотрывно смотрел на ком земли, под которым покоилось тело его друга.
– У нас нет души. Мы сами – душа. У нас есть тело, – произнесла я известное квакерское высказывание[195]. Саша был светом, и свет этот был таким же ярким, живым и сильным, как всегда, хотя тело его было уже глубоко в земле. Наша память жила в его словах и в его голосе.
– За Сашу, – тихо сказала Марьяна, и мы подняли наполненные стаканы.
С проникающим в наши разбитые сердца алкоголем я услышала голос:
Маленький членский билет с тисненными на синей коже золотыми буквами: «Ленинградский рок-клуб». Я держала его в дрожащих руках и сияющими от счастья глазами смотрела на улыбающихся мне в ответ Колю Михайлова[196] и Ольгу Слободскую[197]. В начале 1988 года, когда объединение неофициальных любительских рок-музыкантов было, наконец, легализовано и признано, оно стало выдавать входящим в него рокерам официальные членские билеты. Я чувствовала себя как кинозвезда, получившая Оскар, – мое место в легендарном рок-объединении увековечено.
С волнением открыла книжицу, с внутреннего разворота которой на меня смотрела моя собственная фотография с именем на русском языке и номером членского билета: 005.
– У тебя номер в первой десятке – для почетных членов клуба, – с гордостью произнес Коля. – Как у Бориса и Коли Васина.
– Я просто счастлива, – ответила я.
Новый статус придал мне новые силы. Я чувствовала себя окрыленной, как герой сказки про золотого льва[198]. Лица моих друзей и их музыка не сходили со страниц газет и с экранов телевизоров, а сами они разъезжали с концертами по всей стране. И теперь, держа в руках эту голубую книжицу, я чувствовала, что приобщаюсь к их величию.
Подобные моменты переполняли меня гордостью и придавали вдохновения: ведь несмотря на то что сделала я к тому времени в России уже немало, предстояло сделать еще больше. Реальность тогдашней России была далеко не беззаботной. Да, многое казалось лучше, да и на самом деле было лучше, новее, ярче. Но за всей прелестью перемен таилось еще немало шипов. Самой большой проблемой оставалась катастрофическая нехватка высококачественной концертной аппаратуры. Несколькими месяцами раньше с концертами в Москву и Ленинград приезжал Билли Джоэл[199] – это было чуть ли не лучшее шоу, которое привозили в Россию, и моим друзьям просто снесло крышу от качества сценического звука. Джоэл, как и UB40 годом раньше, привез с собой полный комплект аппаратуры – ощущение было такое, будто мы находимся внутри космического корабля, преодолевающего звуковой барьер. Пробравшись за кулисы, русские музыканты видели, чем обладают их западные коллеги и чего им по-прежнему так не хватает.
– Все это просто ужасно, – в отчаянии говорил Борис после концерта в одном из самых больших залов Ленинграда, о выступлении в котором еще недавно он не мог и мечтать. – То, на чем мы играем, просто не в состоянии адекватно воспроизвести музыку.
Залы были переполнены, поклонники с восторгом принимали Бориса, но слава в России никак не способствовала славе на Западе.
– Нашей нынешней ситуации можно позавидовать, но лучше она не становится, – объяснял мне Борис спустя некоторое время, когда мне удалось поймать его, прежде чем он исчезнет: переместится на другую площадку, в другой город, еще на один концерт.
– Я был просто в ярости пару дней назад: нас с Людой и Глебом выселяют из комнаты, и жить нам негде. Живем у друзей. Каждый день я вижу по ТВ и слышу по радио песни Бориса Гребенщикова и группы «Аквариум», а сам сижу здесь и вылавливаю из чашки чая тараканов.
– Но почему так? – спрашиваю я. – Мы ведь так боролись. Что еще можно сделать?
– Дело не в нас. Все зависит от Ленконцерта, от других концертных организаций. У них есть приличная аппаратура, но нам они давать ее не хотят. «С какой стати? – думают они. – Эти парни и на любом дерьме будут играть». Они совершенно не заинтересованы в том, чтобы улучшить нашу ситуацию. На концертах все равно аншлаг, это все, что их интересует, и больше им ничего не нужно. Музыку нашу они все равно не любят.
– Но мы-то ее любим! – горячо возразила я. – И мы готовы за нее бороться!
– Публика думает, что мы теперь разбогатели, – с грустью в голосе говорил Борис, удрученный разрывом между воображением и реальностью. – Но на самом деле ведь ничего не изменилось.
На концерте «Кино» в Москве, куда я поехала вместе с Юрием и Виктором, я увидела на лице у Виктора то же разочарование и ту же досаду, что и на лице Бориса. Во время саундчека он в отчаянии пытался добиться правильного звука, повторяя в дешевый микрофон: «Раз-два, раз-два-три, раз, раз». Микрофон бесконечно фонил, и мы затыкали уши руками, надеясь, что этот ужасный визг прекратится.
– Я не виноват, клянусь! – оправдывался перед нами Виктор. Он пытался шутить, но по тому, как он нервно одергивал полы своей кожаной куртки, было видно, что ему не по себе.
Плохая аппаратура была нормой для Виктора еще со времен рок-клуба и Дворца молодежи, но теперь, став крупнейшей звездой в стране и выступая в лучших залах во многих городах, он чувствовал ответственность перед поклонниками и хотел, чтобы группа звучала как можно лучше. И чтобы концерты обходились без искажения его голоса и выплевывания на слушателя потоков фидбэка.
– Аппарат у нас сегодня паршивый, но настроение хорошее, – сказал мне Виктор за кулисами перед выходом на сцену.
– Ну и играйте так, чтобы даже паршивый аппарат не испортил вашу музыку, – напутственно прошептала я. Так и получилось: группа, в составе которой появился еще один гитарист Игорь Борисов[200], справилась с плохим звуком и наполнила зал музыкой, главное в которой был дух. Только что вышедший альбом «Группа крови» гремел по всей стране и положил начало настоящей «киномании». Толпа сходила с ума от стильно одетых во все черное ребят с выделяющимся на общем фоне Густавом в зеленой майке. Вместе с музыкантами фаны скандировали хит за хитом – со слезами на глазах и высоко вскинутыми вверх руками. Как я ни вглядывалась, никакой разницы между «Кино» и самой крутой западной группой я не чувствовала.
– Ну а теперь я хочу представить вам нашего хорошего друга из США певицу Джоанну Стингрей, – услышала я со сцены голос Виктора. – Она очень много сделала для всех музыкантов, по меньшей мере для тех, кто выступает сегодня на этой сцене. Она выпустила в Америке двойной альбом Red Wave и привозила для нас инструменты и аппаратуру. А теперь она споет с нами.
Еще до начала концерта Виктор спросил меня, не захочу ли я выйти и спеть с ними одну песню. Куда и как далеко бы теперь ни ездила «Кино», Виктор никогда не забывал включать меня в состав группы. В конце песни Юрий поцеловал меня, и толпа разразилась бурными криками восторга. Шум постоянно нарастал, и даже когда ребята закончили играть, публика отказывалась их отпускать без еще и еще одного биса. Люди хлопали, свистели, кричали, как стая ворон над волками, – до тех пор пока Виктор вновь не появился на сцене.
– Здесь все сломано. Мы себя почти не слышим. Ничего не слышим. Дайте мне пару минут, я схожу за кулисы, попробую с ними поговорить, – пытался он объяснить публике ситуацию.
– Виктор, да им уже наплевать на качество звука, – пыталась я урезонить его за кулисами. – Они тебя все равно не отпустят.
Наконец, мы опять вышли на сцену и спели «Бошетунмай» – песню, название которой по одной из версий означало марихуану. Публика с восторгом реагировала, смеясь над словами и раскачиваясь в такт регги-ритму. Виктор пел, а я рядом с другими музыкантами танцевала и из всех сил колотила в бубен. В какой-то момент Виктор оглянулся, окинув счастливым взглядом свою команду. Слушая звон колокольчиков у себя в руках, я поняла главное. Я поняла, что никакая дерьмовая аппаратура не заставит нас молчать. Мое имя было вписано в голубую книжицу, а в душе у меня горел огонь.
С амый дикий, самый экстравагантный концерт «Поп-Механики» был назначен в самом большом зале Ленинграда – двадцатитысячном СКК. Никогда еще в распоряжении Сергея Курёхина не было такого безграничного пространства – ведь кроме огромной сцены он мог воспользоваться и большой открытой площадкой перед ней.
«Идей, – гордо заявлял он, – несметное количество!» Мозг его работал беспрестанно, безумные идеи он отрабатывал сначала на Тимуре и Африке, которые, он был уверен, сделают все, о чем он их попросит. Троица рыскала по всему городу, отыскивая готовых выставить себя напоказ фриков и такие же броские, яркие вещи, – сгодится все! Сергей был машинистом этого мчащегося на всех скоростях и готового сойти с рельсов поезда.
К концерту – чтобы принять в нем участие – в город подтянулись Виктор с Юрием и, конечно же, я. С момента моего приезда нам с Юрием не удалось провести в одной постели ни ночи. Виктор был занят на съемках в Алма-Ате, гастролировал с «Кино», а свободное время проводил в Москве с Наташей. Я чувствовала себя, как один из трех мушкетеров, наконец-то воссоединившийся с друзьями. Мне безумно хотелось их видеть, но в то же время в этом воссоединении было что-то странное – мы будто привыкли уже к жизни друг без друга. Я схватила их за руки и боялась отпустить. В ожидании поп-механического безумия мы занялись поиском квартиры для Виктора. Он изо всех сил хотел найти себе собственное жилье, но у него не было ни денег, ни умения, ни желания манипулировать системой для решения подобных вопросов. У Африки появлялись какие-то идеи, но не те, которыми Виктор готов был бы воспользоваться. Смелость и дерзость его ограничивались сценой.
Все билеты на концерт «Поп-Механики» были распроданы, хотя, подозреваю я, лишь небольшая часть публики отдавала себе отчет в том, на какое безумие они подписываются и в какие закоулки своего страстного исступленного сознания повергнет их Сергей Курёхин. Просто присутствовать при этом им не удастся. Их ожидает физически ощутимое, грубо телесное, мощнейшее и ярчайшее переживание.
Перед тем как писать эту главу, я разыскала старую видеозапись этого концерта, чтобы вспомнить нюансы и тонкости происходившего в зале. Даже просмотр записи оставил меня полностью истощенной и опустошенной. Напряжение в этом отчаянном и безудержном концерте не спадало ни на секунду, и я не думаю, что кто-то другой был бы в состоянии создать нечто подобное.
Началось все довольно спокойно: Сергей в своей любимой джинсовой куртке, инкрустированной на спине яркой надписью Captain, извлекает ангельской красоты мелодии из черно-белых клавиш своего синтезатора. К нему присоединяются флейтист[201] и человек с подвешенными через шею восточного вида барабанами[202]. На смену флейте пришел необычный духовой инструмент[203], звук которого напоминал плач ребенка, уносимого поющими птицами. Вокруг них вдруг образовалась целая духовая секция с современными и старинными флейтами, дудочками, свистульками. С другой стороны на сцену с гортанным пением и причудливыми инструментами вышли кришнаиты. Сергей спокойно давал вступлению развернуться: дирижировать он еще даже не начал.
Появившаяся на сцене цыганка после завораживающего танца с тремя обвитыми вокруг шеи змеями передала двух из них Тимуру и Африке. Ребята спрыгнули с ними в зал, позволяя зрителям гладить рукой чешуйки и изгибы змеиных тел. Вслед за ними в зал спустились, не переставая петь и играть, и кришнаиты. Цыганка тем временем вышла с куда большей змеей – обвитым вокруг ее тела настоящим удавом. Юрий у нее за спиной на возвышении издавал на гитаре невероятный рев и скрежет. К тому времени Юрий стал ведущим гитаристом «Поп-Механики», работа с творческим гением Сергея сильно укрепила его как музыканта, и звук его гитары заполнил весь огромный зал. Появившийся трубач перемежал звуки трубы с изогнутым, задранным вверх раструбом с блюзовым пением[204]. Еще через мгновение к нему присоединился валторнист[205]. Женщина вынесла на руках, а потом стала выгуливать на поводке по сцене выряженную в платье и держащую в передних лапах корзинку цветов обезьянку. Затем обезьянка взгромоздилась на стоявший тут же самокат и, ведомая своей наставницей, укатила прочь. Сергей все это время безучастно наблюдал за происходящим, не переставая играть на двух синтезаторах Yamaha.
Тем временем авансцену заняла группа мужчин[206], которые, сверяясь по бумажке с текстом и усиленно жестикулируя, недружно запели торжественно-бравурную песню[207] под непрекращающийся тягучий вой гитары Юрия, после чего так же недружно повалились на пол и на четвереньках уползли со сцены. Сергей заиграл лирическую арфоподобную мелодию, в которой вместе с перешедшей на роковый рифф гитарой слышалось уже что-то чарующе-обольстительное.
На пространство перед сценой внезапно выехали два старинных лимузина, вслед за которыми шел ведущий под уздцы пони Африка. Из лимузинов вышли несколько роскошного вида моделей в огромных пышных головных уборах и длинных черных платьях с открытыми плечами и блестками – нечто среднее между облачением православных священников и униформой садомазохистов. Сопровождали их солдаты с винтовками образца Первой мировой войны.
Африка взгромоздился на пони, с интересом наблюдая за тем, как некий странный человек в маске со свиным пятачком пытается ограбить одну из моделей, угрожая ей игрушечным пистолетом. Скрипач[208], одетый как классический «скрипач на крыше»[209], приплясывая, стал играть традиционную еврейскую мелодию. Еврейский танец с движениями, напоминающими наклон чайника, перед тем как налить в чашки чай, разросся, к нему подключились еще несколько человек. Глаза разбегались: никто, в том числе и я, уже не знал, куда смотреть. Сергей бросил свои клавиши и присоединился к танцующим.
– Рок-музыканты, пошли! – громко крикнул он за кулисы, продолжая танец.
– Рокеры, пошли, е…на мать! – несколько раз властно орал он, уже вернувшись к своим клавишам.
И наконец после команды «Поехали!» выстроившаяся у задника сцены шеренга гитаристов в составе Юрия Каспаряна, Виктора Цоя, Леши Вишни, Игоря Борисова, Игоря Тихомирова на басу и присоединившегося к ним Севы Гаккеля с виолончелью заиграла классический рифф «Поп-Механики». Когда на авансцене появилась группа духовых, Сергей бросил клавиши и начал дирижировать.
Тело его вертелось и извивалось во всех направлениях – голова дергалась, ноги прыгали, как будто не зависели от остального тела. Во всем этом была невероятная, нечеловеческая энергия. Десятки человек в разных уголках сцены безошибочно его понимали и мгновенно подчинялись каждому жесту, каждому его движению. Все пространство было заполнено странными персонажами в самодельных, но по-королевски величественных и апокалиптических костюмах. Все смешалось: рок, цирк, перформанс.
Затем на секунду звук обрушился, музыка прекратилась. Все замерли, не зная, чего ожидать дальше. К голове у меня прилила кровь, и под первые звуки моей песни Turn Away я пошла на сцену: в черном пиджаке, черных очках, даже в черном парике. Все черное, кроме ярко-синей губной помады. К гитарам присоединились духовые. Сергей постучал по микрофону и подбадривающе улыбнулся мне. Глаза его светились неистощимым лукавством и вместе с тем дружелюбием.
Перед последним куплетом я сорвала парик и распустила в свете прожекторов чересполосицу своих блондинисто-темных волос. Вот то, что мне нужно, – пронеслось в голове под грохот музыки и визги толпы, от которых, казалось, лопнут барабанные перепонки. Это то, что мне нужно. Очень скоро – слишком скоро! – песня моя закончилась, и я вернулась туда, откуда пришла, – за кулисы.
Отдышавшись и опять взглянув на сцену, я увидела, что Сергей ползет по полу, как раненый зверь. Лежа на спине, он начал дирижировать всеми четырьмя конечностями, разбрасывая их в разные стороны. Это было полное безумие: вывернутое наизнанку, как рубашка, человеческое тело с обнаженным для всеобщего обозрения хаосом. Я стояла не шелохнувшись, потрясенная, не в состоянии понять, как, откуда у него рождается все это. Он был, как ворвавшаяся в наше пространство откуда-то из Космоса и с бешенной скоростью вращающаяся в полете планета.
«Асса, е-е!» – вдруг прямо мне в ухо раздался истошный вопль Африки, мчавшегося мимо меня на сцену. Я отскочила в сторону – и как раз вовремя. Тимур и другие волокли на сцену тяжеленные металлические листы, по которым тут же стали из всех сил молотить железными прутьями и кувалдами. Постепенно фигуры их растворились в тумане, который накачивал на сцену спрятанный за кулисами специальный аппарат. Грохот и туман полностью поглотили их.
Ближе к концу наступил момент, ставший для меня одним из самых любимых на всех видимых мною концертах «Поп-Механики». Колотя в бубен, я стояла на возвышении вместе с гитаристами, как вдруг одна из моделей в черном платье подошла к нам и обвязала черной повязкой глаза Виктору, рот – Юрию и глаза – Тихомирову. Вскоре все прогрузилось в дым настолько, что мне показалось, будто и мне завязали глаза. Я не видела ничего, кроме смутных очертаний множества безумствовавших в дикой финальной пляске фигур. Но чувствовала я всех, всех до единого, всех вместе и каждого в отдельности, слышала, как они кричали и визжали в тотальной заключительной вакханалии. Последнее, что я увидела, – взметнувшееся ввысь в прыжке стройное тело Сергея, его расплывшуюся на все лицо улыбку, прежде чем он, скомандовав финальным аккордом, исчез со сцены.
Тогда я еще не знала, что это будет последний для меня концерт «Поп-Механики», но уже знала, что я несмотря ни на что со сцены не уйду. Я стояла, задыхаясь от возбуждения, среди груды разрушенных статуй, разбитого металла, сломанных инструментов и изможденных тел. Мы были творцами музыки, мечтателями грез. Ноги меня не держали, я валилась от усталости, но сердце мое летело ввысь.
– Сергей! – завопила я, бросившись ему в объятья, как только наткнулась на него за кулисами. – Ну, как тебе?!
– Ну, как тебе сказать, – произнес он, подмигнув и одарив меня своей лукавой улыбкой. – Я думаю, было нормально.
Впервые я уезжала из Ленинграда последней. Борис вновь улетел в Нью-Йорк на запись альбома, Африка мотался с выставками по всей Европе, а Виктор завершал съемки в Алма-Ате и по-прежнему все свободное время проводил с Наташей в Москве, хотя уже и снял квартиру в Ленинграде. Группа распрямила крылья, и каждого унес в разные стороны свой собственный ветер. Мне было грустно, я сидела в квартире с Юрием и смотрела на затянутое облаками небо и голые, без единого знакомого лица улицы. Но сердце мое по-прежнему колотилось радостно и счастливо. Пусть все и разъехались, но Юрий ехал в Америку со мной.
Для него это была первая поездка в Штаты. Мои родители запланировали повторную свадьбу в Беверли-Хиллз, и мне не терпелось показать мужу Лос-Анджелес и познакомить его со своими друзьями. British Airways дали нам билеты в бизнес-класс.
«Вау!» – только и мог произнести Юрий, увидев выбор еды и напитков, которыми нас угощали на борту самолета. Он спал, выкурил целую пачку купленных в дьюти-фри Marlboro и бесконечно улыбался.
На следующий день после нашего приезда в здании Биржи[210] в центре Лос-Анджелеса открылась моя вторая выставка искусства из России. На сей раз она предназначалась для широкой публики, билет стоил семь долларов, и вся выручка вновь шла в фонд «Гринписа». Зал открывался в восемь вечера, а в девять уже начинались танцы под русский рок-н-ролл.
Огромная толпа заполнила зал и жадно всматривалась в развешенные по стенам картины. Мы с Юрием разгуливали среди толпы в формальных полусмокингах, на шее у меня был красный галстук-бабочка. Глаза Юрия сверкали от возбуждения. Он мгновенно узнавал картины своих друзей на стенах, как и лившуюся из динамиков русскую музыку.
– Я ужасно горд тем, что ты сделала, – проговорил он со своим сильным русским акцентом, поправляя мне бабочку на шее.
– Как будто мы опять все вместе, – мечтательно ответила я.
Вместе с нами по выставке прогуливался наш старинный друг по «Поп-Механике», эмигрировавший в 1987 году в Америку саксофонист Игорь Бутман. Он был рад увидеть знакомые лица. Виртуозный музыкант, Игорь пользовался поддержкой таких американских джазовых звезд, как Гровер Вашингтон и Уинтон Марсалис. «Мой любимый современный саксофонист», – назвал его сам играющий на саксофоне президент Билл Клинтон. Для нас была честь, что Игорь пришел на выставку.
Этот вечер стал началом целого урагана самых разнообразных и ярких дел и событий. Я отвезла Юрия в магазин Guitar Center на бульваре Сансет, где он провел не один час, пробуя инструмент за инструментом. Он был готов сидеть там всю ночь. Мы ужинали в разных местах города с друзьями и родителями, гуляли по Родео-драйв и полетели в Пизмо-Бич[211], где гоняли на квадроциклах по песчаным дюнам. У моего друга Марка Розенталя был небольшой красно-белый одномоторный самолет, на котором он и пригласил нас слетать туда.
– Ты уверен, что это хорошая идея? – с опаской спросила я, втискиваясь на заднее сиденье. Юрий устроился рядом с Марком впереди.
– Да! – не колеблясь, с возбуждением в голосе воскликнул Юрий.
Мы полетели вдоль побережья, слева от нас простирался лазурного цвета океан, а справа высились горы.
– Как насчет пары трюков? – спросил на полпути Марк Юрия.
– Ну уж нет! – испуганно воскликнула я.
– Ну уж да! – тут же возразил Юрий.
Я почувствовала, как самолет стал крениться в сторону, сначала влево, затем вправо, а потом замер, будто мы обрушивались вниз сквозь холодный прозрачный воздух.
– Вау! Вау! – только и успевал в восторге повторять Юрий.
– О боже! – в ужасе кричала я, пока меня, наконец, не вырвало.
Трюки немедленно прекратились. Все сидели молча.
Марк смущенно откашлялся.
– Ты что…
– Лети дальше, – сквозь зубы процедила я.
Когда мы приземлились, я взяла свое: гоняя в шлеме по дюнам на квадроцикле и пытаясь выплеснуть из себя всю накопившуюся тошнотворную нервную энергию. На обратном пути мы поменялись местами: я села впереди, а Юрия отправила в «ловушку смерти» сзади. Обратно мы летели спокойно, без трюков и без приключений.
– Так лучше? – прокричал нагнувшись ко мне и чуть ли не вываливаясь из самолета Марк.
– Еще бы! – проорала в ответ я. В этот момент я в полный рост ощущала, насколько мы молоды. Молоды, необузданы и свободны. У матери моей, впрочем, на этот счет были другие соображения.
– На завтра я записала Юрия на прием к зубному врачу, – сообщила она мне, когда мы добрались домой.
– Что?! Он здесь на отдыхе, мама, ему это совершенно не нужно.
– Зубы у него от курения совершенно черные. Кто знает, проверялся ли он хоть раз у врача в России. Это плохо не только для зубов, но и для всего состояния здоровья.
Идеально сложенный нос матери сморщился от недовольства. Она считала своим долгом поправить ему зубы – это я поняла по решительному выражению ее светлых глаз.
– Почему бы и нет? – спокойно встретил новость Юрий.
Спустя месяц и пятнадцать часов сверления зубов в сияющем новоявленной белизной рту Юрия появилось несколько новых пломб, коронок и прочищенный корневой канал.
Через двадцать лет, когда я показала матери нашу с Юрием совместную фотографию, сделанную во время встречи в Петербурге, улыбка спала с ее лица.
– А куда подевались все те зубы, на которые я потратила десять тысяч долларов?!
Я только рассмеялась в ответ.
Одной из главных во время того приезда Юрия в Америку была встреча с сенатором Аланом Крэнстоном, тем самым, кто настойчиво давил на Советы и добивался снятия моего запрета на приезд в СССР в 1987 году. Он был счастлив видеть соединившихся благодаря ему в браке влюбленных и сердечно обнял нас.
– Вы сыграли в нашем счастье огромную роль, – сказала я ему, крепко держась за Юрия.
CNN вышла на связь и запросила интервью с Юрием. Я столько раз в бесконечных интервью прессе в связи с выходом Red Wave и открытием выставки выступала от имени своих друзей, что теперь CNN, прознав, что один из этих парней находится в Лос-Анджелесе, упускать свой шанс не хотела. Юрий не очень любил интервью, но, как обычно, подчинился необходимости и под дующий с океана прохладный соленый ветер отправился вместе со мной в студию. Его потрясла аппаратная, огромный звуковой пульт и масса другого оборудования.
– Хочешь посмотреть, как все это работает? – спросил у него долговязый режиссер, и Юрий решительно закивал.
После Лос-Анджелеса мы с Юрием полетели в Нью-Йорк, где в галерее Пола Джадельсона я сумела организовать выставку «Новых», в которую вошли и несколько работ Цоя. Встретиться с нами в Нью-Йорк прилетел и отец Юрия – ни он, ни его жена до этого никогда не были в Америке.
– А почему Ирина не полетела тогда с вами? – спросила я у Дмитрия много позже. Мне всегда казалось, что причина заключалась в том, что она не хотела покидать свой привычный домашний уклад жизни.
– Почему? – переспросил он. – Да просто потому, что денег у нас хватало только на один билет.
Почему, черт побери, они не сказали мне об этом?! Мои родители в мгновение ока купили бы ей билет. Это было так по-русски – ничего не сказать и гордиться своей независимостью, невзирая на все потери.
С Юрием и Дмитрием мы прошли по Бродвею, по Центральному парку и сели ужинать в кафе моего друга, который коллекционировал старинные часы.
– Я бы дал за ваши часы 1955 года хорошие деньги, – сказал Дмитрию мой друг, пока мы впивались зубами в огромные нью-йоркские сэндвичи.
Дмитрий в ответ решительно покачал головой, а мой друг изумленно перевел взгляд на меня – для него было непривычно, что деньги не всегда работают.
– О боже! – прошептала я на ухо Дмитрию, пока Юрий отошел в туалет. – Вон там сидит Лори Андерсон. – Я знала о ней благодаря Сергею – он восторгался ее талантом и восхищался авангардной музыкой, которую она писала и исполняла. Я поняла, что просто обязана получить для Сергея ее фотографию. Подошла к ней, и она с удовольствием откликнулась на просьбу, согласилась сфотографироваться и со мной, и с Дмитрием.
– Она ужасно знаменита, – сказала я Дмитрию.
Лори Андерсон лучезарно улыбалась, выжидательно глядя на Дмитрия.
– Очень рад, – проговорил он, нетерпеливо поглядывая на остывающий на столе сэндвич.
Из Нью-Йорка мы все втроем – я, Юрий и Дмитрий – полетели в Лос-Анджелес.
– Ты можешь отвезти меня в горы? – преодолевая неловкость, спросил Дмитрий, когда мы оказались на Западном побережье. – Я хотел бы пособирать там насекомых[212].
Мы поехали в заповедник Фрэнклин Каньон[213] неподалеку от моего дома. Дмитрий бодро выскочил из машины со своим рюкзаком, готовый исследовать природу, климат и фауну мест, которых в северных широтах России не найти.
– Можешь приехать забрать меня через четыре часа? Нет, лучше через пять, – уходя в горы, кинул он мне через плечо.
Вечером Дмитрий с гордостью разложил на моем дубовом кухонном столе свою добычу – целый набор добытых им насекомых, о каждом из которых он нам с Юрием оживленно рассказывал. Видела бы Лори Андерсон, что по-настоящему увлекает этого человека!
На следующий день мы втроем отправились в Диснейленд, а к вечеру поехали навестить моего отца на южной окраине города. Дмитрий решил остаться у отца и его подруги на несколько дней, с тем чтобы иметь возможность побродить по пустыне Мохаве и насобирать там побольше интересных насекомых, которыми ему ужасно хотелось похвастаться перед коллегами по возвращении домой. Когда, наконец, он в рубашке и куртке, появился в доме моих родителей на нашей с Юрием американской свадьбе, выглядел он загорелым, со счастливой улыбкой до ушей.
Стоял прекрасный весенний вечер, луна опустилась так низко, что, казалось, касалась травы, от бассейна веяло прохладой. Раздвижные двери спроектированного Джоном Лаутнером[214] родительского дома открывались, благодаря чему и без того огромная гостиная расширилась на все пространство погруженного в зелень и сумерки сада. В ознаменование торжества мать заказала гигантский трехэтажный торт с кремовыми цветами на верхушке.
– Накормите друг друга! Дай ей побольше сладкого! – кричали гости, когда мы с Юрием по американской традиции вместе отрезали первый кусок торта.
С притворной робостью я размазала крем по носу и щекам Юрия. Он заморгал и, не задумавшись ни на секунду, швырнул целый кусок липкого сладкого торта мне в лицо.
Так мы и стояли со счастливыми улыбками на измазанных свадебным тортом лицах в шести тысячах милях от того места, где начинался наш роман. В разных уголках мира наши друзья дергали гитарные струны или по локти погружались в краски, но для нас в тот вечер вся вселенная сосредоточилось на залитой светом лужайке родительского дома. Тогда я этого еще не понимала, но не только мои русские друзья отдалялись от нашего общего андеграундного братства. Я тоже двигалась, хотя пока еще лишь объедалась тортом и пела песни в этом уголке разросшейся Страны Чудес.
Глава 10
Итак, Джоанна Стингрей!
Лос-Анджелес и Россию разделяют полмира. Полмира – это далеко, очень далеко, но жизнь моя вдруг сложилась так, что это гигантское расстояние я преодолевала в среднем раз в месяц! Я была занята американским контрактом на выпуск альбома «Кино» «Группа крови» (Андрей Крисанов сделал прекрасную, в духе Казимира Малевича и Эль Лисицкого, обложку), а также работала с «Мелодией» над изданием моего первого альбома в России. Мне удалось вставить «Бошетунмай» «Кино» и мою собственную Tsoi Song в выходящий на Западе альбом «МИР: Reggae from around the World»[215]. Время, остававшееся от беспрерывных и бесконечных перелетов, я проводила в переговорах или в студии, потягивая чай с лимоном и медом.
В июне 1988 года я отправилась на организованные рок-клубом гастроли в Таллин с «Играми». Радость от поездки и от перспективы выступать в большом зале омрачалась необходимостью пропустить день рождения Юрия. Все чаще я вспоминала дни, когда мы все вместе сидели на пропитанной запахом сардин и музыкой кухне Бориса. Теперь мы с «Кино» разъезжались на гастроли в противоположном друг от друга направлении, и опять мы с Юрием и Виктором были разлучены.
Таллин – прекрасный город: мощеные мостовые, темные переулки, выкрашенные в уютные пастельные тона дома. На концерте я спела три написанные вместе с «Играми» песни, прыгала по сцене как умалишенная, возбужденная радостной энергией. Ирония заключалась в том, что именно этот город, уже очень скоро оказавшийся за пределами огромного российского государства, стал местом крещения меня как российского артиста.
В Ленинграде, когда я туда вернулась, встретил меня только Юрий. Виктор, как он мне рассказал, потерял ту небольшую квартирку, что он снимал, и на все лето поехал с Наташей на ее дачу под Ригой.
– В Ленинграде снимать дорого и сложно, – объяснял Юрий, когда я в расстроенных от услышанной новости чувствах плюхнулась на диван. – После лета он переедет жить в Москву, а с «Кино» будет ездить на гастроли.
Юрий, очевидно, был тоже расстроен развитием событий: его красивое лицо было искажено гримасой боли. Грусть нашу скрашивала радость от понимания того, насколько счастлив был Виктор с Наташей. Но даже эта радость не снимала стресса от необходимости добывать деньги.
– Меня тревожит ситуация с вашим новым менеджером[216], – с настороженностью сказала я Юрию. – Я его толком не знаю, но он держит в руках все финансовые дела «Кино». Ты уверен, что он не злоупотребляет своим положением? Он букирует все туры, и как без Марьяны можно знать, что он не прикарманивает себе деньги?
– Джо-ан-на, – как всегда в трудные минуты, утрируя акцент, протянул Юрий. Это было его слово-пароль, его мантра. Он успокаивающе покачал головой. – Не волнуйся.
Я пообещала не волноваться. Чтобы отвлечься, я занялась видеоклипом для песни Tsoi Song. Денег на производство не было совсем, но трое неистощимых в своей изобретательности художественных умов – Олег Котельников, Андрей Медведев и Инал Савченков[217] придумали творческий, оригинальный, креативный подход. Мою старенькую восьмимиллиметровую камеру они использовали с полным блеском.
Каждый из них на тему моей песни нарисовал коллажи, которые они оживили с помощью покадровой анимации. Они также сняли, как мы с Юрием гуляем по городу, а затем разрисовали эти кадры прямо по негативу. Особо интересной была съемка в школе: мы с Юрием танцевали между рядами школьников, которые, раскрыв глаза от изумления, наблюдали за происходящим. У некоторых из них лица были размалеваны, ну а мы сами были в темных очках и, как всегда, одеты во все черное. Я взяла детей за руки и танцевала вместе с ними. Камера нарочито дергалась, изображение было покрыто туманом, и мы с детьми выглядели как привидения – загадочно и завораживающе. И по сей день этот клип остается для меня одним из самых любимых.
Таможенников в ленинградском аэропорту я заговорила, и мне удалось без особенного труда вывезти и отснятый материал, и еще несколько работ художников. Мне, конечно, и в голову не могло прийти, что так беспроблемно ни мне, ни кому бы то ни было еще, вывозить даже такое искусство из России больше не удастся. Буквально через день-два после моего отъезда оценщики Sotheby’s в процессе подготовки к первому аукциону современного советского искусства[218] начали отсмотр работ и сообщили советским властям, что именно неофициальное искусство способно получить на аукционе самые высокие цены. В Москве вдруг сообразили, что все это кричаще яркое, как будто намалеванное маленькими детьми и нередко выглядящее глупо искусство, которое я и многие другие беспрепятственно годами вывозили из страны, на самом деле пользуется спросом и может представлять собой реальную ценность. Таможне немедленно было приказано прекратить выпускать из страны любого рода искусство.
– Наконец-то, – пробормотала я спустя некоторое время, когда «медведи» в аэропорту конфисковали у меня небольшой рисунок. – Наконец-то вы начали понимать, какой ценностью обладает новаторское искусство моих друзей!
В конце августа того же 1988 года вместе с Сергеем, Африкой и большой группой друзей я полетела в Стокгольм на выступление «Поп-Механики» и выставку «Новых художников». Шведы были без ума и от концерта, и от выставки и невероятно тепло встретили русскую современную культуру. Сергей был на седьмом небе от счастья: наконец-то его аудитория стремительно расширяется. Выступление «Поп-Механики» рекламировали как «спектакль», а не концерт, что ему тоже понравилось.
– Что вы можете сказать о том представлении, которое предстоит увидеть зрителям? – спросили у него во время радиоинтервью накануне. – По-английски, пожалуйста.
Сергей закатил глаза. Английский у него по-прежнему был слабый, и говорить на нем он все еще избегал.
– Hello, my name is Sergey, – сказал он. Этим и ограничился.
Из Швеции я полетела в Москву, где вместе с «Играми» должна была выступать на фестивале «Молодежь, культура, перестройка». Концерт, на котором мы играли, должен был положить начало регулярной серии под названием «Парад рок-клубов», и в тот вечер были представлены рок-клубы Москвы, Ленинграда, Свердловска и Харькова.
В разгар концерта на сцену вышел Саша Липницкий:
– Здравствуйте, я уже второй раз сегодня на сцене, но сейчас волнуюсь больше, потому что трудно найти слова, чтобы описать человека, который сейчас выйдет на сцену в составе группы «Игры». Это американская певица. Само по себе это теперь не такая уж и редкость. Но другого человека, ни в Америке, ни где бы то ни было еще, который сделал бы столько же для русского рока, просто нет.
Он сделал паузу и торжествующим взглядом окинул зал. У меня по коже побежали мурашки. Я столько делала для других, и никогда даже не думала просить кого-то сделать что-то для меня. Но вот они – эти добрые слова, без просьб и без подсказок! Витя Сологуб подмигнул, дружески подтолкнул меня, и вместе с ним я выпрыгнула на сцену под слова Саши:
– Итак, Джоанна Стингрей и группа «Игры»!
В этот же приезд в Москву у меня была встреча на «Мелодии», на которой были оговорены условия предстоящего выхода моего альбома. На даче у Липницкого я познакомилась с Наташей. Мы все – Виктор, Наташа, Африка со своей красавицей женой Иреной и я – удобно устроились за столом, пока Саша и его жена Инна готовили для нас прекрасный ужин.
Было очевидно, насколько Виктор влюблен в Наташу. От Марьяны она отличалась разительно: тонкая и изящная, как фарфоровая статуэтка, с острым взглядом и доброжелательным, хотя и хриплым смехом. Мне она всегда представлялась русской Одри Хепбёрн – стойкая и мудрая, очень естественная, с тихим голосом и почти полным отсутствием макияжа.
– Спасибо тебе, – сказала она мне игривым голосом, обнимая Виктора, – за то, что согласилась разделить со мной этого замечательного парня.
Я уже давно не видела Виктора и, когда мы вернулись в город, попросила его об интервью об изменениях последнего времени.
– Попробую по-английски, – немного нервничая, сказал он. Ему было непросто. Положив нога на ногу, он сидел в довольно напряженной позе, забывая затягиваться дымящейся в руке сигаретой.
– Почему ты решил сняться в кино? – начала я.
– Да я и сам не знаю, – пожал он плечами. – Все, что я делаю в жизни, я делаю потому, что мне это интересно. Это единственная причина.
– Чем же тебе интересна актерская работа?
– Фильмов для молодых людей у нас почти нет, вот мне и захотелось сделать кино, которое будет интересно молодежи. – Он замолчал, затянулся и медленно выпустил из себя дым. – У нас в кино нет настоящих героев. Нет супермена, героя, который, как бог, может все – летать по улицам, всех побеждать, Молодым людям нужен герой. Может быть, и я на роль героя не гожусь, но, пока никого другого нет, я хочу начать. Я хочу, чтобы у молодежи были свои герои. Они смотрят на Арнольда Шварценеггера, на Брюса Ли, но они не свои.
– Ты уже герой, – тихо сказала я ему. – Твоя музыка, в ней нет страха.
Он покачал головой, темные волосы закрыли ему глаза.
– Кстати о музыке, почему вы так и не записали альбом на «Мелодии»?
– Они издали наш альбом, даже не спросив нашего согласия[219]. В этом проблема. Я никому не хочу позволять подобное. Также они не дают нам достаточно студийного времени для записи.
– Но «Мелодия» обеспечит вам такие тиражи, которые никто другой дать не сможет. Это ведь очень крупная фирма.
– Лучше издать его на кассете и пустить в продажу по кооперативам, – твердо заявил Виктор. Никакие пустые посулы славы и богатства не могли сломить его дух.
Когда же я спросила его о темах песен сверхпопулярного альбома «Группа крови», Виктор задумался, тщательно подбирая нужные английские слова для ответа.
– Это очень героический альбом, – медленно начал он. – И очень романтический. Главная идея всех песен – человек. Если ты человек, то ты должен что-то делать. Не знаю что, но что-то делать. Не просто жить свою жизнь, но делать что-то для мира. Сломать тюрьму внутри себя. – Он откинулся в кресле. – Трудно объяснить. И дело не в моем английском. Я и по-русски не могу на этот вопрос ответить. Все, что я хотел сказать, – внутри этого альбома.
Даже в интервью слова его звучали чистой поэзией, просвещенной, мудрой и простой. Он был вдумчив и выразителен. Он был герой.
«Капитан» прибывал в Город Ангелов.
13 ноября 1988 года газета Washington Post опубликовала статью под заголовком «Анархист за клавишами» – портрет совершавшего обширный тур по Америке Сергея Курёхина. Он должен был принять участие в конкурсе Телониуса Монка[220], поучаствовать в записи с нью-эйдж музыкантами в Аризоне[221], сыграть концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, посетить оборудованный по последнему слову техники медийный центр в Массачусетском Технологическом институте и провести неделю в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже[222]. Завершался тур в начале декабря фестивалем New Music America во Флориде.
Для меня самым главным было то, что первым городом в американском турне Сергея стал Лос-Анджелес. Я быстро организовала в его честь вечеринку, и в мой крохотный домик набились друзья, родители, сын сенатора Алана Крэнстона активист-эколог Ким Крэнстон, Фредерик и Билли Уайсманы и приличная группа живущих в Лос-Анджелесе русских эмигрантов, старых друзей Сергея. (Хотя я вот уже четыре года почти не вылезала из России, с живущими в Америке русскими я почти не общалась. Уж слишком они отличались от моих друзей в России. Большинство из них страну ненавидели, говорили о ней со злостью и откровенной неприязнью. Они давно и без сожаления отрубили связь с родиной, которую мои друзья хранили у себя в песнях и сердцах.)
И Сергей, и его русские друзья были откровенно удивлены крохотными размерами моего домика. Каждый сантиметр его был заполнен русским искусством, плакатами, фотографиями, сувенирами. Это был небольшой алтарь моего поклонения Стране Чудес, воплощение мой страсти и одержимости, и памятник замечательной музыке.
«Мини-музей», – с улыбкой произнес кто-то.
Сергей, в джинсах и пестром свитере, импровизировал на моем стареньком пианино. У него в руках оно звучало как «Стейнвэй», и тесная комната была наполнена чарующими звуками. Вылетающие у него из-под пальцев искрометные импровизации, как ковром-самолетом, уносили всех присутствовавших в волшебный красочный мир. У меня никогда не выветрится из памяти его фигура и сверкающие лукавой улыбкой глаза под русскими картинами в моей небольшой комнате.
К концу вечера, когда почти все уже разошлись, я заснула на диване рядом с Сергеем и одним из его старинных друзей. Они говорили много часов. Наверное, они уже и не чаяли когда бы то ни было увидеться, и встреча эта для обоих была как бальзам на душу. Мне хорошо знакомо это чувство, страх того, что развеянные по планете частички твоего сердца в одиночестве завянут и пропадут. Было здорово напомнить им, а заодно и самой себе, что несмотря ни на что сердце наше разбить невозможно.
На следующее утро я отвезла Сергея в Лорел Каньон[223] к Франку Заппе, где он должен был провести весь день.
– Джо, пойдешь со мной? – спросил Сергей, когда мы подъехали к дому и ждали, пока отворятся ворота.
Не успел он договорить, как я уже выбралась из машины. Кто устоит от соблазна стать свидетелем встречи этих двух величайших музыкальных эксцентриков? Заппа вышел к нам навстречу в просторной белой рубашке, с неизменными усами и выглядевшей, как веснушки, щетиной на лице.
– Сергей! – просто и дружелюбно сказал он, протягивая для приветствия руку. – Я много слышал о тебе!
Я с интересом слушала, как эти два безумных гения обсуждали звуки, музыку, самолеты и еще массу самых интересных вещей. Когда же они наконец решили отправиться в студию, я поняла, что и мне пора с ними прощаться. Перед тем как уйти, я, однако, сделала снимок на полароиде, зафиксировав для вечности историческую встречу. «Легенды, – думала я, садясь в машину. – Сергей будет теперь двигаться дальше и выше».
Недавно я расспросила Алекса, который был вместе с Сергеем на Восточном побережье, о конкурсе Телониуса Монка. Он чуть не поперхнулся водой, стакан с которой как раз подносил ко рту.
– Да он там совершенно провалился! Жюри его абсолютно не поняло и не приняло! Он категорически отказался соблюдать правила конкурса, – со смехом рассказывал Алекс. – Сергей ведь по натуре своей – бунтарь. Монка он боготворил именно как джазового революционера, но сам Монк к тому времени уже несколько лет как умер, а институт и конкурс его имени стали частью американского джазового истеблишмента. Сергей же действовал в своем духе, шел, как всегда, наперекор правилам, думал, что оценят его революционный подход. Но в Институте уже успели забыть, что Монк был революционер, он стал частью традиции, и бунтари типа Курёхина им больше не нужны.
– Вау! – воскликнула я. – Я ничего этого не знала!
– Ну, а чего же ты ожидала? – с улыбкой спросил Алекс.
– Сергею, наверное, понравился весь этот скандал.
– Ну, вообще-то он был в ярости, – сообщил мне Алекс.
В ярости Сергей бывал нередко. По-яростному страстный, по-яростному дикий, он с яростью бросался в самую гущу, пока волны от его прыжков не превращались в настоящее цунами. Он мечтал побороть себя, побороть всех, стать безошибочно точным и абсолютно вездесущим. В Knitting Factory[224], который газета Washington Post охарактеризовала как «ночной клуб в Манхэттене, где выступают самые дерзкие из самых новых», он залез под рояль, ногами поднял его над собой, а затем с грохотом сбросил обратно на сцену. Подобного рода трюки иногда были приемлемы, как дополнение к его провидческой музыке. Он был как черная икра для людей, незнакомых с ее вкусом, к нему нужно было привыкнуть, он был король, и все, что он делал, было, несомненно, высочайшего уровня.
Раз уж речь зашла о королях и богах, Борис в это же время переживал свою собственную драму. Во время тура по Америке после выхода альбома Radio Silence к группе присоединилась жена бас-гитариста Саши Титова Ирина, и вскоре оказалось, что они с Борисом – пара. История эта развивалась на протяжении нескольких лет. Симпатия Ирины к Борису была для меня всегда очевидной. После тура Саша и Ирина поехали домой вместе, а Борис вернулся к своей жене Люде, но оба брака вскоре распались. Борис и Ирина оставили своих супругов и стали жить вместе. И по сей день, где бы мы ни встречались, мне явственно видно, как они любят друг друга. Ирина – любящий и надежный партнер, и Борис полностью полагается на ее любовь.
Как бы то ни было, но в тот момент мы, все трое, – Сергей, Борис и я, – находились в одной стране, но в то же время в разных мирах. Я не уставала поражаться тому, насколько разными дорогами все мы пошли, и, как бы я ни гордилась успехом друзей, я тосковала по тесной дружбе и неразрывному единству времен нашего андеграунда. Я стала чувствовать себя, как Элвис, – все разбежались, разъехались, а я так и сижу у себя дома в окружении многочисленных русских граффити, ярких, броских красок и лиц, при всей своей красоте, увы, безмолвных. Я стояла в носках, руки на бедрах и неотрывно глядела на раскрашенные, застывшие лица.
– Все это потому, что ваши мечты – в Америке. В отличие от моих, – сказала я им, а точнее, сама себе.
На следующей неделе, в ноябре 1988 года, я села в самолет и полетела в Россию. Виктор позвонил мне и сообщил, что ожидается большой концерт памяти Саши Башлачёва.
– Сможешь приехать? – спросил он далеким голосом.
Я улыбнулась в трубку, вспомнив доброе лицо Саши и его вдохновенные слова. Но с каждым днем времена меняются… Ты звени, звени, звени сердце под рубашкою!… Загремим, засвистим, защелкаем!
– Уже еду!
Двадцатого ноября я находилась в переполненном Дворце спорта «Лужники», в самой гуще концерта в память о величайшем поэте рок-н-ролла.
Этот вечер стал одной из редких для меня возможностей услышать Майка Науменко и его группу «Зоопарк» – с настоящим, хорошим звуком через серьезную солидную аппаратуру, которой наконец-то стали оснащать концерты некогда андеграундных групп. «Кино» и «Алиса» были уже настолько популярны, что могли добиваться того, что им нужно.
Кинчев вывел группу в облако дыма, как будто с небес спустился темный ангел, – каким он, собственно, и был. Он по-хозяйски прошелся по сцене и вдруг взорвался.
– Мы вместе! – крикнул он в тут же подхвативший его слова зал.
Он пел в сопровождении только барабанов и энергии тысяч голосов зала.
Выходя со сцены и увидев меня за кулисами, Кинчев обнял и поцеловал меня – тело его было влажным и размякшим от напряжения концерта. Тем временем место «Алисы» на сцене заняли «Кино», и Виктор подошел к еще не высохшему от Костиного дыхания микрофону.
– Ребята, сейчас одну песню будет петь Джоанна Стингрей. Она прилетела на этот концерт специально из Америки. Она очень хорошо знала Сашу.
Виктор нашел меня взглядом за кулисами, кивнул, и я пошла на сцену. Под лучами прожекторов и сквозь неизменные темные очки зрители в зале превратились для меня в сплошную темную массу, но зато я слышала их дыхание и биение их сердец.
– Привет! – голос мой разлетелся по залу кругами эхо. – Добрый вечер! Я хорошо знала Сашу, и в его музыке я всегда ощущала силу его души. В сердце моем он останется навсегда.
Я подняла глаза вверх, туда, где потолок огромного зала переходил в небо.
– Саша, впервые в жизни я буду петь по-русски, и эта песня для тебя.
В память о Саше мне хотелось исполнить что-то особенное, и я выучила русские слова пронзительной песни «Игр» «Памятник»[225]. Мне хотелось, чтобы для Саши эта песня оказалась бы такой же близкой, как для меня и для всего зала. Зал встретил ее бурей восторга – аплодисменты, вскинутые вверх руки, развевающиеся в едином порыве волосы. Я послала в небо воздушный поцелуй, надеясь, что где-то там, наверху, бард сумеет его поймать.
«Игры» на сцене сменяла «Кино». Уходя, я от души расцеловалась с идущим мне навстречу Юрием. Зал затопал и завизжал от восторга.
На сцену вновь вышел Виктор – теперь уже вместе со своей группой. Я спряталась за занавесом, истощенная и взбодренная, и смотрела на него так же, как несколькими минутами ранее он смотрел на меня.
– Я в свою очередь хотел бы сказать несколько слов в свою защиту от газеты «Московский комсомолец», – начал он тихим спокойным голосом, слегка склонившись над микрофоном. – Я хочу сказать, что Москва – это единственный город, а я в последнее время был в нескольких городах, где, оказывается, танцевать – это преступление. Где, оказывается, если девушки, скажем, хотят подарить цветы артисту, то за это их бьют. Я не хотел бы устраивать никаких скандалов, но, если в зале есть журналисты, может быть, надо как-то изменить ситуацию. После наших концертов наконец-то догадались убрать партер. Хотя у нас был такой договор – они пригласили меня к себе на совещание: «Знаете, мол, Виктор, как нам быть, нам сломали все стулья». И я им говорю: «Единственный способ спасти стулья – убрать их, чтобы люди могли танцевать». Они сказали «хорошо», но также попросили меня: «Если вы можете, то скажите публике, чтобы не было никаких убийств и так далее». Я тоже сказал «хорошо». Но когда мы пришли на наш второй концерт, то стулья не только не были убраны – их стало еще больше. И, конечно, они в результате были сломаны, и, конечно, я счел себя свободным от всяких обязательств.
На этих словах под восторженные крики толпы группа начала играть. Все в зале вскочили на ноги. Каждый человек, все до единого, все десять тысяч знали, казалось, каждое слово каждой песни. Люди пели и танцевали.
Охватившая все здание энергия вдохновения и агрессия рок-н-ролла потрясли меня до глубины души. «Черт побери, – думала я. – Рок-н-ролл никогда не будет тонким искусством. Противостоять его энергии – то же самое, что противостоять натиску океанской волны во время шторма». От этих мыслей мне еще больше хотелось петь, хотелось продолжать выступления на сцене.
И вдруг из всех динамиков зала зазвучала песня Башлачёва. Виктор улыбнулся, пытаясь подыгрывать песне на гитаре, но усилитель и микрофон были отключены. Он отошел к краю сцены, сел на динамик и стал слушать мощный голос Саши, мудрые слова его песни. Я уверена, что многие в зале никогда до этого не слышали Сашу, они пришли на концерт ради выступающих здесь групп, но почтительное молчание и внимание лишь подчеркивали роль и значение погибшего несколько месяцев назад барда. Голос заполнил все огромное пространство, и на глазах у меня навернулись слезы радости. Саша заслужил, чтобы голос его звучал для тысяч. Я встретилась с бессмертием, и я продолжала петь.
С окончанием песни динамики не умолкли, и из них раздался женский голос:
– Уважаемые зрители, наш концерт окончен. Благодарим вас за внимание. Пожалуйста, соблюдайте порядок при выходе из зала. Желаем вам всего наилучшего и ждем вас в следующий раз.
Но толпа отказывалась расходиться. Люди стали топать ногами, кричать, требовать продолжения выступления «Кино». Виктор вновь вышел на сцену, пытаясь что-то сказать, но микрофон его был по-прежнему отключен. Я чувствовала, как в толпе закипает злость.
– Уважаемые зрители! – продолжал звучать голос из динамиков. – Вы покидаете Дворец спорта. Первыми выходят зрители из партера, затем зрители верхних рядов. Программа нашего вечера завершена. Мы просим вас соблюдать порядок при спуске по лестнице.
Никто не шелохнулся. Люди стояли, сомкнув ряды, с поднятыми вверх руками, перекрикивая продолжающий изрекать наставления женский голос из динамиков. Это был новый Советский Союз, и я поняла, что люди эти – не прежние послушные граждане, а тигры, больше не страшащиеся прячущихся где-то «медведей».
Наконец Виктор услышал, что его микрофон зафонил, – значит, его опять включили. Он вскочил и схватил микрофон в руки.
– Ребята, мы сами не понимаем, что происходит. Заранее было оговорено, что после окончания нашего выступления будет включена Сашина песня – именно та самая песня «Время колокольчиков», которую мы с вами только что слушали. Но по какой-то причине – я не могу вам сказать по какой – песню включили намного раньше, чем надо было. Очень жаль, что опять все получилось не так, как мы хотели!
Слова Виктора потонули в аплодисментах. Он выждал паузу, его острое точеное лицо, казалось, погружено в тяжелые раздумья.
– Эта песня должна была завершить концерт, и вы понимаете, что теперь нам не очень удобно выступать после нее…
Виктор знал, что этот вечер – вечер Башлачёва, и именно его голос и его слова должны были стать в нем финальной точкой. Уходя со сцены, он встретился со мной взглядом, и в глазах его я прочла уверенность, что у нас будет еще немало возможностей сказать последнее слово. И не только у него, но и у меня тоже.
– В следующий раз, – сказал он, обнимая меня за плечи. – Мы споем больше. И ты вместе с нами.
– Я просто хочу, чтобы вы своими глазами увидели, что представляет собой моя жизнь в России.
Вот уже года два я неустанно повторяла эти слова своим друзьям Джеффри и Ди, мечтая познакомить их с найденным мною в кроличьей норе волшебным миром. В день после Рождества 1988 года они, наконец, приземлились в аэропорту Хельсинки вместе со мной и нашей подругой Деб.
В офисе автопрокатной компании Hertz красовался огромный плакат: «НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ВЗЯТЫЕ ЗДЕСЬ НАПРОКАТ АВТОМОБИЛИ НЕ ДОЛЖНЫ ПЕРЕСЕКАТЬ ГРАНИЦУ С СССР». Мы вчетвером – я, Джеффри, Ди и Деб – втиснулись в машину вместе с кучей барахла, которое я везла с собой для нашей совместной с Юрием жизни. Вещей, которые я собиралась втиснуть в нашу комнату в квартире родителей Юрия, хватило бы, наверное, чтобы забить ими весь Кремль.
– Готовы? – бодро спросила я с водительского сиденья.
– Поехали! – радостно закричали в ответ Ди и Деб.
– Хм, Джо, а это у тебя что такое, тренажер, что ли? – поинтересовался Джеффри. С высоты почти под потолком салона он удивленно взирал на пристроенную у него между ногами черную конструкцию.
Я мчала по извилистым, обрамленным голубыми елями дорогам Финляндии, пока лес вдруг не превратился в кладбище спиленных деревьев с торчащими мокрыми пнями, а затем перешел в тундру. Во все стороны, насколько хватало взгляда, раскинулась однообразная снежная пустыня. На подъезде к пограничной будке, ощетинившейся торчащими из нее, как иглы из дикобраза, дулами автоматов Калашникова, друзья мои притихли.
Мы все вышли из машины и подошли к пропускному пункту. Взглянув на «медведя»-пограничника и встретившись с его холодным, враждебным взглядом, я ощутила знакомую тревогу, внутри зашевелился привычный страх.
– У вас нет автовизы. Вы не можете въехать на этом автомобиле, – сухо изрек он.
– Чего это вдруг?! – заверещала я в ответ, в то время как Джеффри и Ди лишь испуганно переводили взгляд с меня на автомобиль и обратно. – Да вы знаете, кто я такая?! Вы обязаны меня впустить! – Я стала выгребать из сумки журналы – американские и советские со статьями обо мне, фотографии, на которых я вместе с «Кино» и с Борисом. Часть из них посыпалась на снег под ноги пограничнику, часть я довольно бесцеремонно совала ему под нос.
Пограничники заморгали, выглядели они явно сбитыми с толку и даже слегка смущенными. Видно было, что они поняли: со мной лучше не связываться, но не могли пока сообразить, как бы это обустроить формально. Образ-то у меня был что надо, а вот протокол подкачал.
Они сгрудились вокруг старшего и стали совещаться. К нам тем временем подошли трое финнов, которые так же, как и мы, пытались пересечь границу на автомобиле. Они приехали раньше нас, и их держали на границе вот уже десять часов.
– И все из-за этого гребаного охотничьего ружья в багажнике! – раздраженно сплюнул один из них.
Мы все повернулись и уставились на пограничников. Те даже слегка отпрянули под нашими взглядами. Они явно не представляли, что делать со всеми нами.
Видно было, что Джеффри и Ди начинают нервничать. Деб села на стул у окна и принялась за вязание. Нет, совершенно немыслимо торчать десять часов в этой унылой бетонной берлоге, наблюдая за тем, как Деб довязывает пару носков. Надо отсюда как-то выбираться. И вдруг меня осенило.
Решительно обойдя пограничников, я подошла к висевшему на стене телефону и набрала ленинградский номер квартиры Юрия. И тут же стала просто орать в трубку, так, чтобы все вокруг хорошо слышали.
– Да ты что?! Я должна быть на сцене рок-клуба в восемь часов?! Представляешь, нас тут задержали на границе, не пропускают! Я могу не успеть!
Пограничники нервничали уже не меньше моих друзей. Я раздраженно швырнула трубку, пошла к машине, вытащила одну из сумок и, не говоря ни слова, исчезла в крохотном туалете. Через пять минут я вышла в полном концертном облачении в стиле Жан-Поля Готье[226]: остроконечный конусообразный бюстгальтер а-ля Мадонна[227] и полкилограмма грима на лице.
Челюсти у всех мгновенно отвисли.
– Вы должны меня пропустить, – решительно заявила я, подходя к группе пограничников. – Из-за вас я пропущу концерт! Вы можете себе это представить?! Вы всё испортите! Я всем, всей прессе расскажу, что случилось, как меня задержали на границе!
Буквально через минуту Деб, Ди, Джеффри и я сидели в машине, а пограничники прощально махали нам руками. Содержимое машины они так и не удосужились проверить.
– Ууууух! Мамочка! Круууууто! – Ди от восторга просто прыгала на сиденье.
– Слушай, а это ведь правда тренажер, так ведь? – пытаясь устроиться поудобнее, вновь спросил Джеффри.
От границы мы ехали по неширокому двухрядному шоссе, с обеих сторон обрамленному мрачным зимним лесом. Вдруг, откуда ни возьмись, нас стали догонять и преследовать бесконечные русские машины. Они подъезжали к нам вплотную, из окон высовывались фигуры с огромными бутылками водки в руках.
– Купите! Водка! Покупайте! – во весь голос орали они, громко сигналя и жестами предлагая нам остановиться.
– Не обращай на них внимания, Джо! – инструктировала меня Ди. – Никаких остановок, пока не доедем до места!
В зеркале заднего вида я видела, как наши спутники характерным жестом, потирая пальцами, предлагали нам поменять деньги, – им конечно же нужна была валюта. Я еще глубже утопила педаль газа, ускоряя движение в сердце страны, которую в бюро проката Hertz называли СССР. Мои друзья не провели в России еще и часа, а их впечатления уже были далеки от радужных. Мне нужно было продемонстрировать им магию места, и сделать это как можно скорее. Я физически чувствовала их ожидания, сомнения, колебания – все эти ощущения были более чем очевидны.
Остановились они в гостинице «Пулковская», расположенной на одной из самых широких площадей Ленинграда, в центре которой возвышается грандиозный памятник героям Второй мировой войны. В первый же вечер я повела их на вечеринку к одному из своих друзей-дипломатов из шведского консульства. На следующий день они пришли к нам с Юрием посмотреть, как мы устроились, и познакомиться с родителями Юрия. А ужинать мы отправились к Коле Васину, в царство «Битлз».
– Потрясающее у тебя здесь место! – сказал Коле пораженный Джеффри.
– I am the walrus! – ответил сияющий от удовольствия и гордости Васин.
Джеффри, не зная, что сказать на это, положил руку на плечо Ди.
Коля подошел поближе и обнял их обоих. – All you need is love![228] – произнес он с той же сияющей улыбкой. Так они и стояли, застыв в тройном объятии посередине комнаты.
– А не сходить ли нам к Тамаре Фалалеевой?[229] – пришла я на выручку. У Тамары был свой дом в Ленинграде, а ее сын был женат на сестре Ди.
– Как он мне понравился! – с восторгом произнесла Ди, как только мы оставили дом Коли и его неизменную улыбку.
– Коля, слышишь?! – изо всех сил заголосил Джеффри, повернувшись к окнам Коли. Глаза его сверкали. – She loves you, yeah, yeah, yeah!
Еще в какой-то день мы попытались пообедать в большом отеле, но несмотря на роскошный интерьер еды там практически не было. Вместе с официантом мы прочесали все обширное меню, но ничего из длинного списка в наличии не оказалось. В итоге мы довольствовались свеклой, черным хлебом и вареными вкрутую яйцами.
– Очень русская еда, – пытаясь утешить друзей, сказала я.
– Ой, мы ведь в России, – ответил, хитро подмигнув, Джеффри. – А я и не заметил.
Мы втроем – Ди, Джеффри и я – сидим на сдвоенных кроватях. Напротив нас – фарцовщик. Я организовала эту встречу, и теперь, задыхаясь от дыма его сигарет, мы рассматриваем принесенные им лаковые палехские шкатулки и банки с черной икрой.
– Могу тебе это предложить, – говорит Ди, протягивая джинсы Levi’s.
– Ну, не знаю… – лениво, не проявляя никакого интереса, отвечает фарцовщик.
– Я и не думала, что надо везти в Россию хорошие, дорогие вещи, – шепчет мне на ухо Ди. – У меня тут только всякое поношенное старье.
– Ладно, могу вам дать взамен вот это. Или это.
Фарцовщик явно пытался отвлечь наше внимание от сверкающих яркими красками шкатулок и аппетитных банок с икрой.
Ди скептически оглядела предложенные им вещи и протянула в тон:
– Ну, не знаю…
– Знаете, что, девочки, – решительно вставая, заявил вдруг Джеффри. И тут же извлек из сумки пару брюк Brooks Brothers[230], свитер LL Bean[231], рубашку Woolrich[232] и еще кучу стильной элегантной одежды американского яппи.
– Оооо! – глаза фарцовщика загорелись, как освещенные лучами северного солнца луковки собора. Он знал все эти бренды и в обмен на вещи Джеффри без колебаний отдал нам все, что мы хотели.
Мы вернулись в гостиницу и, довольные, швырнули сумки с приобретенным товаром на кровать.
– Деб, взгляни-ка, чего мы тут раздобыли! – пропела Ди. – У нас СТОЛЬКО ВСЕГО!
– Да ну? – едва оторвав глаза от вязания, лениво отозвалась Деб. – Я уже позвонила каким-то фарцовщикам с телефона отеля и скоро встречаюсь с ними в лобби.
– Что?! – от разъяренного вопля Джеффри мы все подпрыгнули. – Что ты наделала? И какого черта ты решила пригласить их сюда? Я не хочу больше иметь никаких дел с вашим черным рынком! Еще одна встреча с фарцовщиком, и я буду вынужден выходить на мороз в одних трусах!
В назначенное Деб время встречи с фарцовщиками мы решили уйти из отеля. Погружаясь в синий Volvo с финскими номерами, мы увидели, как из подъехавшей машины вышли несколько парней. Джинсовые куртки, мокасины, джинсы – так они представляли себе «западный вид», несмотря на десятиградусный мороз.
Двое парней, заметив нас, подошли. Джеффри с недовольным видом опустил водительское окно, и парни сразу заговорили по-русски, предлагая всякого рода смутные сделки. Деб подалась вперед со своего заднего сиденья, широко улыбаясь и не понимая ни слова. И вдруг из отеля выскочили двое мужчин в костюмах и, размахивая руками и что-то крича, ринулись по направлению к нам. Не успела я сказать и слова, как фарцовщики прыгнули на заднее сиденье рядом с Ди и Деб.
– КГБ! КГБ! – испуганно заверещали они. – Давай езжай, скорее, скорее!
Джеффри отъехал от тротуара, глаза его от страха стали размером с блюдца.
– Черт-те что! – испуганно закричал он. – Еще не хватало, чтобы меня из-за ваших дурацких приключений лишили адвокатской лицензии!
– Ехать обратно нельзя! – не менее испуганно, подавшись вперед и тряся меня за плечи, проговорила Ди. Оба они явно перепугались не на шутку.
Одна Деб не теряла самообладания.
– Я – Деб, – с дружелюбной улыбкой она протянула руку сидевшему рядом с нею фарцовщику.
– Все будет в порядке, – лихорадочно соображая, проговорила я. Вообще-то я была в ярости на фарцовщиков, решивших в нашей машине укрыться от гэбэшников. – Возвращаемся в отель и поднимаемся в наши номера. Если они пойдут за нами, я что-нибудь придумаю.
Несколько часов мы вчетвером провели в отеле, в страхе придумывая ответы на вопросы, которые нам, к счастью, так никто и не задал. Такая вот Россия. Тебе либо ничего нельзя, либо все сходит с рук.
Новый год мы с Юрием и моими американскими друзьями встречали на Невском. Шли по оживленному проспекту среди ларьков с дымящейся едой, мороженым в ярких вафельных стаканчиках и шипучими напитками, в окружении громко говорящих, поющих, танцующих и жующих людей. На подходе к дому Бориса мы увидели огромную толпу. Пробрались сквозь разгоряченные тела, вошли в подъезд, но и здесь на каждой ступеньке бесконечной лестницы на седьмой этаж надо было обходить кучкующихся юношей и девушек. Повсюду звучали песни Бориса, горели свечи, многие расписывали и разрисовывали стены. Это было единственное место в России, где я видела граффити.
– Мы любим тебя, Борис! – вслух повторяла молодежь те же слова, что были запечатлены на стенах подъезда. – Борис, ты бог!
На седьмом этаже мы увидели в дверях Бориса, который жестом пригласил меня, Юрия, Ди, Деб и Джеффри войти в квартиру. Его появление толпа встретила криками восторга. Как Иисус, благословляющий своих последователей, высоко поднятыми руками Борис приветствовал поклонников.
Внутри огромной коммуналки людей было не меньше, чем на лестнице, да и атмосфера была такой же – праздничного веселья и карнавала. На экране цветного телевизора Горбачёв произносил свое новогоднее обращение – то же самое, что почти неизменно звучало вот уже многие годы. Борис подошел к телевизору, выключил Горбачёва и поставил снятую кем-то во время его пребывания в Лос-Анджелесе видеозапись, где он в огромном лимузине-кабриолете вместе с Энни Леннокс[233] едет по бульвару Вентура[234]. Оба поют, и с экрана, вокруг которого мы все сгрудились, на нас полилось голубое небо и яркое солнце – острый контраст с ленинградским холодом, избавиться от которого не удавалось даже в помещении.
На следующий день, 1 января, вместе со всей моей американской командой и группой «Кино» мы поехали на ночном поезде в Москву и прямо с вокзала отправились к Саше Липницкому, нашему хорошему другу, занимавшемуся продажей икон. Ди, Джеффри и Деб поехали на автобусную экскурсию по городу, а я тусовалась с «киношниками». В это время как раз разгорелся скандал: пошли слухи, что новое здание американского посольства, которое строили русские, было напичкано прослушивающей аппаратурой. Гид эти слухи категорически отрицал.
– О’кей, друзья, – сказала я на следующий день Джеффри, Ди и Деб. – Мне нужно остаться с «Кино» в Москве, но мой друг Биг Миша[235] проводит вас на вокзал. Проблем никаких не будет.
Ближе к полуночи, под сияющим на звездном московском небе полумесяцем, Миша посадил моих друзей в поезд, строго-настрого наказав им по-английски не говорить. Поезд был из дешевых, а иностранцы должны были ездить в других, куда более дорогих поездах. Деб ехала в одном вагоне, Ди и Джеффри – в другом.
– Мои друзья очень устали и хотят спать, – пояснил Миша проводнику, – так что, пожалуйста, не беспокойте их.
Однако вскоре в полной темноте Ди и Джеффри услышали стук в дверь своего купе. Они открыли и увидели что-то говорящего им по-русски проводника. В ответ они испуганно и беспомощно заморгали.
– Nyet, – наконец произнес Джеффри.
Проводник прищурился, пытаясь в темноте разглядеть пассажиров в глубине темного купе. Не говоря ни слова, он исчез.
– Что нам делать? – испуганно прошептала Ди.
Вскоре проводник опять постучал и протиснулся в полуоткрытую раздвижную дверь.
– Все, крышка нам, любовь моя, – прошептал Джеффри жене.
Он встал и, подняв в знак капитуляции руки вверх, произнес:
– Ya ne gavorite parooski.
Видно было, как у него под рубашкой колотится зашедшееся от страха и волнения сердце.
Ди стала лихорадочно доставать из сумки и пихать в руки проводнику сигареты, шариковые ручки, колготки, умоляя:
– Пожалуйста, не высаживайте нас в русскую тундру! Пожалуйста!
Проводник, увидев испуганные лица и кучу подарков, расхохотался:
– Да я всего лишь хотел спросить, нужна ли вам квитанция!
Утром, промерзшие и усталые, они перегрузились из поезда в ленинградское метро и поехали в отель к дожидающемуся их там прокатному автомобилю.
– Ну ладно, – сметая снег с запорошенного синего Volvo, сказала Ди. – А каковы шансы, что эта крошка вообще заведется?
По непонятным дорожным указателям на кириллице они кое-как выбрались из города и доехали до границы.
– Боже, надеюсь, они меня выпустят, – произнесла вдруг из глубины своего заднего сиденья Деб. – У меня в паспорте нет никакого штампа, никакой отметки, что я въезжала в страну.
– Что?! – Джеффри в ужасе ударил по тормозам, но они были уже слишком близко к пограничному пункту, чтобы разворачиваться. – Деб, скажи, пожалуйста, как это могло получиться?
– Не знаю, – растерянно ответила она, откидывая нависшие на глаза волосы. – Никто у меня паспорта и не спрашивал.
– Чудно! – произнес Джеффри, наблюдая за приближающимися к машине пограничниками. – У тебя нет никаких отметок в паспорте, а я сижу за рулем машины, которая была взята напрокат на другое имя и к тому же не имела права покидать территорию Финляндии.
– Ну что же, погибать – так всем вместе, – беззаботно пропела Ди.
Каким-то чудом моим друзьям удалось все-таки выбраться из страны. И много лет спустя мы по-прежнему со смехом вспоминаем то непредсказуемое, рискованное дело, в которое ввязались за «железным занавесом».
– Представить не могу, как ты там выдерживаешь больше месяца, – сказал мне как-то Джеффри, когда за ужином в Беверли-Хиллз мы вспоминали свои приключения.
– К холоду я так и не привыкла, – ответила я.
– Ой, а что, было холодно? Этого я даже не заметил, – Джеффри откинулся в кресле, греясь от горящего прямо у него за спиной камина. – Я был слишком занят, обменивая свои штаны на черном рынке и пытаясь контрабандой вывезти из Россию в Финляндию Volvo и Деб!
День, когда три мушкетера вновь воссоединились, в Лос-Анджелесе, как всегда, светило яркое солнце. Я поразила Юрия и Виктора, встретив их в аэропорту в роскошном лимузине с шампанским.
– Первая остановка – магазин Guitar Center! – торжественно провозгласила я, глядя, как они, развалившись в просторном салоне, рассматривают батарею бутылок в баре лимузина. Мне хотелось показать им как можно больше, сделать все, чтобы они почувствовали себя счастливыми. Для меня не было большей радости, чем смотреть, как они с улыбками до ушей высовываются из окон автомобиля и во все горло горланят свои песни.
Как и Борис, Виктор проторчал в магазине целый день, пробуя один за другим сверкающие яркими красками инструменты.
– Это место – как раз для таких, как ты, – с восхищением сказал ему менеджер магазина Даг Видерман.
– Такие, как я, – ответил Виктор из-под гривы своих волос, – как раз для таких мест, как это.
По дороге домой мы остановились в Беверли-Хиллз, и я сделала классный снимок друзей – темные глаза и точеные лица в тени пальм.
Ужинали мы в первый вечер в японском ресторане, где Виктор мог вдоволь насладиться своим любимым «цой-соусом», а на следующий день отправились на Венис-Бич[236] – смотреть на серферов, скейтеров и праздную толпу молодежи, жующей корндоги[237] и курящей травку. Мы не пропустили ни одного хиппистского магазина, катались верхом, вместе с моей бабушкой лакомились лобстерами в знаменитой «Пальме»[238] и расслаблялись в пляжном доме моих родителей в Малибу.
– Смотрите, дельфины! – громко закричала я, стоя на огромной террасе с видом на небесно-голубой океан, простирающийся до горизонта. Не услышав ответа, я повернулась и увидела, что Виктор и Юрий, завернувшись в махровые халаты, тихо дремлют в шезлонгах под ярким солнцем.
Виктор был явно рад оказаться в месте, где его никто не знает, никто не просит у него автографов и не хочет с ним сфотографироваться. Просто болтаться со своим лучшим другом – так, как это было до славы, – просто гулять по пляжу со мной и любоваться закатом над океаном.
На третий день я подготовила для них сногсшибательный сюрприз. Оба знали, что я никогда, ни при каких условиях, не готовлю – главным образом потому, что просто не умею. А тут я усаживаю их за обеденный стол, завязываю глаза салфетками и велю ждать.
Они не без оснований предполагают, что сейчас я сожгу дом.
– Так, быстро решаем, куда бежать, – громко говорит Юрию Виктор.
– Эй, я все слышу! – кричу им из кухни.
– Просто бежим нафиг, – отвечает Юрий, – бежим куда глаза глядят, без остановки.
Наконец я выношу из кухни огромную миску салата с сыром, курицей, помидорами, крутонами, листьями салата и сваренными вкрутую яйцами. Парни переводят взгляд с салата на меня и обратно и не могут поверить своим глазам. Еще я выставила на стол гроздья винограда, домашнее шоколадное печенье и бутылку вина.
– Ты кто такая? – спросил с набитым ртом Юрий. – И куда ты подевала мою жену?
Это был первый и последний раз в жизни, когда я готовила.
На следующий день мы отправились в Диснейленд. Когда мы подошли ко входу, на глаза у меня навернулись слезы. Мы с Виктором годами мечтали об этом дне: укромно приткнувшись вдвоем где-нибудь в уголке на очередной тусовке, бесконечно говорили о разнообразных аттракционах и лакомствах, которые ждут нас здесь.
– Джо, – прошептал он мне на ухо. – Мечта сбывается…
Такое ощущение, что передо мной был ребенок. Крупнейшая рок-звезда Советского Союза, кумир, герой, чуть ли не бог для миллионов своих фанов вот уже какой круг не слезал с карусели, а со счастливого лица не сходила улыбка до ушей. Все это было похоже на сказку!
Мы не пропустили, кажется, ни одного аттракциона. Моя любимая фотография – Юрий и Виктор под надписью «Диснейленд! Самое счастливое место на Земле!» На лице Виктора – та же детская улыбка до ушей.
Когда мы вернулись в город, я повела их к Фредерику Уайсману познакомиться с его известной на весь мир арт-коллекцией. В доме у него были тысячи работ: Генри Мур, Уорхол, Альберто Джакометти, Пикассо, Родченко, Роден, Дэвид Хокни, Виллем де Кунинг и Рой Лихтенштейн.
– Я покупаю то, к чему лежит мое сердце, – сказал он Виктору и Юрию. – Поэтому у меня такая необычная коллекция. Единственное, что объединяет все эти вещи, – это я сам.
Ребята, хихикая, переходили от работы к работе, задерживаясь у скульптур с обнаженной натурой.
Затем мы поехали на юг от Лос-Анджелеса к моему отцу, и всю дорогу, пока мы мчались по пустыне, Юрий с Виктором во все горло орали песни, перекрикивая несшуюся из автомобильных динамиков музыку.
Мой отец был ужасно рад гостям, расспрашивал их о жизни в СССР и безудержно хохотал над их саркастичными ответами.
– Давайте я вас всех сфотографирую, – предложила я.
Отец с гордостью уселся на диван между Юрием и Виктором, положив руки им на колени. После этого он отвез нас в ресторан на своем огромном коричневого цвета кадиллаке.
– А водить кто-нибудь из вас умеет? – спросил он, когда, поужинав, мы опять усаживались в машину. Они оба разочарованно покачали головами. Отец кивнул, развернул машину, и мы подъехали к пустой автостоянке.
– Ну что? – спросил он, откинувшись на водительском сиденье. – Кто первый?
Ребята по очереди негнущимися ногами жали на газ, выводя неровные круги по стоянке, и отказывались остановиться.
– Свобода! – радостно кричал Виктор, совершая очередной круг. – Свобода!
Когда казалось, что мы испробовали уже все развлечения, позвонил мой друг Марк Розенталь.
– А не хотят ли ребята пострелять? – возбужденно спросил он.
– Пострелять? – услышал наш разговор Юрий. – Было бы классно!
Виктор воодушевленно кивнул.
Не успела я опомниться, как уже стояла в тире с защитными наушниками на голове и револьвером Magnum.357 в руках. Юрий выбрал для себя такой же, а Виктор сжимал в руках автомат – в точности такой, какой он видел в многочисленных фильмах.
– Готовы?! – громко, чтобы было слышно сквозь наушники, закричал Марк. – Раз, два…
Виктор начал стрелять, все тело его сотрясалось с каждой вылетающей из ствола оружия пулей. Мы все смотрели на него, как завороженные.
– Ууууух! – издал он торжествующий вопль, когда наконец разрядил всю обойму и повернул к нам сияющее от счастья лицо.
– Ну что ж, на этом, пожалуй, мы и закончим, – сказал Марк, убирая свое оружие.
Я посмотрела на Виктора и Юрия. Я совершенно не была готова заканчивать. Мне вообще не хотелось, чтобы это когда-нибудь кончилось. Втроем мы могли бы оказаться на необитаемом острове, где нет ничего, кроме песка, соленой воды и автомата Виктора, и это было бы для нас самым счастливым местом на Земле.
Генри Дэвид Торо[239] как-то сказал: «Успех, как правило, приходит к тем, кто слишком занят, чтобы его специально добиваться». После отъезда Виктора и Юрия – их ждали очередные концерты «Кино», а Виктора еще и премьера «Иглы» на Берлинском кинофестивале и выход фильма в прокат по всему Советскому Союзу – я, чтобы бороться с одиночеством, с головой погрузилась в работу над второй художественной выставкой; называлась она «Новое искусство из Ленинграда». Стены галереи Sawtelle украсили свыше ста работ тринадцати современных художников из СССР: Африка, Густав Гурьянов, Андрей Хлобыстин, Майя Хлобыстина, Олег Котельников, Евгений Козлов, Андрей Крисанов, Андрей Медведев, Тимур Новиков, Вадим Овчинников, Инал Савченков, Иван Сотников и Виктор Цой.
Мне очень нравилась работа, которую Африка сделал вместе с художником по фамилии Зверев[240]. Черный акрил на холсте, женское лицо со светлыми волосами и хаотично разбросанные по нему зеленым спреем буквы и слова – картина, пронизанная странной, необычной красотой. Также мне очень нравилась работа Хлобыстина «Твистующий Сталин» – белый пиджак с выплясывающим твист вождем на спине. Но из всей сотни работ на выставке самой моей любимой была картина Олега Котельникова – акрил на холсте, мир ярких красок и страшных лиц. Оторваться от нее было невозможно, и она порождала массу эмоций. Я выменяла ее у Саши Липницкого, отдав ему взамен свою раскрашенную советским и американским флагами гитару. Сегодня она висит у меня дома над камином, безучастно наблюдая за текущей мимо нее жизнью и постоянно подстегивая меня к движению.
Самым примечательным в этой второй выставке было то, что на ее открытие сумел наконец приехать один из художников, Африка. Он был, несомненно, самый яркий и самый безумный из всех.
– Его называют «вездесущий Африка», – шутливо рассказывала я о нем в преддверии выставки прессе.
– А вы-то сами что можете о нем сказать? – спросил у меня журналист из Los Angeles Times.
– Африка повсюду. Он дальше всех раздвигает границы и во многом опережает время.
Как бы подтверждая мои слова, Африка, прибыв на выставку за день до ее открытия, сумел в последнюю минуту смастерить и выставить еще несколько работ.
– Поэзия, – говорил он, развешивая разные штуковины на натянутой посреди одного из залов галереи бельевой веревке.
– А это ты что делаешь? – с сомнением в голосе спросила я, глядя, как он накладывает толстый слой краски на дюжину самых обычных столовых салфеток из темной соломы и одну за другой прибивает их к стене. И вдруг все вместе они образовали крест. Я замерла в оцепенении.
– Ну, что думаешь? – спросил он.
– Африка, а ты что думаешь?! – я с трудом пришла в себя от изумления. – Просто круто! – Я искренне не понимала, как такое количество идей удерживается у него в голове, не вываливаясь из глаз и ушей. И дело было не только в его неистощимой фантазии. Он еще был неутомимый делатель, который был способен создать вещь еще до того, как образ ее сформировался у него в голове.
Он был безусловным гвоздем программы вечера. Режиссер и актриса Пенни Маршалл[241], актриса Сандра Бернхардт[242] были готовы есть у него с рук – если бы только он им позволил. Пресса была одержима и им самим, и теми эксцентричными высказываниями, которыми он усыпал свои интервью.
– Я занимаюсь самой разной художественной деятельностью, – вальяжно рассказывал он корреспонденту Los Angeles Times. – Ну вот, например, однажды я слил воду из двух кувшинов в один большой, что должно было символизировать единство между США и СССР[243].
Целый вечер я провела, слушая всевозможные истории Африки, не забывая при этом продавать работы. Обрамление картин и подготовка выставки обошлись довольно дорого, и я хотела вернуть родителям выданные мне на это дело деньги. Нью-йоркский коллекционер по имени Пол Джадельсон заинтересовался Африкой и Тимуром и купил несколько их работ. Вскоре он стал их менеджером и открыл в Нью-Йорке свою галерею.
Сумел побывать на открытии и режиссер Сергей Соловьев – автор прославившего Африку и Цоя советского фильма «Асса». Я не имела возможности с ним поработать, так как весь период съемок «Ассы» пришелся как раз на то время, когда у меня были проблемы с визой. Но нас объединяла любовь к рок-музыкантам и художникам, и мы целый вечер провели, перебрасываясь любимыми именами.
– Мы должны говорить не только об их успехе. Смотри, что ты сумела сделать. Ты сама – прекрасный творческий человек!
Услышав эти слова, я просияла от счастья. В такие вечера мне хотелось остановить мгновение, навсегда остаться в моменте триумфа и гордости.
Успех сопутствовал нам всем все больше и больше. Приехав в Россию, я увидела, что «Игла» преобразила весь киномир страны. Наконец-то у молодых людей появился фильм «новой волны», с романтическим героем, которого они мгновенно и с готовностью идеализировали, поведение и убеждения которого были для них узнаваемы и близки. Виктор превратился в полумифического героя. А тот факт, что снимали картину в Казахстане и автором ее был молодой казахский режиссер Рашид Нугманов, лишь добавлял Виктору загадочности и притягательности.
«Игла» была триллером с наркоманами, наркодилерами, мафиози и, конечно, рок-музыкальной контркультурой. Песни Виктора шли через весь фильм. Есть там одна сцена, которая крепко запала мне в душу и до сих пор нередко предстает у меня перед глазами: Виктор стоит на берегу Аральского моря, и, насколько видит наш глаз, вместо моря перед ним – сухая, выжженная пустыня. Даже в это сгоревшее на беспощадном солнце безжизненное место он сумел привнести красоту.
Фильм стал одним из самых популярных в Советском Союзе[244]. Как и я, публика не могла перестать думать об «Игле» и о Викторе.
– Мамочка! – говорю я как-то Рашиду; это прозвище мы с Виктором дали ему из-за его мягкого, доброго, материнского характера. – Я хочу сделать клип на свою песню Modern Age Rock n’ Roll в Казахстане. – Меня так вдохновили и фильм, и Виктор, что я хотела встроить их в свой собственный образ. Ну и, конечно, мне хотелось побывать в этом поразительном, мощном крае.
Съемку Рашид организовал вместе со своим братом[245]. В Алма-Ату мы прилетели на трясущемся самолете «Аэрофлота». Город поразил меня красотой окружающих его гор Заилийского Алатау, бесконечными унылыми советскими пятиэтажками и мудрыми лицами казахов. Мы провели там всего день, и мне не удалось попасть в то отдаленное место, которое так запало мне в душу благодаря Виктору и любимой сцене из «Иглы». Но зато мы выбрались в пустыню, где на классическом югославском мотоцикле я гоняла по сверкающему на солнце неподатливому песку.
– Снято! – наконец крикнул оператор, когда я в очередной раз промчалась мимо него с растрепанными волосами, с трудом удерживая мотоцикл. Я купалась в происходящем, стремясь поймать свой собственный успех. Я знала, что я не Виктор и не Африка, но, гоняясь за уходящим солнцем, я была не чьим-то героем, а своим собственным.
– Хакесак?
Коля Михайлов, «Игры» и я стоим на перроне в ожидании поезда в Минск. Витя Сологуб достает из кармана неровной формы мячик из вязаной ткани, бросает его на пол и пинает ногой в нашу сторону[246]. В Минске нас ждут три концерта, организованные для нас рок-клубом. Витя и Гриша Сологубы, Игорь Чередник[247] и Андрей Нуждин[248] облачены в футболки с обложкой моего нового альбома, а я одета в новый черный жакет, инкрустированный яркими камнями. Жакет, как мне кажется, весит чуть ли не пять кило, и, пока ребята резвятся, перекидывая друг другу хакесак, я стою неподвижно, практически не в состоянии пошевелиться.
Играли мы на открытом стадионе, заполненном до самых краев тысячами людей. К сцене нас подвезли на мини-автобусе, но когда мы на нее вышли, то оказалось, что аппаратура никуда не годится, и впервые нам пришлось весь концерт играть под фонограмму[249].
– А сейчас представляем вам нашего друга из Лос-Анджелеса Джоанну Стингрей, которая выпустила альбом Red Wave и помогла многим ленинградским музыкантам, – объявил после окончания сета «Игр» Витя.
На сцену я вышла под восторженные крики разгоряченной толпы. С собой у меня был пленочный 35-миллиметровый фотоаппарат, и, пока «Игры» играли, а я дожидалась своей очереди, я вовсю снимала зрителей. Они были в восторге, поднимали высоко вверх руки, корчили рожи перед объективом, заводили себя, несмотря на присутствие людей в военной форме, которые ходили между рядами и пытались усадить особо активных на место.
– Витя, – прошептала я, – подойдя во время инструментального проигрыша к Сологубу. – Как классно выступать под фонограмму!
Я ощущала невероятную свободу, могла двигаться, как хотела, танцевать, не думая о том, что мне нужно правильно и выразительно петь. Впервые я оказалась полностью погружена в свою музыку. Это был момент откровения, когда я вдруг ощутила, что мои песни по-настоящему хороши.
Но я была все еще в процессе поиска себя как сценического исполнителя. За спиной у меня были самые профессиональные и классные музыканты, а вокал мой (если только не мешали, конечно, технические проблемы) становился все сильнее и увереннее. Но неуверенность по-прежнему сохранялась, и мне еще нужно было учиться тому бесстрашию, которым обладали на сцене мои друзья.
Кстати, о друзьях. Американский альбом БГ вышел в свет[250], и почти все его время уходило на бесконечное общение с прессой. Представьте себе: я, наконец, в Советском Союзе, а он на другом конце света! Я слушала его песни каждый день, стараясь убедить себя в том, что он по-прежнему здесь, в этой заснеженной стране, где я прыгаю на кровати и плачу о своем лучшем друге, который еще не так давно почти все время был рядом со мной. Одна песня – заглавная Radio Silence – просто не выходила у меня из головы. С ее помощью я переносилась в самые отдаленные уголки памяти, туда, где не было времени и расстояния, и где мы вдвоем, как прежде, по темным улочкам вместе идем домой. Она также напоминала мне о моей панк-молодости, когда в бесконечных брожениях по клубам мы толкались друг о друга, танцуя под свежие хиты «новой волны». Песня Бориса звучала отвязно и безрассудно, но в то же время в ней были столь характерные для него глубина и вдумчивость. Сидя в наушниках, я подпевала его голосу, и чем дальше, тем больше меня охватывала ностальгия. Похоже, что в Америке Борис нашел свою Страну Чудес, просто от моей ее отделяли полмира. Но он оставался и здесь – своей музыкой, такой же живой и такой же харизматичный, как прежде. Теперь же свою музыку делала и я.
Одним из моих новых знакомых стал Боб Эзрин[251], знаменитый канадский продюсер с умными глазами.
– Джоанна, Pink Floyd выступают в Москве. Тебе не нужны билеты?
– Ну да, – ответила я почти равнодушно. Большим поклонником Pink Floyd я не была, музыки их почти не знала, но знала, что мои друзья-рокеры группу обожают и нередко вплетают элементы ее музыки в свою собственную. Мне дали пресс-проходку в «Олимпийский», с которой я могла ходить по всему огромному залу, проникать за кулисы и фотографировать, где и сколько хотела. К сожалению, большая часть моих друзей были в это время за границей, как это случалось все чаще и чаще, но я сумела провести на концерт Алекса Кана. Прекрасно помню, как я стояла прямо перед сценой и в свете сверкающих прожекторов фотографировала Дэвида Гилмора. Звук был просто невероятный, грандиозное шоу противоречило всем законам рациональности, в том числе и гравитации. За спиной музыкантов был установлен огромный овальный экран, на который на протяжении всего концерта проецировалась головокружительная видеографика. Над головами зрителей летала огромная свинья из папье-маше, и тысячи людей просто плакали от восторга. Я и не представляла, что у Pink Floyd в России столько поклонников.
Большая часть песен была мне не знакома, но, когда Дэвид Гилмор завел прямо у меня над головой очередное гитарное соло, я поняла, что попалась, как мелкая рыбешка, заглотившая крючок рыбака. Любимой моей стала Another Brick in the Wall – в ней сочетались и величие, и бунт, и, носясь по залу с фотоаппаратом в руках, я чувствовала, что и сама хочу делать такую музыку.
– Энергия, музыка – ВАУ! – прокричал мне в ухо Алекс, когда мы продирались сквозь толпу после концерта. – Что скажешь?
– Я тоже так буду играть, – прокричала я ему в ответ, уклоняясь от кучки фанов в кожаных куртках и с подведенными глазами.
– Так?! – Не веря своим ушам, остановился пораженный Алекс. – Ты хочешь сказать, что будешь играть, как они? Не слишком ли много ты на себя берешь? Этому надо долго учиться.
– Ты что, не слышал? – говорю я, беря его под руку и протискиваясь к выходу. – I don’t need no education![252]
В Лос-Анджелесе я начала работать с Фредом Уайсманом. Мы добились встречи с мэром города Томом Брэдли и начали продвигать идею сделать Ленинград и Лос-Анджелес городами-побратимами, а также всячески уговаривали его расширить арт-обмен с Советским Союзом. Я не уставала удивляться, насколько весело и интересно мне было работать с человеком намного меня старше, в памяти которого были события, случившиеся за десятилетия до моего рождения. Несмотря на солидный возраст и мудрость Фред был одним из самых беспечных и беззаботных людей, которых я только встречала в жизни. Он весь состоял, казалось, из молодого сердца и детских шуточек – сочетание, которое порождало живость и спонтанность. Никогда невозможно было предвидеть, что он выдаст в следующий момент.
– Поехали в Россию, – вдруг заявляет он мне в один прекрасный день, когда мы сидели напротив друг друга за столом, перебирая фотографии разных работ художников.
– Конечно, поехали! – я хоть и удивлена, но сразу соглашаюсь. – Все художники вас знают и с удовольствием покажут вам и свое искусство, и город.
– Ну и отлично, – говорит он. – Я заказываю свой частный самолет.
– Что вы сказали? – не верю своим ушам. – Частный самолет?!
Устроившись со всем комфортом на мягком кожаном диване в салоне самолета и грызя «сникерс», я не хотела и думать, что после всего этого мне еще придется летать «Аэрофлотом». Взлета я даже не заметила. Рядом с Фредом сидели его будущая жена – реставратор живописи Билли Майлем – и ее племянник Шон. А напротив меня расположился куратор Фонда Фредерика Уайсмана Генри Хопкинс. Когда самолет выровнялся, Фред подошел к нам с корзиной конфет. Он включил фильм, мы поудобнее устроились перед экраном и стали смотреть. И вдруг в нас с Шоном непонятно откуда полетели бусинки M&M’s. Мы удивленно обернулись и увидели за спиной у себя раскрасневшегося от хохота Фреда, швырявшего в наши изумленные лица конфеты. С ним всегда нужно было быть настороже.
По дороге в Ленинград мы остановились в Миннеаполисе – Фред хотел показать мне открытый им при Университете штата Миннесота Музей искусств Фонда Фредерика Уайсмана. И Фред, и Билли были родом из Миннеаполиса. Познакомившись с музеем, мы пообедали, после чего сотрудники музея предложили нам частный тур по дому и студии Принса «Пейсли Парк»[253]. Повезли нас в огромном передвижном доме-фургоне, хрустальная люстра которого тревожно позвякивала на каждом повороте и ухабе дороги. «Склад», как его называли наши провожатые, представлял собой внушительных размеров комплекс звукозаписывающих студий и концертных залов, составленных вместе в единый дворец-паззл. Помню бесчисленное количество мотоциклов, картин, скульптур, музыкальных инструментов. По всем стенам были развешены костюмы Принса, а попадавшиеся нам время от времени манекены были явно сделаны в соответствии с телосложением звезды.
– Какой он крохотный! – прошептала я на ухо Фреду. Мне трудно было представить, насколько миниатюрным на самом деле был этот всемирно известный музыкант. В своих клипах, в кино или на фотографиях он выглядел внушительно и могущественно.
– Маленький, да удаленький! – хихикнул Фред. – Человечище!
Мы опять погрузились в самолет и довольно быстро вырубились. Проснулась я, почувствовав, что мы садимся. Выглянула из окна, но кроме огней взлетно-посадочной полосы вокруг была сплошная тьма.
– Мы в Рейкьявике, на дозаправке, – прояснил ситуацию выглянувший из дверей пилотской кабины летчик. – Ноги размять никто не хочет?
Все вышли из самолета и прошли в здание аэропорта. В нем ни единой души, все закрыто, стоит мертвая тишина. И вдруг с истошным воплем из конца в конец длинного безлюдного коридора помчался Фред. И мгновенно – с топотом, криками и гиканьем – и мы за ним, как голодные гиены в Сахаре.
1 августа 1989 года самолет приземлился в Копенгагене, и мы заселились в отеле. Наутро отправились в знаменитый парк Тиволи[254], где вслед за Фредом катались на всех горках и играли во все игры.
Помнится, стоим мы у ворот одной из горок, ждем, пока в очередной раз начнут запускать людей. Ворота открываются, и дети, отталкивая друг друга, стремглав мчатся мимо меня поскорее занять место в ближайшей к голове поезда кабинке.
– О господи, какие они смешные! – говорю я Фреду. – Фред? – оборачиваюсь, а его рядом со мной уже нет.
– Джоанна! – слышу вдруг голос откуда-то из детской гущи. Смотрю вниз и вижу, что Фред, расталкивая детей, пробирается к самой первой кабинке. Такой же, как эти дети, юношеская душа, полная радости и живейшего участия в любом деле, за которое он берется. Я поспешила к нему, рассыпаясь в извинениях перед окружившими меня малышами со взъерошенными волосами. Жажда жизни Фреда была заразительной, меня, во всяком случае, она захватила с головой.
На следующий день нам организовали частную экскурсию по музею «Луизиана»[255] в 35 километрах к северу от Копенгагена. В прекрасном здании современной датской архитектуры и окружающем его парке искусство идеально сочетается с природой. И по сей день это один из самых моих любимых музеев. Помню, как в саду скульптур музея я вдруг осознала, что, носясь все эти годы из одного конца света в другой, я пропустила все, что находится между ними!
Наконец-то посадка в Москве, и, пока самолет наш выруливал к зданию аэропорта, я поделилась со своими гостями планом нашего пребывания в России. Мы отправимся в мастерские художников, посетим музеи и будем встречаться со всеми моими друзьями, ну, кроме тех, кто в это время на гастролях.
– Прекрасно! – проговорил Фред, вставая и разминая застывшие от долгого сидения ноги. – А ужинаем мы сегодня в резиденции американского посла. Где мы все и остановимся!
– Господи! Ну а это как вам удалось провернуть?
– Посмотри на меня, – ответил он со своей чарующей улыбкой. – Если я могу протиснуться сквозь толпу детей в парке аттракционов, то с парой дипломатов я уж как-нибудь справлюсь!
– Если ты покупаешь то, что велит тебе сердце, – говорит мне Фред, – то это – достойное искусство, что бы тебе ни говорили самые крутые коллекционеры.
Мы стоим в мастерской московского художника и рассматриваем пришпиленную к холсту пару джинсов.
– Мне ужасно нравится, – говорю я.
– Я беру! – Фред явно в восторге от принятого решения.
Из Москвы мы поехали в Ленинград, где они поселились в роскошном отеле на берегу Финского залива – в номере сплошная позолота и бархат.
– Джоанна, – Билли встревоженно отводит меня в сторонку. – Вода в ванной коричневого цвета. Ванну принимать я не решилась.
– Добро пожаловать в мой мир! – ответила я, с трудом сдерживая смех.
Африка – как всегда веселый и улыбающийся – водил нас из мастерской в мастерскую и, конечно же, привел к Тимуру, в огромное пространство «Новых художников». Фред еще в Америке купил у меня работы Андрея Крисанова, Тимура Новикова, Олега Котельникова, Инала Савченкова и Густава Гурьянова и был теперь ужасно рад познакомиться с этими художниками лично. Больше всего из приобретенного ему нравились две работы Густава; обе – холст и акрил, на одной трактористка, на другой летчик; обе картины сверкают яркими розовыми, фиолетовыми, красными, зелеными красками.
На следующий день Эрмитаж был закрыт для посетителей. Мы же пришли познакомиться с директором музея Борисом Пиотровским[256].
– Походите по музею, – дружелюбно сказал он, откидываясь в кресле и держа в руках стакан с чаем. – Можно пойти в любое место.
Осторожно, чуть ли не чувствуя свою вину, мы стали бродить по залам гигантского музея. Шли в почтительной тишине, не говоря ни слова, подавленные величественной коллекцией и огромными, роскошными залами.
– О боже! – тишину вдруг нарушил испуганный крик Билли.
– Что? Что такое?
Мы ринулись на голос и обнаружили ее в одном из залов. Она стояла у открытого окна, в ужасе прикрыв рот рукой.
– Окно открыто: солнце, свет, воздух – все попадает прямо на картины! Это просто ужасно!
И действительно, странно было видеть, что шедевры мировой живописи выставлены в этом уникальном дворце без какой-то бы то ни было защиты – от света, уличного воздуха, даже самих посетителей. Никаких признаков привычного антуража американских музеев: ограждений, лазерных сканеров, даже заградительных канатов здесь не было и в помине. Мне, впрочем, это нравилось: отсутствие барьеров давало ощущение подлинного соприкосновения с искусством, в отличие от призрачного, касательного контакта, к которому мы привыкли в Америке.
Повели нас и в запасник – темный и холодный подвал. Видя огромное количество спрятанного от зрительского глаза искусства, мы поняли, что именно здесь хранятся чуть ли не главные жемчужины эрмитажного собрания.
– Мы вообще-то опытные коллекционеры, – осторожно начал Генри.
– Да, и много-много часов провели в лучших музеях по всему миру, – подхватил Фред.
– Но ничего подобного я никогда не видел, – завершил свою фразу Генри, наклонившись и подправляя стоящие прямо на полу и кое-как прислоненные к стене холсты.
Прогулка по запасникам Эрмитажа среди спрятанных от людских глаз шедевров мирового искусства произвела на меня неизгладимое впечатление.
– В этом подвале застряло то, что осталось от воображения, – пробормотал расстроенный Фред. – Слышите, как поют ангелы?
После России вместе с Фредом, Билли и Шоном я отправилась на юг Франции, где учились внучки Фреда. Мы побывали на Мон-Сен-Мишель[257], волшебном острове со средневековым монастырем, вид и само появление которого противоречило всем законам разума и природы. Бродя по увешанным сушащимся бельем и усеянным лавочками с едой узеньким крутым улочкам, я чувствовала себя как в кино.
На следующий день из лондонского аэропорта Лутон я вылетела в Россию, а остальные продолжили свой путь на Запад. Словами не выразить ту благодарность, которую я испытываю к Фреду и Билли за то, что они взяли меня с собой в такое захватывающее путешествие. Самолет заходит на посадку. Глядя в окно иллюминатора на страну бодрящего холода и луковичных церковных куполов, я не могла сдержать улыбки. За последние несколько недель я видела столько истории. Теперь в этом северном городе настал мой черед творить историю.
При виде собственной пластинки на прилавке магазина меня охватило ощущение нереальности происходящего. Фирма «Мелодия» выпустила мой первый мини-альбом – небольшую пластинку в черно-белом конверте с моей фотографией в куртке с бахромой, шляпе, темных очках и вытесненным синими буквами кириллицей моим именем. Альбом вмещал всего четыре песни: Feeling, Turn Away, Lonely Boy и Highstrung – две написанные с Курёхиным, одна – с Борисом и одна моя собственная. На обороте – моя фотография с «Играми». Короткую аннотацию написал Василий Шумов из группы «Центр». К тому времени он и моя сестра Джуди стали парой и собирались переехать жить в Лос-Анджелес. Я была ужасно благодарна всем, кто мне помогал, хотя никто ни разу не удосужился даже спросить меня, получила ли я от «Мелодии» за пластинку хоть копейку. Не получила я ничего. Но это меня меньше всего волновало: важным было лишь то, что мои песни вышли в свет на виниле, в России.
Настроение мне омрачало лишь то, что Юрия со мной рядом – чтобы поделиться с ним радостью – не было. Группа «Кино» не вылезала из гастролей, а я все больше и больше времени проводила в Москве, работая над своими проектами. Москва была главным деловым центром России, и я решила обзавестись там жильем, чтобы активнее продвигать свою музыку. С Юрием мы почти не виделись, и брак наш был уже скорее легендой, чем реальностью. Вся наша тесная дружеская компания, еще не так давно сплоченная в тесных ленинградских квартирах и мастерских, теперь разлетелась по городам и странам.
В то же время, хотя наши с друзьями интересы все больше и больше расходились, интерес России ко мне постоянно рос. Вася, ставший мужем Джуди, познакомил меня с обаятельным и жизнерадостным менеджером по имени Тимур Гасанов. Тимур был родом из Азербайджана и производил впечатление человека, способного легко ориентироваться в системе и сворачивать в ней горы. Он нашел для меня большую комнату в Москве, на втором этаже, прямо над пирожковой, аппетитный запах из которой постоянно наполнял мое жилище. Со временем я, правда, поняла, что еде неизменно сопутствуют тараканы. Я заплатила Тимуру за аренду, и хотя у меня не было никаких сомнений в том, что большую часть денег он положил себе в карман, главное все же заключалось в том, что у меня есть крыша над головой да и компания в доме.
В углу моей большой комнаты Тимур соорудил перегородку, и стены образовавшегося уютного пространства я оклеила плакатами и фотографиями своих друзей-рокеров. Так и стала жить в окружении обложек Red Wave, афиш устроенных мною в Лос-Анджелесе выставок, лиц «Аквариума», Бориса, «Телевизора», Майка Науменко, «Кино», «Алисы» и даже своих собственных.
– Ну, Джоанна, у тебя тут прямо полный сбор, – не удержалась Джуди, впервые побывав в моем новом доме перед отъездом в Лос-Анджелес.
Мне же там нравилось. Это была моя рок-комната, мое прибежище, где я по-прежнему могла представлять себя в окружении друзей.
На самом деле наличие жилья и в Москве, и в Ленинграде давало мне куда больше возможностей общения со старыми друзьями – ныне рок-звездами. Виктор теперь жил в Москве с Наташей, и Юрий, когда ему нужно было быть рядом с Виктором, мог останавливаться у меня. Ну и к тому же была еще дача Саши Липницкого, где я всегда могла укрыться от одиночества в огромном холодном городе.
В один прекрасный день вдруг раздается звонок из Лос-Анджелеса – от Джуди и Васи.
– Васины музыканты сидят в Москве без дела, – объясняет мне Джуди. – Вася спрашивает, не хочешь ли ты с ними поработать и, быть может, отправиться в тур по России.
– Тимур все организует, – услышала я на другом конце провода глубокий низкий голос Васи.
– Почему бы и нет? – ответила я. На первый взгляд идея показалась совершенно невероятной, абсолютно неосуществимой. Но ведь именно об этом я и мечтала – не может же быть, чтобы все было так просто!
Так неожиданно Тимур Гасанов стал моим менеджером. Он составил график репетиций с музыкантами «Центра» и стал работать над расписанием тура. На первой репетиции меня встретили три дружелюбных парня.
– Джоанна, – с улыбкой приветствовали они меня, – мы ужасно рады работать с тобой.
Я не могла поверить в происходящее и в ответ только глубоко вздохнула. С каких это пор Страна Чудес превратилась вдруг в место, где и я могу командовать?!
– Эй! – услышала я вдруг из-за ударной установки голос барабанщика. В зубах у него была сигарета, а в глазах играл лукавый дьявольский огонек. – Играть мы будем или как?
Ребята оказались моложе, чем я думала, но на репетициях я совершенно этого не чувствовала, кое в чем они меня даже опережали. Моя музыка сильно отличалась от того, что они делали в своей группе, а я была еще слишком неопытна, чтобы направлять их в каждой песне. Музыка стала обретать откровенное поп-звучание, но все как-то складывалось, и каждая минута работы с ними доставляла мне искреннее удовольствие.
Тимур составил нам тур из восьми концертов по городам СССР. К этому времени мы уже крепко сдружились. Накануне отъезда мы собрались все вместе в кегельбане гостиницы «Космос». Во всем кегельбане мы были одни, катали шары и прыгали по пластиковым креслам. Ребята выпивали, курили, а я дурачилась и хохотала вместе с ними. Я все еще не говорила по-русски, а они почти не говорили по-английски. Саша, барабанщик, за все это время не сказал мне ни слова, что, парадоксальным образом, и стало причиной моей пробудившейся симпатии к этому загадочному замкнутому человеку. В итоге я прониклась решимостью добиться любви к себе не только русских фанов, но и Саши[258].
В тур с нами отправились не только Тимур Гасанов, но и два охранника – Костя и Миша. С собой мы везли плакаты и специально отпечатанные для тура пропуски для группы и гостей. Все выглядело очень официально, и в первый город тура – Запорожье на юго-востоке Украины – мы прибыли с большим воодушевлением. Играли на стадионе, и на первый дневной концерт собралось, наверное, тысяча человек. На вечерний, быть может, чуть побольше. Я вышла в короткой кожаной куртке и джинсовых шортах, выкрашенных в цвета американского флага. В левом ухе у меня болталась огромная серьга, а в правом были крохотные сережки-гвоздики. Сыграв на разукрашенной американским и советским флагами гитаре Kramer три аккорда к моей песне Give Me Some More of Your Love, я почувствовала, что лечу. Несколько человек из публики встали и начали танцевать. Один из них размахивал огромным советским флагом – как будто над стадионом взвилась гигантская птица с красно-желтыми крыльями. Ближе к концу концерта я прыгнула на плечи одному из охранников, он пронес меня перед толпой, и я пожимала протянутые мне руки.
– Джоанна! – требовательно кричал Тимур над головами окруживших меня фанов, которые протягивали для автографа билеты, денежные купюры и просто открытые ладони. – Все, заканчивай! Нам надо ехать! Автобус ждет!
Из Запорожья мы отправились дальше по Украине – в самый длинный в Европе город Кривой Рог[259] и в индустриальный Донецк. Кроме саундчека и самого концерта делать в этих городах было особенно нечего, и мы целыми днями торчали в гостинице, глядя в потолок и дожидаясь выступления. После концерта шли ужинать, и во время одного из таких ужинов я попыталась пить с ребятами наравне. Выпивали в группе все, пить умели тоже все, и мне не хотелось на общем фоне выглядеть белой вороной. Мне вполне хватало того, что я выделялась как начинающий артист, и меньше всего мне импонировал образ сухой, скучной трезвенницы в компании танцующих и веселящихся «медвежат». Проблема, однако, заключалась в том, что буквально с одной рюмки водки я была уже абсолютно пьяной. Настолько, что схватила бутылку и пила дальше уже так, будто это была вода.
– Смотрите на Стингрей! – взобравшись с бутылкой в руках на стол ресторана, услышала я будто откуда-то издалека голоса своих ребят. Почему-то мне казалось, что веду я себя единственно правильным и естественным образом. – Совсем разошлась! – Ребятам я ужасно нравилась, сама же от того вечера мало что помню. Помню только, каким смешным был Саша. У него было едкое, язвительное чувство юмора, но вместе с тем очень милое, щенячьи-детское лицо с харизматической улыбкой. «Врач, – сказал он как-то, когда мы в очередной раз сидели за столом и пили, – рекомендовал мне очки». – И вставил себе в глаза вверх дном рюмки.
От столиц занесло нас далеко, и, так как никто в компании толком по-английски не говорил, мне пришлось начать говорить по-русски. Сработал на самом деле самый примитивный первобытный инстинкт – если не научишься общаться с другими, то не выживешь. Постепенно стало складываться более или менее нормальное общение, мы научились вести настоящий разговор, и поначалу разрозненный коллектив стал превращаться в тесно сплоченную группу. Но, как только это произошло, Тимур объявил нам, что дальнейшая часть тура отменяется.
– Билеты продаются очень плохо, – со стоической грустью объяснил он. – Едем домой.
Никто в этих городах тогда еще об мне не слышал – ни у единого человека не было моей пластинки, никто не знал моих песен. Реклама подавала меня как американскую певицу, чего было явно недостаточно, чтобы собирать большие залы. Состояние удрученности и подавленности только усугублялось от того, что друзья мои в это время выступали перед тысячами зрителей, подпевавших их песням и раскачивавшихся в такт с зажженными зажигалками в руках. А я, так и не завершив свой тур, побитая, возвращалась в Москву и Ленинград.
Я бы никогда не смогла по-настоящему оценить свой последующий успех, когда люди в один голос с тобой поют твои песни и выкрикивают твое имя, если бы не это памятное унижение от того первого тура.
– В следующий раз мы их покорим, – по пути в аэропорт, подбадривала я своих ребят. – Все билеты будут проданы, будет полный аншлаг.
– За полный аншлаг, – подняв высоко вверх наполненный стакан, произнес Саша.
Навстречу его стакану я протянула свою бутылку с водой.
– За полный аншлаг!
– У тебя были во время гастролей другие женщины?
Мы с Юрием расслабленно лежим в постели, но в теплую уютную комнату начинает пробираться холодок. До меня уже доходили слухи о Юрии и других женщинах, но поднимать этот вопрос мне совершенно не хотелось. Я и думать не могла, что он признается.
– Да, – ответил он. – Они просто на меня бросаются, и отбиться от них невозможно. Да ты не переживай, это совершенно неважно, они как твои сестры.
– У меня уже есть две сестры, – ответила я, приподнявшись с постели. – И больше мне не нужно!
С одной стороны, я была благодарна ему за честность, но с другой – где-то в глубине души мне хотелось, чтобы он соврал – как в той песне Шерил Кроу: Lie to me, I promise I’ll believe[260].
– О боже… – меня просто скрутило от подступившей к горлу тошноты. – Лучше бы я не спрашивала…
Юрий крепко прижал меня к себе, осыпая поцелуями лицо, уши, шею.
– Я люблю тебя, Джоанна…
Вскрывшаяся только что правда пробудила во мне новое, странное ощущение. Я чувствовала, что он любит меня, но почему, как он может относиться ко мне, как к вещи?! Попользовался и отставил в сторону?! В голове у меня это не укладывалось. Я встала, прошла в узенькую, как пенал, кухоньку и застыла у окна.
Мне вдруг вспомнился разговор на эту тему с Виктором.
– Ты поразительный человек, – сказала я ему тогда. – Все вокруг изменяют своим женам, а ты – никогда.
– Меня нечего за это хвалить, мне это нетрудно. Я просто такой человек, однолюб.
– Это что означает? – решила все же уточнить я.
– Понимаешь, есть три типа мужчин. Одни, как я, вообще не склонны изменять. Для нас сохранять верность – состояние естественное и не требующее никаких усилий. Есть другой тип – люди, любящие изменять и постоянно изменяющие. – Он остановился, подался вперед, выражение его вечно игривых глаз стало вдруг серьезным. – А вот похвалы и уважения по-настоящему достоин лишь мужчина третьего типа: тот, кого тянет на измену, но кто в состоянии себя контролировать. Он не позволяет себе переступить порог дозволенного. Вот это сильный человек, по-настоящему хороший человек.
Прижавшись к холодной кафельной плитке и оперевшись на хлипкую раковину, я расплакалась. Что же, мой муж – человек несильный?
Чтобы отвлечься от горестных мыслей о своем браке, я с головой погрузилась в производство видеоклипов. Видео мне всегда нравилось, и всякий раз, приезжая домой, я часами просиживала перед телеэкраном, черпая из MTV идеи для собственных клипов. Для нового клипа Modern Age Rock n’ Roll я решила совместить привезенные из Алма-Аты кадры со съемками своего выступления в зале «Россия».
Многочасовые просмотры MTV научили меня, что для интересного видео нужно два-три элемента. Я поняла, что для Modern Age Rock n’ Roll мне нужна еще одна сцена, и нашла для съемок студию и оператора. Сблизившись с Сашей, я решила, что и он должен стать частью клипа. Пригласила я и своего друга Большого Мишу. Снимались мы на фоне белого экрана, с тем чтобы с помощью уже имевшейся в монтажной примитивной компьютерной графики наложить поверх этих кадров и другие съемки. Есть в клипе и еще один парень, но, убей бог, я не помню, кто это. В студию я притащила всякие интересные штуки. Большой Миша был одет в темное пальто, серые носки, но без брюк и без ботинок. На нос ему я водрузила огромные очки бирюзового цвета. Также в это утро я велела ему не бриться, и с несвежей щетиной он выглядел так, будто только что проснулся.
– Чего ржешь? – смущенно спросил он, стоя без штанов на фоне белого экрана.
Выглядел он совершенно по-дурацки, но при этом стильно и притягательно. Чтобы быть рок-звездой, Мише не нужно было и стараться.
Мы принесли в студию и выпивку, и к моменту начала съемок Саша уже был более чем слегка пьян. В леггинсах темно-синего цвета, ярко-голубом жилете на голое тело и узких очках с фальшивыми бриллиантами он прыгал, танцевал, в общем, готов был делать что угодно.
Мне нравилось, как я выглядела на этом видео – вся в черном, пояс с заклепками, темные тонкие ретро-очки и черно-белый, полосками, как у зебры, грим на лице. Так зародился мой «Стингрей-стиль» – черная одежда, безумной формы и раскраски темные очки или шляпа и ярко накрашенные губы. В таком дерзком виде я чувствовала себя сильной, раскованной и уверенной. Еще Оскар Уайльд говорил, что в маске человек легче раскрывает свое собственное лицо.
Пока я пела, трое парней вытворяли все, что им приходило в голову. Заранее ничего не было ни поставлено, ни даже придумано. Были водка, музыка и желание перещеголять друг друга. Большой Миша стоял у меня за спиной, уставившись в камеру, закуривал сигарету и отхлебывал большими глотками виски из бутылки. Саша улегся на полу на животе, размахивая цветком в руках и болтая ногами, как напившаяся в стельку девчонка в парке. Я была абсолютно трезва, но рядом с этими отвязно безумствующими парнями тоже почувствовала себя захмелевшей. От смеха и возбуждения кружилась голова – всю остававшуюся жизнь я была готова провести таким вот образом, снимая свои видеоклипы. Мне и в голову не приходило, что создававшийся в те часы в этом видео образ дерзкой, живой, сильной женщины навсегда изменит и мой жизненный путь, и меня саму. До волны феминизма, до освобождения и эмансипации женщин была я – в черных штанах и дурацкой шляпе.
«Не нужна мне мужская любовь, – думала я, отсматривая снятый материал и глядя, как в кадре уворачиваюсь от пытающейся схватить и удержать меня огромной руки. – К черту современную любовь – мне нужен современный рок-н-ролл!»
В январе фильм «Игла» приняли к показу на кинофестивале «Сандэнс» в Парк-Сити[261]. Фестиваль оплачивал только приезд Рашида, но мне удалось получить грант Фонда Сороса на приезд Виктора и Юрия.
И вот мы все – Рашид, Виктор, Наташа, Юрий и я – нежимся у камина на роскошной вилле, предоставленной нам фестивалем в уютном горном городке. Я была поражена тем, насколько иначе вела себя Наташа вдали от, в общем-то, малосимпатичной ей ленинградской рок-тусовки – расслабленно, раскованно, ее острый смех разносился по всему дому. Во всем этом было какое-то волшебство, измены Юрия остались где-то далеко в России, и на короткое мгновение я опять чувствовала себя счастливой в его объятьях.
Билеты на «Иглу» были распроданы за считаные часы. Не верилось, что вместе со мной фильм будут смотреть самые видные представители голливудского киномира. После просмотра зал стоя приветствовал Рашида и Виктора.
В отличие от обычного показа после окончания фильма свет в зале не зажгли. Все опять сели на свои места – в полной темноте было совершенно не видно, куда идти. Среди всеобщего шевеления я услышала, как люди шепотом пытаются выяснить друг у друга, что происходит. Вдруг я разобрала на сцене фигуры незаметно пробравшихся туда и настраивающих свои гитары Виктора и Юрия. Вспыхнул свет, и они заиграли «Перемен!» – таким мощным и полным звуком, что, казалось, на сцене вместе с ними вся группа. Виктор отбивал ритм на только что приобретенной белой полуакустике, а Юрий выводил мелодию на своей электрической гитаре. Направленные на них красные прожекторы высвечивали только светлые силуэты лиц и белое пятно гитары Виктора на фоне черной одежды. Выглядели они как падшие ангелы – божественно и в то же время инфернально.
Закончилась песня так же резко и неожиданно, как и началась, и зал разразился бурей аплодисментов и восторженными криками.
– Спасибо, – смущенно сказал по-английски Виктор и, повернувшись к Юрию, добавил тихим голосом уже по-русски:
– «Пачка сигарет».
Пока они играли, я рассматривала зал. Конечно же люди не могли осознать, насколько важны эти песни и эти слова для русской души, но очевидно было, что музыка пробирает их до самой глубины души. Гитара пела, плакала, взмывала ввысь, обволакивала, и было видно, насколько все поглощены этим звуком.
На новом взрыве аплодисментов я обменялась взглядами с Наташей и Рашидом. Только мы трое во всем зале понимали подлинное значение музыки Виктора для России. Невидимые в толпе, мы обладали этим тайным знанием о стоящих на сцене музыкантах. Если бы только люди в зале знали, кто играет перед ними…
В заключение они сыграли «В наших глазах».
– Спасибо вам огромное, – произнес Виктор, пряча глаза за своими огромными ресницами. – На этом все.
Люди в зале продолжали аплодировать, топать ногами, кричать, требуя продолжения. Сконфуженно улыбаясь, Виктор вновь перекинул ремень гитары через плечо, и ребята заиграли «Группу крови». В какой-то момент, на кульминации гитарного соло, я могу поклясться, что весь зал затаил дыхание.
– Я так горжусь вами! – не в силах сдерживаться, во весь голос закричала я, бросившись к ним на шею после концерта. – Для вас это совершенно новый опыт – публика, не знающая ваши песни, и простейшая аппаратура – пара усилителей и микрофон. Но раскачали вы всех так, как на стадионе у себя дома!
– Простите, – мой безудержный поток комплиментов прервали подошедшие к нам несколько продюсеров – американцев и японцев. – Можно поговорить с вами об инвестициях в работу «Кино» на Западе?
– Давайте поговорим, – ответил Виктор. А Юрий вскинул на меня удивленный взгляд.
– Вам нужно сыграть в местном клубе сегодня вечером, будет прекрасное продолжение фильма и этого короткого выступления, – предложил один из них.
Виктор, как это ему свойственно, приглашение вежливо отклонил. Больше всего ему хотелось провести вечер в уютном доме с друзьями, и заставить его передумать не могли никакие посулы славы.
Весь следующий день у Рашида были сплошные пресс-конференции и интервью, ну а мы решили покататься на снегомобилях.
– А ты зачем взял белые очки? – спросил Юрий, обратив внимание на красующиеся на носу Виктора белые, в отличие от наших ярко-розовых, очки.
Мы гоняли по склонам Юинты[262], снег из-под полозьев наших машин разлетался во все стороны, забиваясь в нос и в рот. Юрий с Виктором были совершенно бесстрашны, неслись во весь опор, как демоны снега и мороза в погоне за солнцем. Мы с Наташей вели себя чуть более осторожно.
– А, к черту! – не выдержала Наташа. – Давай догоним их!
В этих гонках за ветром и друг другом по снежным горам была полная, абсолютная свобода. Время и расстояние потеряли всяческий смысл, и счастье казалось безграничным и бесконечным.
– Давай, вперед! Жми на газ! – орала я во всю глотку, подбадривая и друзей, и саму себя. Казалось, что так мы можем домчать до России и вернуться в те добрые старые времена, когда, удобно устроившись на диване, мы сами для себя творили музыку. Мы были иголки в стоге сена, острые и сверкающие, и никакие тяготы обычной жизни не могли омрачить наше счастье.
После фестиваля Юрий, Виктор и Наташа на несколько дней поехали ко мне в Лос-Анджелес. Я была ужасно рада принять их у себя, потягивать кофе и вместе напевать мелодии любимых песен. Виктору не терпелось отвезти Наташу в «самое счастливое место на Земле».
Пока они обсуждали, на каких аттракционах и в какой очередности будут кататься, я швырнула ключи от своего джипа Cherokee Юрию в руки.
– Ребята, у меня сегодня монтаж, так что ты, Юрий, сядешь за руль.
Юрий посмотрел на меня в ужасе – он только-только получил права, и опыта вождения у него еще практически не было, тем более на огромном внедорожнике.
– Джо-ан-на, – медленно проговорил он, неуверенно держа в руках ключи. – Ты уверена?
– Уверена, конечно, уверена! – возбужденно, предвкушая приключение, воскликнул Виктор. Своему лучшему другу Юрий отказать не мог.
– Хорошего дня! – пожелала я им и еще несколько минут стояла, глядя, как Юрий выезжает со двора, медленно разворачивается и набирает скорость. Каким-то образом ему удалось выбраться на автостраду 1-10 по направлению к центру Лос-Анджелеса, он умудрился разобраться в сложнейшей двухуровневой развязке и нашел съезд на ведущую на юг к Анахайму[263] автостраду 1–5.
Совсем недавно, когда мы с Юрием вспоминали эту поездку, он назвал ее одним из самых напряженных и страшных испытаний в жизни:
– Я больше часа как безумный сжимал руль в руках.
Когда наконец они добрались, первым делом встали в очередь на аттракцион «Пираты Карибского моря».
Моему отцу не терпелось вновь повидать полюбившихся ему ребят, и он пригласил нас всех на ланч в знаменитый Friars Club в Беверли-Хиллз, членом которого он состоял. Основал этот частный клуб для деятелей шоу-бизнеса в 1947 году друг отца, актер и комедиант Милтон Берл вместе с еще несколькими известными актерами, и отец просто светился от гордости, что может повести нас в элегантное белое здание престижного клуба.
Наташа помнит, что клуб был полон старушек, и некоторые из них не преминули с похвалой прокомментировать ее идеальные зубы.
– Они были просто счастливы, что в кои-то веки в клубе появились молодые люди, – со смехом вспоминает Наташа.
После ланча мы вчетвером отправились домой.
– Ну, что теперь? – спрашиваю я, откинувшись на водительском сиденье.
Они на самом деле не хотели ничего, кроме как расслабиться в шезлонгах у меня в саду под щедрым калифорнийским солнцем.
– Настоящее счастье, – довольно промурлыкала Наташа, закрыв глаза и прикрыв рукой лоб. Никогда еще им не выпадала возможность понежиться под теплыми лучами в феврале, слушая пение птиц и слабый гул автострады вдали.
– Не хочу уезжать, – сказал Виктор.
Я и забыла, насколько мне повезло с тем, что я живу в Лос-Анджелесе. Годами я мечтала выбраться из города, но, глядя на свой дом глазами русских друзей, я в который раз осознала, насколько легкой и беззаботной жизнью живу здесь. В Лос-Анджелесе всегда тепло, всегда есть куда сходить. У нас есть домработницы и садовники, еду привозят прямо домой, и нам только и остается, что лениво передвигаться с пляжа в горы и обратно. В таком месте очень мало трудностей, но в то же время очень мало души. Все просто, ярко, мелко.
Накануне отъезда Наташи мы отправились к Фреду Уайсману, чтобы и она смогла увидеть его несметные арт-сокровища. А вечер мы провели на Венис-Бич. Мы с Юрием медленно брели по песчаному пляжу, разглядывая скейтбордистов и пестрые лавчонки на набережной. Виктор умчался вперед, прокладывая путь между уличными музыкантами, велосипедистами и любителями роликовых коньков, завлекая Наташу в уже известные ему по прошлому приезду хиппистские магазинчики. Оба в черном, они выглядели, как грозовые облака на ярком фоне пляжной толпы.
– Это было незабываемо! – с прежним восторгом воскликнула Наташа, когда мы недавно вспоминали эту поездку.
Наташа уехала за пару дней до Юрия и Виктора, и после ее отъезда я повела ребят на фотосессию к великолепному рок-фотографу Генри Дилицу[264].
Подготовленная мною для американского издания «Группа крови» вышла несколькими месяцами раньше и была встречена прекрасными рецензиями. Издала альбом фирма Gold Castle Records, подразделение могущественного концерна Capitol. Когда в компании прослышали, что музыканты группы в городе, им организовали фотосессию с Дилицем. Виктор был на седьмом небе от счастья, увидев свой альбом и на CD, и на кассете, и на виниле, и быстро согласился. Дилиц начинал еще в 1960-е годы как фолк-музыкант, но к моменту нашей встречи был уже куда более известен как рок-фотограф. Он был официальным фотографом на легендарных фестивалях в Вудстоке и Монтерее и снимал практически всех живших в хиппистском Лорел Каньоне музыкантов.
Дверь нам открыл человек со светлыми, уложенными в длинный конский хвост волосами. У него не было ни гримера, ни стилиста, ни осветителя, ни ассистента. Он все делал по старинке – только фотограф и его видавший виды аппарат. Юрий и Виктор немедленно в него влюбились.
– Ну что, поехали к каньону, посмотрим, что нам там попадется, – просто сказал он прямо в дверях. Мы сели в его машину, и вскоре он остановился у небольшого магазинчика на полпути к каньону. Магазинчик был зажат со всех сторон богемного вида домиками, а его двери и витрины были оклеены всевозможными объявлениями о продаже, уроках, местных событиях и семинарах.
– А ну-ка, станьте перед этой дверью, ребята, – сказал Генри, подтолкнув торговую тележку к Юрию. – Думаю, я сделаю этот снимок черно-белым.
– Класс, – с улыбкой ответил Виктор.
Они с Юрием – оба в черном – уставились в объектив. Дилиц несколько раз щелкнул и поднял глаза.
– Ну все, готово, – просто сказал он.
Без всякого шума и звона, обычно сопровождающего любую фотосессию. Ребята чувствовали себя очень комфортно. Камера Дилица запечатлела Юрия и Виктора такими, какими они были на самом деле: простыми, но в то же время стильными; вдумчивыми, но в то же время саркастичными. Если картинка стоит тысячи слов, то эта стоила тысячи песен.
Пообедать со мной изъявила желание Молли Рингуолд[265].
– Та самая Молли Рингуолд? – недоверчиво переспросила мать, когда я поделилась с нею новостью.
– Да! – заорала я в трубку.
– Молли Рингуолд из «Клуба “Завтрак”»? – продолжает сомневаться мать.
– Да! – отвечаю опять.
– Из «Девушки в розовом»?
– Ма, другой Молли Рингуолд нет!
Молли входила в круг самых модных молодых актеров Голливуда и была частью так называемой Brat Pack[266].
Уже само ее желание встретиться со мной казалось невероятным. Еще более невероятной была причина встречи – она собиралась сыграть меня в новом фильме, который затевала телекомпания Fox.
– Джоанна Стингрей – такой яркий и богатый образ, – рассуждала Молли, сидя напротив меня в ресторане Kate Mantelini на бульваре Уилшир в Беверли-Хиллз.
Мне ничего не оставалось, как кивать в знак согласия и удерживать улыбку до ушей. Было очень странно слышать, как о тебе говорят в третьем лице, как будто тебя тут нет. Джоанна Стингрей зажила своей собственной жизнью, ленинградские события ушли в прошлое, я даже перестала чувствовать, что они имели ко мне прямое отношение. Во всем этом было ощущение нереальности, как будто я впервые выбралась из кроличьей норы и, щурясь под ярким солнцем, с удивлением рассматривала изменившийся мир.
Мы вышли из ресторана, и еще через несколько дней я услышала, что Молли настолько заинтересовалась ролью, что хочет перезаписать и спеть сама мои песни.
– Что?! – я чуть не поперхнулась водой, стакан с которой как раз подносила ко рту. – Да что она о себе возомнила? За свои песни я готова была сражаться до конца. Они были частью меня, как я могу отдать их кому бы то ни было?! В голове у меня крутились слова Сергея: «Не продавайся. Стой на своем. Это твои песни. Никакое кино не стоит того, чтобы отказываться от себя».
Условие Молли принять я отказалась, а она отказалась от роли. Мне это было уже абсолютно безразлично. Я начинала свою собственную музыкальную карьеру, и жалеть о неслучившемся мне было некогда.
Вернувшись в Россию, я вновь занялась видео. Наняла Диму Диброва и Андрея Столярова, двух молодых ребят, работавших на телевидении в Москве[267], чтобы они сняли клипы на две мои песни: Keep on Traveling и Give Me Some More of Your Love. Мы подписали контракт, и я заплатила им 18 684 рубля, что составляло тогда примерно 622 доллара.
Give Me Some More of Your Love они предложили снимать в заводском цеху, рядом c движущимся конвейером и грохочущими машинами. Текст песни был вызывающим и явно о сексе, но я согласилась на их предложение – входящие друг в друга в постоянном ритмическом движении детали машин не оставляли сомнений в смысле происходящего. Съемки были ужасно забавными: они собрали обычных русских якобы рабочих на якобы заводе, и люди эти просто маршировали перед экраном, стараясь попасть в такт музыке. Как правило, им это не удавалось, но зато у всех были красивые глаза и приятные круглые лица. Меня Дима с Андреем уложили перед экраном, я размахивала руками и ногами, и создавалось впечатление, будто я лечу. Получилось достаточно безумно и до смешного сексуально – мозги у мальчиков что в России, что в Америке работают примерно одинаково. Каким образом им удалось показать клип по русскому телевидению – для меня и по сей день загадка. Как только его пропустила цензура?!
Второе поставленное ребятами видео – Keep on Traveling – мне понравилось еще больше. Они вовсю использовали только-только появившуюся тогда компьютерную графику. Начинается клип кадрами, на которых я в футболке с надписью SHUT UP[268], размахивая руками, раскрываю и закрываю рот на меняющем с безумной скоростью окраску фоне. В этом клипе я успеваю сменить бесчисленное количество нарядов – какие-то немыслимые шляпы, огромные темные очки, пестрая бижутерия. Одну сцену снимали в заброшенном, полуразрушенном здании. Я крутила велосипедные педали, а кто-то придерживал заднее колесо, чтобы я никуда не уехала. Смонтировали это так, что из-под колес велосипеда сыпались искры. Как и в Give Me Some More of Your Love к съемке привлекли массовку – обычных русских людей с интересными лицами. На лицах хорошо читалась история всех тех трудностей, что им пришлось пережить в жизни. Каким-то образом удалось совместить в одном кадре мое движение в замедленном темпе, а движения остальных – в ускоренном. По всему экрану мелькали цветы. Выглядело все невероятно изобретательно и очень новаторски. Ну и, конечно, не обошлось без Большого Миши – как всегда великолепно выглядящего, крутого и загадочного. Он стал моим постоянным спутником, мне с ним было весело и комфортно.
Ленинград и открытая там Страна Чудес отходили все дальше и дальше в прошлое, превращались в чудесный сон. Но вместе с тем, снимая и монтируя свои видеоклипы, я ощущала тот же дух свободы, что и в первые дни. Со мной уже не было моей банды безумных пиратов, но творческий дух и радость работы над видео воскрешали память. Казалось, они тут же, рядом, сидят где-то в уголке, корчат рожи или пихают друг друга в снегу. Так я нашла для себя способ вновь проваливаться в кроличью нору фантазии и воображения. Клипы стали моим наркотиком: погружаясь в них, я пыталась настичь дух прошлого.
Особенно мне хотелось сделать клип на написанную с Борисом песню Highstrung. Я решила, что буду просто идти по Тверской мимо только открывшегося «Макдоналдса». «Макдоналдс» для меня был воплощением всего самого худшего, что есть в Америке: дешевые замороженные брикеты фарша, в которых хлеба было больше, чем мяса. Мне было грустно от того, что русские тянутся к этой дряни, но хотелось использовать в клипе вьющуюся вокруг ресторана очередь. Снимали мы на черно-белую восьмимиллиметровую пленку. При монтаже в клип добавили кадры танцующих советских колхозников, красноармейцев на параде, физкультурников и пионеров, салютующих точно так же, как Тимур с Африкой. Еще в каком-то моменте я танцую на пляже Петропавловки в Ленинграде и пытаюсь рулить заброшенным в песке остовом старого автомобиля. Рядом со мной Большой Миша, прижимающийся головой к ржавому металлу.
А любимой моей сценой стал проход по Тверской с белой маской на лице. Выглядело это жутковато, и прохожие не понимали, что происходит и как на это реагировать. Мне нравилось прятаться под маской. В этом виделась какая-то правда – все мы прячем часть себя на людях. И по сей день это один из самых моих любимых клипов! В нем лучше всего удалось проявить мое творческое видение, то, как я вижу мир своими глазами.
Когда мне было плохо, я летела в Ленинград и старалась проводить время с Юрием, если он там был. После переезда в Москву мы с Виктором нередко летали вместе между двумя городами – удобно устраивались где-то в последнем ряду самолета и перебирали кучу писем, которые приходили Виктору на адрес рок-клуба. Он читал их все до единого.
– Если люди тратят время на то, чтобы их написать, я должен найти время, чтобы их прочитать, – говорил он.
– Боже, Виктор, тебя так любят, – не уставала поражаться я, открывая очередное письмо с прекрасными рисунками. – Это просто поразительно.
– Эти письма дают мне особенное чувство, – отвечал он со сконфуженной улыбкой.
Он заслужил эту любовь, и я была счастлива возможности разделить с ним это особенное чувство на высоте десять тысяч метров над землей. Мы летели высоко, головы наши витали в облаках.
Двадцать восьмого апреля 1990 года мы с Виктором приземлились в токийском аэропорту Нарита. Вылет из Москвы, где все сотрудники паспортной службы и таможни сгрудились вокруг Виктора, чтобы получить его автограф, разительно контрастировал с прежними временами, когда те же люди смотрели на нас злобно и по-медвежьи угрюмо. В Токио не успели мы сойти с трапа самолета, как Виктор внезапно оказался в окружении сотен людей, лица которых удивительным образом напоминали его собственное, – везде выразительные, приветливо смотревшие на него раскосые глаза. Он сиял от счастья.
В Японию Виктор прилетел по приглашению Йокичи Осато и его компании Amuse, одной из крупнейших в японском шоу-бизнесе. Йокичи видел Виктора в фильме «Игла» на фестивале «Сандэнс» и решил не только купить фильм для японского проката, но и выпустить в Японии альбомы «Кино» и пригласить группу на гастроли.
– Поедешь со мной? – предложил мне Виктор. – Не хочется ехать одному.
– Конечно! – уговаривать меня было не нужно. До этого в Японии я была всего лишь раз в студенческой поездке, и прекрасно понимала, что теперь все будет совершенно иначе. Все, что я делала с Виктором, было насыщено смехом, новизной и магией.
Поездка была очень официальной. В аэропорту нас встретил лимузин, поселили нас в роскошном отеле и на протяжении всей поездки обильно и вкусно кормили. В первый же вечер Amuse устроила для нас грандиозную вечеринку со своими артистами и молодыми сотрудниками. Все они были без ума от Виктора – особенно девушки. Выглядел он, как и они, но в то же время благодаря своему росту сильно среди них выделялся. Девушки не сводили с него глаз, хотя для того, чтобы поймать его взгляд, им приходилось становиться на цыпочки и вытягивать шею. Если же им это удавалось, они тут же начинали смущенно хихикать. В отличие от русских женщин, которые падали ниц перед Борисом и благоговейно касались его ног, японки вели себя очень скромно, любовались Виктором издалека, как будто он был статуей, прикасаться к которой им не дозволено.
На следующий день нас повели на концерт главной звезды Amuse Кэйсукэ Кувата[269]. Толпа беспрерывно скандировала его имя, и фаны, сбивая друг друга с ног, стремились протиснуться поближе к сцене. Музыка его мне показалась слишком сладкой, почти китчевой, но все равно было ужасно интересно погрузиться в другую, совершенно нам незнакомую культуру.
После концерта мы отправились с Куватой на ужин, где он вел себя по отношению к нам в высшей степени мило и дружелюбно. Английский и у него, и у Виктора был достаточно ограниченный, но они довольно быстро нашли общий язык, рассказывая друг другу о своих карьерах в своих странах, выяснив при этом, как много между ними общего. Я внимательно слушала.
– Как это странно, – раздумчиво проговорил Виктор, – быть огромной звездой у себя в стране и совершенно не известным где бы то ни было еще в мире.
Кувата согласно кивнул, в глазах его мелькнуло признание общности и близости между двумя музыкантами.
– В Японии есть замечательная сказка о лягушке, – начал говорить он, – которая родилась в колодце и ужасно гордилась тем, что у себя в колодце она была самым большим зверем. Она уже полностью уверовала в свою непобедимость, но в один прекрасный день выбралась из колодца и угодила в океан, где вдруг с ужасом осознала, насколько она мала.
Виктор саркастически улыбнулся.
– Ну, мы будем поумнее этой лягушки. Мы знаем, насколько мы малы.
Кувата засмеялся, кивая в ответ.
– А вот Джоанна, она – не лягушка, – продолжил Виктор, хитро мне подмигнув. – Она – Стингрей[270].
На следующий день у нас образовалось свободное время, и мы с Виктором отправились гулять по бурлящим народом и жизнью улицам Токио. Люди были повсюду: втекали в сверкающие стеклом и бетоном офисные здания и вытекали из них, а мы крутились вокруг светящихся неоновой рекламой бесконечных магазинов электроники. Виктору ужасно нравилось, насколько технически подкованы все японцы, и он затаскивал меня в один магазин за другим. Или же, как дети, мы кривлялись и дурачились у витрин, внутри которых, как в зеркале, видели самих себя на мониторах, куда проецировалось изображение спрятанной тут же видеокамеры.
Ни один из нас не знал ни слова по-японски, но в ресторанах были выставлены муляжи блюд из меню, и мы просто тыкали пальцем в то, к чему лежали наши душа и желудки. Виктор всегда обожал соевый соус, или «цой-соус», как я его называла, а здесь он был повсюду – аналог американского кетчупа. Я хохотала и закрывала глаза руками при виде того, как Виктор разрывал пакетик за пакетиком и заливал свою тарелку липкой коричневой жидкостью.
Вечером мы впервые побывали на представлении японского театра кабуки. Лица актеров были покрыты сложным ярким гримом, и каждое выразительное движение было наполнено драматическим смыслом. Мы получили подлинное наслаждение, а после спектакля нас провели за кулисы, где познакомили с несколькими актерами, и они пригласили нас поужинать в ресторан. Японцев и русских объединяет умение с любовью и много выпивать. Через пару часов вечер стал шумным и расслабленным, мужчины перекрикивали друг друга, а женщины хихикали громче обычного, по-прежнему не сводя глаз с Виктора. Не считая обязательных тостов, мы с Виктором пили очень мало. Как правило, на многочисленных токийских вечеринках через некоторое время мы покидали застолье и играли либо в дротики, либо в биллиард в окружении с любопытством взирающих на нас растрепанных незнакомцев.
Проходя мимо уличных музыкантов в ярких пестрых костюмах и с выкрашенными во все цвета радуги волосами, Виктор чувствовал себя спокойно и расслабленно среди не знающих его и не пристающих с просьбами об автографах людей. Ему нравилось сливаться с толпой. На многочисленных фотографиях, которые остались у меня от этой поездки, Виктора невозможно было бы распознать в море гостей на вечеринках Йокичи, если бы не постоянно белеющая рядом с ним копна моих блондинистых волос.
Обратно в Москву мы летели ночным рейсом, любовались восходящей и заходящей луной и обсуждали успешную поездку. В ту ночь я увидела нового для себя Виктора, в комфорте Японии внезапно повзрослевшего, серьезно относящегося к своим жизненным обязательствам.
– На мне долг перед Марьяной и Сашей, Наташей и ее семьей и также всеми моими фанами, – сказал он мне. – Но мне это нравится. Я чувствую себя хорошо, когда работаю для всех. У меня есть все, что мне нужно в жизни. Я счастлив. А ты?
– Нет, я еще нет, – призналась я, покачав головой и глядя прямо ему в глаза. – Но я рада слышать это от тебя. Это дает мне надежду, что и я когда-нибудь достигну того же.
– Не теряй эту надежду, – ответил он. И лукаво подмигнул. – Не все же мы лягушки.
Если для меня Страной Чудес была Россия, то для русских – Нью-Йорк. Город Большого яблока был для них мечтой – весна в Центральном парке, яркие огни во всех огромных зданиях, сверкающий шумный Бродвей, разноязыкая и пестрая толпа, неисчерпаемый источник соблазнов. Я приехала в Нью-Йорк на несколько дней, когда там был Большой Миша, а Тимур Новиков и вовсе оставался здесь в течение пары месяцев. Для них обоих это был первый приезд в город, который никогда не спит.
Вместе с Мишей мы встретились с Бобом Колачелло[271], остроумным редактором издававшегося Уорхолом журнала Interview.
– Каково это – на постоянной основе общаться с гением? – спросил Миша, положив нога на ногу и размахивая рукой.
– Дело в том, что ты не можешь общаться с гением вечно. Он отбирает у тебя все, что у тебя есть. Поэтому он и гений, в отличие от тебя.
– Но тебе все же повезло, что ты можешь работать здесь и делать все то, что ты делаешь, – не выдержала я.
Он хитро поднял бровь.
– Зависть не способствует хорошему настроению. Ладно, расскажите-ка мне лучше, как там поживают ваши друзья – рокеры и художники.
За несколько лет до этого журнал опубликовал большую статью обо мне, а еще чуть позже статью о русских художниках, в том числе и о работе Африки над костюмами и декорациями для балетной труппы Мерса Каннингема[272].
Встретились мы с Мишей и с видеорежиссером Антоном Корбейном[273], с которым познакомились еще в России, куда он приезжал вместе с UB40. Именно Большой Миша, обладавший необыкновенно острым взглядом и способностью узнавать людей из мира независимой музыки, и распознал его тогда. Без него я бы просто прошла мимо этих людей, не обратив на них никакого внимания[274].
Тимур в Нью-Йорке участвовал в двух групповых выставках – одна проходила в галерее Пола Джадельсона и называлась «“Клуб друзей Маяковского”, Ленинград, СССР»[275], вторая – в галерее Филлис Кайнд под названием «Действие искусства в эпоху перестройки»[276]. Работы его прекрасно принимались, и имя Тимура становилось все более широко известным в арт-мире Нью-Йорка. Африка познакомил его со многими знаменитостями, в числе которых были очень близкая Уорхолу в последние годы его жизни фотограф и художница Пейдж Пауэлл, редактор журнала Art and Antiques Джеффри Шер, бойфренд Рудольфа Нуреева Роберт Трейси, который ввел Тимура в мир балета, диджей Димитри из группы Deee-Lite[277], современный итальянский художник Франческо Клементе. Для Тимура это было настоящее раздолье, а еще через некоторое время он уже «зажигал» вместе с присоединившимся там к нему Густавом.
До сих пор ума не приложу, как это я раньше не догадывалась, что Тимур и Густав гомосексуалы; на первых порах вопрос об этом никогда не вставал и не обсуждался. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю излюбленные Густавом майки-алкоголички и все те двусмысленные перформансы, что они устраивали с Тимуром. Но у русских всегда была тяга к насыщенному алкоголем, яркому, бесшабашному безумию. Еще до приезда в Россию у меня было полно друзей-геев в Лос-Анджелесе, но в России говорить об этом было не принято, тем более что при коммунизме гомосексуализм был вне закона. Жизнь эта проходила за закрытыми дверями, а советские люди послушно игнорировали все, что выходило за рамки обычного и дозволенного. Для меня же Густав и Тимур были просто потрясающими художниками и замечательными друзьями, и больше меня ничего не интересовало. Все вокруг и так были полностью «съехавшими» безумцами, так что на общем фоне не так уж они и выделялись!
К сожалению, погружение в нью-йоркский гей-мир и царивший там безудержный разгул привели к тому, что спустя несколько лет после поездок в Америку Густав и Тимур заболели. Сердце мое было разбито. Две чудесные души, две ярчайшие звезды засосала черная дыра болезни и смерти. Мне они казались непобедимыми, их энергия – неукротимой, а притягательность улыбок – необоримой. Только Америка могла наградить столь мрачным даром эти ангельские создания.
В середине 1990 года появившийся в России новый телеканал «2 х 2»[278] был активно занят поиском контента. Я встретилась с ними и предложила несколько своих видеоклипов, а также некоторые клипы западных исполнителей, к которым у меня был доступ. Они немедленно начали крутить мои клипы по шесть, семь, восемь раз в день. Миллионы людей по всей России вновь и вновь видели на своих телеэкранах Modern Age Rock n’ Roll. Никогда в жизни, особенно на Западе, я не встречала никого, кто бы бесплатно получил столь неограниченную телевизионную рекламу. Это радикально изменило мою ситуацию.
– Смотри, смотри! – чуть ли не завизжала я Юрию, включив как-то телевизор. На меня с экрана смотрело мое собственное лицо: выпяченный вперед подбородок и спрятанные за темными очками глаза.
Масштабов случившегося я не осознавала до тех пор, пока как-то, сидя у себя дома, не услышала сквозь открытое окно напевающий знакомую мелодию детский голос. Может быть, мне показалось? – подумала я, пытаясь разобрать слова. Подошла к окну и, высунувшись далеко вперед, увидела в дальнем углу двора девчонку, пританцовывающую и напевающую мою песню Modern Age Rock n’ Roll! По коже у меня побежали мурашки.
– Моя песня! – сияя от счастья, рассказала я Большому Мише. – Она пела мою песню и танцевала под нее!
Миша уставился на меня в изумлении.
– Джоанна, я напеваю твои песни все время. Хочешь, чтобы я тоже станцевал?
Пятница 22 июня 1990 года. Я смотрю на свою собственную пластинку в руках у телерепортера.
– В эти самые минуты, – тараторит он в микрофон, – в Московском Доме художника на Кузнецком мосту проходит презентация альбома Джоанны Стингрей «Думаю до понедельника». Альбом был записан в студии Red Wave в Лос-Анджелесе и издан фирмой «Мелодия».
«Взгляд» к тому времени стал самой популярной программой на советском телевидении, символом перестройки и свободы слова. Он радикально изменил все представления советских людей о возможном и невозможном в телеэфире. Просто, неформально одетые молодые ведущие, прямой эфир, поп– и рок-музыка в перерывах между интервью и сюжетами – все это самым коренным образом отличалось от скованного, зажатого, тщательно отрепетированного и прошедшего несколько кругов проверки старого телевидения. Я была горда тем, что выход моего альбома стал сюжетом «Взгляда» и что клип Keep On Traveling крутят между сюжетами.
– Вы уже, должно быть, видели эту пластинку – «Джоанна Стингрей “Думаю до понедельника”»? Альбом был выпущен в нашей стране фирмой «Мелодия».
Чуть позже, в тот же вечер, на другом канале я так же улыбалась уже другому репортеру, который так же гордо держал в руках альбом.
– Сегодня, – продолжал он, – состоялась презентация пластинки в Доме художника. Мы покажем вам, как это происходило…
На экране замелькали лица многочисленных гостей на презентации: Рашид Нугманов, Андрей Медведев, Олег Котельников, Андрей Крисанов, Саша Липницкий, Инал Савченков, Андрей Макаревич, Ольга Слободская и многие другие. Пришел туда и менеджер «Кино» Юрий Айзеншпис. Со мной он был всегда мил, но полного доверия к тому, как он управляет финансами группы, у меня никогда не было.
– Что здесь происходит? – спросил меня журналист, глядя на экран.
– Что? – переспросила я по-русски. – Тусовка, вечеринка. Друзья собрались, пьют, едят.
– На сей раз Джоанна у нас в стране уже не как продюсер, а как певица, – продолжал репортер, пока на экране без звука крутились кадры презентации. – Она выступит с концертами в Ленинграде, Москве, Киеве и еще нескольких городах.
Я с трудом могла поверить в происходящее, в то, что слова эти не просто говорятся вслух, но еще и разносятся телевидением по всей стране.
Я была на седьмом небе от счастья – наконец-то на «Мелодии» выходит мой полный альбом! Обложку его украшала пейзажная картина Бориса, поверх которой я наложила несколько уменьшающихся в размере и уходящих к горизонту моих фотографий – впечатление создавалось такое, будто я парю в облаках. Борис сыграл огромную роль в обучении меня мастерству написания песен, четыре из десяти в альбоме были написаны вместе с ним, так что его картина на обложке была вполне уместной. Денег за пластинку я не получила: несмотря на все изменения и послабления в этом смысле с артистами по-прежнему не считались. Хорошо еще, что позволили выпустить альбом.
Выход «Думаю до понедельника» был далеко не единственным волнующим событием тех дней. 24 июня 1990 года «Кино» сыграли свой самый большой к тому времени концерт на стадионе «Лужники». Концерт совпал с днем рождения Юрия. Проходил он под эгидой газеты «Московский комсомолец», и, хотя в программе значились и другие группы, вся 70-тысячная толпа дружно скандировала: «“Кино”! “Кино”!» Виктор пригласил и меня спеть несколько песен – он никогда обо мне не забывал.
– Виктор, я хочу сделать клип на песню «Город Ленина», – говорю я ему. – Можно я использую съемки с концерта?
– Конечно! – тут же ответил он, обнимая меня за плечи. – Бери все, что хочешь. – При всем грандиозном успехе и славе «Кино» Виктор оставался тем же добрым и щедрым парнем с лукавой усмешкой в глазах, каким был всегда.
От моей группы, составленной из музыкантов «Центра», остался только барабанщик Саша. На этот раз со мной выступал клавишник Павел Хотин из «Звуков Му», на басу играл Юрий Иванов, и на гитаре – Валерий Саркисян. Моим менеджером по-прежнему оставался Тимур Гасанов.
В день концерта у нас были съемки клипа – вздетые вверх руки фанов и солдаты вокруг, потом мы наложили на это кадры моего выступления. В Москве было уже почти темно – то самое время суток, когда небо затуманивается, становится размытым, и на этом фоне все остальное обретает отчетливую контрастность. Появление на сцене перед таким скоплением людей значило для меня очень многое, и хотя аппаратура фонила, возбуждение было невероятным – тем более что на огромном мониторе над толпой гигантскими буквами красовалось мое имя: STINGRAY.
Критик «Московского комсомольца» Артур Гаспарян на следующий день писал: «Публика с восторгом встретила песни американской певицы, исполняемые и на английском, и на русском, и в конце дружно скандировала здравицы в честь предполагаемой российско-американской дружбы».
После своего выступления я пошла за кулисы потусоваться с дожидающимися выхода на сцену «киношниками» – устроилась на коленях у Юрия, смеялась и шутила вместе со всеми. И вдруг почувствовала, что силы меня покидают. Возбуждение последних трех дней – выход и презентация альбома, многочисленные интервью, выступление на концерте – наконец-то спало, но я была полностью изможденной. К тому же рано утром мне нужно было садиться в самолет и лететь в Лос-Анджелес. Когда за кулисами появились Виктор с Наташей, я едва могла держаться на ногах, глаза у меня слипались.
– Сил нет, пойду домой, – сказала я, приветственно обнимая Виктора. – Не знаю, как вы сами все это выдерживаете.
– Джо, останься, пожалуйста. Посмотри, как мы сыграем. – Он не выпускал меня из своих объятий, пока я не согласилась. – Этот концерт будет особенным, – пообещал он.
Я не встречала человека, который был бы способен сказать Виктору «нет».
К тому времени, когда группа начала играть, Москва уже полностью погрузилась в ночную тьму. Парни кричали, а девушки рыдали навзрыд, как будто на сцену вышел сам Христос. Виктор был символом перемен, символом надежды и свободы, символом магии рок-н-ролла. Вся многотысячная толпа вскочила на ноги, танцуя и повторяя за ним каждое слово. Стадион осветили всполохи фейерверков, а на одной из трибун зажегся олимпийский огонь. Лишь в пятый раз за всю историю «Лужников» здесь загорался олимпийский огонь, и трудно было сказать, что больше господствовало над стадионом – яркое торжественное пламя или же Виктор со своими песнями. Он источал силу и мощь, и в свете огня, отблески которого мерцали на его темных волосах и черном костюме, он выглядел настоящим титаном.
После последнего биса он подошел к микрофону, как совершивший свои подвиги Геракл. В глазах его блестел триумф победы.
– Спасибо вам большое, нам нужно на этом заканчивать, – сказал он своим тихим, спокойным голосом. – Я думаю, что летом мы запишем новый альбом, осенью начнем снимать новый фильм, и зимой вы сможете его увидеть. Спасибо большое, что вы сюда пришли, – с этими словами он покинул сцену.
Как здорово, думала я, что я осталась. Виктор самым чудесным образом умел балансировать на грани между гордостью и скромностью, славой и реальностью. Многие годы, выходя на сцену, я всякий раз пыталась и для себя найти этот баланс, вспоминала об этом концерте, о Викторе и о том, что я увидела и поняла в тот вечер.
– Я очень рада, что была на концерте, – сказала я Виктору перед расставанием. – Это было просто невероятно.
На прощание мы обнялись и договорились съездить в Диснейуорлд во Флориде в феврале.
– Все лето я буду в Риге. Если тебе нужно мне что-то сообщить срочно, звони Наташиной маме в Москву, она все передаст, – сказал он, провожая меня к выходу. – Ну а если все в порядке, то увидимся в сентябре.
Я еще раз обвила руки вокруг его худых, вспотевших от концерта плеч. Он меня расцеловал.
– Не забывай обо мне, пока меня не будет! – шутливо предупредила я, наконец отстранилась и пошла, видя, как он провожает меня взглядом: тонкая стройная фигура у стены.
– Буду, как всегда, ждать тебя здесь, Стингрей, – пообещал он.
Пока русские собирались на юг, чтобы скрыться от городской жары и влажности июля и августа, я полетела домой. Я не уставала поражаться, как все эти люди, денег у которых едва хватало на жизнь, могли тем не менее каждое лето отправляться на черноморский курорт или расслабляться у себя на загородных дачах. И хотя почти все свое время я теперь проводила в России, я все еще оставалась типичным американским «трактором»[279], не способным и не умеющим расслабляться. И на лето я уезжала не для расслабления, а для записи новых песен и монтажа клипа «Город Ленина».
Единственная проблема состояла в том, что на эти пару месяцев я расставалась с Юрием. О его измене мы больше ни разу не говорили, и я знала, что сама эту тему затронуть никогда не решусь. Видимо, мне казалось, что если я задвину боль куда-то в самые дальние, темные закоулки сознания, то она и болеть перестанет. Я знала, что на самом деле он меня любит, и пыталась убедить себя, что этого ему достаточно. Виктор пригласил Юрия провести время с ним и Наташей на ее даче под Ригой с тем, чтобы они вместе могли поработать над новым альбомом. Мы с Юрием редко переговаривались, когда оказывались в разных странах, ну а тут я понимала, что это и вовсе будет невозможно – на даче не было телефона. Надеялась я, что нет там и других женщин.
Наше расставание я постаралась сделать как можно более сердечным – мы крепко обнялись, тесно прижавшись друг к другу, и расцеловались. Чувство у меня при этом было странное, я будто знала, что что-то должно произойти, но относила это на счет наших отношений с Юрием и его измен. Все будет хорошо – пыталась убедить я саму себя, садясь в самолет. Но неприятное предчувствие не покидало.
В Лос-Анджелесе я практически не вылезала из монтажной. Мне хотелось сделать острый, актуальный клип, который отражал бы все те перемены, которые произошли в России за шесть лет после моего первого приезда. В песне «Игр», которую я записала с английским текстом, было немало ссылок на советскую жизнь, на Ленинград, на Ленина[280].
– On the frozen shore the Winter Palace sleeps quietly on[281], – мурлыкала я себе под нос, соединяя в единый визуальный ряд архивные кадры Ленина, штурм Зимнего дворца, раннюю советскую кинохронику с рисунками друзей-художников и съемками с концерта в «Лужниках»: солдаты напряженно оглядывают толпу фанов, восторженно вскинувших вверх руки. У меня были права на фильм отца «Правда о коммунизме»[282], и в клип я включила многие кадры оттуда.
«Солнце встает над городом Ленина… Ленин встает над городом Солнца».
В клипе «Город Ленина» кадры сменяют друг друга с головокружительной скоростью, переносясь от архивной кинохроники к свежим съемкам. К вскидывающему в приветственном жесте руку вождю я подмонтировала аналогичный жест фанов и музыкантов. Иногда я пускала пленку в обратную сторону, так что Ленин шел задом наперед, или заставляла его механически повторять одно и то же движение. Все эти эксперименты были довольно дерзкими, но я ими невероятно увлеклась, настолько, что меня уже просто несло. Поверх последнего кадра мы наложили огромными красными буквами слово WARNING![283] – а внизу, уже небольшими белыми буквами шло: PLEASE REMEMBER NOT TO TAKE LIFE TOO SERIOUSLY[284].
Мне было ясно, что клип вызовет немало вопросов, найдутся, наверное, и люди, которым он покажется оскорбительным, но гласность вовсю развивалась уже несколько лет, и мне показалось глупым не попытаться воспользоваться ее плодами. Я ужасно гордилась своей работой и привнесенной в клип концепцией связи времен.
Каким-то образом мне удалось передать клип в Россию нескольким телеканалам, с которыми у меня были контакты. Тем временем мой альбом продавался, и канал «2х2» каждый день крутил многие мои клипы. Говорили, что в Москве даже появились подражатели стиля Стингрей – черная одежда, выкрашенные слоями в платиново-блондинистый и темный цвет волосы, темные очки Ray Ban. Было странно бегать по Лос-Анджелесу в полной анонимности, осознавая, что на другом конце планеты люди копируют твой стиль. Но при всей моей растущей популярности клип «Город Ленина» до эфира тогда так и не смог добраться. Даже мой любимый «Взгляд», с которым у меня были прекрасные отношения, и тот не поддавался. На всех каналах отвечали, что клип прекрасный и что они назначают дату эфира. Назначенный день проходил, а эфира так и не было. Нельзя сказать, что такой поворот событий был для меня неожиданным, но сдаваться без боя я была не намерена.
– Разузнай у ведущих, в чем там проблема, – инструктировала я Большого Мишу по телефону.
– Да, конечно, – отвечал он, как всегда, быстро и четко. – Но, понимаешь, никто из них не решается назвать настоящую причину. Только один человек по секрету мне сказал, что клип видел какой-то большой начальник из Гостелерадио и наложил на него категорический запрет.
– Но ведь у вас гласность! – пыталась спорить я. – Что может быть бо`льшим ее символом, чем появление Ленина в рок-клипе!
Прошло два года, прежде чем «Город Ленина» показали по ТВ. Парадоксальным образом я чувствовала определенное удовлетворение от того, что моя работа подверглась цензуре, – это как бы утверждало мой статус бунтаря и напоминало о добрых старых временах андеграунда. Это было частью моего имиджа, и я гордилась тем, что раздвигаю границы и крушу барьеры.
Через несколько дней, в свой день рождения, я получила от Юрия поздравительную телеграмму – впервые он решил связаться со мной таким образом. «С днем рождения! – гласил ее текст. – Скучаю по тебе, целую тебя! Твой муж».
Перечитывая ее даже сегодня, многие годы спустя, я не могу удержаться от такой же счастливой глупой улыбки, какая появилась у меня на лице тогда, 3 июля 1990 года. Было так мило и так здорово, что Юрий не забыл меня поздравить, все мои страхи и подозрения сразу куда-то испарились. Все было прекрасно, и я с нетерпением ждала сентября, когда можно будет вернуться в Россию. Ну и надеялась, что, быть может, до этого от Юрия придет еще телеграмма. От такого радостного предвкушения у меня кружилась голова. Знала бы я, что тут – как в известной поговорке: бойтесь своих желаний.
Иногда в жизни нашей происходят события, оправиться от которых мы не можем долго. Точнее никогда.
15 августа 1990 года посреди ночи, беззвездной ночи, когда тучи загораживают от нас Вселенную, я внезапно проснулась от беспощадно пронзительного, оглушительного звона.
Сначала я думала, что звон этот мне снится. На третьем звонке я открыла глаза, с трудом приподняла уставшее тело и заставила себя снять трубку. Все, кто хоть мало-мальски меня знает, никогда не станут звонить среди ночи. Все знают, что я крепко сплю, спрятав голову под подушкой.
– Алло? – спросонья едва шевеля языком, проговорила я.
– Вас беспокоит компания Western Union. Вам телеграмма. – Мужской голос был тверд, сух и холоден – полный контраст с моей мягкой, сонной, темной и теплой спальней.
– Что? – с трудом соображая, пробормотала я.
– Вам телеграмма, и я должен зачитать вам текст.
– Хорошо, – сказала я, в темноте сбросив с тумбочки будильник.
– Бейби – тчк. Виктор Цой мертв – тчк. Трагически погиб в автокатастрофе пятнадцатого августа – тчк. Целую Юрий.
Я растерянно заморгала. Сознание было не в состоянии усвоить столь четко произнесенные слова.
– Мне очень жаль, – произнес мужской голос на другом конце провода.
«Это все-таки ночной кошмар, – подумала я. – Слава богу, я скоро проснусь».
– Что?! – я резко подскочила на кровати, постепенно осознавая, что не сплю и это не кошмарный сон.
– Мне очень жаль, – повторил он.
Мужчина еще не успел повесить трубку, как я уже залилась слезами.
После этого я не помню ничего. Мозг мой, наверное, понимает, что пережить такое еще раз – даже в воспоминаниях – я не в состоянии. С момента, когда я решила рассказать в этой книге свою историю, я с ужасом ожидала неизбежной необходимости описать и этот день. Я не хотела это помнить, я не хотела заставлять себя вспоминать, я не хотела, чтобы хоть что-нибудь напоминало мне об этом, – ведь никакая правда, ничто, никогда не сможет изменить случившееся.
Эрнест Хемингуэй как-то написал: «Лучшие из людей обладают чувством красоты, отвагой, чтобы рисковать, самообладанием, чтобы говорить правду, и способностью приносить жертвы. По иронии судьбы эти добродетели делают их уязвимыми; таким людям часто наносят раны, иногда смертельные». Виктор был лучшим из лучших, он умел ценить самое малое, даже тогда, когда ему было доступно самое большое. Он никогда не боялся, музыкой он прокладывал себе дорогу вперед. Он понимал боль и был готов ее переносить ради вещей и людей, которые были ему дороги, которые он любил. В одном, однако, Хемингуэй ошибался. Погубить его не могло ничто. Это мы, его друзья и его фаны, оставшись без него в одиночестве, пальцами с побелевшими от боли костяшками изо всех сил цеплялись за те ценности, на которых он столь прочно стоял и без которых мы не знали, как жить на свете. Мы остались уязвимыми, брошенными, с разбитыми сердцами и пустотой в мыслях. И по сей день в памяти нашей Виктор остается таким же благородным, таким же мужественным и таким же прекрасным. Он ангел, а мы покрыты шрамами.
Позвонить Юрию или еще кому-нибудь, чтобы узнать подробности случившегося, у меня не было сил. Единственное, о чем я могла думать, – как бы поскорее попасть в Россию. Алекс Кан недавно напомнил мне, что в день смерти Виктора он был в Нью-Йорке и что это я, вся в слезах, сообщила ему по телефону страшную новость. Никто из нас не помнит, как я добиралась до Ленинграда. У меня есть фотографии, где я стою на Богословском кладбище, но нет никаких воспоминаний, как я туда попала или как оттуда уезжала. Жизнь будто остановилась, никаких чувств не было. На снимке рядом со мной Юрий, Наташа, Густав, Рашид, Игорь Тихомиров с женой, Юрий Айзеншпис и мать Юрия. Все поникшие, не знающие как и не желающие жить в мире, в котором нет Виктора.
После похорон я как-то вернулась в Лос-Анджелес, хотя и этого путешествия тоже совершенно не помню. У меня сохранилось датированное 24 августа 1990 года письмо, названное «У меня был друг, которого звали Виктор Цой»:
«Сегодня утром я проснулась и увидела, что Виктор стоит передо мной. Едва дыша, я спросила, почему он здесь. Он ответил, что все это шутка и ничего на самом деле не случилось. По щекам у меня полились слезы, я привстала, чтобы обнять его, но вместо этого открыла глаза и поняла, что это был всего лишь сон. Виктора рядом со мной не было. Я оглядела свою комнату, заполненную его картинами и фотографиями наших бесчисленных приключений. Без него внутри меня была пустота. Для столь многих Виктор был великой звездой. Для меня он был великим другом».
Пустоту в сердце я ощущаю и по сей день. В ту могилу вместе с Виктором ушла часть меня самой и моей жизни, и вернуть это невозможно.
Возвратившись в Москву, я погрузилась в работу и в Ленинград не приезжала целых четырнадцать лет. Слишком многое там было связано с ним.
Целый год после смерти Виктор приходил ко мне. Четыре или пять раз он являлся мне во сне таким живым и реальным, что, проснувшись, я чувствовала меньше грусти и печали, настолько была уверена, что он жив.
– Не грусти, Джо, со мной все в порядке. Все хорошо. Не волнуйся, – говорил он.
Иногда я плакала и в слезах говорила ему, что ужасно рада, что он рядом.
– Я знаю, я тоже рад, – отвечал он с улыбкой.
Мы говорили с ним о жизни и смерти, и я помню, как он повторял: «Все хорошо, все хорошо».
Эти встречи, пусть и мимолетные, сегодня для меня так же реальны, как и тогда. Слезы и печаль, и облегчение от того, что он рядом, так же убедительны в памяти, как они были в реальности. Каким-то образом почти ровно через год после смерти он перестал ко мне приходить. Прошло достаточно времени, чтобы я начала понимать: мне надо примириться с фактом, что он никогда больше не вернется на эту опустевшую землю. Как в его песне, высокая в небе звезда зовет его в путь. Мне оставалось только обратить взгляд вверх и надеяться, что он смотрит на меня оттуда.
«Для молодого поколения нашей страны Цой значит больше, чем иные политические лидеры, целители и писатели. Потому что Цой никогда не врал и не лицедействовал. Он был и остался самим собой. Ему нельзя не верить. Из всех наших легендарных рокеров, прекрасных певцов и поэтов Цой – единственный, у кого невозможно провести грань между образом и реальностью, тем, что он пел, и тем, как он жил. Цой – последний герой рока», – газета «Комсомольская правда», 17 августа 1990 года.
Лучше не скажешь. Цой стал легендой, героем современной России. О его смерти писала даже New York Times.
«Виктор – абсолютный гений простоты, ясности и искренности, – сказал о нем как-то Борис. – Никто другой в России не писал так, как Цой».
Я была потрясена всем, что происходило вокруг смерти Виктора. Фаны совершали самоубийства, поползли конспирологические теории. Это было трагическое время в истории. Единственным утешением для меня было знание о том, что в момент смерти Виктор был счастлив. Он жил в небольшой деревушке на берегу моря вместе с главной любовью его жизни. Он любил покой, и в то лето он чувствовал себя умиротворенно вдали от всеобщего внимания, шума больших городов и толп людей. Я знала, что он один поехал на рыбалку и погиб по дороге домой, но о подробностях я никогда не расспрашивала ни Наташу, ни Юрия. Я была в таком шоке, что говорить об этом не могла. Лишь почти через тридцать лет я набралась сил поговорить об этом с Наташей и Юрием для этой книги.
– 14 августа мы с Виктором закончили работу над новым альбомом, – морща лоб, пытался вспомнить Юрий, и в его темных глазах смесь боли и стоического примирения с горем. – Оба мы были измучены, я собрал вещи и отправился в Ленинград. Приехал на следующий день в семь утра и сразу завалился спать.
15 августа Виктор тихо встал между пятью и шестью часами утра и тихонечко ускользнул на рыбалку. Наташа провела утро на пляже со своим 11-летним сыном Женей и пятилетним Сашей, сыном Виктора. Вернулись на дачу они около полудня, загоревшие, все в песке, и уверенные, что Виктор уже там. Обычно с рыбалки он возвращался между половиной двенадцатого и двенадцатью, но в этот раз он не приехал. Мобильных телефонов тогда еще не было, но Наташа знала, что машина Виктора часто ломалась, и час-другой задержки ее не волновал.
К двум часам дня она уже нервно мерила шагами небольшую дачу: стала бояться, что что-то случилось. Оставила Сашу у подруги и вместе с Женей отправилась на мотоцикле к тому озеру, где обычно рыбачил Виктор. По дороге она увидела съехавший в кювет неподалеку от деревни автобус. Никаких следов Виктора не было. Он уже превратился в дух.
Наташа вернулась с Женей на дачу в последней надежде, что, быть может, Виктор появился, пока они отсутствовали. Он не появился. Прижав Женю к груди, она стала понимать, что случилось что-то ужасное.
Она попросила соседа, у которого была машина, отвезти ее и ее друга Алексея к тому автобусу, который она видела на дороге. Было уже четыре часа дня, когда они подъехали к поврежденному автобусу, – скособоченный кузов на фоне голубого неба на горизонте.
– Я не могу идти, – сказала Наташа Алексею, не в состоянии выйти из машины. – Сходи спроси, не было ли в аварии еще какой машины.
Она хорошо помнит искаженное от ужаса лицо Алексея, когда он шел к ней обратно. Он открыл дверь и стоял на дороге, положив руку на крышу автомобиля.
– Была черная машина. Столкновение было ужасным.
Уже в это мгновение Наташа поняла, что никакой надежды нет. Они помчались в ближайшую больницу в городе Тукумс. Глядя на белое здание, Наташа сидела в машине на стоянке перед больницей, подавленная жестоким осознанием новой правды – с этого мгновения любовь ее жизни уже никогда больше не разделит с нею улыбку. Говорить она не могла. Алексей пошел в больницу один, и именно он первым увидел мертвого Виктора.
– 15 августа я проснулся около полудня и пошел навестить приятеля. Днем, когда я вернулся домой, мне позвонила Марьяна и сообщила ужасную новость, – вспоминает Юрий.
Марьяна узнала о случившемся от Наташи. Измученный и потрясенный Юрий разыскал Игоря Тихомирова и поделился с ним новостью. Оба сели в свои машины и поехали на заправку в надежде обзавестись бензином на дорогу до Риги.
– С бензином тогда были большие проблемы, и заправиться нам не удалось, – вспоминает Юрий с искаженным от все еще свежего чувства боли и гнева лицом. – Мы рассказали о трагедии, и нам-таки дали заправиться.
Юрий с Марьяной и Игорь с женой Маней в этот же вечер на двух машинах отправились в Ригу. Они приехали в морг и увидели Виктора. Наташа говорит, что череп его был раскроен, как разбитая ваза, но лицо оказалось нетронутым, и в нем сохранялась спокойная умиротворенность.
«Увидев его, я поняла, что смерть была мгновенной. Я больше всего боялась мысли о том, что он страдал в одиночестве, но этого не произошло», – уже потом писала мне Наташа. Она стояла, не в состоянии оторвать глаз от Виктора, и в то же время понимала, что тело это никакого отношения к Виктору не имеет. Он ушел, он уже был где-то там, где над улыбками и душами царили свобода и мир. Тело было просто сосудом для его волшебного духа.
На следующий день все они отправились в Ленинград, следуя за автобусом с телом Виктора и Наташей.
– Юрий, как это все ужасно, – сказала я, пытаясь сдержать слезы. И по сей день я уверена, что в момент аварии Бог отвлекся, моргнул или еще что-то. Даже Он не мог, не должен был позволить этому случиться.
– Да, – только и мог сказать Юрий.
Всю осень 1990 года в Москве я не могла понять, куда двигаться дальше и как вернуться к нормальной жизни. Я не могла сбросить с себя печаль, тонула в слезах и не могла от них избавиться. Мне рассказали, что в день смерти Виктора на стене на Арбате кто-то написал: «Сегодня умер Виктор Цой». Стали появляться и другие надписи, в том числе «Цой жив» и «Виктор не умер, он всего лишь вышел покурить». Там на высоте, в облаках, курится, наверное, легче и приятнее.
Стену на Арбате стали называть «Стеной Цоя», эти росписи и рисунки были выражением любви, восхищения, печали и памяти. Как-то утром я решила съездить посмотреть на нее. В лучах пробивающегося сквозь городской смог восходящего солнца стояла перед Стеной и, пораженная, долго изучала обращенные к нему послания, строчки из песен и рисунки. Памятник моему дорогому другу дал мне надежду, что он никогда не будет забыт.
Всякий раз, приезжая в Москву, я обязательно иду к Стене и всякий раз, оглядывая все эти графические признания в любви, чувствую: Виктор знает, как его любят на этой Земле. Глядя на Стену, я чувствую дух Виктора и даже, кажется, слышу его ироничный, дурашливый смех.
Прошло 29 лет с тех пор, как я последний раз была с Виктором. Не проходит дня, чтобы я не думала о нем. Как будто только вчера мы стояли за кулисами, перешептывались и дурачились. Другого такого человека в моей жизни не было, и я могу только надеяться, что и в будущем он не перестанет вдохновлять людей на то, чтобы они походили на него. Не у всех героев на плечах накидка Супермена. У некоторых черные ботинки, чуть подкрашенные глаза и неизменная стеснительная улыбка на лице.
Дни красного и желтого – красного знамени и желтых звезд, серпов и молотов на его фоне – остались позади. Наступило время зеленого! Только что в Москве открылось представительство «Гринписа», и я была полна желания им помогать. Кроме собственной карьеры мне нужна была и другая цель в жизни, нужно было делать что-то для людей. Особенно важным и нужным это казалось после смерти Виктора. И не только потому, что я стала осознавать хрупкость жизни. Виктор любил природу, и, работая с «Гринписом», я считала, что чту и его память.
Вся Москва утыкана трубами, бесконечно исторгающими из себя дым, в котором город просто задыхается. Дни напролет над городом нависают грязные облака. Я пошла в «Гринпис» узнать о том, насколько загрязнение воздуха и другие издержки человеческой активности влияют на состояние планеты. Поговорив с ними, пришла к идее видеоклипа на песню Виктора «Война» с моим английским текстом. И хотя в тексте речь шла об отправляющихся на войну солдатах, видео мне представлялось как картина войны с окружающей нас природой.
В «Гринписе» со мной щедро поделились видеоматериалами для клипа. Помню, как для съемок мы с двумя музыкантами прошагали поздно вечером по Арбату в противогазах. Бо`льшая часть людей не обращали на нас никакого внимания, стараясь отвести в сторону нервные, испуганные глаза. Другие останавливались и пристально смотрели. Сквозь очки я с трудом могла видеть внешний мир, дышать было трудно. И вдруг меня охватил ужас: а что, если наступит день, когда жизнь для всех нас станет возможной только вот в таких противогазах. Монтируя кадры безжалостно забиваемых белых тюленей, задыхающихся китов и бесконечно извергающих дым труб, трудно было не впасть в отчаяние от состояния мира, в котором мы живем. Клип стал для меня возможностью выплеснуть свой гнев, и всякий кадр, от которого меня коробило, я растягивала, повторяла вновь и вновь, полная решимости заставить и зрителя наконец осознать, что на самом деле происходит. В конце съемок, погруженная вместе с остальной группой в запущенный в студию дым, я вдруг поняла, что делаем мы это не только ради искусства, но и ради того послания, которое хотим отправить в мир. Клип был порожден надеждой. Надеждой на то, что, если люди поймут угрожающую нам всем опасность, они почувствуют необходимость перемен. Без надежды не было и смысла делать этот клип.
В «Гринписе» изо всех сил старались донести информацию и свою тревогу до советских властей и были ужасно рады, что мой клип часто крутят по ТВ. На самом деле под видом клипа мы крутили по телеку социальную рекламу, которая проникала во все дома и к которой люди прислушивались.
И хотя по стилю и содержанию клип выглядел жестким, холодным и загадочным, люди, как мне кажется, начали понимать, что сама по себе я не такая уж холодная и отстраненная. Пусть и прячась под неизменными темными очками, в интервью я говорила о том, что не пью, не курю, не употребляю наркотики и не ем мяса. Суровый сценический имидж смягчался заботой о здоровье и вниманием к животным, а шутливое и насмешливое отношение к реакции людей на мои откровения казалось им симпатичным и привлекательным.
– Почему ты все время в темных очках? – не выдержал, наконец, какой-то журналист во время очередного, вполне дружелюбного интервью.
– Это моя защита, – честно ответила я, – небольшой заградительный барьер между мной и миром.
Сквозь очки мир был темнее, контуры сглаживались, толпы людей и пытливые лица интервьюеров выглядели не так заметно и не так устрашающе. Но очки я носила еще и потому, что не любила косметику и не умела ею пользоваться: вместо того чтобы ходить ненакрашенной простушкой среди персонажей с подведенными глазами и тенями, было гораздо проще водрузить на нос Ray Ban.
Именно такой, со спрятанными за темными очками глазами, я смотрела на мир с рекламной почтовой открытки. В Москве у меня появилось множество друзей среди творческих людей, и знакомый художник сделал этот рекламный портрет. Лицо мое было помещено в круг – что-то среднее между божественным ореолом и советским орденом. По кайме шли слова: СЛАВА РОК-Н-РОЛЛ МИР. Фоном служили вертикальные красно-синие полосы, в самом верху было мое имя по-русски, а внизу – по-английски. Портрет создавал ощущение причудливой стилевой смеси панка и официозного патриотизма, и я вдруг ощутила себя настоящим воином. Карьера моя полным ходом двигалась вперед, несмотря на тяжелый камень на душе. И хотя думать о Викторе я никогда не переставала, мысли о нем больше не давили на меня и не мешали работать. Наоборот, они вдохновляли, подстегивали, заставляли смеяться.
– Нравится? – спросил художник, раскрыв передо мной лист со своим творением.
А я же не могла оторвать взгляда от явно выпирающего соска, который он отчетливо артикулировал в своем рисунке. Я представляла, как бы на это отреагировал Виктор, как бы он расхохотался, увидев такой вот мой образ. Прикрыла рот рукой, стараясь не обидеть художника, и тоже расхохоталась.
Виктор был герой – бессмертный и непобедимый воин. Выходя на сцену или же просто идя по улице, я всегда питалась его энергией. Женщин в русском рок-мире было очень мало, и своими видео с мотоциклами, танцами, дуракавалянием и лидирующим положением среди окружающих меня парней я хотела показать молодым девчонкам, что и они могут быть сильными и могут добиться успеха. Для своих фанов я хотела быть тем же, чем для своих был Виктор.
С Юрием после смерти Виктора мы не виделись. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я с головой окунулась в московскую жизнь и свои проекты. Саша Васильев иногда оставался у меня ночевать – своего жилья у него не было. У него было причудливое, едкое чувство юмора, которое скрашивало темные вечера и унылые утренние часы. В это трудное время я остро нуждалась в смехе. Каким-то странным образом уход Виктора ослабил и мою связь с Юрием. Мы всегда были тремя мушкетерами, и брак мой был неразрывно вплетен в эту дружбу. Теперь, когда одной вершины треугольника не стало, оставшаяся его часть стала казаться непрочной и рушилась на глазах.
Я все еще любила Юрия, но его неверность оставалась постоянно гложущей меня мыслью, и чувство влюбленности прошло. Как-то без лишних слов нам обоим становилось ясно, что единства между нами больше нет. Некогда неразрывно соединенные корабли разошлись и отправились в независимое плавание. Смерть Виктора стала штормом, раскинувшим нас в разные стороны.
К концу 1991 года все уже знали, что Саша живет со мной, и до меня доносились слухи о появившейся в жизни Юрия другой женщине.
– Джоанна, прости, но мне нужно приехать к тебе в Москву, – я была совершенно не удивлена, услышав эти слова Юрия по телефону. – Я хочу, чтобы ты подписала бумаги на развод.
В его голосе слышалась грусть, и я тоже ощутила печаль. Это означало конец бурному захватывающему периоду нашей жизни, наполненному памятью о Викторе.
Через пару дней Юрий появился у меня в квартире вместе со своей новой подругой Наташей. Я подписала заявление на развод и протянула его через стол Юрию.
– Ну что же, хорошо, Джоанна, – сказал он. И они ушли. Все оказалось очень легко. Просто подпись по-русски, и ты чувствуешь себя рожденным заново. Или похороненным.
После этого мы с Юрием не виделись очень долго. Он был в Ленинграде, а я в Москве. Но он занимал и всегда будет занимать огромное место в моем сердце. Я поняла, что в жизни есть две вещи, над которыми наши решения не властны, – любовь и смерть. В этих вещах уповать мы можем только на надежду.
Первого марта 1991 года я переехала в найденную с помощью Тимура Гасанова новую квартиру по адресу: 2-й Красносельский переулок, строение 2, квартира 5. Стоила она 175 долларов в месяц, и я заплатила за два года вперед. Квартира была много больше и лучше, чем моя прежняя, находилась она в приятном жилом районе Москвы с зелеными и хорошо освещенными улицами. У меня уже появился водитель, и в холодные дни я с удовольствием прыгала в поджидавшую прямо у подъезда машину. Машин на дорогах стало намного больше, чем в старые советские времена, но по широким московским проспектам передвигаться можно было все еще довольно легко и быстро.
Еще одна перемена, наступившая с ослаблением прежнего контроля, стала все больше и больше бросаться в глаза – резко увеличившееся количество мусора на улицах. Мусорили русские везде! Я с ужасом смотрела, как из окон проезжающих автомобилей вылетают окурки, как мусор скапливается на обочине проезжей части и образует причудливые узоры на тротуарах. Приходилось видеть и как у остановившейся на красном свете светофора машины вдруг открывается дверь и оттуда прямо на асфальт летит куча мусора.
– Это отвратительно! – не в состоянии сдержаться, кричала я своему водителю. – Как люди могут с этим мириться? Даже животным инстинкт не позволяет гадить там, где они живут, почему же здесь мусор швыряют прямо под ноги?!
Приехав домой, я в ярости вбежала по лестнице в квартиру и в отчаянии плюхнулась в кресло. И вдруг живо вспомнила неоднократно виденный еще в детстве по телевизору ролик социальной рекламы, в котором американский индеец со слезами на глазах смотрит на горы мусора. Дело было в начале 1970-х, и ролик сопровождался призывом «Сохраним красоту Америки!»
Роль индейца играл Айрон Айс Коди[285], облаченный в традиционное индейское одеяние. На фоне зеленых деревьев он мирно греб в своем выдолбленном из березового ствола каноэ по зеркальной поверхности тихой и спокойной реки. И вдруг навстречу ему по реке плывут островки мусора и пятна бензина – каноэ подплыло к порту с огромными грузовыми судами, а на берегу – частокол труб, из которых в воздух выплескиваются клубы ядовитого дыма. Ему едва удается найти место, чтобы причалить к берегу среди пластиковой посуды, мешков и куч всяческих других отбросов.
«Некоторые из нас сохраняют глубокое, почтительное отношение к природной красоте, еще не так давно столь естественной для нашей страны, – говорил за кадром голос Айрона Айс Коди, пока сам он идет от берега к шоссе, забитому непрерывным потоком автомобилей. – Другим она безразлична». На всю жизнь мне врезался в память следующий кадр: из окна мчащегося мимо автомобиля под ноги индейца вываливается мешок мусора, из которого на его инкрустированные бисером мокасины высыпаются отвратительные объедки какого-то фаст-фуда. И в этот момент он начинает плакать.
– Люди начали загрязнение, люди могут его остановить, – громко произнесла я всплывшие в памяти последние слова ролика.
Кроме телевидения, лицо плачущего индейца с лозунгом-призывом можно было видеть на расклеенных по улицам плакатах, в газетах и журналах. Ролик завоевал многочисленные награды и повлиял на поведение огромного количества людей. Для меня и многих других американцев того времени он стал главным символом экологического идеализма и положил начало движению за чистый образ жизни.
В голове у меня вспыхнула энергосберегающая лампочка. Я должна сделать такой же ролик для русских, чтобы пробудить в них осознание вреда мусора! Ничего подобного я в России не видела и не слышала, но это было неважно. Я часами просиживала дома, прокручивая в голове всевозможные варианты. В конце концов вскочила, схватила куртку и выбежала на улицу.
Я понимала, что привлечь всеобщее внимание смогу, только если мне удастся задействовать в ролике своих знаменитых друзей. Борис, Кинчев и мой новый друг Гарик Сукачёв из группы «Бригада С» согласились сразу. Я также решила пригласить Андрея Макаревича, одного из самых знаменитых рок-музыкантов России, хотя тогда еще не знала его так хорошо. Он тоже без колебаний согласился. Обзаведясь столь звездным составом участников, мне нужно было придумать сценарий, в котором у каждого из них была бы своя небольшая роль.
Начали мы с того, что по пустынной улице едет желтое такси, из окна которого на дорогу вываливается пакет с мусором. Проезжающий мимо на своем синем BMW Макаревич останавливается, подбирает пакет и с огорченным лицом относит его в ближайшую урну. Дальше мы сняли Гарика Сукачёва и его товарища по группе, который бросает на тротуар окурок. Гарик осуждающе смотрит на парня, ногой гасит окурок, подбирает его и бросает в стоящую рядом урну, после чего, глядя в камеру, так же осуждающе качает головой. Для Бориса мы придумали сцену, в которой пьяный, шатаясь, идет по улице и швыряет себе под ноги допитую бутылку. Проходящий мимо Борис подбирает бутылку и кладет ее в урну. Ну и, наконец, Кинчев выходит из подъезда и видит, как сидящий на скамейке парень плюет себе под ноги. Кинчев берет его за руку, подводит к урне и показывает, куда именно нужно плевать. В заключение на экране появляюсь я и говорю в камеру: «Земля – это наш дом! Не надо мусорить!» Камера берет общий план, и за моей спиной группа людей складывают мусор в урну. «Да?» – спрашиваю я у них. «Да!» – громким хором отвечают они.
Я невероятно впечатлилась дружной готовностью моих друзей помочь мне в этом проекте. Смонтировав клип, я наложила на него музыку, которую Саша сделал на подаренном ему мною синтезаторе. Саша также придумал всевозможные смешные шумовые эффекты, чтобы придать живость этому короткому клипу. Как мне повезло с единомышленниками!
Клип показали по ТВ, и он пользовался огромным успехом! В течение нескольких недель его крутили бесчисленное количество раз. Ни разу со времен Red Wave я не чувствовала такого удовлетворения – я воспользовалась помощью друзей и нашей славой, чтобы сделать что-то по-настоящему значимое – что-то, что больше каждого из нас. Большинство русских моя кампания «Не надо мусорить!» всего лишь позабавила, но я была готова биться об заклад, что нашлась по меньшей мере тысяча девчонок, которые, следуя примеру своих кумиров, перестали мусорить. Одевались они, наверное, по-прежнему черт знает во что, но мусор во всяком случае складывали куда надо!
«Стингрей – необычная фигура в советском рок-мире», – читаю я в газете Moscow Guardian[286]. Вдруг стало очевидно, что, несмотря на Red Wave, песни, которые я писала и записывала вместе с Борисом и Сергеем, концерты, в которых я принимала участие, моя известность в России основывалась на статусе «девушки чистоты».
– Смотри, Стингрей-«Не Надо Мусорить», – вдруг услышала я от группки людей, стоявших напротив меня в вагоне метро. Бросила на них взгляд – они заморгали, но без тени смущения продолжали пялиться на меня, пока я пыталась протиснуться в другой конец вагона.
Заядлые рок-фаны, наверное, все же знали меня в первую очередь как музыканта, но бо`льшая часть публики узнавала исключительно по экологическому клипу. Все чаще и чаще я ловила на себе любопытные взгляды во время своего ежедневного прогулочного моциона по Красной площади или Тверскому бульвару с наушниками от Sony Walkman в ушах. Я становилась известной не только благодаря кампании за чистоту, но и своим «чистым» образом жизни. Повседневная жизнь в СССР не оставляла времени на физические упражнения. Людям приходилось тягать на себе по пути с работы тяжеленные сумки с продуктами, затем поднимать их по лестнице в домах без лифта или с неработающим лифтом. К тому времени когда, измученные, они наконец добирались до дома, последнее, чего им хотелось бы, – это опять выйти на улицу ради какого-то движения.
Я приехала из страны автомобилей, где никто никогда не ходит пешком даже до магазина на ближайшем углу. У группы The Motels в 1980-е годы, помнится, была даже песня под названием Walking in LA с припевом: Walkin’ in LA, nobody walks in LA[287]. Я привыкла к этому с детства, так что физические упражнения сознательно встраивались в повседневный распорядок жизни.
Проходя по улице, я все чаще и чаще ловила на себе изумленные взгляды. Некоторые даже останавливались и просили автографы. Впервые я становилась известна сама по себе, а не благодаря связи со своими знаменитыми друзьями. Мне это ужасно нравилось, почти так же, как и ходить.
Во время прогулок я обдумывала идею нового клипа на песню Turn Away. Я увлеклась появившейся на MTV новой модой снимать клипы не на видеокамеру, а на кинопленку. Пленка давала куда более завораживающее аутентичное качество, к которому меня стало невероятно тянуть. Голландский фотограф и режиссер музыкальных клипов Антон Корбейн, с которым я коротко познакомилась, когда он приезжал в Россию с UB40, и на счету которого были великолепные клипы Depeche Mode и U2, снимал на пленку. Его острый взгляд и тонкое чутье превращали музыкальные клипы в настоящие фильмы. Мне тоже хотелось такого же.
Вскоре меня познакомили с молодым режиссером Мишей Хлебородовым, здоровяком с добрым озорным лицом и неизменной улыбкой. После бесконечных мучительных раздумий о том, как все же самым лучшим путем подойти к новому видео, я, наконец, плюнула и решила полностью отдать бразды правления в Мишины руки и позволить ему делать все, что ему заблагорассудится. Впервые я наслаждалась тем, что от меня требовалось только прийти на площадку и сниматься – безо всяких лишних обязанностей и без ответственности.
Миша запустил настоящее кинопроизводство, тщательно продуманное и великолепно исполненное. В павильоне был выстроен помпезный зал судебных заседаний во главе которого восседал судья в мантии и парике. По краям павильона высились леса с установленными на них беспорядочно крутящимися в разные стороны прожекторами, от чего все вокруг мерцало бесконечным мельканием света и тени. В зале меня окружали адвокаты, прокурор, стенографист и одетый лишь в крохотные плавки огромный человек с выпирающими мускулами, который должен был охранять подсудимого. На роль обвиняемого Миша сумел заполучить известного актера Игоря Верника.
Я, как всегда, была во всем черном: волосы под черной шоферской кепкой, черные перчатки, кроваво-красные губы, ну и, конечно, неизменный Ray Ban на носу. Одну сцену Миша решил снять в замедленном темпе с падающим снегом. Никогда не забуду, каким доставучим оказался этот искусственный снег – крохотные кусочки пластика постоянно залетали в рот, когда я пела. Потом я несколько часов выуживала этот белый пластик из волос.
К концу съемок судебный зал превратился в подлинный бедлам. Противоборствующие на процессе стороны рвали в клочья бумагу, орали, раздирали друг на друге одежду… Я содрала с себя кепку, распустила белые волосы, которые болтались теперь у меня перед глазами. Миша при этом совершенно не терял контроль над происходящим, направляя движение каждого и фиксируя бардак на пленку.
Я была под огромным впечатлением от всего этого, мне жутко нравился и сам клип, и рассказанная в нем история. На одном из первых в России конкурсов видеоклипов он даже был удостоен наград за лучшую режиссуру, лучшую операторскую работу, лучшее художественное решение и получил главный приз – за лучший видеоклип, вручал который на торжественной церемонии известный режиссер Сергей Соловьёв.
Газета «Вечерняя Москва» писала: «Как обычно, и в этом месяце в Московском центре рекламы и маркетинга подведены итоги телевизионного хит-парада видеоклипов “Девятка”. “Старички” заняли прочную позицию, однако выплыл и новый призер. Лауреатом стал клип Михаила Хлебородова по песне “Отвернись” Джоанны Стингрей».
Мои фаны были по большей части люди молодые, тинейджеры, преимущественно девушки. Милые, симпатичные, наивные девчонки, наряжавшиеся вслед за мной во все черное и изо всех сил пытавшиеся строить из себя взрослых.
Среди них была и четырнадцатилетняя Люда Новосадова, ставшая в конце концов моим хорошим другом.
– Впервые я услышала тебя – это была песня Feeling – на телеканале «2 x 2» примерно в 1990 году, – рассказывала мне Люда во время нашей недавней встречи. – Сестра мне говорит: смотри, классная песня, и в клипе Виктор Цой. Я стала смотреть, и мне ужасно понравилось! Всем понравилось! Я смотрела и слушала еще и еще. Я не могла дождаться твоего концерта в Московском Дворце молодежи, МДМ, 23 июня 1991 года. Билет купила в первый же день, как только они поступили в продажу. Мне не терпелось поскорее увидеть тебя и услышать твои песни живьем. Уже за две недели до концерта я подготовила свой наряд – в чем пойду на концерт. И вдруг неожиданно встречаю тебя на Арбате у Стены Цоя. Просто фантастика! Я стояла рядом с тобой, и коленки у меня подкашивались от волнения. Все вокруг пихались, и я постоянно накалывалась на шипы роз, которые ты принесла на день рождения Виктора.
Концерт, которого Люда ждала с таким нетерпением, был мой первый сольный концерт в Москве. Я стояла в полумраке за кулисами, и больше всего мне хотелось, чтобы меня в этот момент видел Виктор. Жутко нервничала, но улыбающиеся лица фанов взбодрили меня. Я пела для них и для своего лучшего друга.
После концерта Люда была полна решимости разузнать, где я живу.
– Кто-то мне сказал, что ты живешь в одном доме с поп-певцом Дмитрием Маликовым. Я, кажется, знала, что это в районе Красносельской. Через Мосгорсправку мы с подругой Ольгой разузнали адрес Маликова, приходим и звоним к нему в дверь. Нам повезло! Дверь открыла его бабушка, и – добрейшая душа – она показала нам твой подъезд и сказала, на каком этаже ты живешь. Там на лестничной площадке было всего две квартиры, и в первой же, куда мы позвонили, ты открыла дверь!
Я помню появившихся у меня на пороге двух девчонок с огромными глазами и смущенными улыбками.
– Джоаааана! – заверещали они от испуга, увидев меня.
Я была потрясена, что они меня разыскали. Они напомнили мне саму себя в таком же возрасте, когда мы с подругой Дианой в Лос-Анджелесе пробирались за кулисы на многочисленных рок-концертах.
Мы поговорили немного, и девочки спросили, можно ли им прийти еще раз.
– Да, только никому не говорите, где я живу, – предупредила я. – Мне очень важен покой, и дом для меня – святое место, где я прихожу в себя от суеты сцены и улицы.
Провожая радостно перешептывающихся и возбужденно хихикающих девчонок, я поняла, что жизнь моя полностью переменилась.
Все чаще и чаще ко мне подходили незнакомые люди. Поначалу это будоражило и кружило голову, но со временем стало утомительным. Я стала понимать, какой силой и выдержкой обладали мои друзья – Виктор, Борис, Костя и Сергей. Иногда, проходя по Красной площади, я видела, как ко мне, как стайка птиц, стремительно приближается группка людей. И что я им скажу?
– Джоанна Стингрей! Вы Джоанна Стингрей? – решался обратиться ко мне кто-то из них.
– Нет! – решительно отвечала я, поспешно шагая дальше.
Я считала, что появилось уже достаточно моих двойников, чтобы я смогла сойти за одного из них. Не то чтобы я плохо относилась к своим поклонникам – наоборот, я ужасно дорожила их любовью и была безмерно благодарна им за эту любовь. Но никто не предупреждал меня, что слава настигает тебя мгновенно, как летняя гроза, и времени подготовиться к ней у тебя нет. И ты либо стоишь под ливнем славы, промокнув с головы до ног, либо, опустив голову, бежишь куда-то спрятаться от нее.
– «Фантазии энергичной Джоанны не имеют границ», – прочла я вслух выдержку из статьи в «Московском комсомольце».
А вот еще статья: «Джоанна Стингрей – первая в истории американская певица, которая строит свою карьеру в русском роке, и, судя по огромному количеству звонков, которые получает наша газета, ей удалось добиться популярности. Звонят, правда, только девушки – у них появилась своя героиня!»
Америку называют страной грез. Для меня Россия стала страной, в которой грезы превращаются в реальность. В Стране Чудес у меня появились безграничные возможности воплощать в жизнь любые приходящие мне в голову идеи. Шоу-бизнес страны существовал в своем собственном мире, практически не соприкасаясь с бюрократией, которая по привычке пыталась усложнять людям жизнь.
У меня появилась идея сделать короткий мультик «Приключения Стингрей» – остроумная комедия о том, как нужно и не нужно себя вести, в которой были бы затронуты такие важные темы, как алкоголь, курение, соблюдение чистоты и поведение в обществе. Читая все, что пишут обо мне газеты, я поняла, что у меня есть все основания попытаться донести до людей что-то важное. Виктор научил меня, что не слава делает человека героем, а то, как он распоряжается своей славой. Если люди смотрят на меня, слушают меня, то я хочу бороться за то, что считаю по-настоящему важным.
Я подумала, что если мое послание будет смешным и забавным, то ему легче будет дойти до сознания людей. Жизнь в Москве сильно отличалась от мирного, гостеприимного Ленинграда. Здесь люди были грубее, намного больше погружены в свою собственную жизнь, и это начинало меня утомлять. Но прежде чем отвечать огнем на огонь, я должна была воспользоваться единственным имеющимся у меня в распоряжении оружием – юмором.
Моим партнером в этом проекте стал телевизионный режиссер Миша Житко, который работал с прекрасным мультипликатором. Мы написали вместе сценарий, который он и поставил, – сочетание актерской игры и мультипликации. В прологе мультипликационный гном заколдовывает мои пластинки, затем в титрах с названием фильма появляется моя рисованная фигура в костюме раскраски американского флага, после чего уже живая я выхожу из квартиры и спускаюсь по лестнице, где хулиганы размалевывают стены и поджигают почтовые ящики. Смысл фильма состоял в том, что моя золотая пластинка внезапно делает все вокруг приятнее, чище, вежливее, более цивилизованным. Музыка побуждает людей стать лучше, больше думать о мире, в котором они живут, и о других людях – по крайней мере я на это надеялась.
Разные песни – Steel Wheels, Some Here’s Not Right, Love Is More Than Enough – побуждали людей на разное. Мой любимый момент в фильме – появление мультипликационной феи Стингрей с двухцветными волосами и огромной грудью, от этого мужчина-мультипликатор, конечно, не мог удержаться. Фея – счастливая и радостная – летает по экрану, а гномы приветствуют ее поднятыми вверх большими пальцами.
В конце опять появляется живая Стингрей – на зеленом лугу, в длинной рубашке цветов американского флага. Со мной еще два гитариста, а съемки велись с крутящегося у нас над головами вертолета – отсюда и развевающий мне волосы неестественно сильный ветер. Чтобы устоять под напором воздуха, я наклонялась вперед и как бы зависала в воздухе, поддерживаемая ветром. В какой-то момент видно, что мы даже испугались низко нависшего у нас над головами вертолета.
Фильм показали по Первому каналу перед вечерним выпуском новостей. Весь процесс создания и демонстрации его по ТВ оказался невероятно легким – в Америке, наверное, год ушел бы на преодоление всевозможных бюрократических препон. Сначала должны были бы утвердить сценарий, затем собрать команду и полностью контролировать бюджет. Я же, как художник, хотела скорейшей реализации своих идей, чтобы освободить голову для следующих. С небольшими средствами и талантливыми людьми в России всегда можно было получить зеленый свет для своего проекта. В какой-то момент я вдруг осознала, что все меньше и меньше времени провожу дома. Когда это в последний раз я была в Лос-Анджелесе?
Я запланировала еще один клип с Мишей Хлебородовым – уж очень мне понравилось, как он сделал Turn Away. Имея такого режиссера, никого другого для следующего проекта искать я уже даже не хотела. Мы решили начать работу над песней Walking Through Windows, которую я написала вместе с Юрием.
– Скажи мне, как ты видишь этот клип, – я готова на все, – говорю я Мише в предвкушении интересной работы.
– О’кей, – улыбаясь, он согласно кивает.
– Мне ужасно понравилась в Turn Away сцена с огромным ветродувом. Может, нам сделать что-нибудь в этом же роде?
Он лукаво вскидывает брови:
– Скажи мне, как ты видишь этот клип, – я готов на все.
Клип в результате получился очень простой. Предполагалось, что в нем с гитарой появится и Юрий, но в последний момент он принять участия в съемках не смог. Я попросила Сашу подключиться. Все съемки проходили в одном темном, пыльном помещении, лучи солнца пробивались сквозь шторы и отбрасывали тени на крутящиеся лопасти ветродува. Но несмотря на тесноту, мы с Сашей ни разу не появляемся в кадре вместе.
Время от времени Миша смещал фокус съемки, и эти кадры мне особенно дороги. Они отражают многозначность песни и те отношения, о которых в ней идет речь. В клипе были одиночество и печаль, полностью соответствующие моим чувствам о распавшемся браке. Я прекрасно помню, как с грустью думала о Юрии в том кадре, где я сижу, опершись спиной о стену, уткнув лицо в поднятые колени.
Этот клип был полон символики, утраченной любви и теней, которые остаются с нами, даже если мы движемся вперед. Но я все равно двигалась вперед – по радуге и слезам, сквозь горы и окна.
На короткий срок я оказалась в Америке летом 1991 года. Вместе с Сашей и Большим Мишей мы полетели в Нью-Йорк и оттуда – в Лос-Анджелес. Для Саши это был первый приезд в «страну храбрецов»[289].
К тому времени как под нами засверкала гладь реки Гудзон, он был уже мертвецки пьян и едва держался на ногах.
– Саша, в Нью-Йорке совершенно безумный аэропорт, – стараясь удерживать его в вертикальном положении, нервно проговорила я, пока самолет выруливал к зданию аэровокзала. – Паспортный контроль здесь может длиться часами. Мы с Мишей побежим вперед занять очередь, а ты потом к нам присоединяйся, о’кей?
Мы встали в огромную, состоящую из сотен человек извилистую очередь. Наконец, шатаясь и спотыкаясь, к нам подошел и Саша. Стоявший рядом пожилой мужчина начал отчитывать его по-русски:
– Напился как свинья! Позоришь советских людей перед американцами!
В таком состоянии я Сашу никогда еще не видела. Поддерживая его с двух сторон, мы с Мишей наконец-то продрались сквозь паспортный контроль и таможню.
– Что это такое? – шепотом спрашиваю я Мишу через повисшую Сашину голову. – Что с ним случилось?
– Что случилось? – говорит Миша, будто обдумывая ответ. – Да он, Джоанна, просто пьян.
В Лос-Анджелесе с нами согласился встретиться глава Sire Records[290] Хауи Клайн. Именно благодаря дружбе с ним я получала множество клипов артистов Sire и Warner Brothers для показа в своих программах по русскому телевидению. Я также повела Сашу и Большого Мишу посмотреть коллекцию Фреда Уайсмана и на ужин с моими друзьями. В начале каждого вечера Саша был весел и мил, но к концу он неизменно напивался до состояния, в котором мы вывели его из самолета.
Наш приезд совпал с моим днем рождения, в честь чего я решила устроить у себя дома вечеринку. За пару часов до прихода гостей я обнаружила Сашу на диване почти в бесчувственном состоянии.
– Миша, что мне делать?! – в отчаянии заверещала я. – В таком виде его нельзя показывать гостям!
Неизменно спокойный и никогда не теряющий самообладания Миша помог мне отвезти Сашу в ближайший мотель, где мы и оставили его с двумя упаковками пива.
– Заберем тебя вечером, – сказал ему с полным достоинства видом Миша. – Другого выхода ты нам не оставил.
Сашины проблемы с алкоголем не были для меня новостью. Сама я никогда не пила, поэтому жизнь с алкоголиком была для меня странной и непривычной. Время от времени я задавалась вопросом, стоит ли мне с ним оставаться. Но трезвый он был настолько веселый, смешной и изобретательный, что устоять перед его обаянием было невозможно. Музыкант-самоучка, он освоил множество инструментов и был блестящим композитором и продюсером. Перед его мастерством я просто преклонялась. Он также прекрасно рисовал, и его шаржи на нас заставляли меня и смеяться, и задумываться.
– Вот этот мне ужасно нравится! – в восторге кричала я, вырывая у него из рук рисунок, где огромный Санта-Клаус держит нас обоих за штаны высоко в воздухе и спрашивает: «Это ваши?» На другом он изобразил долго тянувшийся у нас в квартире ремонт, а мы с ним, как ангелы, с крыльями и венцами над головами, сидим на облаке и вопрошаем: «Ну как там, рабочие закончили ремонт?»
И хотя мы жили вместе, серьезной парой назвать нас было трудно. Я так и не смогла оправиться от краха брака с Юрием и не хотела никаких серьезных отношений. Саша с его веселыми шутками и остроумными рисунками подходил мне идеально.
Вернувшись в Россию, я почувствовала, будто и не уезжала из Америки. Гласность кончилась, и не смену ей внезапно пришел капитализм. Повсюду продавались самые разнообразные западные товары, на приобретение которых у многих русских оказалось вполне достаточно денег, в том числе и долларов. Друзья и соседи соревновались друг с другом, кто сумеет потратить побольше.
– Сколько ты заплатил за свою аудиосистему? – спрашивает один из гостей хозяина на вечеринке.
– Девятьсот долларов, – гордо отвечает хозяин.
– Хм, а я свою купил за тысячу, – еще более гордо, сияя от удовольствия, хвастает гость.
Мне все это казалось ужасно странным. Люди разгуливали по улице в новых очках Ray Ban с неоторванными ценниками – так, чтобы все видели, сколько они заплатили за столь ценную покупку. Все это напоминало какую-то дурацкую серию из «Сумеречной зоны»[291], где все внезапно оказываются одержимы приобретением материальных благ. Я видела, как проходящие по улице молодые люди специально отворачивали полу пиджака или куртки, чтобы на виду был знак фирмы.
Эти перемены привели к тому, что люди стремились заработать деньги любой ценой. Как и многие в Москве, свежие фрукты и овощи я покупала на рынке, куда их привозили торговцы из южных регионов страны. И вдруг поползли слухи, что в неспелые помидоры впрыскивают мочу, чтобы они быстрее покраснели. Верить такому или нет – я понятия не имела!
Россия превратилась в Дикий Запад. Ходили слухи о западных туристах, избитых только ради того, чтобы украсть их вещи. Одного парня, по слухам, ударили по голове бейсбольной битой, чтобы отобрать у него кепку с буквами NY[292]. Я вдруг с ужасом осознала, что как бы я годами ни жаловалась на КГБ, их слежка была моей личной охраной. Никто никогда не осмелился бы подойти ко мне, зная, что за мной следят. Без такой слежки все западные люди в СССР были оставлены на съедение голодным волкам. А волки, как известно, несмотря на свои небольшие размеры, звери куда более агрессивные, чем медведи.
У «медведей», правда, была своя неприятная особенность. Тебе кажется, что они исчезли, а они вдруг внезапно выходили из спячки. В августе 1991-го в Лос-Анджелесе я вдруг вижу в новостях сообщение о случившемся в Москве путче. Старая гвардия, противники реформ, в очередной раз попытались взять ситуацию под свой контроль и повернуть время в обратную сторону. В отчаянии, безуспешно пытаясь дозвониться до Юрия и других друзей, я поняла, что либо все телефоны заняты, либо вся связь оборвана. Ощущение было такое, будто вернулись старые времена.
В Россию я приехала вскоре после быстро провалившегося путча. «Волки» вернулись, чтобы тратить свои доллары и тащить домой из магазинов огромные бумбоксы и дизайнерскую мебель.
– Эй ты, поосторожнее! – услышала я чей-то окрик. Лицо кричащего было спрятано за огромным серебряным блюдом, от столкновения с которым я едва успела увернуться.
– Полегче, ковбой! – пробормотала я, ныряя в переулок.
Солнце на горизонте клонилось к закату, и я, сложив руки на груди, ринулась дальше на запад.
– Что бы вы сказали Джоанне Стингрей, если бы сейчас ее увидели?
Журналист стоит в толпе на Новом Арбате у магазина «Мелодия» перед презентацией моего альбома «Проходя сквозь окна». Вышел он на Sintez Records, одной из новых, появившихся уже с приходом капитализма компаний. Основал Sintez Records бас-гитарист и вокалист «Машины Времени» Александр Кутиков. 14 сентября 1991 года сотни молодых поклонников собрались у магазина, дожидаясь возможности купить альбом и получить автограф.
– Джоанна, мы тебя любим! – выкрикивает кто-то из толпы в ответ на вопрос журналиста.
– Мы бы пожелали ей творческих успехов и побольше концертов и в Питере, и в Москве, и где угодно.
Толпа становилась все больше, стала волноваться, и в магазине решили запустить внутрь какое-то количество людей, чтобы они могли купить пластинку и плакат раньше назначенного времени презентации. Тоненькая струйка юношей и девушек проникла в магазин, однако толпа снаружи, в которой мелькало множество двойников Стингрей, только увеличивалась. На всякий случай, во избежание беспорядков, вызвали милицию. Желтые милицейские «газики» встали на тротуар, и милиционеры выстроились в ряд, чтобы оттеснить толпу.
Тот же тележурналист продолжал лавировать в толпе, задавая людям вопросы.
– Вы так на нее похожи, – остановился он рядом с девушкой, которую, как я позже узнала, звали Аня. Волосы у нее были выкрашены такими же слоями, как и у меня, на голове такая же шоферская кепка, на носу такие же очки, а в ушах такие же серьги. – Это ведь не случайно?
– Нет! – гордо мотнув головой, ответила девушка. – Но это не фанатизм, это немножко больше, чем фанатизм. Я сама для себя открыла Джоанну, никто мне не подсказал.
– Скажи, а тебя не смущает, что она поет по-английски? Тебе все понятно?
– Вы знаете, у меня уже второй ее диск, а первый я купила уже давно, и да, я перевожу, так что все понятно.
– А вы что скажете? – журналист перешел к еще одной девушке-двойнику. – Можете задать любой вопрос, и мы его передадим ей.
– Правда передадите? – спросила девица, глядя прямо в камеру. – Джоанна, солнышко! Как ты относишься ко всем твоим русским поклонникам? – Она смущенно замолчала.
– Спрашивай еще! – подбодрил ее журналист.
– Еще можно? В таком случае я бы спросила о ее творческих планах и хочу попросить, чтобы она чаще устраивала сейшены в Москве, и не только в Москве, а вообще по Союзу.
Она остановилась, пытаясь подобрать слова, которые хотела сказать по-английски.
– Joanna, I love very much!
Я в это время была еще дома, готовясь отправиться на презентацию. Я и понятия не имела, сколько народу соберется, и на самом деле боялась, что людей будет мало, – то-то будет неловко! Закончив одеваться, присела на краешек кровати, нервно поглядывая на часы.
Толпа тем временем прибывала с каждой минутой.
– Передайте ей большой привет, мы все ее очень любим, – прокричала в камеру еще одна поклонница.
– А за что вы ее любите? – спросил журналист.
– Она прекрасная певица и прекрасный человек.
– А откуда вы знаете, какой она человек?
– Ну, просто видно по человеку.
Если бы только я могла слышать, что обо мне говорят, пока я нервно кусала ногти у себя в квартире, ожидая тихой, унылой презентации!
– Мы желаем ей счастья в личной жизни, в творчестве, здоровья, всего самого наилучшего. И пусть приезжает в Советский Союз почаще!
Наконец, к магазину подъехала серая «лада». С переднего сиденья вышел Большой Миша, с заднего – Юрий Айзеншпис и я в полосатой желто-черной футболке и кожаной куртке. Я не поверила своим глазам, увидев огромную толпу.
Некоторые узнали меня и ринулись к машине.
– Привет! – сказала я дружелюбно. Большой Миша пытался оградить меня от толпы, но люди продолжали напирать.
– Нужно идти к служебному входу, – быстро сориентировался Юрий, увидев все увеличивающееся количество поклонников.
Не успела я опомниться, как меня уже вели в обход магазина. Толпа за нами не отставала. Впервые в жизни я почувствовала себя по-настоящему знаменитой, и тут же в голове мелькнула сценка нашего с Виктором панического бегства из булочной в Ленинграде от поджидавшей его на улице толпы. Чувство было приятное, но вместе с тем странное, будто в моем теле кто-то другой, а сама я смотрю на все это со стороны и хихикаю над абсурдом происходящего.
Войдя со служебного входа в торговый зал, мы слышали шум, крики и свист скопившейся у дверей толпы поклонников. Работницы магазина подвели меня к специально подготовленному для подписания пластинок месту и показали стеллаж, где продавались мои альбомы. Там же были пластинки Высоцкого. Могла бы я когда-нибудь подумать, что мой альбом окажется по соседству с легендой!
– О боже! – от волнения у меня перехватило дыхание. Все это казалось чистым безумием.
Тимур уже был внутри, пытаясь внести хоть какой-то порядок в царивший вокруг хаос. Рядом с ним был Марио Самолеа, который снимался в клипе Turn Away и с которым я успела подружиться. На ходу обняв обоих, я наконец-то уселась, чтобы подписывать пластинки. Со всех сторон ко мне тянулись руки со старыми и новыми моими альбомами, фотографиями, открытками и плакатами. Мне было не по себе в окружении десятка Джоанн Стингрей – так же, как и я, одетых и с такими же, как и у меня, прическами. Больший комплимент себе, впрочем, трудно было придумать.
У двери в магазин встали два милиционера, людей они пропускали небольшими партиями. Остающиеся снаружи прижимались лицами к окнам и стеклянным дверям, пытаясь увидеть, что происходит внутри, и заодно протиснуться поближе ко входу. У многих девушек в руках были букеты роз, которые они крепко прижимали к своим черным курткам. Добравшись до меня, они либо глупо хихикали, либо начинали плакать. Мальчишки же, получив долгожданную подпись, широко и счастливо улыбались.
Появилась и Люда – та самая, что приходила ко мне домой. Я была рада видеть ее знакомое лицо. Потом она подошла еще раз. А потом и еще раз. Мне было и забавно, и приятно видеть такое проявление преданности, и я с удовольствием подписывала все, что она мне протягивала.
– Можешь подписывать побыстрее? – шепнул мне на ухо Тимур, подталкивая очередь вперед. – Я хочу спросить директора, можно ли запустить еще людей.
– Отходите все от двери, отходите! – услышали мы ее крик, прежде чем Тимур успел подойти со своей просьбой. – Пускать не будем, пока не отойдете от двери!
– Мы со всей России приехали! – крикнул какой-то парень из продолжавшей наседать толпы.
– Помогите! – раздался вдруг истошный крик девушки, прижатой к двери.
Двери закрыли и сказали, что не откроют, пока не прекратится давка. Это, однако, привело к еще большему волнению и нетерпению. Стеклянная дверь треснула, и подписание было остановлено. Я тревожно смотрела, как Тимур побежал разбираться в случившемся.
В ожидании пока вновь откроют дверь, я не уставала поражаться, что люди готовы были ждать часами, только бы получить мой автограф. Во всем этом было какое-то безумие! Кто-то поставил мою пластинку на проигрыватель, и музыка разнеслась по всему магазину. Тимур тем временем стал пускать людей по одному, и очередь потихоньку задвигалась.
– Скажи, пожалуйста, ты случайно здесь? – услышала я обращенный к молодому парню вопрос журналиста.
– Нет, не случайно, я уже был здесь в прошлом году, когда вышел ее первый диск, и я с нею тогда уже встречался. Джоанна, как и Виктор Цой, – для меня родной человек, особенно теперь, после смерти Виктора. Ее музыка помогает нам жить в это трудное время.
Я не могла поверить своим ушам. Сердце мое готово было разорваться от счастья и благодарности. Вот каково это! – подумала я, вспомнив, как много раз я смотрела на окружавшую Бориса, Кинчева и Виктора толпу. Я и подумать не могла, что и со мной когда-нибудь произойдет нечто подобное. Энди Уорхол придумал когда-то формулу «пятнадцать минут славы»[293], но это чувство, я знала, останется со мной навсегда.
Как бы в подтверждение окончательного расставания с коммунизмом на бесплатный концерт «Монстры рока» в Москву слетелись Metallica, AC/DC, Pantera и Black Crowes. Организовавшая концерт компания Time Warner[294] провозгласила его «праздником демократии и свободы»[295] в стране, на протяжении долгого времени не позволявшей ни того, ни другого. Time Warner разрешили даже снимать концерт, чтобы потом сделать документальный фильм.
Провести концерт решили не в зале, и даже не на стадионе, а на аэродроме Тушино под Москвой. Мне вручили пригласительный билет и дали пропуск за кулисы, но, не будучи фаном этих групп, идти туда я не особенно хотела. В конце концов все же решила сходить, чтобы понять, не пропустила ли я за все эти годы чего-нибудь особо интересного в мире «тяжелого металла». И слава богу, что пошла, – разумеется, в коже и темных очках, – так как это оказалось одним из самых невероятных впечатлений моей жизни. Если Россия была Страной Чудес, то аэродром Тушино в тот вечер стал царством сердец, душ и криков.
Почти уже не использовавшийся к тому времени военный аэродром было не узнать – на нем красовалась великолепная сверкающая сцена с полным комплектом аппаратуры. Сцену окружали несколько десятков камер с операторами, а над полем парили закрепленные на длинных стрелах автоматические камеры. Как воздушные акробаты, они то ныряли вниз, то взмывали вверх. Вокруг сцены расположились сотни милиционеров. Стояли, нервно оглядывались, желая удостовериться, что они не одни, что где-то поодаль, на обочине поля, подогнаны еще десятки автобусов с их товарищами.
Меня провели на сцену и показали место где-то сбоку, откуда открывался лучший вид. Я была потрясена колышущимся передо мной океаном людских голов, дышащим и пульсирующим, как единый живой организм. Я знала, что хеви-метал в России популярен, но не подозревала, что настолько! По меньшей мере триста тысяч человек[296] с криками воодушевления и восторга тянулись к сцене.
– Стингрей! Стингрей! – вдруг раздались выкрики узнавших меня фанов. Я улыбнулась, помахала куда-то вниз рукой и поспешно ретировалась за кулисы.
Открывала концерт Pantera – группа парней с обнаженными татуированными торсами. Девушкам они определенно нравились, а юноши хотели на них походить. Рев искаженных всевозможными эффектами гитар поддерживал низкий, дьявольский голос вокалиста, и эта какофония полностью подавила и даже напугала меня. Но со временем, глядя на взмывающие вверх сжатые кулаки зрителей и видя, как они дружно прыгают под тяжелый рифф бас-гитары, я не смогла не поддаться всеобщему возбуждению. Следующими на сцену вышли Black Crowes – хиппи-версия Rolling Stones c такими дерзкими текстами, что челюсть у меня отвисла и так и осталась висеть до конца их сета.
– Вот это круто! – со смешанным чувством изумления и восторга бормотала я себе под нос, переводя взгляд от грязных патлатых музыкантов на бесчисленную толпу – поющую, визжащую, вздымающую вверх в хеви-металлическом салюте руки.
Metallica же и вовсе привела зрителей в состояние полного экстаза. Длиннющая грива вокалиста разметалась в разные стороны – визуальный аккомпанемент его высокому голосу и протяжным гитарным соло. Во время их сета произошло несколько столкновений между милицией и пьяными разнуздавшимися фанатами, но даже милиционеры, кажется, не могли устоять от охватившего всех возбуждения. Я не могла удержаться от мысли о том, как бы на все это посмотрел старый КГБ, – длинные грязные волосы, тяжелый грим, крики, визги и пьяное бесчинство.
AC/DC и их музыка еще недавно были запрещены в СССР. Я чуть не расхохоталась, представив гримасы на лицах и мученическое выражение глаз старой гвардии, доведись им такое увидеть. Группа вышла на сцену под приветственные визги и крики толпы. Я не могла оторвать глаз от гитариста в черных шортах и галстуке. Выглядел он невероятно смешно и в то же время завораживающе, оттеняя своим видом вокалиста в черной шляпе. Первую же их песню Back in Black я, к своему изумлению, узнала! Саша ее обожал, а я никогда не давала себе труда узнать, что же это за песню он постоянно крутит. Голос вокалиста звучал, как крик подстреленной и летящей отвесно вниз к земле птицы. Лицо его было невероятно подвижно, и по сцене он носился с огромной скоростью. Толпа хором вместе с ним пела Highway to Hell, и, в отличие от сплошного грохота предыдущих групп, я почувствовала, что меня захватили и мелодия, и сюжет песни. Уголком глаза я видела, что даже милиционеры и солдаты в восторге вздевают вверх руки. В разгар сета гитарист скинул рубашку, галстук и пиджак и в судорогах корчился на сцене, пальцы лихорадочно бегали по грифу и по струнам, а с тела ручьями лился пот. А когда над сценой взлетела гигантская надувная кукла обнаженной женщины с огромной грудью, я и вовсе перестала верить, что нахожусь в Советском Союзе. Я только качала головой, ожидая, что вот-вот это видение развеется.
В финале заключительной песни сцена взорвалась пиротехническим буйством фейерверков – дерзкий шаг в стране льда и снега. Но выглядело все это фантастически! Когда же толпа наконец потянулась к выходу, милиционеры выстроились в колонны, образовав две дорожки для зрителей. Я смотрела на исчезающие в темноте счастливые возбужденные лица, и в них мне виделся знак, символ. Я поняла, что Советский Союз пересек черту, после которой дороги назад уже нет.
«СТИНГРЕЙ ЗА… РЕШЕТКАМИ»
На такой заголовок заметки в «Вечерней Москве» я не могла не обратить внимания.
«Тридцатого января в час дня сотрудники “Мосфильма” были шокированы нашествием девиц в черных очках и “круто прикинутой” волосатой молодежи. Тридцать юных особей обоих полов пожертвовали учебным днем, чтобы сняться в клипе Джоанны Стингрей. Действие происходит в застойные годы, которые символизировались решетками, щедро расставленными режиссером Михаилом Хлебородовым. В съемках ролика, который планируется показать в новой программе “Видеопик”, принимали участие музыканты “Бригады С”, “Мегаполиса”, “Месс Эйдж”».
В конце 1991 года, даже в предпраздничной суете, события продолжали развиваться с прежней интенсивностью. Поняв, что число моих фанов стремительно возросло, я решила вовлечь их в свои планы. Третьим клипом с режиссером Хлебородовым должна была стать написанная вместе с «Играми» в честь Ленинградского рок-клуба песня Rock Club. В качестве оператора Хлебородов пригласил Мишу Мукасея, молодого худощавого парня, сына известного советского кинооператора[297].
Идея клипа была довольно проста: сцена в пустом складе с яркими неоновыми буквами Rok N Roll за нашими спинами. Неоновые буквы были английскими, но слово Rock’n’Roll было написано с ошибками. Мило, не правда ли?
На сцене собралась группа лучших гитаристов и барабанщиков: Сергей Галанин, Кирилл Турусов, Виктор Зинчук, Артем Павленко, Игорь Ярцев и Павел Кузин. Мне всегда нравилось находиться в окружении парней. С одной стороны, это придавало мне силы и уверенности, с другой – оттеняло мою женственность. Идеальное сочетание!
Марио на сей раз был в съемочной группе. Стоило мне подойти к ним, лица расплывались в улыбках, у каждого во рту при этом неизменная сигарета.
За сценой мы разместили фанов и моих двойников. Я возвышалась над ними с раскрашенной в цвета двух флагов гитарой Kramer и пела в укрепленный на красной стойке микрофон. Мы сняли множество дублей с разных ракурсов. А на проигрыше фаны поднимали вверх руки с горящими зажигалками и плакатами Save the World.
Больше всего из этой съемки мне запомнился симпатичный и вызывающе крутой панк-гитарист со светлыми волосами, одетый в черную кожу и с перстнями-черепами на всех пальцах.
Тут же была, конечно, и мой самый преданный фан Люда. Она вспоминает, что неделю не умывалась после того, как я запечатлела у нее на щеке поцелуй губами в черной помаде. Люда теперь ходила за мной по пятам, и даже свое пятнадцатилетие пришла отмечать ко мне домой. Я подарила ей свою фотографию с автографом и советский и американский флаги на подставке. Ее сияющее от счастья лицо дало мне идею провести конкурс, главным призом которого будет день с Джоанной Стингрей в Москве. Я смонтировала короткий трейлер и попросила своего менеджера Тимура его озвучить.
«А ты фан Джоанны Стингрей? Если да, то ты можешь быть одним из трех счастливчиков, победителей в конкурсе “Один день со Стингрей”! Отмечая выпуск нового альбома Джоанны Стингрей “Проходя сквозь окна”, мы предоставим троим счастливчикам, победителям в конкурсе, возможность встретиться с Джоанной в Москве и перекусить с ней в Pizza Hut. И поиграть в боулинг с ней и с ее друзьями. Это класс! А также все три счастливчика получат официальные майки, шапку, значок, плакат с ее автографом, афишу с ее гастролей, фотографии и три пластинки, выпущенные в СССР: “Джоанна Стингрей”, “Думаю до понедельника” и “Проходя сквозь окна”. А также американскую пластинку 1983 года. И, наконец, они получат пропуск за кулисы на любой концерт Джоанны.
Итак, как провести “Один день со Стингрей”? Во-первых, ты должен быть фаном. Ты можешь выглядеть, как Джоанна, или нет, ты можешь быть большим или маленьким, но ты должен быть фаном Джоанны. Во-вторых, ты должен послать открытку со своим именем, адресом, телефоном и возрастом по адресу: Москва, 103009, К-9. До востребования, Стингрей Джоанна (фан-клуб). Все письма и открытки должны быть отправлены до 1 декабря этого года включительно. Они будут опущены в мешок, и 20 декабря, в пятницу, в программе “Обоз” будут разыграны три открытки с именами победителей. И, если вам повезет, вы проведете один день со Стингрей! Один день со Стингрей – это фантастика!»
Я прикрывала рот рукой, чтобы не расхохотаться, глядя на гримасы Тимура и слыша зазывные интонации.
При монтаже на фразе «Один день со Стингрей» мы добавили эффектов, чтобы она звучала мощно и драматично. В трейлер вошли сцены толп фанов и кадры, показывающие, что именно ждет победителей. Я, Тимур, Марио и Хлебородов набивали рот пиццей, а Большого Мишу нарядили в рубашку, кепку, значок и все прочие аксессуары Стингрей. Никогда не забуду, как он стоял во всех этих стингреевских регалиях, с руками забитыми сувенирами, – мужественный и стойкий, как памятник викторианских времен. Все это время мы покатывались со смеху. В заключение Тимур встал рядом с вырезанной из картона в полный рост Джоанной Стингрей, дружески положив ей руку на плечо.
– Выглядит, как настоящая! – шепнула я на ухо Мише. Именно в этот момент Тимур подхватил картонную фигуру и с нею подмышкой вышел из кадра.
Трейлер несколько раз показали в новой программе «Музобоз» на Первом канале, вел которую молодой светловолосый красавец Иван Демидов – один из основателей «Телекомпании ВИД». 20 декабря в эфире я объявила победителей:
– Светлана Ершова из Москвы, Мария Котомуева из Перми и Михаил Ротов из Юрги!
Ребятам было соответственно 15, 19 и 15 лет.
Еще спустя несколько дней мы собрались все вместе. Они были милы, вежливы и в конце целого дня развлечений ужасно благодарны. Я тоже получила удовольствие от этого дня и от возможности увидеть мир и себя саму счастливыми глазами этих ребят. С удовольствием проделывала бы такое каждую неделю, будь такая возможность.
23 декабря я играла свой второй концерт в Московском Дворце молодежи. Я уже чувствовала себя вполне уверенно, выступая с сольником перед большой аудиторией. Саша в кожаной безрукавке, с банданой на голове был рядом – на возвышении, – и с ним за спиной за музыку я могла не волноваться. После каждой песни десять-двадцать фанов подбегали, дарили мне цветы и тянулись за поцелуем. Тимур всегда их отгонял, чтобы мы могли приступить к следующей песне.
– ДЖО-АН-НА! ДЖО-АН-НА! – скандировала толпа.
Ощущения мои при этом передать невозможно. Каждую новую песню зал мгновенно узнавал и приветствовал восторженными криками. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья.
Впервые я проводила Рождество в СССР, и тот концерт был для меня лучшим рождественским подарком. Большинство россиян праздновали Рождество по старому стилю, но мне ужасно нравилось, что в этот день я в Москве. Однако утром меня ожидал сюрприз. Михаил Горбачёв по Центральному телевидению объявил о своем уходе с поста президента СССР. Он стал последним лидером коммунистической России.
«Хочу от всей души поблагодарить тех, кто в эти годы вместе со мной стоял за правое и доброе дело…» Я тоже почувствовала себя среди тех, кого благодарил Горбачёв. Среди сверкающих рождественских огней меня переполняла гордость. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ничего из того, что я сделала, не было бы возможно, не будь в те годы у власти Горбачёва. Меня тут же посадили бы в тюрьму или, в лучшем случае, вышвырнули бы из страны.
В тот же день красный флаг СССР был спущен и заменен на триколор флага Российской Федерации. Все эти годы я не верила в Санта-Клауса, но верила в русский народ и в его способность мирно расстаться со своим прошлым.
– Что ты имеешь в виду – со мной хочет встретиться мафия?! – уставилась я на Тимура. Во рту от страха и волнения пересохло.
«Дикий Запад» с каждым днем дичал все больше и больше. Улицы Москвы внезапно заполонили огромные пузатые «мерседесы» с тонированными стеклами. Стали говорить, что многие преступники, державшие под контролем промышленность бывшего СССР, теперь воспользовались хаосом и присвоили себе огромные деньги. Средний россиянин с трудом пытался разобраться, что же на самом деле означает для него этот новый капитализм, и пока большинство людей в растерянности чесали затылок, проживая свои небольшие сбережения, воротилы бизнеса вовсю этим пользовались. Слышала я и о том, что мафия начала брать под контроль различные аспекты общественной жизни и что между различными мафиозными группировками идет ожесточенная борьба. Но все это, казалось, происходит далеко от меня, в какой-то темной, мрачной сказке. Как же я ошибалась!
– Один из твоих бывших охранников теперь работает с бандитами, – объяснил Тимур. – И он хочет с тобой встретиться и поговорить.
– Поговорить о чем?
Я не понимала, что мы можем предложить друг другу. Но я была благодарна, что они предложили мне встретиться и поговорить, вместо того чтобы просто схватить меня на концерте и уволочь куда-нибудь в подвал.
Встречу назначили у меня дома – тот самый мой прежний охранник Миша бывал там неоднократно.
– Мы видим по телевизору множество твоих клипов и понимаем, что за их трансляцию ты платишь, – без обиняков начал Миша, как только мы сели. – Мы хотим свою долю.
– Что ты имеешь в виду – я плачу за трансляцию?
– Все артисты платят за выход своих клипов в эфир, – ответил он.
Я покачала головой.
– Я никогда никому не платила за трансляцию своих клипов.
Это было правдой.
– Некоторые каналы попросили у меня клипы и дают их в эфире. Другие ставят мои клипы в ротацию в обмен на западные, что я им передаю. Я не получила денег ни за одну свою пластинку, а производство моих собственных клипов обходится очень дешево.
Он долго смотрел на меня немигающим взглядом темных глаз.
– О’кей, на этом пока остановимся. Но в будущем, возможно, нам придется встретиться еще.
– Хорошо, – неуверенно ответила я, провожая его до двери.
Все это было ужасно нервно, но, по крайней мере, ведут они себя по-деловому, и мне понятны их мотивы. Это куда менее страшно, чем нападение какого-то случайного хулигана на улице. И хотя некоторое время я еще тряслась от страха, но попыталась об этом забыть и вернуться к творческой работе.
Я все больше времени проводила с московскими музыкантами и, наконец, вновь начала ощущать энергию общего дела и общей тусовки, которая так привлекала меня в Ленинграде. Да, я скучала по старым друзьям, но мне нравилось вновь быть частью единой компании: басист «Бригады С» Сергей Галанин, Александр Скляр из панк-группы «Ва-Банк», Володя Шахрин из свердловской группы «Чайф», блюзовый гитарист Сергей Воронов и великолепный фронтмен «Бригады С» Гарик Сукачёв. Все они ребята творческие и отвязные, банда пиратов во главе с Гариком. За такими, как он, хотелось отправиться в полную приключений охоту за сокровищами. Отец Гарика прошел войну и даже побывал в фашистском концлагере. Гарик – один из лучших шоуменов, которых я когда-либо видела на сцене, да и вне ее. Его аудиторией был весь мир, и не было для него большего удовольствия, чем поразить, удивить эту аудиторию. Все в нем – голос, энергия, движение и жесты – выдавало подлинного флибустьера, плюющего на закон, и опасного, но вместе с тем умного и расчетливого. От него исходила природная сила, как ветер, надувающий паруса. Напившись, он напоминал пришельца из XVII века – разбрасывающего проклятья пирата в замызганной рубашке. Для меня он сам был произведением искусства, и, конечно же, я попросила его сняться в своем следующем клипе.
Оператор Миша Мукасей познакомил меня с молодым режиссером Федором Бондарчуком, сыном знаменитого Сергея Бондарчука, удостоенного Оскара за «Войну и мир». Это становилось все более и более заметной тенденцией в Москве – дети знаменитых родителей шли по стопам своих отцов. Мне это напомнило моих одноклассников в Beverly Hills High School, также ступавших проторенной дорожкой родителей.
Энергия Федора покорила меня сразу. Он был молод, полон харизмы и маниакально предан творчеству. Партнер Федора Степа Михалков был сыном известного кинорежиссера Никиты Михалкова. Федор и Степа основали на «Мосфильме» компанию Art Pictures и в полный рост использовали для своего дела все доступные им возможности и связи. Мы стали думать о том, чтобы Федор со всеми своими ресурсами спродюсировал и поставил один из моих клипов.
– Dancing in the Sky, – наконец решил он, назвав написанную мною вместе с Сергеем Курёхиным песню.
Декорацией клипа стала миниатюрная версия кроличьей норы. На кроваво-красном фоне двигались раскрашенная как зебра обнаженная девушка и парень, выкрашенный в красно-белые цвета. Клип получился непритязательный, но полный драматизма, со множеством крупных планов. Вокруг меня – в неизменной черной кепке, с ярко-красными губами и в темных очках – кружили белые птицы. Лицо у меня было напряженным, даже злым, и при монтаже Федор с помощью эффектов заставил изображение пульсировать в ритм с музыкой. В инструментальном проигрыше Гарик, весь в черном, с темными усами на белом лице, сидел за черным пианино, вокруг которого кружили белые птицы. Играл он одной правой рукой, тело и лицо были развернуты к камере, и смотрел он в нее, не мигая, как настоящий волшебный пират.
Федор – прирожденный режиссер. Как верховный Зевс он царил среди нас, божков меньшего калибра. Еще в детстве я слышала многочисленные истории о том, как актрисы влюбляются в режиссеров, что всегда казалось мне глупостью. Но тут я почувствовала, что влюбляюсь в Федора. И дело было не в том, что он был божественно красив – неотразимо привлекательным его делали талант, энергия и видение. На съемках он часто просто стоял за камерой, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на меня. Затем он подносил руку к лицу и смотрел на меня уже сквозь нее. Подходил ближе, еще ближе, пока мы не оказывались лицом к лицу друг с другом. Он протягивал руку, отводил у меня с лица прядь волос, и от этого жеста я просто таяла. Весь период съемок я сдерживалась, но в самом конце, когда он подошел ко мне, я уже не выдержала.
– Ты не хочешь меня поцеловать? – спросила я. Что он и сделал.
Так начался наш союз – творческий и профессиональный, а иногда и не только профессиональный.
Теперь, когда «железный занавес» окончательно рухнул, люди Запада устремились в Россию.
Из Америки первыми приехали миссионеры, одержимые страстью спасать людей, которых они в глаза-то никогда не видели. Однажды я открыла дверь и увидела четверых подростков – точь-в-точь таких же, как и мои фаны, время от времени появляющиеся у меня на пороге с просьбой об автографе или желанием подарить мне открытку или свежие фрукты. Эти же вместо просьб об автографе почтительно склонили головы и заговорили все сразу, перебивая друг друга:
– Мы так вас любим! Мы хотим только убедиться в том, что вы верите в Христа, чтобы не угодить в ад!
Мне стоило немалого труда сохранить самообладание и не расхохотаться от дикости происходящего.
– Религия – личное дело каждого, – сказала я им. – Делиться ею с другими нельзя.
Такое происходило еще пару раз к полному моему недоумению, пока я не сообразила, что ребят этих отправляют в Москву американские миссионерские организации.
– Обо мне не беспокойтесь, – со вздохом сказала я, увидев на пороге очередную группу миссионеров. – Я верю в Бога, и человек я очень духовный. – И захлопнула дверь, прежде чем они успели и рот раскрыть.
Меня воспитывали отец-еврей и мать-католичка, и за ужином мы скорее пялились в телевизор, чем говорили о религии. О Боге я слышала лишь тогда, когда моя старшая сестра Ребекка была мною недовольна.
– Бог мой, Джоанна! – восклицала она, склоняясь надо мной всей своей высокой, стройной фигурой. – Да что ты творишь, в самом деле!
Я всегда верила в Бога, но для меня он не был частью той или иной официальной религии, не был связан ни с церковью, ни с синагогой. Он был скорее неким смутным чувством внутри меня или неуловимым мерцанием в бесконечном ночном небе.
Поэтому меня слегка обескураживали эти возникающие внезапно на пороге молодые люди, с чувством и страстью пытающиеся убедить уверовать в Бога просто потому, что они любят меня. В глазах их была тревога, даже страх от того, что произойдет с человеком, если он не примет принципы христианства. Но религия никогда не ассоциировалась у меня с тревогой и страхом. Духовность, как и музыка, должна вдохновлять и укреплять в людях надежду.
Зачастили люди и из организации AESOPS[298], распространявшей информацию об опасности СПИДа. Немало моих друзей-геев в Лос-Анджелесе умерли от этой ужасной болезни, и я решила, что хочу помочь в решении остающейся еще закрытой для обсуждения в России проблемы. Гомосексуализм в стране все еще был вне закона, поэтому люди из AESOPS в своей работе всячески подчеркивали, что СПИД грозит и гетеросексуалам тоже. Я даже пару раз выступала на организуемых ими для молодых женщин встречах. Начинала с более знакомых и менее рискованных экологических проблем, раздавала брошюры «Гринписа», чтобы как-то настроить девушек на позитивную пропаганду, и лишь потом переходила к проблеме СПИДа.
– Самый надежный способ предохраняться от болезни – всегда пользоваться презервативом, – повторяла я вновь и вновь.
Насколько я знала, русские презервативами пользовались очень неохотно, да и найти их было непросто. Слышала я, что даже в высших слоях общества для многих средством контроля над рождаемостью оставался аборт. Мне это казалось опасным и вредным для здоровья безрассудством, и я всячески хотела помочь молодым женщинам избежать такого выхода. После того как специалист объяснял механизм распространения вируса HIV, я приступала к наглядной демонстрации. Каждая получала в руки огурец, и я заставляла девчонок практиковаться в надевании на него презерватива. Девчонки хихикали, огурцы и презервативы выпрыгивали у них из рук и разлетались по столам и по всей комнате. Домой каждую из них мы отправляли с упаковкой разноцветных презервативов.
Я по-прежнему пыталась совершать свои ежедневные прогулки, но меня все чаще и чаще останавливали незнакомые люди. Они были предельно милы, просили автографы, заговаривали со мной, но для меня прогулки были средством уединения, медитации и отвлечения, без чего весь день я пребывала в раздраженном, взвинченном состоянии.
Я стала убирать волосы и всяческими другими путями пыталась изменить свою внешность. Я не имела ничего против, если меня узнавали в других местах – например, в ресторане, где меня усаживали за лучший столик или приносили особо вкусный десерт. Или, скажем, когда на концерте мне давали пропуск за кулисы и приглашение на афтепати. Но бывали моменты, когда повышенное внимание становилось навязчивым и неприятным. В универсаме, например, люди буквально подходили вплотную и бесцеремонно разглядывали, что там лежит в моей тележке с продуктами, а то еще и начинали обсуждать мой рацион, будто меня тут нет. «Какое вам дело до того, что я ем?! – хотелось воскликнуть раздраженно. – Какое вам дело, во что я одеваюсь?!» Я понимала, что такое любопытство – неизбежная составляющая настигнувшей меня славы, но нередко мне хотелось превратиться в невидимку. Многое бы я отдала, чтобы иметь возможность пройти по магазину с распущенными волосами и полной тележкой без навязчивого внимания любопытных глаз.
Не знаю, как справлялся с этим Дэвид Боуи – звезда-легенда не только у себя в стране, но и во всем мире. Я брала интервью у него и его новой группы Tin Machine и не могла поверить, насколько естественно и непринужденно он вел себя. Будто слава не только не заставила его укрыться в скорлупу или ощетиниться, но, наоборот, раскрыла в нем лучшие черты, превратила его в сверкающий бриллиант.
– Рад снова видеть тебя, Джоанна, – сказал он, широко улыбаясь во все свое красивое лицо. Видно было, что он доволен своей жизнью и своей новой группой. Он с такой страстью относился к своей музыке и к тому, чтобы ее услышали как можно больше людей, что я решила помочь ему с контрактом на выпуск альбома Tin Machine II на одной из новых независимых фирм в Москве – SNC Records[299]. Боуи был счастлив, особенно, когда мне удалось договориться, что на русском релизе сохранится оригинальная обложка с четырьмя обнаженными мужcкими фигурами.
– Вот молодчинка! – радостно воскликнул он, когда я поделилась с ним новостью.
С помощью своего приятеля Хауи из Sire Records с его многочисленными связями я стала брать интервью у западных звезд. Мне хотелось сделать из этих интервью регулярную телепрограмму. К тому времени у меня уже накопилось достаточно контактов с важными людьми на различных российских телеканалах. Все уже было совсем не так, как в старые времена, когда на встрече была только я и пара пожилых дядечек, каждые десять минут опрокидывавших рюмку водки «за успех предприятия». Теперь на важных постах сидели модные молодые ребята, и мне не приходилось выдавливать из себя улыбку, обжигаясь ненавистным алкоголем. Эти ребята всё прекрасно понимали, и с ними было легко обсуждать мое западное видение программы. Пожалуй, самым впечатляющим из них был Костя Эрнст, с которым я познакомилась, когда он работал еще на «Взгляде». Теперь же у него была своя собственная программа «Матадор». Высокий утонченный красавец с острым умом и особым обаянием, которое, как говорил мой отчим, дается человеку только от рождения. Уже тогда я понимала, что в один прекрасный день Костя станет очень важным человеком[300]. Он включил в свою программу какие-то мои вещи и помогал мне в моих разных теленачинаниях. А идею интервью с западными звездами он поддержал настолько, что даже принимал участие в монтаже этих интервью и сделал их регулярной рубрикой еженедельной программы «Музобоз».
В это же время Гарик Сукачёв пригласил меня принять участие в организованной им съемке клипа в студии SNC на песню Кинчева «Все это рок-н-ролл». Я была счастлива – в клипе были задействованы почти все важнейшие фигуры русского рока. Мне досталось всего три строчки – кроме подпевания хором, – но зато одна из них оказалась самой скандальной.
«Ну а мы, ну а мы педерасты!» – с энтузиазмом пела я слова, которые никто другой петь не захотел. Я тогда совершенно не понимала, что слово это, обозначающее гомосексуалистов, в русском языке было оскорбительным и почти неприличным. Даже сегодня, вспоминая об этом, мне становится не по себе. Знала бы я, что пою, ни за что не согласилась бы.
В клипе снималась вся напрочь отвязная банда негодяев: Гарик, Кинчев, Шевчук, Бутусов, Галанин, Шахрин, Скляр, гитарист «Алисы» Игорь «Чума» Чумичкин, а также гитарист и барабанщик «Бригады С». На фоне оранжево-красной стены мы двигались, раскачивались, танцевали – в общем, вытворяли все, что нам приходило на ум для выражения своих чувств. Я танцевала и спела строчку вместе с Шахриным, вписавшись в его умиротворенно-спокойное расположение духа. Возникшая между нами всеми органичная связь способна была потрясти космос. Было совершенно очевидно, что все эти музыканты относятся друг к другу с огромным уважением и любовью. Я полностью погрузилась в эту любовь и больше всего хотела, чтобы день этот продолжался бесконечно.
Веселье таки продолжилось! 16 мая 1992 года «Бригада С» организовала концерт, который так и назвали в честь песни Кинчева – «Все это рок-н-ролл», и в нем должна была принять участие вся банда из видеоклипа. В честь концерта выпустили даже специальную футболку с нашими лицами. Свою я храню до сих пор.
Проходил концерт во Дворце спорта «Крылья Советов» в Москве, в зале на 5600 мест. Обе песни, в которых я была задействована, относились к числу моих самых любимых. Сначала я спела с Гариком Сукачёвым песню Have You Ever Seen the Rain? группы Creedence Clearwater Revival. Голос Гарика, как меч, пронзал весь огромный зал, пробивал кожу и продирал зрителей до самых костей. На мне была купленная в Англии майка с белыми черепами и надписью FUCK CENSORSHIP. Осознание того, что именно в этой майке меня снимают и покажут в «Программе А» российского телевидения, придавало мне особое воодушевление. На американское телевидение в такой майке меня никогда бы не пустили, и в собственных глазах я выглядела настоящим бунтарем. Прыгая по сцене и облокачиваясь на Гарика, я чувствовала – это мое, это то, где я хочу быть и что я хочу делать.
В финале концерта прозвучала, само собой разумеется, «Все это рок-н-ролл». С первых же аккордов толпа ринулась к сцене, воздевая вверх руки с бенгальскими огнями. Даже сейчас, когда я смотрю видеозапись этого концерта, кровь у меня вскипает от исходившей в тот вечер со сцены энергии.
– Это, возможно, была последняя настоящая рок-н-ролльная акция с точки зрения того неподдельного братства, которое царило на концерте, – сказал ведущий «Программы А» Сергей Антипов. Для нас всех на сцене в тот вечер и на самом деле «все было рок-н-ролл!»
«Чистая жизнь – хорошая жизнь», – всячески проповедовала я в своих интервью в связи с фестивалем «Рок чистой воды», но русские начинали понимать, что чистая жизнь еще и дорогая жизнь.
После первого воодушевления гласностью и началом капитализма россиян, как обухом по голове, настигла жестокая правда – с них теперь будут брать реальную плату за пользование электроэнергией и водой. До сих пор все это стоило копейки, но выяснилось, что свобода, как и все остальное, имеет свою цену. Цена эта теперь для многих и многих становилась тяжелой обузой.
С раннего детства отец неустанно шпынял меня всякий раз, когда я выходила из комнаты, не выключив свет. Он постоянно твердил об экономии, и бережное отношение к энергии вошло у меня в привычку. В России для привыкших к копеечной цене услуг людей внезапный переход был болезненным, ведь он противоречил сложившемуся укладу. Для того чтобы привыкнуть к новой жизни, требовалось время. Интересно, по-прежнему ли Юрий часами плескался в ванне, не выключая воду?
Прежний тусовочный образ жизни отходил в безвозвратное прошлое. Темп жизни резко ускорился, и поезд воображения мчал меня вперед на полных парах. Вместе с Людой Новосадовой мы создали фан-клуб, который она и стала вести. Для конкурса «Один день со Стингрей» в почтовом отделении на Тверской я завела ящик для корреспонденции «до востребования», и еще много месяцев после конкурса мы получали письма и рисунки от фанов со всей России. Из этих рисунков на стене у себя в квартире я сделала целый коллаж. Юрий Шевчук, приехав с гастролей в Мурманске, рассказывал, что видел там девчонок, одетых, как я, с такой же раскраской волос и прическами. В информационном вестнике, который Люда рассылала членам фан-клуба раз в несколько месяцев, мы сообщали обо всей моей деятельности и отвечали на вопросы, которые приходили в мой адрес. Включали мы в него и присланные фанами фотографии и Сашины рисунки. И даже придумали и соорудили официальную печать «Фан-клуб Дж. Стингрей».
Федор время от времени появлялся у меня дома, однажды мы даже встречались дома у Большого Миши. Я сходила с ума, дожидаясь его, но мгновенно таяла, как только он возникал на пороге со своей очаровательной, неотразимо-страстной и кокетливой улыбкой. Он согласился снять мой следующий клип, но песню я должна была выбрать сама. Я выбрала песню Виктора со своим английским текстом – Danger[301]. Припев в ней вполне отражал ситуацию, в которую мы с Федором себя поставили.
– Danger, – шептала я ему в предрассветной тьме. – Evil love will burn in the fire[302].
Федор тем временем полностью сосредоточился на клипе. Если он включался в проект, то отвлечь его не могло уже ничто, даже страсть. Снял он его прекрасно, в изысканном черно-белом стиле. Бо`льшая часть клипа была снята на самом деле без меня, в сырой и холодной российской тюрьме, и сюжет его следовал за новым в этой тюрьме заключенным, мускулистым красавцем с тяжелой челюстью и печальными глазами. Федор придумал несколько потрясающе-напряженных моментов: крупный план захлопывающейся двери тюремной камеры, швабра, скребущая тюремный пол. Помню, я как завороженная смотрела на все это во время первого просмотра.
Меня Федор снимал в павильоне. На мне был черный парик и мои любимые новые очки – круглые, с зеркальными стеклами. Голову мою он осветил сзади, так что лицо было видно лишь тогда, когда я поднимала руки, и отраженный от бледных пальцев свет падал на него.
– Поиграй с этим! – подстегивал он меня во время съемок.
Он брал мою руку в свою и медленно двигал ею, показывая, как я могу контролировать сочетание света и тени.
В этой песне я чувствовала себя сильной, дерзкой, острой, загадочной. Если бы только мы могли так же контролировать себя и в повседневной жизни, ускользая, когда нам это нужно, в кромешную темноту!
После Danger мы сделали с Федором еще одно видео – Steel Wheels. Для каждого нового клипа он находил новое ощущение и новое видение. В нем бил неистощимый источник воображения и фантазии. На сей раз мы снимали ночью в подвале старого жилого дома. Выглядело это, как развалины Армагеддона, – вода из проржавевших труб стекает в заброшенный, призрачный мир, заполненный палатками из прозрачного пластика. Большую часть времени нам приходилось ждать – массовки, грима, декораций. Я стояла рядом с Федором и оператором Мишей Мукасеем. Мы дурачились, фотографировали, но я не могла отвести глаз от освещенной ночным сиянием фигуры Федора. Всякий раз, когда он ненароком касался меня или его взгляд встречался с моим, мне хотелось отправить всех домой и тут же, в это же мгновение, предаться безудержной любви. Если уж мы присутствуем при конце света, то зачем сдерживаться?
Съемки, наконец, начались, и мы все оказались поглощены скрытой в полной отчаяния темноте энергией. Клип представлял собой серию ярких, изобретательно поставленных и выразительно снятых сцен: странные, внезапно откуда-то появляющиеся и так же внезапно исчезающие люди, освещенное мерцающими свечами пространство, вращающееся на крупном плане огромное металлическое колесо, беснующийся и дергающийся на поводке с шипами и заклепками пес.
В тусклом свете мрачного подземелья мои белые, как слоновая кость, лицо и руки мерцали, будто сами источали свет. Лучшие, на мой взгляд, кадры – когда я раскрываю ладони, и на них кровавые пятна, будто меня только что сняли с креста. И еще – красные губы, контрастом со снежно-белыми зубами. Они напомнили мне знаменитую сцену из моего любимого «Шоу ужасов Рокки Хоррора»[303].
В финальной сцене горящее пламя медленно уходит из кадра, который погружается в сплошную черноту. Мы все стояли в этой тьме, покрытые осыпающимся на нас пеплом, и, когда поняли, что клип, наконец, снят, закричали от радости и восторга.
Летом 1992 года я приняла участие в музыкально-экологическом круизе по Волге под названием «Фестиваль “Рок чистой воды”». Несколько групп, в том числе и из стран Запада (из Ирландии, Италии и Канады), плыли вниз по Волге и на запланированных остановках в шести городах выступали с пропагандой экологического движения. На часть тура я присоединилась к «Бригаде С», Александру Скляру и Сергею Воронову.
Стоя на палубе теплохода между Скляром в бандане с черепом и Вороновым в неизменной черной шляпе, я любовалась проплывающими мимо нас церквями. Выглядело все идиллически мирно. Под лучами теплого летнего солнца все расслабились и, облачившись в майки и шорты, с момента отправления теплохода не выпускали из рук бутылки с пивом. В какой-то момент несколько музыкантов устроили «бутылочный джем», превратив опустошенные бутылки в трубы и ударные инструменты. Есть замечательный снимок Сукачёва и его компании за заполненным бутылками и окурками столом.
Каждая остановка в небольших поволжских городах переносила нас по меньшей мере на сорок лет назад. В одном городе местные жители встретили нас демонстрацией протеста. В руках они держали плакаты: «Не плюй в Волгу – пригодится». Волга веками кормила Россию, но к тому времени запасы рыбы в ней были практически полностью истощены. Гнев и злость людей были понятны. В этой поездке у меня открылись глаза на многое: в провинции, в отличие от больших городов, люди не имели доступа к изобилию продуктов и товаров. Контраст с Москвой – с ее ломящимися от изобилия магазинами, ярко освещенными улицами, броскими витринами и толпами хорошо одетых людей – был разительным.
11 и 12 июня я выступала в концертном зале «Россия» – одном из моих самых любимых и самом престижном в Москве, – в непосредственной близости от Кремля. Зал на две с половиной тысячи мест был полон, каждой песне зрители подпевали, и наши слившиеся воедино голоса отражались эхом от высокого потолка зала. Аппаратура была явно лучше, чем та, на которой я играла обычно, и звукорежиссер Саша был настоящим профессионалом. Осветитель был тоже хорош. Прыгая по сцене, я видела, как пространство переливается разными цветами, снизу ползет источаемый сухим льдом дым, и все вместе превращается в захватывающее, завораживающее зрелище. На заднике была изображена моя огромная фигура с именем – «Джоанна Стингрей». На мне была та же футболка FUCK CENSORSHIP, руки – в черных перчатках.
В первый вечер фаны почти сразу же соскочили с мест и сгрудились вокруг сцены. Некоторые даже уселись на сцену, свесив ноги вниз в зал и повернувшись телом в другую сторону, чтобы видеть меня. Мне нравилось, что они так близко, и я с удовольствием следила, как они губами повторяют слова моих песен. Несколько раз я чуть не свалилась в зал. Тимура это пугало – он вместе с охранниками мгновенно подбегал и затаскивал меня обратно на сцену.
На песне Tsoi Song я сама спустилась в зал, который дружно вместе со мной скандировал: «Ye man!», а на словах «Цой! Цой!» взрывался восторженным ревом.
Во второй день, выйдя на сцену, я увидела, что она отгорожена от зала барьером. Люда тоже помнит это:
– Во второй день все поменялось – между нами и сценой было выгорожено большое пространство, куда нас не пускали. Я решила, что ты не хочешь подпускать нас так близко к себе.
Я понятия не имела, почему планировку зала решили поменять. Фаны в непосредственной близости придавали мне энергию, я прямо чувствовала их дыхание, когда они повторяли вслед за мной строчки песен.
– Тимур, почему все поменяли? – недовольная, спросила я у своего менеджера.
Вместо ответа он вручил мне газету «Вечерняя Москва», в которой было написано: «Восторженные поклонники были настолько разгорячены концертом, что чуть не убили певицу на сцене. Охране с трудом удавалось возвращать зрителей на те места, за которые они заплатили».
– Ну что же, если мне суждено умереть, – пробормотала я, – то лучше способа не придумаешь.
После концерта у выхода меня поджидала толпа желающих получить автограф. Я не ушла до тех пор, пока не расписалась для каждого из них.
Я уже и не думала, что может быть что-нибудь круче выступления на концерте, но то, что случилось буквально через несколько дней, вознесло меня просто на седьмое небо.
Глава российского «Гринписа» Дима Литвинов пригласил меня поучаствовать в их первой мирной демонстрации протеста в России. Я немедленно согласилась.
– Скажи, где и когда я должна быть! – с воодушевлением сказала я ему.
– Сама акция назначена на 15 июня, но накануне мы проведем репетицию.
Мне нравился Дима – теплый, увлеченный своим делом человек с пышной бородой и в круглых темных очках.
– Пока никому не говори о демонстрации и о том, что ты в ней участвуешь. Залог успеха протеста – в его неожиданности, никто заранее ничего не должен знать, – предупредил он.
Дима мне рассказал, что в Англии, в нарушение права на свободу слова, запретили мирную демонстрацию у завода по переработке плутония. Мне передалось его возбуждение – я просто кипела от энергии и чувствовала, что стою на пороге чего-то по-настоящему важного.
В назначенный день я была в офисе «Гринписа». Несмотря на нетерпеливое возбуждение, меня невероятно впечатлила безукоризненная организация ребят – каждая деталь была тщательно продумана.
– Мы прикуем себя к ограде британского посольства здесь, в Москве, – сказал Дима собравшимся.
Каждому из нас выдали цепь и замок, и мы попрактиковались в быстром навешивании цепи на ограду и мгновенном повороте ключа в замке. Помню, с какой сосредоточенностью и вниманием я отнеслась к заданию: весь мой мир в эти минуты сосредоточился на двух кусках металла у меня в руках. Меньше всего мне хотелось оказаться самым слабым звеном в цепи протеста.
Нас проинструктировали, что двигаться придется предельно быстро. К зданию посольства мы подъедем в белом фургоне, и, когда дверь откроется, мы все должны выскочить и мгновенно приковать себя к ограде. Дима в это время с высоко поднятыми вверх руками подойдет к милиционерам, охраняющим посольство, и объяснит, что это мирная акция протеста. Приковавшись, мы заткнем рты специально подготовленными кляпами раскраски британского флага и поднимем огромный плакат со словами: «БРИТАНИЯ, РАСПРОСТРАНЯЙ СВОБОДУ СЛОВА, А НЕ ПЛУТОНИЙ! ГРИНПИС».
Все это мы несколько раз отрепетировали во дворе офиса. Без бега, криков или смеха. Полная сосредоточенность. Мне казалось, что я попала в какой-то захватывающий фильм.
В день акции я проснулась в том же нервном возбуждении, которое охватывает меня перед концертом. Я посмотрела на себя в зеркало: в футболке со словом Greenpeace было столько силы и столько смысла! Я была частью группы, которая борется за честный и достойный мир, и гордости моей не было предела!
Мы загрузились в фургон и, не говоря ни слова, отправились к зданию посольства. В узком темном фургоне витал дух решимости. Самый большой риск для нас представляли вооруженные солдаты – российская армия ничего не знает о «Гринписе» и о мирных акциях протеста. Британские солдаты – будь они выставлены на охрану своего посольства – поняли бы, с чем имеют дело. «Медведи» же непредсказуемы.
– Только бы они не стали в нас стрелять! – прошептала я сама себе, когда фургон замедлил движение и остановился.
Дверь открылась мгновенно.
– Пошли, пошли! – услышала я чей-то голос.
Я вышла и быстро пошла, не отрывая глаз от металлической ограды прямо передо собой. Подошла, заученными движениями приковала себе к решетке и тут же передала ключ собиравшей ключи девушке из «Гринписа». До меня доносились звуки возбужденного разговора между охранниками и Димой, но разобрать слов я не могла. Ощущение было такое, будто меня погрузили в воду, и тяжесть того, что мы делаем, тянет меня на дно. По счастью, препирательство Димы с милицией продолжалось недолго.
Так мы и стояли, прикованные, в надежде, что акция достигнет своей цели прежде, чем нас арестуют. В здании посольства Томас Шульц и Шон Берни из Greenpeace International вели переговоры с новым британским послом сэром Брайаном Фоллом, и мы вытягивали шеи, пытаясь понять, что же происходит внутри. Подъехала машина, затем еще одна. Подтянувшиеся журналисты забрасывали Диму вопросами. Он отвечал в духе, что есть глубочайшая ирония в том, что подобную акцию можно провести в Империи зла, но не на родине демократии, в Британии.
У меня взял интервью журналист Moscow Guardian.
– Я работала с «Гринписом» еще в Америке, – объяснила я ему. – А в Москву я приехала еще до времен гласности, так что концепция свободы слова для меня чрезвычайно важна.
Примерно через час после нашего прибытия посол Британии пообещал передать озабоченность «Гринписа» британскому правительству. На этом наш протест закончился. Я почувствовала невероятное облегчение. Акция заставила меня остро ощутить причастность ко всему человечеству и необходимость нашей всеобщей солидарности. Нам нужно бороться друг за друга и за нашу планету.
Кроме сигнала Британии, успех нашего мирного протеста показал людям в России, что в этом молодом, только-только становящемся на ноги государстве у них есть право говорить. Я никогда не забуду охватившее меня в тот день чувство глубокого удовлетворения и гордости за страну, ставшую моим вторым домом.
Я уже была почти готова всю свою жизнь посвятить работе с «Гринписом», но буквально два дня спустя вновь оказалась на сцене – на стадионе «Лужники» проходил концерт памяти Цоя.
– Сегодня – тяжелый день для меня, – обратилась я к переполненному стадиону; передо мной колыхалось море из знамен и плакатов со словом «Кино» и приветственно поднятых вверх рук. – Последний раз я выступала здесь два года назад вместе с «Кино». Это был последний раз, когда я говорила с Виктором и видела его. Я любила Виктора.
В память о Викторе я спела его песню «Гость», и, наверное, он гордился бы мной – ведь спела я ее по-русски.
– «Эй, кто будет моим гостем?» – пела я изо всех сил, повернув лицо к небу, в надежде, что он услышит меня. Интересно, свободы слова достаточно, чтобы пробиться к Небу? Я хотела, чтобы мой любимый Гость знал, насколько мне его не хватает.
После тура по России и участия в качестве специального гостя в фестивале «Мисс Рок-Европа 92» в Киеве накануне своего дня рождения 3 июля 1992 года я вернулась в Москву. Это был редкий день рождения, который я проводила в России, и отметить его я решила в кегельбане гостиницы «Москва» вместе с «Бригадой С».
– Happy fuckin’ birthday to yoooou! – в унисон орали Сергей и Гарик. Этим двоим только дай повод погулять.
Боулинг был заполнен едой, выпивкой и гостями. Я переходила от одного к другому, принимая поздравления и подарки. Домой вернулась полностью измученная и готова была уже рухнуть на кровать, как вдруг зазвонил телефон. Звонил молодой кинорежиссер Роман Качанов.
– Хочу пригласить тебя сыграть роль в моем новом фильме, – сказал он, когда я сняла трубку. – Это сказка для взрослых.
Кино? До сих пор я никогда об этом не думала, но, как и многое другое в моей жизни, когда вдруг представляется новая возможность, сказать «нет» я не могу.
Мы встретились с Романом, чтобы обсудить фильм, мою роль и примерить несколько платьев – посмотреть, как я буду выглядеть в облике своего персонажа.
– У меня только одна просьба – чтобы волосы мои сохранились в своем виде, – сказала я ему.
Не знаю, почему мне это казалось столь важным, но Роман согласился.
Болтать по-русски я уже научилась, но кириллица все еще давалась мне с трудом, и прочесть сценарий самостоятельно я была не в состоянии. Друзья переводили мне уже опубликованные комментарии.
– Журнал «Эфир» считает, что с точки зрения жанра фильм будет представлять собой фантастическую сказку с элементами комедии, – читал мне вслух Большой Миша. – А Инна Ткаченко из газеты «Коммерсант Daily» пишет, что «“Урод” – отличный пример российского комедийного мистификаторства, доказывающий: нет ничего смешнее страшного. Урод появляется на свет в провинциальном роддоме в возрасте “примерно тридцати лет” и начинает свое путешествие по жизни. Он обладает уникальным даром принимать образ любого, кто привлечет его интерес, – от графа Монте-Кристо до Арнольда Шварценеггера и Иисуса Христа. За ним, естественно, охотится маньяк из КГБ. Урод, как положено, влюбляется, но не прежде, чем прочтет откровения “Камасутры”. Нет ничего забавнее борьбы добра со злом».
– Вау! – произнесла я после некоторого молчания, пытаясь переварить услышанное. – Звучит, как полное безумие.
– Ну, для тебя ничего сложного, – меланхолично заметил Миша. – Ты сама ведь, по сути, безумна.
Мне досталась роль возлюбленной Урода, американки по имени Джейн. Самого урода играл Никита Высоцкий, сын знаменитого Владимира Высоцкого. Великий бард умер в 1980 году, но и спустя десятилетие никто не смог обогнать его по количеству продаваемых пластинок. «Маньяка из КГБ» играл великолепный Алексей Золотницкий. Просматривая уже готовый фильм, я поняла, что Золотницкий – один из лучших актеров, которых я когда-либо видела на экране. Он умудрялся быть одновременно страшным и смешным – карикатура, но ужасно похожая на людей вокруг. Это было просто невероятно!
Снимали мы в Москве и в Сочи. Сочи был прекрасен, и я без труда представляла стекающиеся сюда летом толпы туристов. В Москве же зима выдалась невероятно суровой. Жуткий холод – чуть ли не самое яркое воспоминание об этих съемках. Многие съемочные дни были натурными, и после каждой сцены я неслась в автобус согреться. Уже буквально через пять минут пребывания на воздухе я переставала чувствовать свое тело. Спотыкаясь и чертыхаясь, неслась к теплому автобусу на ногах-ледышках. Как пущенный с огромной скоростью футбольный мяч я влетала в автобус, меня тут же укутывали в теплые одеяла, растирали кисти и ступни и отпаивали горячим чаем, готовя таким образом к очередному выходу в чудовищную стужу.
Самой смешной в процессе съемок оказалась сцена, где мы с Уродом взбегаем вверх по длинной лестнице и в какой-то момент останавливаемся для поцелуя. Все знали, что от сигарет меня буквально тошнит, а Никита, как, впрочем, и все остальные на площадке, курил беспрерывно. Ощущение у меня было такое, будто я целу´ю пепельницу, но вся съемочная группа требовала дубля за дублем и валилась на пол от смеха, видя мои гримасы отвращения при каждом поцелуе. Когда же я переставала морщиться, то и сама не могла удержаться от смеха.
Во время сцены в баре Урод превращается в Шварценеггера и должен пронести меня на руках по лестнице вниз. Гримеры и костюмеры сделали из Никиты настоящего культуриста, но на самом-то деле под накладными мышцами крылось тощее тело. Я жутко боялась, изо всех сил вцепилась в него и молила Бога, чтобы Никита не споткнулся и мы не покатились вместе по лестнице.
Многие русские слова из сценария я не понимала, но Роман велел мне не сильно по этому поводу беспокоиться и говорить то, что я знаю, – он все исправит на озвучке.
– О’кей, – говорю я, кивая, – я готова.
– Отлично, – отвечает он, направляясь к камере. – Дай нам час.
На этих съемках я поняла, что главная составляющая времени актера при кинопроизводстве – бесконечное ожидание. Каждое утро мне на лицо накладывали толстенную и тяжеленую, весом, наверное, с килограмм, маску грима, и затем шесть-семь часов я сидела в этой высыхающей у меня на лице маске! Уже на клипах я поняла, что съемки – это всегда ожидание то одного, то другого, но в кино ожидание это растягивалось до бесконечности. Самое трудное состояло в том, что в этом гриме я не могла есть – боялась, что он размажется и расплывется. Иногда, когда казалось, что от голода я теряю сознание, я запихивала в себя крутое яйцо. К концу съемок я похудела почти на три кило!
Сцены с Алексеем выглядели слишком реально, и были моменты, когда мне на самом деле становилось не по себе и я начинала думать: может, он и есть настоящий агент КГБ, прикидывающийся актером, который прикидывается агентом КГБ? Лицо Золотницкого искажали жуткие, почти потусторонние гримасы.
Ну а самой драматичной стала финальная сцена, когда Урод уходит и идет пешком по морской глади. В море под поверхностью воды была каменная стена, к которой подвезли Никиту, и он шел буквально по воде. Во время этой сцены я должна была плакать, но, не будучи профессиональной актрисой, я понятия не имела, как выдавить из себя слезы. Со всех сторон мне советовали думать о чем-то грустном или болезненном. Я стояла на берегу, перебирая детские воспоминания об умерших домашних животных, о травмах на занятиях гимнастикой, но все без толку. Жутко нервничая, я изо всех сил напрягала мозг, чтобы вспомнить хоть что-нибудь подходящее, и вдруг услышала голос Романа.
– Давай! – скомандовал он мне.
Я в отчаянии смотрела на идущего по воде Никиту и вдруг вместо Никиты увидела, что по воде идет Виктор. У меня перехватило дыхание, по щекам полились соленые слезы. Виктор был там, я чувствовала его, и было так страшно, так грустно, что он остается недостижим.
– Я люблю тебя, дурак! – закричала я и услышала за спиной восторженные возгласы всей съемочной группы.
Все были впечатлены, но я еще несколько дней не могла отойти от этой сцены. Ничто из всего процесса съемок, ни один эпизод фантастического мистического фильма не был для меня так реален, как уходящая к горизонту фигура моего лучшего друга. Кто знал, что жизнь кроет в себе больше магии и волшебства, чем любое самое навороченное кино?
Вернувшись в Москву, мы погрузились в студийную работу по озвучиванию. Режиссер и звукооператоры восхищались моей способностью с идеальной точностью подгонять слова под движение губ на экране, хотя во время съемок слова произносились нередко совершенно другие. Дни напролет во время съемок видеоклипов не прошли даром – я стала королевой пения под фонограмму. И когда я еще монтировала свои клипы сама, ничто не расстраивало меня больше, чем несовпадение звука с изображением.
Последней на озвучивании была сцена безудержного секса с Уродом, после того как он зачитывает мне фрагмент из «Камасутры». Режиссер, смущаясь, пытался подобрать слова, чтобы объяснить мне, чего, собственно, он от меня хочет.
– Роман, – оборвала я его. – Я прекрасно знаю, чего ты хочешь.
Я видела Мег Райан в фильме «Когда Гарри встретил Салли» и просто попыталась сделать то же самое[304]. Обошлись одним дублем, и, когда я выходила из студии, остальные сидели, потеряв дар речи.
В фильм вошли и две мои песни, которые я написала когда-то с Борисом, – Baby Baby Bala Bala и Modern World.
Премьера прошла 4 апреля 1993 года в кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате. До премьеры я фильм не видела и, когда свет погас, тихонечко пробралась в зал и устроилась на заднем ряду, где Тимур приберег для меня местечко. Когда в самом начале в титрах появилось мое имя, по залу прокатился одобрительный шум. То же самое повторилось, и когда я впервые появилась на экране. А мое появление в длинном, плотно облегающем фигуру красном платье с открытым верхом и вовсе приветствовали таким криком и свистом, будто в кинотеатре начался пожар. Никто никогда в России не видел меня в таком виде, и публике это явно понравилось.
Меня удивило, каким оживленным смехом зал встретил сцену, где я спаиваю молодого чернокожего парня до такого состояния, что он просто валится на пол.
– Почему они так смеются? – шепотом спрашиваю у Тимура. – Неужели это так смешно?
Лишь потом я сообразила, насколько непривычными для русских были в то время черные лица. Сам вид чернокожего человека казался забавен.
Работа над этим эксцентричным, чудаковатым фильмом стала для меня новым, прежде неиспытанным опытом. Я была благодарна судьбе за предоставленную мне возможность и польщена, когда газета «Московская правда» написала, что я не такая уж плохая актриса. Но в то же время фильм заставил меня понять, насколько я предана своей главной любви – музыке.
Перед выходом фильма в прокат я отправилась в еще один тур: Санкт-Петербург, Уфа и Тверь, где в ожидании концерта мы с Галаниным, Рушаном Аюповым, Игорем Козиным и Славой Кузиным играли за кулисами в «Монополию».
А спустя некоторое время после выхода фильма вдруг появились слухи, что на самом деле я не американка. Там есть сцена, где я говорю с Уродом по-английски с русским акцентом. Акцент этот я приобрела совершенно неосознанно, пытаясь облегчить русским понимание моего английского. С моим музыкальным слухом мне не составляло особого труда чуть-чуть адаптировать свой английский под русское ухо, и делала я это ненамеренно.
– То есть они думают, что я ненастоящая американка?! И как мне теперь себя чувствовать – польщенной или оскорбленной?
– По крайней мере они не считают тебя чернокожей… – с присущим ему сарказмом ответил Большой Миша.
Что мне оставалось, кроме как рассмеяться?
– Пусть думают, что хотят! – в конце концов сказала я. – Да и кто мы на самом деле?
Свои московские концерты того времени я чуть ли не всякий раз играла с музыкантами разных групп. Постоянным оставался только Саша. Гитарист, которого мы приглашали чаще всего, был прекрасен, но слишком много пил. Моей энергии едва хватало на борьбу с этим недугом у Саши, а двое – это уже явный перебор. Чаще всего группа состояла из бас-гитариста и вокалиста Сергея Галанина, гитариста из «Лиги блюза» Игоря Кожина и улыбчивого клавишника из «Бригады С» Рушана Аюпова. Игорь играл четко и надежно, к концертам был всегда готов, никогда не нервничал и проблем группе не доставлял. А Сергей – один из самых ярких басистов и вокалистов на московской сцене. Он напоминал мне знаменитых западных музыкальных рулевых: Пита Таунсенда из The Who, Ричи Самбору из Bon Jovi или Джимми Пейджа из Led Zeppelin – сидя на корме лодки, крепко сжимая в руках руль и не выпуская изо рта сигарету, они уверенно направляют свой музыкальный корабль в нужное русло. Галанин был неоценимым приобретением для группы. До этого у меня никогда не было второго вокалиста, и мне нравилось, соприкасаясь головой с Сережиной пышной курчавой гривой, петь вместе с ним в один микрофон – будто пою вместе с соколом.
Последние два года жизнь моя превратилась в безостановочный марафон концертов и съемок. Времени остановиться и задуматься о том, куда все это движется, просто не оставалось. И вдруг, проснувшись рано утром, я со всей ясностью осознала, что человек, живущий с алкоголиком, и сам живет как алкоголик. И хотя запои у Саши случались всего три-четыре раза в год, когда они случались, жизнь переворачивалась вверх тормашками. Иногда, когда выпивка заканчивалась, он, как зверь на охоту, выползал из дома в два-три часа ночи в поисках спиртного. Однажды я проснулась рано утром, в доме его не было. Я была убеждена, что с ним случилось что-то ужасное в каком-нибудь темном переулке или подворотне. Открыла входную дверь и увидела, что он лежит на бетонном полу лестничной площадки, а рядом валяются ключи от нашей квартиры. Меня охватил ужас – кто угодно мог взять ключи и проникнуть в квартиру.
– Саша, – произнесла я прямо в распухшее от пьянства лицо. – Я так жить больше не хочу.
Решение было очень трудным: так многое в нем мне нравилось, и во многом он сделал мою жизнь лучше. Но я начала понимать, что не могу ни спасти его, ни вести дальше борьбу с его демонами, потому что в глубине души он не хотел, чтобы я вела эту борьбу. Я боролась с огнем слишком долго, чтобы понять, что победит все равно огонь.
Несколько дней я обдумывала, как преподнести ему новость. Он ведь был хороший парень, только с серьезной проблемой. Наконец, усевшись на диван в гостиной, я приготовилась начать разговор.
– Я решил бросить пить, – вдруг сказал он, прежде чем я успела открыть рот.
Я была потрясена.
– Ты решил обратиться к врачу? – растерянно пробормотала я.
– Не нужны мне никакие врачи, – ответил Саша. – Я сам брошу.
Я посмотрела на него скептически. Не думала я, что это возможно, но в то же время, зная о его упрямстве, понимала, что в данном случае это качество может оказаться полезным.
Следующие три года он не прикасался к спиртному.
Мы переехали в квартиру на Ленинском проспекте. Тимур сумел кого-то очаровать и добился для меня разрешения купить квартиру в Москве. Иностранцы тогда еще не могли владеть недвижимостью в России, но Тимур сумел разыскать в районной администрации мою поклонницу, которая согласилась утвердить сделку.
– Ты, если бы захотел, мог бы руководить страной, – сказала я, крепко обнимая его в знак благодарности. – У тебя все получается!
Через пару месяцев, после полного ремонта, я уже наслаждалась новой, с иголочки отделанной квартирой на одном из последних этажей высотного дома. В квартире были две спальни, ванная комната и европейского стиля кухня. Теперь в Москве можно было сделать так называемый евроремонт – если, конечно, на это находились деньги.
В России была еще масса вещей, которые мне не нравились, – загрязненный воздух, бесцеремонная толпа, пробки на улицах, постоянный сигаретный дым, – но в своей новой квартире я каждый день слышала звон церковных колоколов. В этом была какая-то магия. Колокольный звон привносил в мою жизнь духовное измерение, проникал в самую глубь моего естества, пробирал до костей. Под его звуки я чувствовала вдохновение, смирение, безопасность – это одно из лучших моих воспоминаний о жизни в Москве. Теперь в моем доме в Лос-Анджелесе висит музыкальная подвеска «Ветерок», и ее мелодичные переливы напоминают мне о тех, московских, колоколах.
В новой квартире у каждого была своя спальня. Распорядок жизни у нас был настолько разный, что иначе мы бы, наверное, не смогли ужиться. Саша работал ночью, сочиняя музыку для моего нового альбома, а затем большую часть дня спал. Я же ложилась в полночь или в час ночи, посмотрев новости по CNN, – для меня было большой радостью установить американский новостной канал на домашнем телевизоре. Просыпалась я часов в десять, и в одиннадцать водитель отвозил меня на встречи. В салоне его машины всегда работало отопление – он знал, какая я мерзлячка. Зимой в три-четыре часа, когда я добиралась домой, уже начинало темнеть. Я шла по мерцающему под уличными фонарями снегу, и мне казалось, что шагаю я по Луне. За все эти годы я никак не могла привыкнуть к столь раннему наступлению темноты. Взбегала по лестнице, надеясь, что Саша не застудил квартиру. В некоторых случаях я боролась с огнем, но когда все было хорошо, я была ему более чем благодарна.
«Частная вечеринка» была одной из самых модных и самых крутых музыкальных передач на российском телевидении. Выбранная в качестве ведущего звезда приглашала на нее своих друзей – все пели, шутили, подсмеивались друг над другом, создавали веселую расслабленную атмосферу. Я ужасно воодушевилась, когда и меня попросили провести свою частную вечеринку! Передача была очень популярна, и я надеялась через нее продвинуть свою кампанию «Не надо мусорить!» и рассказать о «Гринписе». К тому же это была прекрасная возможность пригласить кого-нибудь из старой банды ленинградских пиратов.
Часовую программу снимали в темном клубе с небольшой сценой. Разговоры и выступления перемежались моими клипами и уличным опросом, в котором я спрашивала москвичей, мусорят ли они и как вообще относятся к борьбе с мусором.
Был там и момент, когда я подхожу к двум лениво подпирающим стену дворникам.
– Почему не работаете?
– Да ты что, девчонка! Она еще спрашивает! Да после твоих телевизионных штучек улицы стали идеально чистыми, почти стерильными! – говорит один.
– Если так продолжится, то мы и работу потеряем! – вторит ему другой.
Конечно, сценку эту мы поставили, но мне хотелось думать, что так могло бы быть и на самом деле.
На интервью я пригласила некоторых своих старых друзей, и каждый из них исполнил по песне. Леша Вишня вспоминал, как у него в домашней студии записывали мою песню Feeling, Миша Борзыкин из «Телевизора» рассказал о своем новом альбоме и о том, как легко продавать музыку сегодня по сравнению с временами андеграунда начала – середины восьмидесятых. Витя Сологуб напомнил, что я в России вот уже целое десятилетие. Слава Бутусов признался, что любит читать в ванной. Я исполнила дуэтом с Галаниным его песню «Мама».
«Чайф» в тот день добраться до Москвы не смог, но мы пустили в эфир видеообращение Шахрина. В футболке с надписью Greenpeace он пообещал, что День Земли 22 апреля посвятит экологии и в мою честь займется уборкой улиц.
– Привет из Свердловска! – закончил Владимир свое видеообращение.
– А чего это ты обращаешься ко мне через камеру? – говорю я ему, появляясь в кадре.
Обращение мы снимали вместе, накануне его отъезда из Москвы, и мне показалось, что так, с моим появлением, будет смешнее.
Больше всего мне понравилась встреча с Курёхиным. Зал, как только он вошел, заполнился энергией и светом. Я поняла, как мне его не хватает.
– Спасибо, Джоанна, что пригласила нас на эту вечеринку, – сказал он, обнимая меня. – Здесь так здорово, столько огоньков, света, девчонок красивых много, шампанское. – На его лице, как всегда, играла лукавая улыбка. – Я так редко появляюсь на вечеринках, мне так приятно, спасибо большое! Опять-таки, Витьку Сологуба увидел.
Сидевший рядом Витя кивнул и тоже заулыбался.
– Какое первое русское слово ты выучила? – спросил он у меня.
– Ты знаешь, Курёхин был мой учитель, – ответила я.
Сергей засмеялся.
– Ну да, мы тогда учили всех иностранцев русскому языку, и, естественно, все начиналось с мата.
– Да, девяносто процентов моих слов – от тебя, – подхватила я. – Но спасибо тебе, иногда такие слова нужны.
– Благодаря этим словам ты, наконец, выбилась в люди, стала певицей. – Аудитория в клубе взорвалась смехом. – Давай, Джоанка, выпьем за твое здоровье, спасибо, что ты нас пригласила.
Сейчас, когда много лет спустя я пересматриваю этот диалог, у меня ноет сердце. Я вспоминаю, как Сергей зажег мое сердце и осветил мою жизнь. Он был просто стихия природы.
Лучшей частью программы стали специально подготовленные скетчи. Я считаю, что способность подсмеиваться над собой, когда ты знаменит, – важнейшее условие сохранения нормальности. При всей моей стальной внешности, при моих непроницаемых темных очках я никогда не чувствовала себя достойной такого обожания. И шутливые скетчи дали мне возможность проявить свою простую, смешливую, дурашливую натуру.
Один из таких скетчей мы сделали с журналистом «Московского комсомольца» Артуром Гаспаряном. Он был влиятельной фигурой в шоу-бизнесе, одним из основателей печально известного хит-парада «Звуковая дорожка». Если вы были по вкусу Артуру, то дела у вас складывались хорошо. Мне повезло.
В нашей с ним сценке мы стояли у входа в клуб, и он рассыпался в похвалах в мой адрес.
– Ты привнесла новую, необычную струю в мир русского рока, ты обогатила его своей музыкой, своей оригинальностью. Ты прекрасная певица, Джоанна! – захлебывался он от избытка чувств.
После этого съемка как бы закончилась, хотя на самом деле камера продолжала работать. И тут я со словами благодарности вручаю Артуру увесистую пачку денег.
– И это что, всё?! – сдуваясь, как лопнувший воздушный шарик, разочарованно протягивает он. – Джоанна, ну я же очень хорошо о тебе сказал. Нет, это несерьезно!
– Прости, но это все, что у меня есть, – оправдываюсь я.
– Ну разве это деньги по нашим-то временам? – продолжает сокрушаться он. – Тут на «Макдоналдс» едва хватит!
Я убегаю, а он поворачивается к камере и говорит:
– Нет, подождите, вы камеру не выключайте. Я хочу сказать, что вообще-то непонятно, что Джоанна делает на нашей сцене, и было бы значительно лучше, если бы она здесь вообще не пела, а осталась у себя в Лос-Анджелесе.
Еще в одной сценке я пытаюсь объяснить маленькому мальчику, почему важно не мусорить. Показываю ему человека, разбрасывающего мусор. Человек поворачивается, и мы видим Колю Арутюнова, вокалиста из группы «Лига блюза».
Еще в клубе я интервьюирую Марио – расспрашиваю о роли в рекламном ролике, где его с головы до ног обливают красной краской. И в тот момент, когда он сокрушенно признается, что это был худший день в его жизни, ему на голову выливают ведро молока.
Одним из лучших, на мой взгляд, стало поставленное интервью со мной и Федором Бондарчуком. Мы оба в темных очках, и, когда меня спрашивают, почему я все время в темных очках, я отвечаю, что у меня на самом деле косоглазие.
– Знаешь, Джоанна, у нас с тобой много общего, – вмешивается в разговор Бондарчук. – В том числе глаза. – Он поднимает очки и показывает устремленные в разные стороны глаза.
На заключительных титрах программы слышно, как мы болтаем, якобы считая, что микрофоны уже отключены.
– Ну что, съемка закончена? Курить хочется жутко! У кого есть сигареты?
– Водка! – во весь голос кричит Марио.
– Да, точно, Марио, давай выпьем! – говорю я.
– У меня со вчерашнего поезда осталась колбаса. Кто хочет? – предлагает Галанин.
– Слышь, Джоанна, а мусор куда бросать? – врезается голос Тимура.
– Да швыряй на пол! – небрежно отвечаю я.
Ну и в самом конце вновь появляется мое лицо во весь экран:
– Это была шутка! Это была шутка!
В 1989 году, с целью сбора средств на защиту живой природы и к намечающемуся открытию офиса «Гринписа» в Москве, был выпущен сборник Greenpeace Breakthrough с участием 25 самых известных в мире групп. Питер Габриэл, INXS, R.E.M., Dire Straits и другие согласились дать свои записи. А пару лет спустя у меня появилась идея сделать сборник лучших российских групп, средства от продажи которого пойдут в фонд этой организации. Я всегда помнила слова Виктора о том, что у российской молодежи должны быть свои герои, свои образцы для подражания, и мне хотелось следовать этому его завету.
Для российских музыкантов жертвовать своим гонораром для благотворительности было делом непривычным, но мои аргументы на них подействовали, и очень скоро я с гордостью изучала список участников: Кинчев, Сукачёв, Макаревич, Гребенщиков, Шахрин и Шевчук. С добродушным лидером ДДТ я не была близко знакома, но его «Актриса Весна» крепко запала мне в душу. Эта песня, написанная в ночь рождения сына Шевчука, сломала мне душу и собрала ее заново[305]. Он сразу согласился принять участие в нашей кампании.
Каждый дал для альбома по песне, а я представила новую – Boom Boom, которую написала еще с Борисом и Курёхиным. На подпевках у меня была группа «Моральный кодекс». Так как все остальные песни в альбоме были хорошо известны, я решила: будет здорово включить в нее что-то новое для привлечения внимания. Саша спродюсировал запись. Получилось так чисто и так мощно, что я попросила его аранжировать битловскую Come Together, чтобы спеть ее дуэтом с Борисом. И тут он просто превзошел себя! С первых же аккордов наша версия захватывает, и мне, честно говоря, она нравится даже больше, чем оригинал. Между куплетами появляются завораживающие соло скрипки и виолончели, а фортепианное соло на проигрыше и по сей день остается для меня любимым соло в любой песне. Получилось просто гениально! И не включить эту запись в альбом было нельзя.
По мере вестернизации России музыкальные компании теперь стали интересоваться, есть ли у меня права на выпуск песни The Beatles. Я знала, что права на весь битловский каталог находятся в руках у Майкла Джексона, и связалась со своим дерматологом в Беверли-Хиллз, доктором Арнольдом Кляйном. Он не только лечил Джексона, но и был его близким другом. Медсестра из клиники Кляйна Дебби была той самой женщиной, которая родила двух старших детей звезды[306].
– Можешь спросить Майкла о правах? – умоляла я Арни. Через некоторое время пришел ответ: раз речь идет об эксклюзивном российском релизе в фонд «Гринписа», то Майкл не возражает.
Еще в студии, работая над последними штрихами к записи Come Together, я понимала, что к этой песне нужно делать видео. С Бондарчуком к этому времени мы уже были большими друзьями, я позвонила Федору и спросила, сможет ли он сделать клип достаточно быстро, к выходу в свет альбома.
– Для тебя – все что угодно, – ответил он. Более того, согласился работать бесплатно.
Пригласила я и Гарика Сукачёва. Знала я его уже достаточно хорошо и ценила великолепные актерские данные. Он играл на гитаре с маской на лице, через которую проглядывали кошачьи глаза, извивался вокруг инструмента, пока не превращался в животное. Он также терзал и виолончель – в настоящем пиратском облачении: длинный вышитый сюртук, рубашка с бахромой и пиратская шляпа.
– Ну ты огонь! – не удержалась я от комплимента, увидев его.
– Зверюга! – прорычал он, подмигивая.
Саша тоже появился в клипе – за фортепиано во время проигрыша. И еще мы наняли скрипача и скрипачку – оба в черном.
Через день или два мы все встретились в студии с Федором. Борис пришел весь в черном, в кожаной безрукавке и в черных круглых очках-«авиаторах». Снимали на черно-белую пленку. Съемки продолжались всю ночь, мы пели песню в самых разных позах по отношению друг к другу. Камеру Бондарчук укрепил на каком-то специальном приспособлении, что позволяло ей двигаться и вращаться во все стороны, в результате чего возникало ощущение, будто это мы с Борисом все время крутимся.
В заключительном кадре мы, все трое – Гарик, Борис и я, – сидим в майках Greenpeace.
Ночь эта была долгой, очень долгой, но мы и не заметили, как пролетело время. Каким-то чудом Федор сумел уже к следующему вечеру смонтировать клип. И смонтировать так, что каждый участник выглядел в клипе главным. Он блестящий мастер-рассказчик, даже если история у него абстрактная.
Никогда не забуду, с какой гордостью я передавала кассету с клипом в «Программу “А”». Динамичный, богатый, дерзкий клип в сочетании с титром Greenpeace в конце – получилась настоящая мощь.
11 июня «Московский комсомолец» писал: «Ребята оттянулись на полную катушку и сделали серьезную и колоритную заявку на попадание с этим шедевром во все топы».
Целый день улыбка не сходила у меня с лица. Все, кажется, наконец стало складываться: Comе together, right now, over me[307].
Счастливы ли вы? Вопрос на миллион долларов. Впервые мне на самом деле нравилось, кто я и чем я занимаюсь. Альбом Greenpeace Rocks вышел в прекрасном оформлении и был встречен на ура. Фотографы Георгий Молитван и Александр Шишкин сделали простые черно-белые фотографии лидеров всех групп, а оформил обложку художник Юрий Боксер. На обороте мы поместили подробную информацию о «Гринписе» и его бескомпромиссной, но мирной борьбе за сохранение нашей планеты.
Ксюша[308], у которой в то время была своя программа на ТВ, пригласила меня поговорить о загрязнении воды и воздуха в стране.
– Мы хотим, чтобы люди обращались в «Гринпис» за информацией о том, что происходит, – сказала я. – Знание – сила. Я хочу побудить людей самих искать факты и понимать, что эти факты означают для их жизни.
Ксюша также пустила в эфир рекламный ролик «Один день с рокерами Greenpeace», специально подготовленный к концерту-презентации альбома в ДК Горбунова.
19 июня «Горбушка» гудела. Зал был забит до отказа, с двух балконов люди чуть ли не сваливались вниз, а в партер они набились, как сельди в бочку. Концерт снимали для «Программы “А”» и транслировали в прямом эфире по «Радио 101». Все доходы от продажи билетов шли в фонд московского отделения «Гринписа». На заднике сцены, за спиной аккомпанировавшей всем солистам «Бригады С», был развернут огромный стяг со словами GREENPEACE ROCKS.
– Для меня это не просто очередная тусовка, – говорил в телекамеру за кулисами Александр Ф. Скляр. – Это важная акция. Конечно, она ничего не изменит. Но мы все ничего не можем изменить в нашей жизни.
– Да, мы сомневаемся в чистоте некоторых продуктов, – отвечал другому журналисту Воронов. – Но тем не менее будем бороться, чтобы нас окончательно не отравили.
Я стояла рядом, слушала обоих и сияла от счастья.
Фаны весь концерт провели на ногах, подпевая и бурно выражая свой восторг. Они размахивали флагами, пластинками Greenpeace Rocks и даже моими черно-белыми фотографиями. На сцене мы все помогали друг другу – эта атмосфера дружбы и братства напомнила мне Ленинградский рок-клуб 80-х, когда все были на одной сцене, объединенные общей любовью к музыке.
– Я так рада, что все вы пришли сюда сегодня! – прокричала я со сцены после своей первой песни. – Вы любите «Гринпис»?
Толпа ответила дружным «Да!»
– Давай вместе со мной: Грин-пис!!!
Я вскинула руки вверх, и весь зал последовал моему примеру. Наша общая энергия наполнила воздух электричеством. Чувство было непередаваемое!
– Земля – наш дом! Не надо мусорить! – продолжила я общение с залом после того, как мы с Галаниным спели Turn Away. Лицо у меня пылало, голова кружилась. Тысячи голосов в зале слились в один.
После меня на сцену вышел Сергей Воронов – блюзмен-хиппи в белой куртке, ковбойской шляпе и с кольцом в ухе. Под слайд-гитару он спел свою Walking in the Diamond Rain с английским текстом. Скляр исполнил акустическую версию своей «Пьяной песни». Таким, каким он был в тот вечер, я никогда его раньше не видела, – прекрасный бард из далекого замка, рассказывающий под музыку свои истории. Андрей Макаревич с улыбкой на мальчишеском лице спел несколько старых классических хитов – «Марионеток» вместе с ним пел весь зал. Гарик Сукачёв преобразил «Битника» Цоя, а трогательная баллада Юрия Шевчука заставила замереть весь зал.
В заключение концерта «Бригада С» с Сашей на барабанах заиграла Come Together. Я вышла в мужской рубашке бирюзового цвета и в цветастой шляпе-цилиндре. Чувство было такое, будто я парю над сценой.
– Я хочу, чтобы вся Земля была в таких же цветах, как моя шляпа! – этими словами я завершила песню. Толпа встретила их ревом восторга.
«Программа “А”» сыграла огромную роль в успехе всего проекта. Она дала мне платформу, на которой я получила возможность говорить об экологии и сделать это понятие близким и понятным широкому кругу россиян. Все, что мы делали вместе с «Гринписом», было совершенно новым для России, и я знала, что для успеха наши цели и задачи нужно сделать максимально ясными и понятными. Именно в эфире «Программы “А”» я объясняла принцип нашей совместной работы, говорила о необходимости жертвовать своими временем и энергией и о творческом сотрудничестве. Нам даже позволили пустить в эфир рекламный ролик «Гринписа». Ролик был мощным и устрашающим: мать отправляет ребенка на улицу гулять в… скафандре – чтобы уберечь от загрязненного воздуха.
Роль рок-музыки всегда состояла в том, чтобы добиваться перемен, побуждать и вдохновлять людей на определенного рода чувства и действия. Железный кулак больше не крошил надежды и чаяния россиян. Теперь же наш долг состоял в том, чтобы отвести угрозу от планеты.
При всей моей любви к концертам больше всего я мечтала о собственной передаче на ТВ. Я подала заявку на программу «Red Wave представляет», в которой мои интервью с западными звездам перемежались бы с их видеоклипами. Идея понравилась, встал только вопрос о финансировании. Собственных средств у канала не было, но они были готовы предоставить мне три минуты для размещения рекламы.
Буквально на следующий день я обзвонила несколько западных компаний, открывших недавно свои представительства в Москве.
– Да ну?! Неужели?! – не веря собственным ушам, повторяла я сама себе, когда все ответили согласием.
Я была совершенно потрясена, насколько просто все это оказалось, – деньги мне предлагали со всех сторон.
Особенную заинтересованность проявил Фумихико Канагава из Sony, хотя внешне его ответ звучал как формальная отговорка: «Мы вам перезвоним». Но прощался он со мной очень приветливо.
Оказалось, сразу после моего ухода (я приезжала в офис лично) он вызвал к себе всех своих русских сотрудников и стал расспрашивать обо мне. Выяснив, что я известный в России рок-музыкант и что знаменита не только тем, что сама не пью и не курю, но еще и веду борьбу против загрязнения окружающей среды, он мгновенно принял решение. Компания Sony стала моим постоянным спонсором, потом она принимала участие практически во всех моих проектах в России. Я была более чем польщена и благодарна за помощь со стороны столь известного бренда. Наконец-то имидж «чистой девчонки» из наивной мечты превратился в солидную репутацию!
Предложения о поддержке поступили также от Kodak, Mars и British Airways. Чуть позже к ним присоединились Nike и Coca Cola. Тридцать секунд из трехминутного блока для каждой программы я оставляла для рекламы «Гринписа». «Гринпису» всегда было непросто пробиться на телевидение, и я чувствовала себя сильной и могущественной, помогая им.
Впервые в жизни я не только самостоятельно зарабатывала себе на жизнь, но у меня оставались также деньги для других проектов. Саша, получивший от Sony аппаратуру, стал моим оператором и летал со мной в Штаты и в Англию для интервью с теми группами и музыкантами, которые были готовы нас принять. Продюсер Хоуи Клейн помог связаться с артистами Sire Records и Warner Brothers, ну а каждая встреча становилась источником новых контактов. Меня будто запустили в магазин сладостей!
– Слышь, Джоанна, – звонит мне как-то мой старый знакомый Дейв Уайдерман из лос-анджелесского Guitar Center. – Ты там как, сильно занята? Не хочешь к нам приехать взять интервью у Бо Дидли?
– Шутишь, что ли? – отвечаю я, хватая Сашу за шиворот и волоча к двери. – Уже еду!
Я знала, что Бо Дидли – один из самых влиятельных музыкантов в истории Америки, но еще более важным было то, что на его музыке учились многие мои русские друзья, и в их глазах я буду невероятно крутой, если сумею заполучить интервью у их кумира.
У Бо оказался божественный характер – расслабленная улыбка на лице с яркими выразительными глазами.
– Я хочу сказать всем людям в России и всем людям в мире – где бы вы ни были. Бо Дидли с вами навсегда! Люблю вас всех!
В течение следующих двух лет мы записали свыше 25 интервью: Джулиан Леннон, Оззи Осборн, Green Day, Дэвид Бирн, Дэвид Боуи, Крисси Хайнд, Элис Купер, Kiss, Дэвид Гилмор, Стивен Ван Зандт, Роджер Долтри.
Для интервью Саша устанавливал две камеры – каждая со своим ракурсом.
– Ты уверен, что мы именно так обычно ставим камеры? – всякий раз недоверчиво спрашивала я его по-русски, пока музыкант усаживался и ждал сигнала от нас. Всех неизменно интриговал неведомый, поэтически звучащий язык.
– На сей раз ставим лучше, чем обычно, – спокойно отвечал Саша.
Боуи, Крисси Хайнд и Элис Купер оказались самыми простыми, скромными и непритязательными собеседниками. Ощущение у меня было такое, будто говорю я со старыми друзьями. Элиса Купера удалось даже уговорить произнести в камеру мою коронную фразу по-русски: «Эй, дураки, не надо мусорить!» Самыми интеллигентными и начитанными – много больше, чем я от них ожидала, – оказались Билли Джо Армстронг из Green Day и Крис Робинсон из Black Crowes.
– Если бы ты не стал музыкантом, то кем бы ты был? – спросила я у Билли Джо.
Он засмеялся и пожал плечами:
– Если бы я не стал музыкантом, то все равно занимался бы музыкой.
– Какие у тебя остались впечатления о том хеви-металлическом концерте, который вы играли в России? – спросила я у Криса Робинсона.
– Уж никак не ожидал, что на концерте будет столько полиции, – подумав, ответил он. – И что они будут так жестко обращаться с людьми, бить их. Меня поразила такая жестокость, а ведь я живу в Лос-Анджелесе.
«Маленький Стиви»[309] с увлечением говорил о своей гражданской позиции. Самым зажатым и закрытым был, пожалуй, Дэвид Гилмор – особенно когда я стала расспрашивать его о Роджере Уотерсе. В то время, в начале 1990-х, непререкаемым казалось мнение о том, что настоящие художники – это лишь те, кто пишет песни, и было совершенно очевидно, насколько эта тема болезненна для Гилмора и Долтри[310].
Самым смешным оказалось интервью с Полом Стэнли и Джином Симмонсом из Kiss. Они сидели рядом, но никоим образом не подавали вид, что знают или даже видят друг друга. Вражда и неприязнь между ними была столь плотной, что разрубить ее не мог бы, наверное, даже самый острый топор. Когда один говорил, второй просто закатывал глаза.
Самым трудным оказалось интервью с Оззи Осборном. Милейший и искренний человек – весь в татуировках, в очках с голубыми стеклами и с золотыми браслетами на руках, – ни одно предложение он не мог закончить, ни одной своей мысли не мог выразить внятно. Говорить с ним – как пытаться поймать рыбу в тюбике с зубной пастой. Над транскрибированием этого интервью мы трудились много-много часов. Начинал Оззи говорить об одном, а затем в середине предложения переключался на другое. Помню, с каким трудом я пыталась ухватить его мысль. В самом конце он позволил мне поговорить со своим восьмилетним сыном Джеком. Было ужасно смешно переключиться от сленга и ругательств на «королевский английский», но от этого малыша я получила лучшее представление о его отце, чем от самого Оззи.
– Многие, кто видел твоего папу на сцене, говорят, что он настоящий крейзи. Дома он, наверное, вовсе не такой?
– Нет, не такой, – честно покачал головой малыш. – Иногда он крутит педали на своем белом велосипеде. А иногда просто сидит и смотрит телик.
– Правда? – я не удержалась и бросила взгляд на его отца.
Оззи пожал плечами, заговорщицки улыбнулся, будто нас объединяла какая-то тайна, и сказал:
– Как говорил Клайв Льюис, «то, что ты видишь и слышишь, в некоторой степени зависит от того, где ты находишься»[311].
К концу 1993 года темп событий стал возрастать. В сентябре я попала в число пяти номинантов премии «Овация» и спела две песни на грандиозной презентации в концертном зале «Россия»; «супер-шоу» – так это мероприятие («Горячая пятерка») обозначили на афише организаторы. Я также запланировала еще один видеоклип с Федором на песню More Than Enough. Я придумала идею для клипа и пообещала смонтировать его, если только Федор сумеет отвлечься от проекта, над которым он тогда работал, и найдет время для съемок.
Федор пригласил молодого талантливого оператора Максима Осадчего и замечательного – мастер на все руки – художника-постановщика. Ни в каком другом моем клипе так явственно не проявлялась идея Страны Чудес. Мне просто захотелось жить в нем. Меня усадили в закрепленный на шесте яркий, красочный самолетик из папье-маше с крутящимся пропеллером и разноцветными воздушными шарами. Снимал Федор так, что возникало ощущение, будто я лечу в этом самолетике.
В клипе я сменила множество самых фантастических одеяний: оранжевый комбинезон, клетчатый пиджак, разукрашенные цветами ботинки… У Саши из-под шляпы-цилиндра с бахромой вываливался длиннющий розовый парик, космы которого прыгали и плясали вокруг его гитары. При монтаже в среднюю часть я вставила эффект калейдоскопа, придавший всему клипу психоделически-хиппистское настроение. Федор был, как всегда, на высоте – причем в данном случае и в прямом, и в переносном смысле. Он взобрался на стоявшую рядом с камерой стремянку и пускал оттуда разноцветные мыльные пузыри.
Меньше чем через неделю Россия оказалась охвачена неожиданным конституционным кризисом. Демонстранты прорвали милицейские кордоны вокруг здания Белого дома, где заседал российский парламент. Они также попытались взять штурмом телецентр «Останкино». 4 октября армия послала танки к Белому дому, и по приказу Ельцина танки начали обстрел. Лидеры выступившего против президента парламента были арестованы. Десятидневный конфликт стал самым кровавым в истории уличных боев в Москве со времен революции 1917 года.
Эта трагедия произвела на меня колоссальное впечатление. И не только числом жертв. Она показала, насколько искаженную картину событий дают миру средства массовой информации. Все без исключения мои родные и знакомые беспрерывно звонили из Америки, требуя, чтобы я немедленно уехала, – телеэкраны показывали идущую в Москве самую настоящую войну. С телефонной трубкой в руках я стояла у окна, в каких-то трех с половиной милях от Белого дома, и видела, что люди спокойно живут своей повседневной жизнью. Кто-то идет в булочную, на остановке, как всегда, кучка людей дожидается автобуса. Более того, в самый разгар событий, 2 октября, вместе с Галаниным я приняла участие в концерте под открытым небом на Арбате в честь 500-летия этой знаменитой московской улицы. Вокруг нас собралась толпа улыбающихся и совершенно никак не выдающих своей озабоченности людей.
Дома я включала CNN и видела сражения между демонстрантами у Белого дома и вспышки от вылетающих из стволов танков снарядов. Выглядело это настолько реально и настолько гнетуще, что я то и дело подбегала к окну – удостовериться, что жизнь по-прежнему идет нормально.
Эти дни открыли мне глаза на то, как медиа манипулируют событиями, чтобы привлечь как можно больше внимания и заполучить как можно больше аудитории. На самом деле это очень опасный процесс, и я решила во всей своей последующей карьере стать антагонистом медиа, производить только тот контент, за подлинность, честность и достоверность которого могу поручиться.
Моя программа «Red Wave представляет» расширилась и стала включать в себя и живые концерты западных групп. Я получала права на трансляцию концертов из США и Британии, которые шли в эфир российского телевидения вместе с добытой мной рекламой. Мне удалось передать по российскому ТВ выступления сливок мировой рок-музыки: Depeche Mode, Erasure, Pink Floyd, Dire Straits, Боб Марли, Genesis, Kiss, Roxy Music, Дианы Росс, Status Quo, Дэвида Боуи с группой Tin Machine, Вилли Нельсона, Фрэнка Заппы, Лу Рида, Seal, Дэвида Бирна, Моррисси и даже шестисерийный концертный фильм «Вудсток».
Начала я записывать и свой четвертый альбом For A Moment. Он стал первым полностью записанным в России, хотя сведением его занимался в Лос-Анджелесе знаменитый звукорежиссер Эд Такер. Услуги Эда стоили куда больше, чем я могла себе позволить, и я была ужасно рада, когда в качестве оплаты он согласился принять несколько работ моих друзей-художников.
For A Moment стал также первым моим альбомом, изданным на компакт-диске. Выпустила его независимая российская фирма Moroz Records. Саша под своим новым псевдонимом Sniper продюсировал весь альбом, и с его перфекционистским подходом работа заняла больше года. Он играл на всех клавишных, бас-гитаре и перкуссии и программировал барабанные партии. В записи альбома принимали участие четыре гитариста: Игорь Кожин и Артем Павленко из России и Тим Торренс и Рик Блэр из Америки. Почти для всех песен альбома Саша написал музыку, а я написала тексты – кроме некоторых моих ранних песен, которые Саша тоже переделал. Работу мы проделали огромную, да и текстов, кажется, у меня никогда не было богаче и сложнее, чем в этом альбоме. Я по-прежнему искала извечно ускользающий от нас смысл жизни и, увидев со всей разоблачающей ясностью, как телевидение искажает реальность, хотела поставить важные вопросы и попытаться найти на них ответы. The chosen ones… the golden ones… lost in this perfect world[312].
Семнадцатого января 1994 года в моем родном Лос-Анджелесе произошло катастрофически разрушительное землетрясение мощностью 6,7 балла: 57 человек погибли, 8700 были ранены. Это землетрясение стало одним из самых страшных стихийных бедствий в истории Америки.
Мой телефон раскалился от звонков русских друзей, у которых от сообщений СМИ начало складываться ощущение, что Лос-Анджелес разрушен до основания. Неудивительно – картинка, которую мне в моей московской квартире показывала CNN, представляла превратившийся в руины город.
– Мам, слава богу! – слезы облегчения начали душить меня, как только я услышала голос матери на другом конце провода. – Я уже боялась самого худшего!
– Да, разрушения есть, но они сосредоточены главным образом в Долине[313]. В самом городе почти ничего не пострадало, – спокойно ответила мать.
И вновь я поразилась тому, насколько новости преувеличивают и раздувают и без того серьезную и страшную трагедию. Да, фильм, в котором я только что снималась – «Урод», – тоже изображал искаженную картину мира, но делал это откровенно и ни на что другое не претендовал. «Урода» показали по российскому телевидению как раз в те дни, когда с «Чайфом», «Ва-Банком» и «Алисой» мы были в Волгограде на очередном концерте Greenpeace Rocks. Я также организовала издание на SNC нового альбома группы B-52, и все доходы от его продажи шли в фонд российского «Гринписа».
– Я доверяю «Гринпису», так как уверена, что переданные им деньги пойдут на благое дело, а не на приобретение «мерседеса» для какой-нибудь шишки, – сказала я в интервью Moscow Tribune.
К сотрудничеству с «Гринписом» меня побудила память о Викторе, его вера в то, что люди сами должны быть своими героями, а не полагаться на других. Мне хотелось воздать ему должное как своей музе и народному герою, и поэтому я решила сделать о нем красочный фотоальбом. Проблема, однако, заключалась в том, что сделать его я хотела на хорошей бумаге и хорошего качества, а печать в Финляндии стоила 25 миллионов рублей. У издательства таких денег не было. В очередной раз меня, к счастью, спас Фумихико Канагава, и Sony оплатила бумагу. Вот вам и герои! Помогла и компания Kodak, и книга, в которую вошло около двухсот фотографий Виктора и репродукций его живописных работ, пошла в печать. Я была счастлива, что смогла приложить руку к сохранению его наследия.
И хотя своим собственным наследием я была не слишком озабочена, за его сохранение взялась фирма Moroz Records. Она издала не только компакт-диск Joanna Stingray с восемнадцатью песнями из моих двух первых виниловых пластинок, но и видеокассету Joanna Stingray – Ten Years in Video, в которую вошли все 22 моих видеоклипа с комментариями.
Программа «Red Wave представляет» продолжала выходить в эфир. Наконец-то в России вышел и альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR, через восемь лет после оригинального американского издания!
Группа Mess Age распалась из-за того, что ее гитарист Артем Павленко пытался иммигрировать в Британию, но я стала играть с их басистом Робертом Ленцем. Пышная кудрявая шевелюра и неизменные джинсы придавали ему характерный инди-лоск, который так нравился мне в наших совместных выступлениях. По характеру он был милый и мягкий парень, к тому же еще и прекрасно говорил по-английски.
– Я помню тебя открытым, искренним и в то же время стильным человеком, и я был рад и горд, что познакомился с тобой и что мы стали работать вместе, – сказал он мне недавно. – Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты была одним из символов новой, искренней и творческой эры.
Знал бы он, как мне нравилось работать с ним! Моя искренность и мое собственное творчество основывались исключительно на союзе с потрясающими, вдохновенными людьми, рядом с которыми я чувствовала себя сильной и уверенной.
Роберт был со мной на сцене и 13 октября 1994 года на большом концерте «Джоанна Стингрей – Десять лет в России». Проходил концерт в ДК Горбунова, а организовали его Feelee Management & Record Company[314] и радиостанция «Европа Плюс». «Программа “А”» – по-прежнему одна из популярнейших музыкальных телепрограмм в России – снимала концерт для последующей трансляции. Я всегда буду благодарна программе и ее ведущему Сергею Антипову.
Главная проблема состояла в том, что заполучить друзей на концерт становилось все труднее и труднее – все были по горло заняты своими делами. На афише мы написали «Джоанна Стингрей и друзья», и я была переполнена благодарности тем, кто все же пришел, несмотря на всю свою занятость.
Фаны размахивали американскими флагами и разноцветными воздушными шарами. «Игры» спели «Город Ленина», по песне спели Шевчук и Сукачёв со своей новой группой «Неприкасаемые». Сюрпризом стало появление Макаревича – с длинными бакенбардами и горящими глазами. Его баллада прозвучала в собственном сопровождении на акустической гитаре.
У меня в группе Саша играл на барабанах, Роберт Ленц – на басу и Игорь Кожин – на гитаре. Стиль мой к тому времени изменился – вместо сплошного черного стал более хипповым: цветастое короткое платье, черные бриджи и армейские ботинки. Я спела песни из нового альбома – Clouds of My Mind и Off the Rails. Звук, помню, был прекрасный, весь концерт полон динамики и энергии, и на песне Цоя «Гость» зал просто тонул в его музыке.
– А теперь… Борис Гребенщиков!
Под восторженный рев толпы Борис величаво выплыл на сцену – в том самом цилиндре, в котором снимался в нашем клипе Come Together. Это был первый и последний раз, когда мы исполняли эту песню живьем, и публика, кажется, оценила историческую значимость момента. Борис обычно чурается сборных концертов, и поэтому для меня его появление на сцене в тот день было по-особому значимым. В длинном сюртуке и цилиндре он выглядел монументальным – как символ стиля и класса, но на мгновение мне показалось, что мы с ним вновь, как в старые добрые времена, просто поем вместе на крыше. Мы в унисон выкрикивали в микрофон заветные слова Come Together, он смотрел на меня с улыбкой, а я чувствовала себя одаренной невероятным счастьем от того, что эта просветленная душа ввела меня в свой волшебный мир и подарила вселенную. А когда песня закончилась, я вывела на сцену Андрея Фалалеева, того самого, от кого я еще в 1984 году, перед первой поездкой в Россию, впервые услышала имя Бориса, и кто связал меня с ним. Стоя между этими двумя людьми, – один продал мне билет в Страну Чудес, а другой стал моим провожатым в этой сказке – я почувствовала, что круг, наконец, замкнулся.
Заключительная песня концерта – Feeling – в тот вечер тоже впервые прозвучала живьем. Из всех, кто принимал участие в оригинальной записи, на сцене был только Витя Сологуб, а за Виктора, Юрия, Бориса и Сергея рядом со мной пели Роберт и Гарик. Гарик, изрядно уже выпивший к тому времени, танцевал и прыгал, задорно выкрикивая слова песни, которая по сути дела была напоминанием о моих ленинградских годах.
– Rock me! – пели мы все хором.
– Fuck me! – Гарик в свойственном ему духе пел свое.
От Ленинграда до Москвы – вся страна, кажется, была наполнена пиратами. Да, у нас не было землетрясений, как в Лос-Анджелесе, но мы всегда знали, как своим рок-н-роллом сотрясти мир.
После юбилейного концерта я провела в клубе «Пилот» презентацию видеокассеты Ten Years in Video. Тут же заодно прошел и аукцион по продаже некоторых моих самых известных нарядов. Смысл этой акции состоял в сборе средств для «Гринписа» и AESOPS – я постоянно напоминала себе, что слава должна служить не только самой знаменитости. Очень легко было уступить соблазну и погрузиться во всеобщее к тебе внимание и поклонение, но по мере возможности я пыталась с этим соблазном бороться. Вести аукцион любезно согласился знаменитый актер Игорь Верник. Нам удалось заработать свыше четырех миллионов рублей. Мы также провели конкурс двойников Стингрей, главным призом которого стала так называемая Стингрешка – обычная матрешка, которую художник расписал по моему образу и подобию. Никто из гостей аукциона не ушел с пустыми руками: плакаты, фотографии и, само собой, презервативы. Публично о своей частной жизни я никогда не говорила, но при любой возможности пропагандировала безопасный секс.
В Ленинграде ребята прозвали меня «Трактор», но теперь, вспоминая о своих московских днях, думаю, что мне скорее подошло бы прозвище «Поезд-пуля». На огромной скорости я неслась от проекта к проекту, выступала, где могла, не забывая при этом и об экологии.
«К сожалению, управляют нами люди, глухие к любым протестам, и очень скоро вся наша природа будет уничтожена», – вспоминала я слова Скляра на пресс-конференции Greenpeace Rocks.
«Я рад быть частью этого проекта, – сказал Юрий Шевчук. – Я пою рок по-русски, то есть я орошаю и освящаю святой водой то дерево, которое мы называем русским языком».
Слова Шевчука побудили меня и дальше продолжать работу по продвижению экологической сознательности через рок-н-ролл. Новый крупный проект получил название «Неделя со Стингрей в Лос-Анджелесе». Мы объявили конкурс, победители которого в течение недели будут не только развлекаться и осматривать со мной достопримечательности Лос-Анджелеса, но и познакомятся с тем, как в Америке борются с загрязнением природы. Участникам конкурса должно было быть от 16 до 20 лет; от них требовалось, чтобы они не пили, не курили и не мусорили; и еще они должны были в ста словах описать, как могут сделать мир чище. От желающих отбоя не было! В результате мы выбрали четверых: Люду Новосадову, Марину Семёнову, Юрия Барсука и Ольгу Юревич.
Еще до отъезда победители встретились с компаниями-спонсорами. В каждой из них им выдали брошюры и всяческую другую информацию о том, как эти компании путем утилизации отходов и использования органических материалов повышают экологичность своего производства. Получили ребята и подарки: от Nike – рюкзаки и кроссовки, от Kodak – фотоаппараты и пленку к ним, от Coca Cola – мешки с сувенирами и от Sony – драгоценные кассетные Walkman с наушниками.
11 декабря 1994 года четверо победителей загрузились в самолет British Airways – вместе со мной, Сашей, Алексом Каном в роли переводчика и двумя телевизионщиками: продюсером Сергеем Супоневым и оператором Юрием Росицким.
Все неделю нас носило, как по бурным океанским волнам. Мы побывали на заводе по переработке отходов; гуляли по Диснейленду, где урн было столько, что на дорожках мы не встретили ни соринки; познакомились с художником, творившим искусство из мусора; посадили деревья вместе с ребятами из Tree People[315] и повстречались со школьниками из Crenshaw High School, которые основали у себя в школе целую программу по выращиванию овощей. Однако больше всего ребятам запомнился дом актера Эда Бегли-младшего[316] – одного из самых страстных защитников окружающей среды, прославившегося в том числе и тем, что из своего дома на съемки в Голливуд он добирался через каньон не на машине, а на велосипеде. В саду у него был огромный компост, он выращивал собственные овощи, дом освещался и обогревался с помощью солнечных панелей, а ездил он если не на велосипеде, то на электромобиле. К своему велотренажеру Эд подключил трансформатор, перерабатывавший энергию крутящихся колес в электрический ток, и каждый месяц получал чек от энергетической компании, которой поставлял этот ток.
Уже ближе к концу поездки мы навестили моего хорошего друга, продюсера и звукорежиссера многих моих записей Пола Делфа. Пол умирал от СПИДа, и эта встреча показала ребятам реальность страшной болезни.
– О таком путешествии я не могла и мечтать, – много лет спустя рассказывала мне о своих впечатлениях Люда.
Поездка действительно была невероятной. И что может быть лучше, чем учиться, развлекаясь? Мы привезли из нее часовой фильм, который показали по Первому каналу. Затем была выпущена кассета с более полной версией фильма. Все доходы от ее продажи пошли в фонд «Гринписа». Из того же материала я смонтировала и клип к песне Save The World, которую написала когда-то с Сергеем Курёхиным. Я была полна решимости доказать: что бы там ни пел Лягушонок Кермит, быть зеленым на самом деле легко![317]
Зимой 1995 года московские улицы были заполнены огромными, пугающего вида «мерседесами» с тонированными стеклами. Куда страшнее, впрочем, было видеть, как водители регулярно заныривают под кузов своих автомобилей с укрепленными на длинных рукоятках зеркалами. Они проверяли таким образом, не прикрепил ли кто-нибудь к днищу машины бомбу. «Дикий Запад» – место по-настоящему опасное!
Бо`льшую часть той зимы я провела, работая над своей программой в Останкино. Про себя это огромное мрачное здание я прозвала «Бразилия» – уж слишком оно напоминало мне интерьеры известного фантастического фильма[318]. Каждый вечер, проведя несколько часов в темной монтажной, я тащилась по бесконечным лабиринтам к далекому выходу. Больше всего мне хотелось плюхнуться поскорее в поджидавший меня автомобиль и отправиться домой отдыхать.
Однажды уже у самого выхода путь мне преградил солдат охраны.
– Выходить можно только через тот же вход, куда вы входили, – сказал он, изучив мой пропуск.
– Пожалуйста, выпустите меня. Посмотрите, вы же знаете, кто я, – Джоанна Стингрей. Пожалуйста, выпустите меня.
– Не имею права. Извините.
– Мудак! – в гневе заорала я, развернулась и отправилась в долгий путь по коридорам к другому выходу. Уставшая и измученная, впервые я повела себя, как испорченный, капризный ребенок. Мне очень не понравилось, что я позволила своему дурному настроению взять верх над моими настоящими чувствами и воспитанием. Я была жутко разочарована собой, сцена эта и по сей день не выходит у меня из памяти. Если бы только я могла найти того солдатика, чтобы извиниться перед ним! Тот случай многому меня научил.
Возмездие настигло меня очень скоро. Уже через день-другой я стучала зубами от холода, пытаясь отогреть досиня промерзшие на нещадном московском ветру и морозе руки. Вместе с режиссером Андреем Станкевичем мы снимали клип к моей песне Sanctuary, и более холодного дня я не помню. Как бы я ни пыталась не обращать внимания на мороз, пальцы на руках и ногах просто окоченели. Даже Роберт [Ленц] недавно признался: главное, что он помнит об этом дне, – чудовищный холод. И это говорит русский!
Примерно в это же время я познакомилась с молодой, с огромными детскими глазами канадской фотожурналисткой Хайди Холлинджер. Она поселилась в России, чтобы снимать видных политиков и других интересных русских; своими страстью и бесстрашием Хайди напомнила мне меня в восьмидесятые. Через нее я познакомилась с Дэвидом Бирном из Talking Heads, когда он приезжал в Россию, и взяла у него интервью для своей программы. Talking Heads – одна из моих любимейших групп, а Дэвид справедливо считался одним из самых интересных и разносторонних артистов своего времени. В откровенном интервью он размышлял о том, как ничто может быть искусством, а искусство может быть ничем.
– А что вы думаете о расизме? – спросила я.
Он закинул ногу на ногу.
– Расизм мы впитываем в себя с детства. И единственный способ преодолеть его – признать, что он в нас есть.
Мне ужасно нравилось делать эти интервью и казалось, что я могу заниматься этим годами, до тех пор, пока не переговорю со всеми музыкантами мира. Я забыла, как это часто с нами бывает, что единственное постоянное в этом мире – перемены, и, обрушиваясь на нас внезапно, они зачастую могут оказаться очень болезненными.
2 марта 1995 года работа 1-го канала Останкино была прервана на 24 часа. Причина, как мне сказали, состояла в том, что канал терял миллионы долларов рекламных денег, уходивших непосредственно в карманы руководивших программами продюсеров. Относительно недавно я узнала, что в то время стоимость минуты рекламного времени варьировалась от 20 до 65 тысяч долларов. Неудивительно, что у меня было много спонсоров – мои расценки и близко не подходили к таким цифрам! Настоящая причина прекращения работы канала (об этом я тоже узнала позже) на сутки состояла в том, что его сотрудники таким образом почтили память убитого накануне генерального директора Владислава Листьева. Он решил вернуть каналу контроль над рекламой, и нашлись люди, которым его решимость не понравилась. Уже очень скоро канал был реорганизован и, пройдя несколько этапов преобразований, возродился уже как государственный «Первый канал».
– Что это означает для моей программы? – озабоченно спрашивала я всех вокруг. – Я смогу продолжать работу?
Через неделю в клубе «Пилот» была презентация моего нового альбома For A Moment и клипа Sanctuary. Меня все чаще и чаще приглашали выступать в различных московских клубах, и, хотя петь мне всегда очень нравилось, атмосфера в клубах, где сцена низкая и любой пьянчуга может свалиться чуть ли не на тебя, меня совсем не устраивала. В клубе, в отличие от концертного зала, мне было очень трудно войти в свой сценический образ, трудно было и отказаться от этого образа и вести себя с публикой запросто.
Глядя в зал перед тем как запеть Lost Souls, я вдруг ощутила страшную неуверенность – какой бы спокойной и уверенной ни казалась зрителям. Я оглянулась, чтобы увидеть сидевшего у меня за спиной за барабанами Сашу. В этот момент я поняла, что ужасно горжусь своими новыми песнями и счастлива, что могу выступать с ними со сцены.
И еще я была ужасно горда тем, что написали в рецензии на мой альбом в Moscow Tribune:
«Джоанна Стингрей сильно выросла за последние годы: уровень группы, качество записи, тексты и даже, собственно, голос – все стало существенно лучше. Можно предсказать большое будущее ее новому хиту Demons Dancing. В период дефицита русских тем и русских текстов в российской рок-музыке американка Джоанна Стингрей утверждает себя как русская певица».
– Боже мой, да ты уже почти взрослый!
Маленького Сашу Цоя я видела последний раз, когда ему было два года. А с Марьяной мы не виделись и не говорили с момента похорон Виктора. Она приехала с сыном на презентацию моей фотокниги о Викторе Цое, которую Саша Липницкий организовал в ночном клубе «Манхэттен Экспресс». Рядом был концертный зал «Россия», где мне доводилось выступать. Я крепко сжала Сашу в объятиях, и меня вдруг охватило хорошее доброе чувство – частичка Виктора жива на этом свете.
Лицо Марьяны, пусть и улыбающееся, показалось мне изменившимся – о ее болезни я тогда еще не знала. В следующий раз мы встретимся спустя почти десять лет, когда я приехала в Петербург и забежала к ней повидаться. Тогда я и узнала, насколько она больна.
– Все хреново, да? – сказала она мне вместо приветствия. – К черту эту жизнь!
Что бы с ней ни происходило, она всегда оставалась крутой, дерзкой женщиной, которой я восхищалась. Я не знала, смеяться мне или плакать.
Книга о Цое получилась превосходная – красочные цветные иллюстрации замечательно представили его жизнь и искусство. К сожалению, назначенная издательством цена – 73 тысячи рублей – для большинства оказалась неподъемной. Будь моя воля, я бы раздавала ее бесплатно.
А еще некоторое время спустя случилось и вовсе немыслимое. Мой отец – убежденный антикоммунист и закоренелый антисоветчик – сошел с трапа самолета в Москве. Историческое событие! Программа «Фан-клуб» снимала его встречу с моими фанами на Арбате, где он сиял от счастья при каждом рукопожатии. Ведущий программы спросил его по-русски, нравится ли ему Россия. Вопрос еще не успели перевести, как он, повернувшись лицом к камере, произнес:
– Здравсвите, Расия! Как ви поживайт?
Мои фаны дружно и одобрительно расхохотались. Я поняла, что отец несколько недель заучивал эту фразу. Я ужасно им гордилась – он был живым свидетельством того, что и старого пса можно научить новым трюкам.
Весь апрель, пока под первым лучами теплого весеннего солнца растекался накопившийся за долгую зиму снег, я была ужасно занята. Мы с Сашей написали несколько новых песен, в программе «Рок-урок»[320] я пела и отвечала на вопросы зрителей. Выступила я и в организованном «М-Радио» концерте в Театре Российской армии, а также в программе «Живьем с Максом»[321].
– Сегодня у нас в гостях, наверное, самая знаменитая иммигрантка из Америки, пожалуй, единственная в своем роде! – представил меня Макс.
Я пела, отвечала на вопросы, выслушивала комплименты зрителей. Я уже научилась передавать в текстах песен свои подлинные чувства и испытывала настоящую эйфорию, напевая в микрофон: «I’m lost in your hatred but found by the light of day…I resist to your thunder but am soiled by the greed you play, I’m cleansed by the ray of light that shine on demons dancing»[322]. В такие моменты, когда все складывается удачно, чувствуешь себя превосходно.
28 апреля я опять пришла в Останкино на очередной «Рок-урок», где должна была выступать в паре с игравшим на акустике гитаристом по имени Глеб. Входя в студию, я неожиданно столкнулась с Сергеем Курёхиным.
– Джоанна! – лицо его расплылось в теплой улыбке.
Мы не виделись два года. Сжав его в объятьях, я почувствовала, как вновь где-то там, рядом с сердцем, оживает моя душа. Сергей был огромной частью меня – той, какой я теперь стала. Я показала ему мой новый CD, и он, как гордый отец, засиял от счастья. Он сам только что выступил в программе, и на прощание мы вновь крепко обнялись. Прекрасный момент!
Даже во время выступления эта мимолетная встреча не выходила у меня из головы. И хотя мне нравилось лаконично-сдержанное звучание моих песен, я только и могла думать о том, как бы поскорее закончить петь и, быть может, поймать еще Сергея, прежде чем он уйдет. Как только эфир закончился, я вылетела из студии и помчалась в артистическую, в надежде, что он еще там. Но его там не было.
Вышла в длинный и пустой, тускло освещенный коридор. Мне и в голову не приходило, что причина моей грусти в том, что больше я никогда его не увижу. Через год с небольшим маэстро, наш Ка-пи-тан уйдет из жизни. Я хорошо представляю его на небе, где оркестр ангелов под его безумным руководством творит очередную сумасшедшую музыкальную вакханалию.
Время – штука забавная. Если, будучи слишком поглощенным своими делами, ты не обращаешь на него внимания, то оно вдруг напомнит о себе, начав двигаться в обратную сторону.
Впервые за долгое время я вдруг остановилась, перевела дыхание и задумалась. Я вспомнила свой первый приезд в Россию, когда люди, узнав, что мне 24 года, удивлялись, что у меня до сих пор нет детей.
Я всегда знала, что хочу иметь детей, но торопиться в то же время не хотела.
В Америке женщины редко рожают до тридцати. И вдруг, не успев опомниться, я сообразила, что стою на пороге 35-летия.
– Я хочу ребенка, – сказала я вслух сама себе. – И хочу его сейчас.
Мысль о ребенке внезапно захватила меня полностью. Я поделилась ею с Сашей, но он, будучи на пять лет меня моложе, об этом вообще не думал. Но возражать мне трудно, и он согласился.
30 июня 1995 года мы с Сашей выступали на концерте «Звуковая дорожка МК» в «Лужниках», вел который наш старинный знакомый Артур Гаспарян. Через пять дней мы улетели в Америку и уже там, в Калифорнии, продолжали писать песни для моего нового альбома Shades of Yellow. Саша наигрывал мне мелодию, а я писала для нее текст.
– Give it all that you got, don’t live by the things you have not, try to seek and you will find, a place hiding deep inside your mind[323], – пела я родившиеся у меня строчки.
Работать с таким талантом, как Саша, было одно удовольствие. Вместе музыка и текст обретали цельность и смысл. Я ужасно гордилась этими песнями.
Работа не помешала мне выбрать время и сходить к врачу. Из-за моего возраста мне рекомендовали определять наиболее благоприятные дни для зачатия с помощью специального индикатора овуляции. Я обзавелась индикатором и в один прекрасный день, когда Саша был по уши занят программированием барабанов для нашего нового альбома, ворвалась в студию с белой полоской теста овуляции в руках.
– Саш, ты мне нужен, сейчас!
– Что, прямо сейчас?! – недоуменно оторвался он от работы.
– Да, прямо сейчас!
Не забывала я и о других делах. В программу Лос-Анджелесского международного фестиваля мне удалось вставить выставку двух фотографов. Стены знаменитого арт-центра Bergamont Station украсили серия «Лица оппозиции» фотожурналистки Хайди Холлинджер и работы Владика Монро[324]. С Владиком меня познакомили Африка и Густав, он был, наверное, самым отчаянным и самым отвязным из всех моих русских друзей. Он был русской Мэрилин Монро и, воплощаясь в ее облик, очень часто наряжался в женское платье. Я росла недалеко от гей-района Западного Голливуда и за свою жизнь повидала немало дрэг-квин, но Владик был непревзойден. Он был феноменален.
На выставке Bergamont Station мы показали его серию «Трагическая любовь» – состоящую из пятнадцати работ фотоповесть о заканчивающейся трагически любви автора к молодому человеку. Работы Владика для меня обладали великолепным блеском, за которым крылись печаль и грусть. До конца своих дней он оставался загадочной фигурой и умер полной тайны смертью почти два десятилетия спустя.
Вскоре после выставки стало ясно, что я беременна. Я сразу почувствовала себя другим человеком, намного более свободным, чем прежде. Если раньше я была полностью сосредоточена на себе и своей карьере, то теперь все внимание перешло к зародившейся внутри меня новой жизни. Заботиться о другом, любить другого больше всего на свете – именно это делает нас социальными созданиями, делает нас людьми.
На четвертом месяце мы узнали, что родится девочка. Я была на седьмом небе от счастья. И вдруг я поняла, что хочу, чтобы мы с Сашей поженились, чтобы будущий ангел родился в полноценной семье. Еще спустя пару дней мы стояли вместе с моими родителями в здании окружного суда Беверли-Хиллз, и судья поженил нас в свой обеденный перерыв. Ничего общего с приготовлениями и треволнениями моей первой свадьбы, но мне это казалось правильным и уместным.
С каждым месяцем петь в студии становилось труднее и труднее. Сильно возросший вес не позволял брать высокие ноты. Звукорежиссер на записи, Фрэнк, вспоминает, как Саша заставлял меня вновь и вновь перепевать высокий по тону кусок в песне Up All Night, пока я, наконец, не взмолилась:
– Саша, малышка за это отомстит и не даст МНЕ спать всю ночь!
Из Москвы сообщили, что так как договор на новую серию программ «Red Wave представляет» уже подписан, то они выпустят в эфир еще 12 передач. Заручившись согласием врача, холодным январским днем я полетела в Москву и следующие три недели провела там, монтируя программу в квартире на первом этаже в центре города. Рожать я намеревалась, конечно же, в Штатах, но потом думала вернуться с ребенком в Россию и продолжать там жить и работать.
И вдруг это случилось. Через открытую форточку студии я набрала полные легкие дизельных выхлопов. Меня чуть не стошнило. Я попросила звукорежиссера сходить во двор, выяснить, что там происходит. Он возвращается и говорит, что во дворе стоит грузовик с дизельным двигателем, и сидящий в кабине водитель держит двигатель включенным, чтобы не замерзнуть.
– А выключить его он не может? – задыхаясь от кашля, спросила я.
– Ну, здесь так принято, – пожимая плечами, ответил звукорежиссер.
«Да, конечно, здесь так принято», – смиренно повторила я про себя.
Впервые я задумалась: может быть, все же разумнее будет растить моего ребенка не в России.
Измученная, я вернулась в квартиру и весь следующий день паковала вещи, чтобы лететь домой. Выглянув в окно и увидев там сумрачное зимнее небо, простирающееся над огромной страной, которую я уже привыкла называть домом, я вдруг поняла, что, наконец, нашла то, в поисках чего приехала сюда в восьмидесятые. Я нашла друзей, нашла цель в жизни, нашла семью. Но главное – в этом сложном, безумном мире я нашла себя. И женщина, которой я стала, мне нравилась.
Двадцатого февраля 1996 года я проснулась. По-настоящему проснулась. В таком состоянии бодрствования я не чувствовала себя, кажется, никогда в жизни. Я вдруг ощутила, что из кроличьей норы и растянувшихся в ней на десятилетие грез меня вышвырнуло обратно в реальность. В это мгновение я осознала, что в Россию больше не вернусь.
Через несколько часов, в самолете, я все еще чувствовала опьянение от проносившихся у меня в сознании, как кадры из кинофильма, воспоминаний о Стране Чудес. В каком-то смысле все это произошло мгновенно. Но верно и другое – за это десятилетие я будто прожила много жизней. В них было все – приключения, яркие краски, фантазии. И была боль, много боли. Я пока не понимала, забираю ли я все это с собой или оставляю навсегда в прошлом.
«Что я делаю?» – в растерянности бормотала я про себя, глядя из иллюминатора, как самолет набирает высоту и уносится вдаль от Страны Чудес. Взглянуть на эту страну и попрощаться с нею – или пусть ее?
– Кто я? – вдруг произнесла я вслух. – Без Страны Чудес?
Бросив последний взгляд на исчезающие под облаками окрестности большого города, я положила руку себе на живот. Я вдруг вспомнила, что увожу с собой то, что останется со мной навсегда. Меня переполнили счастье, любовь и благодарность. Все воспоминания, лица всех тех, кого я любила здесь и там, и тех, кто уже ушел, – все это неизгладимо отразится на лице моей дочурки. Оно будет напоминать мне обо всем, что привело меня к ней.
Прямо на борту самолета я написала новую песню.
Лос-Анджелес и Россию разделяют полмира. Полмира – это далеко, очень далеко, но жизнь моя вдруг сложилась так, что это гигантское расстояние я преодолевала в среднем раз в месяц! Я была занята американским контрактом на выпуск альбома «Кино» «Группа крови» (Андрей Крисанов сделал прекрасную, в духе Казимира Малевича и Эль Лисицкого, обложку), а также работала с «Мелодией» над изданием моего первого альбома в России. Мне удалось вставить «Бошетунмай» «Кино» и мою собственную Tsoi Song в выходящий на Западе альбом «МИР: Reggae from around the World»[215]. Время, остававшееся от беспрерывных и бесконечных перелетов, я проводила в переговорах или в студии, потягивая чай с лимоном и медом.
В июне 1988 года я отправилась на организованные рок-клубом гастроли в Таллин с «Играми». Радость от поездки и от перспективы выступать в большом зале омрачалась необходимостью пропустить день рождения Юрия. Все чаще я вспоминала дни, когда мы все вместе сидели на пропитанной запахом сардин и музыкой кухне Бориса. Теперь мы с «Кино» разъезжались на гастроли в противоположном друг от друга направлении, и опять мы с Юрием и Виктором были разлучены.
Таллин – прекрасный город: мощеные мостовые, темные переулки, выкрашенные в уютные пастельные тона дома. На концерте я спела три написанные вместе с «Играми» песни, прыгала по сцене как умалишенная, возбужденная радостной энергией. Ирония заключалась в том, что именно этот город, уже очень скоро оказавшийся за пределами огромного российского государства, стал местом крещения меня как российского артиста.
В Ленинграде, когда я туда вернулась, встретил меня только Юрий. Виктор, как он мне рассказал, потерял ту небольшую квартирку, что он снимал, и на все лето поехал с Наташей на ее дачу под Ригой.
– В Ленинграде снимать дорого и сложно, – объяснял Юрий, когда я в расстроенных от услышанной новости чувствах плюхнулась на диван. – После лета он переедет жить в Москву, а с «Кино» будет ездить на гастроли.
Юрий, очевидно, был тоже расстроен развитием событий: его красивое лицо было искажено гримасой боли. Грусть нашу скрашивала радость от понимания того, насколько счастлив был Виктор с Наташей. Но даже эта радость не снимала стресса от необходимости добывать деньги.
– Меня тревожит ситуация с вашим новым менеджером[216], – с настороженностью сказала я Юрию. – Я его толком не знаю, но он держит в руках все финансовые дела «Кино». Ты уверен, что он не злоупотребляет своим положением? Он букирует все туры, и как без Марьяны можно знать, что он не прикарманивает себе деньги?
– Джо-ан-на, – как всегда в трудные минуты, утрируя акцент, протянул Юрий. Это было его слово-пароль, его мантра. Он успокаивающе покачал головой. – Не волнуйся.
Я пообещала не волноваться. Чтобы отвлечься, я занялась видеоклипом для песни Tsoi Song. Денег на производство не было совсем, но трое неистощимых в своей изобретательности художественных умов – Олег Котельников, Андрей Медведев и Инал Савченков[217] придумали творческий, оригинальный, креативный подход. Мою старенькую восьмимиллиметровую камеру они использовали с полным блеском.
Каждый из них на тему моей песни нарисовал коллажи, которые они оживили с помощью покадровой анимации. Они также сняли, как мы с Юрием гуляем по городу, а затем разрисовали эти кадры прямо по негативу. Особо интересной была съемка в школе: мы с Юрием танцевали между рядами школьников, которые, раскрыв глаза от изумления, наблюдали за происходящим. У некоторых из них лица были размалеваны, ну а мы сами были в темных очках и, как всегда, одеты во все черное. Я взяла детей за руки и танцевала вместе с ними. Камера нарочито дергалась, изображение было покрыто туманом, и мы с детьми выглядели как привидения – загадочно и завораживающе. И по сей день этот клип остается для меня одним из самых любимых.
Таможенников в ленинградском аэропорту я заговорила, и мне удалось без особенного труда вывезти и отснятый материал, и еще несколько работ художников. Мне, конечно, и в голову не могло прийти, что так беспроблемно ни мне, ни кому бы то ни было еще, вывозить даже такое искусство из России больше не удастся. Буквально через день-два после моего отъезда оценщики Sotheby’s в процессе подготовки к первому аукциону современного советского искусства[218] начали отсмотр работ и сообщили советским властям, что именно неофициальное искусство способно получить на аукционе самые высокие цены. В Москве вдруг сообразили, что все это кричаще яркое, как будто намалеванное маленькими детьми и нередко выглядящее глупо искусство, которое я и многие другие беспрепятственно годами вывозили из страны, на самом деле пользуется спросом и может представлять собой реальную ценность. Таможне немедленно было приказано прекратить выпускать из страны любого рода искусство.
– Наконец-то, – пробормотала я спустя некоторое время, когда «медведи» в аэропорту конфисковали у меня небольшой рисунок. – Наконец-то вы начали понимать, какой ценностью обладает новаторское искусство моих друзей!
В конце августа того же 1988 года вместе с Сергеем, Африкой и большой группой друзей я полетела в Стокгольм на выступление «Поп-Механики» и выставку «Новых художников». Шведы были без ума и от концерта, и от выставки и невероятно тепло встретили русскую современную культуру. Сергей был на седьмом небе от счастья: наконец-то его аудитория стремительно расширяется. Выступление «Поп-Механики» рекламировали как «спектакль», а не концерт, что ему тоже понравилось.
– Что вы можете сказать о том представлении, которое предстоит увидеть зрителям? – спросили у него во время радиоинтервью накануне. – По-английски, пожалуйста.
Сергей закатил глаза. Английский у него по-прежнему был слабый, и говорить на нем он все еще избегал.
– Hello, my name is Sergey, – сказал он. Этим и ограничился.
Из Швеции я полетела в Москву, где вместе с «Играми» должна была выступать на фестивале «Молодежь, культура, перестройка». Концерт, на котором мы играли, должен был положить начало регулярной серии под названием «Парад рок-клубов», и в тот вечер были представлены рок-клубы Москвы, Ленинграда, Свердловска и Харькова.
В разгар концерта на сцену вышел Саша Липницкий:
– Здравствуйте, я уже второй раз сегодня на сцене, но сейчас волнуюсь больше, потому что трудно найти слова, чтобы описать человека, который сейчас выйдет на сцену в составе группы «Игры». Это американская певица. Само по себе это теперь не такая уж и редкость. Но другого человека, ни в Америке, ни где бы то ни было еще, который сделал бы столько же для русского рока, просто нет.
Он сделал паузу и торжествующим взглядом окинул зал. У меня по коже побежали мурашки. Я столько делала для других, и никогда даже не думала просить кого-то сделать что-то для меня. Но вот они – эти добрые слова, без просьб и без подсказок! Витя Сологуб подмигнул, дружески подтолкнул меня, и вместе с ним я выпрыгнула на сцену под слова Саши:
– Итак, Джоанна Стингрей и группа «Игры»!
В этот же приезд в Москву у меня была встреча на «Мелодии», на которой были оговорены условия предстоящего выхода моего альбома. На даче у Липницкого я познакомилась с Наташей. Мы все – Виктор, Наташа, Африка со своей красавицей женой Иреной и я – удобно устроились за столом, пока Саша и его жена Инна готовили для нас прекрасный ужин.
Было очевидно, насколько Виктор влюблен в Наташу. От Марьяны она отличалась разительно: тонкая и изящная, как фарфоровая статуэтка, с острым взглядом и доброжелательным, хотя и хриплым смехом. Мне она всегда представлялась русской Одри Хепбёрн – стойкая и мудрая, очень естественная, с тихим голосом и почти полным отсутствием макияжа.
– Спасибо тебе, – сказала она мне игривым голосом, обнимая Виктора, – за то, что согласилась разделить со мной этого замечательного парня.
Я уже давно не видела Виктора и, когда мы вернулись в город, попросила его об интервью об изменениях последнего времени.
– Попробую по-английски, – немного нервничая, сказал он. Ему было непросто. Положив нога на ногу, он сидел в довольно напряженной позе, забывая затягиваться дымящейся в руке сигаретой.
– Почему ты решил сняться в кино? – начала я.
– Да я и сам не знаю, – пожал он плечами. – Все, что я делаю в жизни, я делаю потому, что мне это интересно. Это единственная причина.
– Чем же тебе интересна актерская работа?
– Фильмов для молодых людей у нас почти нет, вот мне и захотелось сделать кино, которое будет интересно молодежи. – Он замолчал, затянулся и медленно выпустил из себя дым. – У нас в кино нет настоящих героев. Нет супермена, героя, который, как бог, может все – летать по улицам, всех побеждать, Молодым людям нужен герой. Может быть, и я на роль героя не гожусь, но, пока никого другого нет, я хочу начать. Я хочу, чтобы у молодежи были свои герои. Они смотрят на Арнольда Шварценеггера, на Брюса Ли, но они не свои.
– Ты уже герой, – тихо сказала я ему. – Твоя музыка, в ней нет страха.
Он покачал головой, темные волосы закрыли ему глаза.
– Кстати о музыке, почему вы так и не записали альбом на «Мелодии»?
– Они издали наш альбом, даже не спросив нашего согласия[219]. В этом проблема. Я никому не хочу позволять подобное. Также они не дают нам достаточно студийного времени для записи.
– Но «Мелодия» обеспечит вам такие тиражи, которые никто другой дать не сможет. Это ведь очень крупная фирма.
– Лучше издать его на кассете и пустить в продажу по кооперативам, – твердо заявил Виктор. Никакие пустые посулы славы и богатства не могли сломить его дух.
Когда же я спросила его о темах песен сверхпопулярного альбома «Группа крови», Виктор задумался, тщательно подбирая нужные английские слова для ответа.
– Это очень героический альбом, – медленно начал он. – И очень романтический. Главная идея всех песен – человек. Если ты человек, то ты должен что-то делать. Не знаю что, но что-то делать. Не просто жить свою жизнь, но делать что-то для мира. Сломать тюрьму внутри себя. – Он откинулся в кресле. – Трудно объяснить. И дело не в моем английском. Я и по-русски не могу на этот вопрос ответить. Все, что я хотел сказать, – внутри этого альбома.
Даже в интервью слова его звучали чистой поэзией, просвещенной, мудрой и простой. Он был вдумчив и выразителен. Он был герой.
«Капитан» прибывал в Город Ангелов.
13 ноября 1988 года газета Washington Post опубликовала статью под заголовком «Анархист за клавишами» – портрет совершавшего обширный тур по Америке Сергея Курёхина. Он должен был принять участие в конкурсе Телониуса Монка[220], поучаствовать в записи с нью-эйдж музыкантами в Аризоне[221], сыграть концерты в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Вашингтоне и Бостоне, посетить оборудованный по последнему слову техники медийный центр в Массачусетском Технологическом институте и провести неделю в качестве приглашенного лидера со студенческим оркестром в Оберлинском колледже[222]. Завершался тур в начале декабря фестивалем New Music America во Флориде.
Для меня самым главным было то, что первым городом в американском турне Сергея стал Лос-Анджелес. Я быстро организовала в его честь вечеринку, и в мой крохотный домик набились друзья, родители, сын сенатора Алана Крэнстона активист-эколог Ким Крэнстон, Фредерик и Билли Уайсманы и приличная группа живущих в Лос-Анджелесе русских эмигрантов, старых друзей Сергея. (Хотя я вот уже четыре года почти не вылезала из России, с живущими в Америке русскими я почти не общалась. Уж слишком они отличались от моих друзей в России. Большинство из них страну ненавидели, говорили о ней со злостью и откровенной неприязнью. Они давно и без сожаления отрубили связь с родиной, которую мои друзья хранили у себя в песнях и сердцах.)
И Сергей, и его русские друзья были откровенно удивлены крохотными размерами моего домика. Каждый сантиметр его был заполнен русским искусством, плакатами, фотографиями, сувенирами. Это был небольшой алтарь моего поклонения Стране Чудес, воплощение мой страсти и одержимости, и памятник замечательной музыке.
«Мини-музей», – с улыбкой произнес кто-то.
Сергей, в джинсах и пестром свитере, импровизировал на моем стареньком пианино. У него в руках оно звучало как «Стейнвэй», и тесная комната была наполнена чарующими звуками. Вылетающие у него из-под пальцев искрометные импровизации, как ковром-самолетом, уносили всех присутствовавших в волшебный красочный мир. У меня никогда не выветрится из памяти его фигура и сверкающие лукавой улыбкой глаза под русскими картинами в моей небольшой комнате.
К концу вечера, когда почти все уже разошлись, я заснула на диване рядом с Сергеем и одним из его старинных друзей. Они говорили много часов. Наверное, они уже и не чаяли когда бы то ни было увидеться, и встреча эта для обоих была как бальзам на душу. Мне хорошо знакомо это чувство, страх того, что развеянные по планете частички твоего сердца в одиночестве завянут и пропадут. Было здорово напомнить им, а заодно и самой себе, что несмотря ни на что сердце наше разбить невозможно.
На следующее утро я отвезла Сергея в Лорел Каньон[223] к Франку Заппе, где он должен был провести весь день.
– Джо, пойдешь со мной? – спросил Сергей, когда мы подъехали к дому и ждали, пока отворятся ворота.
Не успел он договорить, как я уже выбралась из машины. Кто устоит от соблазна стать свидетелем встречи этих двух величайших музыкальных эксцентриков? Заппа вышел к нам навстречу в просторной белой рубашке, с неизменными усами и выглядевшей, как веснушки, щетиной на лице.
– Сергей! – просто и дружелюбно сказал он, протягивая для приветствия руку. – Я много слышал о тебе!
Я с интересом слушала, как эти два безумных гения обсуждали звуки, музыку, самолеты и еще массу самых интересных вещей. Когда же они наконец решили отправиться в студию, я поняла, что и мне пора с ними прощаться. Перед тем как уйти, я, однако, сделала снимок на полароиде, зафиксировав для вечности историческую встречу. «Легенды, – думала я, садясь в машину. – Сергей будет теперь двигаться дальше и выше».
Недавно я расспросила Алекса, который был вместе с Сергеем на Восточном побережье, о конкурсе Телониуса Монка. Он чуть не поперхнулся водой, стакан с которой как раз подносил ко рту.
– Да он там совершенно провалился! Жюри его абсолютно не поняло и не приняло! Он категорически отказался соблюдать правила конкурса, – со смехом рассказывал Алекс. – Сергей ведь по натуре своей – бунтарь. Монка он боготворил именно как джазового революционера, но сам Монк к тому времени уже несколько лет как умер, а институт и конкурс его имени стали частью американского джазового истеблишмента. Сергей же действовал в своем духе, шел, как всегда, наперекор правилам, думал, что оценят его революционный подход. Но в Институте уже успели забыть, что Монк был революционер, он стал частью традиции, и бунтари типа Курёхина им больше не нужны.
– Вау! – воскликнула я. – Я ничего этого не знала!
– Ну, а чего же ты ожидала? – с улыбкой спросил Алекс.
– Сергею, наверное, понравился весь этот скандал.
– Ну, вообще-то он был в ярости, – сообщил мне Алекс.
В ярости Сергей бывал нередко. По-яростному страстный, по-яростному дикий, он с яростью бросался в самую гущу, пока волны от его прыжков не превращались в настоящее цунами. Он мечтал побороть себя, побороть всех, стать безошибочно точным и абсолютно вездесущим. В Knitting Factory[224], который газета Washington Post охарактеризовала как «ночной клуб в Манхэттене, где выступают самые дерзкие из самых новых», он залез под рояль, ногами поднял его над собой, а затем с грохотом сбросил обратно на сцену. Подобного рода трюки иногда были приемлемы, как дополнение к его провидческой музыке. Он был как черная икра для людей, незнакомых с ее вкусом, к нему нужно было привыкнуть, он был король, и все, что он делал, было, несомненно, высочайшего уровня.
Раз уж речь зашла о королях и богах, Борис в это же время переживал свою собственную драму. Во время тура по Америке после выхода альбома Radio Silence к группе присоединилась жена бас-гитариста Саши Титова Ирина, и вскоре оказалось, что они с Борисом – пара. История эта развивалась на протяжении нескольких лет. Симпатия Ирины к Борису была для меня всегда очевидной. После тура Саша и Ирина поехали домой вместе, а Борис вернулся к своей жене Люде, но оба брака вскоре распались. Борис и Ирина оставили своих супругов и стали жить вместе. И по сей день, где бы мы ни встречались, мне явственно видно, как они любят друг друга. Ирина – любящий и надежный партнер, и Борис полностью полагается на ее любовь.
Как бы то ни было, но в тот момент мы, все трое, – Сергей, Борис и я, – находились в одной стране, но в то же время в разных мирах. Я не уставала поражаться тому, насколько разными дорогами все мы пошли, и, как бы я ни гордилась успехом друзей, я тосковала по тесной дружбе и неразрывному единству времен нашего андеграунда. Я стала чувствовать себя, как Элвис, – все разбежались, разъехались, а я так и сижу у себя дома в окружении многочисленных русских граффити, ярких, броских красок и лиц, при всей своей красоте, увы, безмолвных. Я стояла в носках, руки на бедрах и неотрывно глядела на раскрашенные, застывшие лица.
– Все это потому, что ваши мечты – в Америке. В отличие от моих, – сказала я им, а точнее, сама себе.
На следующей неделе, в ноябре 1988 года, я села в самолет и полетела в Россию. Виктор позвонил мне и сообщил, что ожидается большой концерт памяти Саши Башлачёва.
– Сможешь приехать? – спросил он далеким голосом.
Я улыбнулась в трубку, вспомнив доброе лицо Саши и его вдохновенные слова. Но с каждым днем времена меняются… Ты звени, звени, звени сердце под рубашкою!… Загремим, засвистим, защелкаем!
– Уже еду!
Двадцатого ноября я находилась в переполненном Дворце спорта «Лужники», в самой гуще концерта в память о величайшем поэте рок-н-ролла.
Этот вечер стал одной из редких для меня возможностей услышать Майка Науменко и его группу «Зоопарк» – с настоящим, хорошим звуком через серьезную солидную аппаратуру, которой наконец-то стали оснащать концерты некогда андеграундных групп. «Кино» и «Алиса» были уже настолько популярны, что могли добиваться того, что им нужно.
Кинчев вывел группу в облако дыма, как будто с небес спустился темный ангел, – каким он, собственно, и был. Он по-хозяйски прошелся по сцене и вдруг взорвался.
– Мы вместе! – крикнул он в тут же подхвативший его слова зал.
Он пел в сопровождении только барабанов и энергии тысяч голосов зала.
Выходя со сцены и увидев меня за кулисами, Кинчев обнял и поцеловал меня – тело его было влажным и размякшим от напряжения концерта. Тем временем место «Алисы» на сцене заняли «Кино», и Виктор подошел к еще не высохшему от Костиного дыхания микрофону.
– Ребята, сейчас одну песню будет петь Джоанна Стингрей. Она прилетела на этот концерт специально из Америки. Она очень хорошо знала Сашу.
Виктор нашел меня взглядом за кулисами, кивнул, и я пошла на сцену. Под лучами прожекторов и сквозь неизменные темные очки зрители в зале превратились для меня в сплошную темную массу, но зато я слышала их дыхание и биение их сердец.
– Привет! – голос мой разлетелся по залу кругами эхо. – Добрый вечер! Я хорошо знала Сашу, и в его музыке я всегда ощущала силу его души. В сердце моем он останется навсегда.
Я подняла глаза вверх, туда, где потолок огромного зала переходил в небо.
– Саша, впервые в жизни я буду петь по-русски, и эта песня для тебя.
В память о Саше мне хотелось исполнить что-то особенное, и я выучила русские слова пронзительной песни «Игр» «Памятник»[225]. Мне хотелось, чтобы для Саши эта песня оказалась бы такой же близкой, как для меня и для всего зала. Зал встретил ее бурей восторга – аплодисменты, вскинутые вверх руки, развевающиеся в едином порыве волосы. Я послала в небо воздушный поцелуй, надеясь, что где-то там, наверху, бард сумеет его поймать.
«Игры» на сцене сменяла «Кино». Уходя, я от души расцеловалась с идущим мне навстречу Юрием. Зал затопал и завизжал от восторга.
На сцену вновь вышел Виктор – теперь уже вместе со своей группой. Я спряталась за занавесом, истощенная и взбодренная, и смотрела на него так же, как несколькими минутами ранее он смотрел на меня.
– Я в свою очередь хотел бы сказать несколько слов в свою защиту от газеты «Московский комсомолец», – начал он тихим спокойным голосом, слегка склонившись над микрофоном. – Я хочу сказать, что Москва – это единственный город, а я в последнее время был в нескольких городах, где, оказывается, танцевать – это преступление. Где, оказывается, если девушки, скажем, хотят подарить цветы артисту, то за это их бьют. Я не хотел бы устраивать никаких скандалов, но, если в зале есть журналисты, может быть, надо как-то изменить ситуацию. После наших концертов наконец-то догадались убрать партер. Хотя у нас был такой договор – они пригласили меня к себе на совещание: «Знаете, мол, Виктор, как нам быть, нам сломали все стулья». И я им говорю: «Единственный способ спасти стулья – убрать их, чтобы люди могли танцевать». Они сказали «хорошо», но также попросили меня: «Если вы можете, то скажите публике, чтобы не было никаких убийств и так далее». Я тоже сказал «хорошо». Но когда мы пришли на наш второй концерт, то стулья не только не были убраны – их стало еще больше. И, конечно, они в результате были сломаны, и, конечно, я счел себя свободным от всяких обязательств.
На этих словах под восторженные крики толпы группа начала играть. Все в зале вскочили на ноги. Каждый человек, все до единого, все десять тысяч знали, казалось, каждое слово каждой песни. Люди пели и танцевали.
Охватившая все здание энергия вдохновения и агрессия рок-н-ролла потрясли меня до глубины души. «Черт побери, – думала я. – Рок-н-ролл никогда не будет тонким искусством. Противостоять его энергии – то же самое, что противостоять натиску океанской волны во время шторма». От этих мыслей мне еще больше хотелось петь, хотелось продолжать выступления на сцене.
И вдруг из всех динамиков зала зазвучала песня Башлачёва. Виктор улыбнулся, пытаясь подыгрывать песне на гитаре, но усилитель и микрофон были отключены. Он отошел к краю сцены, сел на динамик и стал слушать мощный голос Саши, мудрые слова его песни. Я уверена, что многие в зале никогда до этого не слышали Сашу, они пришли на концерт ради выступающих здесь групп, но почтительное молчание и внимание лишь подчеркивали роль и значение погибшего несколько месяцев назад барда. Голос заполнил все огромное пространство, и на глазах у меня навернулись слезы радости. Саша заслужил, чтобы голос его звучал для тысяч. Я встретилась с бессмертием, и я продолжала петь.
С окончанием песни динамики не умолкли, и из них раздался женский голос:
– Уважаемые зрители, наш концерт окончен. Благодарим вас за внимание. Пожалуйста, соблюдайте порядок при выходе из зала. Желаем вам всего наилучшего и ждем вас в следующий раз.
Но толпа отказывалась расходиться. Люди стали топать ногами, кричать, требовать продолжения выступления «Кино». Виктор вновь вышел на сцену, пытаясь что-то сказать, но микрофон его был по-прежнему отключен. Я чувствовала, как в толпе закипает злость.
– Уважаемые зрители! – продолжал звучать голос из динамиков. – Вы покидаете Дворец спорта. Первыми выходят зрители из партера, затем зрители верхних рядов. Программа нашего вечера завершена. Мы просим вас соблюдать порядок при спуске по лестнице.
Никто не шелохнулся. Люди стояли, сомкнув ряды, с поднятыми вверх руками, перекрикивая продолжающий изрекать наставления женский голос из динамиков. Это был новый Советский Союз, и я поняла, что люди эти – не прежние послушные граждане, а тигры, больше не страшащиеся прячущихся где-то «медведей».
Наконец Виктор услышал, что его микрофон зафонил, – значит, его опять включили. Он вскочил и схватил микрофон в руки.
– Ребята, мы сами не понимаем, что происходит. Заранее было оговорено, что после окончания нашего выступления будет включена Сашина песня – именно та самая песня «Время колокольчиков», которую мы с вами только что слушали. Но по какой-то причине – я не могу вам сказать по какой – песню включили намного раньше, чем надо было. Очень жаль, что опять все получилось не так, как мы хотели!
Слова Виктора потонули в аплодисментах. Он выждал паузу, его острое точеное лицо, казалось, погружено в тяжелые раздумья.
– Эта песня должна была завершить концерт, и вы понимаете, что теперь нам не очень удобно выступать после нее…
Виктор знал, что этот вечер – вечер Башлачёва, и именно его голос и его слова должны были стать в нем финальной точкой. Уходя со сцены, он встретился со мной взглядом, и в глазах его я прочла уверенность, что у нас будет еще немало возможностей сказать последнее слово. И не только у него, но и у меня тоже.
– В следующий раз, – сказал он, обнимая меня за плечи. – Мы споем больше. И ты вместе с нами.
– Я просто хочу, чтобы вы своими глазами увидели, что представляет собой моя жизнь в России.
Вот уже года два я неустанно повторяла эти слова своим друзьям Джеффри и Ди, мечтая познакомить их с найденным мною в кроличьей норе волшебным миром. В день после Рождества 1988 года они, наконец, приземлились в аэропорту Хельсинки вместе со мной и нашей подругой Деб.
В офисе автопрокатной компании Hertz красовался огромный плакат: «НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ВЗЯТЫЕ ЗДЕСЬ НАПРОКАТ АВТОМОБИЛИ НЕ ДОЛЖНЫ ПЕРЕСЕКАТЬ ГРАНИЦУ С СССР». Мы вчетвером – я, Джеффри, Ди и Деб – втиснулись в машину вместе с кучей барахла, которое я везла с собой для нашей совместной с Юрием жизни. Вещей, которые я собиралась втиснуть в нашу комнату в квартире родителей Юрия, хватило бы, наверное, чтобы забить ими весь Кремль.
– Готовы? – бодро спросила я с водительского сиденья.
– Поехали! – радостно закричали в ответ Ди и Деб.
– Хм, Джо, а это у тебя что такое, тренажер, что ли? – поинтересовался Джеффри. С высоты почти под потолком салона он удивленно взирал на пристроенную у него между ногами черную конструкцию.
Я мчала по извилистым, обрамленным голубыми елями дорогам Финляндии, пока лес вдруг не превратился в кладбище спиленных деревьев с торчащими мокрыми пнями, а затем перешел в тундру. Во все стороны, насколько хватало взгляда, раскинулась однообразная снежная пустыня. На подъезде к пограничной будке, ощетинившейся торчащими из нее, как иглы из дикобраза, дулами автоматов Калашникова, друзья мои притихли.
Мы все вышли из машины и подошли к пропускному пункту. Взглянув на «медведя»-пограничника и встретившись с его холодным, враждебным взглядом, я ощутила знакомую тревогу, внутри зашевелился привычный страх.
– У вас нет автовизы. Вы не можете въехать на этом автомобиле, – сухо изрек он.
– Чего это вдруг?! – заверещала я в ответ, в то время как Джеффри и Ди лишь испуганно переводили взгляд с меня на автомобиль и обратно. – Да вы знаете, кто я такая?! Вы обязаны меня впустить! – Я стала выгребать из сумки журналы – американские и советские со статьями обо мне, фотографии, на которых я вместе с «Кино» и с Борисом. Часть из них посыпалась на снег под ноги пограничнику, часть я довольно бесцеремонно совала ему под нос.
Пограничники заморгали, выглядели они явно сбитыми с толку и даже слегка смущенными. Видно было, что они поняли: со мной лучше не связываться, но не могли пока сообразить, как бы это обустроить формально. Образ-то у меня был что надо, а вот протокол подкачал.
Они сгрудились вокруг старшего и стали совещаться. К нам тем временем подошли трое финнов, которые так же, как и мы, пытались пересечь границу на автомобиле. Они приехали раньше нас, и их держали на границе вот уже десять часов.
– И все из-за этого гребаного охотничьего ружья в багажнике! – раздраженно сплюнул один из них.
Мы все повернулись и уставились на пограничников. Те даже слегка отпрянули под нашими взглядами. Они явно не представляли, что делать со всеми нами.
Видно было, что Джеффри и Ди начинают нервничать. Деб села на стул у окна и принялась за вязание. Нет, совершенно немыслимо торчать десять часов в этой унылой бетонной берлоге, наблюдая за тем, как Деб довязывает пару носков. Надо отсюда как-то выбираться. И вдруг меня осенило.
Решительно обойдя пограничников, я подошла к висевшему на стене телефону и набрала ленинградский номер квартиры Юрия. И тут же стала просто орать в трубку, так, чтобы все вокруг хорошо слышали.
– Да ты что?! Я должна быть на сцене рок-клуба в восемь часов?! Представляешь, нас тут задержали на границе, не пропускают! Я могу не успеть!
Пограничники нервничали уже не меньше моих друзей. Я раздраженно швырнула трубку, пошла к машине, вытащила одну из сумок и, не говоря ни слова, исчезла в крохотном туалете. Через пять минут я вышла в полном концертном облачении в стиле Жан-Поля Готье[226]: остроконечный конусообразный бюстгальтер а-ля Мадонна[227] и полкилограмма грима на лице.
Челюсти у всех мгновенно отвисли.
– Вы должны меня пропустить, – решительно заявила я, подходя к группе пограничников. – Из-за вас я пропущу концерт! Вы можете себе это представить?! Вы всё испортите! Я всем, всей прессе расскажу, что случилось, как меня задержали на границе!
Буквально через минуту Деб, Ди, Джеффри и я сидели в машине, а пограничники прощально махали нам руками. Содержимое машины они так и не удосужились проверить.
– Ууууух! Мамочка! Круууууто! – Ди от восторга просто прыгала на сиденье.
– Слушай, а это ведь правда тренажер, так ведь? – пытаясь устроиться поудобнее, вновь спросил Джеффри.
От границы мы ехали по неширокому двухрядному шоссе, с обеих сторон обрамленному мрачным зимним лесом. Вдруг, откуда ни возьмись, нас стали догонять и преследовать бесконечные русские машины. Они подъезжали к нам вплотную, из окон высовывались фигуры с огромными бутылками водки в руках.
– Купите! Водка! Покупайте! – во весь голос орали они, громко сигналя и жестами предлагая нам остановиться.
– Не обращай на них внимания, Джо! – инструктировала меня Ди. – Никаких остановок, пока не доедем до места!
В зеркале заднего вида я видела, как наши спутники характерным жестом, потирая пальцами, предлагали нам поменять деньги, – им конечно же нужна была валюта. Я еще глубже утопила педаль газа, ускоряя движение в сердце страны, которую в бюро проката Hertz называли СССР. Мои друзья не провели в России еще и часа, а их впечатления уже были далеки от радужных. Мне нужно было продемонстрировать им магию места, и сделать это как можно скорее. Я физически чувствовала их ожидания, сомнения, колебания – все эти ощущения были более чем очевидны.
Остановились они в гостинице «Пулковская», расположенной на одной из самых широких площадей Ленинграда, в центре которой возвышается грандиозный памятник героям Второй мировой войны. В первый же вечер я повела их на вечеринку к одному из своих друзей-дипломатов из шведского консульства. На следующий день они пришли к нам с Юрием посмотреть, как мы устроились, и познакомиться с родителями Юрия. А ужинать мы отправились к Коле Васину, в царство «Битлз».
– Потрясающее у тебя здесь место! – сказал Коле пораженный Джеффри.
– I am the walrus! – ответил сияющий от удовольствия и гордости Васин.
Джеффри, не зная, что сказать на это, положил руку на плечо Ди.
Коля подошел поближе и обнял их обоих. – All you need is love![228] – произнес он с той же сияющей улыбкой. Так они и стояли, застыв в тройном объятии посередине комнаты.
– А не сходить ли нам к Тамаре Фалалеевой?[229] – пришла я на выручку. У Тамары был свой дом в Ленинграде, а ее сын был женат на сестре Ди.
– Как он мне понравился! – с восторгом произнесла Ди, как только мы оставили дом Коли и его неизменную улыбку.
– Коля, слышишь?! – изо всех сил заголосил Джеффри, повернувшись к окнам Коли. Глаза его сверкали. – She loves you, yeah, yeah, yeah!
Еще в какой-то день мы попытались пообедать в большом отеле, но несмотря на роскошный интерьер еды там практически не было. Вместе с официантом мы прочесали все обширное меню, но ничего из длинного списка в наличии не оказалось. В итоге мы довольствовались свеклой, черным хлебом и вареными вкрутую яйцами.
– Очень русская еда, – пытаясь утешить друзей, сказала я.
– Ой, мы ведь в России, – ответил, хитро подмигнув, Джеффри. – А я и не заметил.
Мы втроем – Ди, Джеффри и я – сидим на сдвоенных кроватях. Напротив нас – фарцовщик. Я организовала эту встречу, и теперь, задыхаясь от дыма его сигарет, мы рассматриваем принесенные им лаковые палехские шкатулки и банки с черной икрой.
– Могу тебе это предложить, – говорит Ди, протягивая джинсы Levi’s.
– Ну, не знаю… – лениво, не проявляя никакого интереса, отвечает фарцовщик.
– Я и не думала, что надо везти в Россию хорошие, дорогие вещи, – шепчет мне на ухо Ди. – У меня тут только всякое поношенное старье.
– Ладно, могу вам дать взамен вот это. Или это.
Фарцовщик явно пытался отвлечь наше внимание от сверкающих яркими красками шкатулок и аппетитных банок с икрой.
Ди скептически оглядела предложенные им вещи и протянула в тон:
– Ну, не знаю…
– Знаете, что, девочки, – решительно вставая, заявил вдруг Джеффри. И тут же извлек из сумки пару брюк Brooks Brothers[230], свитер LL Bean[231], рубашку Woolrich[232] и еще кучу стильной элегантной одежды американского яппи.
– Оооо! – глаза фарцовщика загорелись, как освещенные лучами северного солнца луковки собора. Он знал все эти бренды и в обмен на вещи Джеффри без колебаний отдал нам все, что мы хотели.
Мы вернулись в гостиницу и, довольные, швырнули сумки с приобретенным товаром на кровать.
– Деб, взгляни-ка, чего мы тут раздобыли! – пропела Ди. – У нас СТОЛЬКО ВСЕГО!
– Да ну? – едва оторвав глаза от вязания, лениво отозвалась Деб. – Я уже позвонила каким-то фарцовщикам с телефона отеля и скоро встречаюсь с ними в лобби.
– Что?! – от разъяренного вопля Джеффри мы все подпрыгнули. – Что ты наделала? И какого черта ты решила пригласить их сюда? Я не хочу больше иметь никаких дел с вашим черным рынком! Еще одна встреча с фарцовщиком, и я буду вынужден выходить на мороз в одних трусах!
В назначенное Деб время встречи с фарцовщиками мы решили уйти из отеля. Погружаясь в синий Volvo с финскими номерами, мы увидели, как из подъехавшей машины вышли несколько парней. Джинсовые куртки, мокасины, джинсы – так они представляли себе «западный вид», несмотря на десятиградусный мороз.
Двое парней, заметив нас, подошли. Джеффри с недовольным видом опустил водительское окно, и парни сразу заговорили по-русски, предлагая всякого рода смутные сделки. Деб подалась вперед со своего заднего сиденья, широко улыбаясь и не понимая ни слова. И вдруг из отеля выскочили двое мужчин в костюмах и, размахивая руками и что-то крича, ринулись по направлению к нам. Не успела я сказать и слова, как фарцовщики прыгнули на заднее сиденье рядом с Ди и Деб.
– КГБ! КГБ! – испуганно заверещали они. – Давай езжай, скорее, скорее!
Джеффри отъехал от тротуара, глаза его от страха стали размером с блюдца.
– Черт-те что! – испуганно закричал он. – Еще не хватало, чтобы меня из-за ваших дурацких приключений лишили адвокатской лицензии!
– Ехать обратно нельзя! – не менее испуганно, подавшись вперед и тряся меня за плечи, проговорила Ди. Оба они явно перепугались не на шутку.
Одна Деб не теряла самообладания.
– Я – Деб, – с дружелюбной улыбкой она протянула руку сидевшему рядом с нею фарцовщику.
– Все будет в порядке, – лихорадочно соображая, проговорила я. Вообще-то я была в ярости на фарцовщиков, решивших в нашей машине укрыться от гэбэшников. – Возвращаемся в отель и поднимаемся в наши номера. Если они пойдут за нами, я что-нибудь придумаю.
Несколько часов мы вчетвером провели в отеле, в страхе придумывая ответы на вопросы, которые нам, к счастью, так никто и не задал. Такая вот Россия. Тебе либо ничего нельзя, либо все сходит с рук.
Новый год мы с Юрием и моими американскими друзьями встречали на Невском. Шли по оживленному проспекту среди ларьков с дымящейся едой, мороженым в ярких вафельных стаканчиках и шипучими напитками, в окружении громко говорящих, поющих, танцующих и жующих людей. На подходе к дому Бориса мы увидели огромную толпу. Пробрались сквозь разгоряченные тела, вошли в подъезд, но и здесь на каждой ступеньке бесконечной лестницы на седьмой этаж надо было обходить кучкующихся юношей и девушек. Повсюду звучали песни Бориса, горели свечи, многие расписывали и разрисовывали стены. Это было единственное место в России, где я видела граффити.
– Мы любим тебя, Борис! – вслух повторяла молодежь те же слова, что были запечатлены на стенах подъезда. – Борис, ты бог!
На седьмом этаже мы увидели в дверях Бориса, который жестом пригласил меня, Юрия, Ди, Деб и Джеффри войти в квартиру. Его появление толпа встретила криками восторга. Как Иисус, благословляющий своих последователей, высоко поднятыми руками Борис приветствовал поклонников.
Внутри огромной коммуналки людей было не меньше, чем на лестнице, да и атмосфера была такой же – праздничного веселья и карнавала. На экране цветного телевизора Горбачёв произносил свое новогоднее обращение – то же самое, что почти неизменно звучало вот уже многие годы. Борис подошел к телевизору, выключил Горбачёва и поставил снятую кем-то во время его пребывания в Лос-Анджелесе видеозапись, где он в огромном лимузине-кабриолете вместе с Энни Леннокс[233] едет по бульвару Вентура[234]. Оба поют, и с экрана, вокруг которого мы все сгрудились, на нас полилось голубое небо и яркое солнце – острый контраст с ленинградским холодом, избавиться от которого не удавалось даже в помещении.
На следующий день, 1 января, вместе со всей моей американской командой и группой «Кино» мы поехали на ночном поезде в Москву и прямо с вокзала отправились к Саше Липницкому, нашему хорошему другу, занимавшемуся продажей икон. Ди, Джеффри и Деб поехали на автобусную экскурсию по городу, а я тусовалась с «киношниками». В это время как раз разгорелся скандал: пошли слухи, что новое здание американского посольства, которое строили русские, было напичкано прослушивающей аппаратурой. Гид эти слухи категорически отрицал.
– О’кей, друзья, – сказала я на следующий день Джеффри, Ди и Деб. – Мне нужно остаться с «Кино» в Москве, но мой друг Биг Миша[235] проводит вас на вокзал. Проблем никаких не будет.
Ближе к полуночи, под сияющим на звездном московском небе полумесяцем, Миша посадил моих друзей в поезд, строго-настрого наказав им по-английски не говорить. Поезд был из дешевых, а иностранцы должны были ездить в других, куда более дорогих поездах. Деб ехала в одном вагоне, Ди и Джеффри – в другом.
– Мои друзья очень устали и хотят спать, – пояснил Миша проводнику, – так что, пожалуйста, не беспокойте их.
Однако вскоре в полной темноте Ди и Джеффри услышали стук в дверь своего купе. Они открыли и увидели что-то говорящего им по-русски проводника. В ответ они испуганно и беспомощно заморгали.
– Nyet, – наконец произнес Джеффри.
Проводник прищурился, пытаясь в темноте разглядеть пассажиров в глубине темного купе. Не говоря ни слова, он исчез.
– Что нам делать? – испуганно прошептала Ди.
Вскоре проводник опять постучал и протиснулся в полуоткрытую раздвижную дверь.
– Все, крышка нам, любовь моя, – прошептал Джеффри жене.
Он встал и, подняв в знак капитуляции руки вверх, произнес:
– Ya ne gavorite parooski.
Видно было, как у него под рубашкой колотится зашедшееся от страха и волнения сердце.
Ди стала лихорадочно доставать из сумки и пихать в руки проводнику сигареты, шариковые ручки, колготки, умоляя:
– Пожалуйста, не высаживайте нас в русскую тундру! Пожалуйста!
Проводник, увидев испуганные лица и кучу подарков, расхохотался:
– Да я всего лишь хотел спросить, нужна ли вам квитанция!
Утром, промерзшие и усталые, они перегрузились из поезда в ленинградское метро и поехали в отель к дожидающемуся их там прокатному автомобилю.
– Ну ладно, – сметая снег с запорошенного синего Volvo, сказала Ди. – А каковы шансы, что эта крошка вообще заведется?
По непонятным дорожным указателям на кириллице они кое-как выбрались из города и доехали до границы.
– Боже, надеюсь, они меня выпустят, – произнесла вдруг из глубины своего заднего сиденья Деб. – У меня в паспорте нет никакого штампа, никакой отметки, что я въезжала в страну.
– Что?! – Джеффри в ужасе ударил по тормозам, но они были уже слишком близко к пограничному пункту, чтобы разворачиваться. – Деб, скажи, пожалуйста, как это могло получиться?
– Не знаю, – растерянно ответила она, откидывая нависшие на глаза волосы. – Никто у меня паспорта и не спрашивал.
– Чудно! – произнес Джеффри, наблюдая за приближающимися к машине пограничниками. – У тебя нет никаких отметок в паспорте, а я сижу за рулем машины, которая была взята напрокат на другое имя и к тому же не имела права покидать территорию Финляндии.
– Ну что же, погибать – так всем вместе, – беззаботно пропела Ди.
Каким-то чудом моим друзьям удалось все-таки выбраться из страны. И много лет спустя мы по-прежнему со смехом вспоминаем то непредсказуемое, рискованное дело, в которое ввязались за «железным занавесом».
– Представить не могу, как ты там выдерживаешь больше месяца, – сказал мне как-то Джеффри, когда за ужином в Беверли-Хиллз мы вспоминали свои приключения.
– К холоду я так и не привыкла, – ответила я.
– Ой, а что, было холодно? Этого я даже не заметил, – Джеффри откинулся в кресле, греясь от горящего прямо у него за спиной камина. – Я был слишком занят, обменивая свои штаны на черном рынке и пытаясь контрабандой вывезти из Россию в Финляндию Volvo и Деб!
День, когда три мушкетера вновь воссоединились, в Лос-Анджелесе, как всегда, светило яркое солнце. Я поразила Юрия и Виктора, встретив их в аэропорту в роскошном лимузине с шампанским.
– Первая остановка – магазин Guitar Center! – торжественно провозгласила я, глядя, как они, развалившись в просторном салоне, рассматривают батарею бутылок в баре лимузина. Мне хотелось показать им как можно больше, сделать все, чтобы они почувствовали себя счастливыми. Для меня не было большей радости, чем смотреть, как они с улыбками до ушей высовываются из окон автомобиля и во все горло горланят свои песни.
Как и Борис, Виктор проторчал в магазине целый день, пробуя один за другим сверкающие яркими красками инструменты.
– Это место – как раз для таких, как ты, – с восхищением сказал ему менеджер магазина Даг Видерман.
– Такие, как я, – ответил Виктор из-под гривы своих волос, – как раз для таких мест, как это.
По дороге домой мы остановились в Беверли-Хиллз, и я сделала классный снимок друзей – темные глаза и точеные лица в тени пальм.
Ужинали мы в первый вечер в японском ресторане, где Виктор мог вдоволь насладиться своим любимым «цой-соусом», а на следующий день отправились на Венис-Бич[236] – смотреть на серферов, скейтеров и праздную толпу молодежи, жующей корндоги[237] и курящей травку. Мы не пропустили ни одного хиппистского магазина, катались верхом, вместе с моей бабушкой лакомились лобстерами в знаменитой «Пальме»[238] и расслаблялись в пляжном доме моих родителей в Малибу.
– Смотрите, дельфины! – громко закричала я, стоя на огромной террасе с видом на небесно-голубой океан, простирающийся до горизонта. Не услышав ответа, я повернулась и увидела, что Виктор и Юрий, завернувшись в махровые халаты, тихо дремлют в шезлонгах под ярким солнцем.
Виктор был явно рад оказаться в месте, где его никто не знает, никто не просит у него автографов и не хочет с ним сфотографироваться. Просто болтаться со своим лучшим другом – так, как это было до славы, – просто гулять по пляжу со мной и любоваться закатом над океаном.
На третий день я подготовила для них сногсшибательный сюрприз. Оба знали, что я никогда, ни при каких условиях, не готовлю – главным образом потому, что просто не умею. А тут я усаживаю их за обеденный стол, завязываю глаза салфетками и велю ждать.
Они не без оснований предполагают, что сейчас я сожгу дом.
– Так, быстро решаем, куда бежать, – громко говорит Юрию Виктор.
– Эй, я все слышу! – кричу им из кухни.
– Просто бежим нафиг, – отвечает Юрий, – бежим куда глаза глядят, без остановки.
Наконец я выношу из кухни огромную миску салата с сыром, курицей, помидорами, крутонами, листьями салата и сваренными вкрутую яйцами. Парни переводят взгляд с салата на меня и обратно и не могут поверить своим глазам. Еще я выставила на стол гроздья винограда, домашнее шоколадное печенье и бутылку вина.
– Ты кто такая? – спросил с набитым ртом Юрий. – И куда ты подевала мою жену?
Это был первый и последний раз в жизни, когда я готовила.
На следующий день мы отправились в Диснейленд. Когда мы подошли ко входу, на глаза у меня навернулись слезы. Мы с Виктором годами мечтали об этом дне: укромно приткнувшись вдвоем где-нибудь в уголке на очередной тусовке, бесконечно говорили о разнообразных аттракционах и лакомствах, которые ждут нас здесь.
– Джо, – прошептал он мне на ухо. – Мечта сбывается…
Такое ощущение, что передо мной был ребенок. Крупнейшая рок-звезда Советского Союза, кумир, герой, чуть ли не бог для миллионов своих фанов вот уже какой круг не слезал с карусели, а со счастливого лица не сходила улыбка до ушей. Все это было похоже на сказку!
Мы не пропустили, кажется, ни одного аттракциона. Моя любимая фотография – Юрий и Виктор под надписью «Диснейленд! Самое счастливое место на Земле!» На лице Виктора – та же детская улыбка до ушей.
Когда мы вернулись в город, я повела их к Фредерику Уайсману познакомиться с его известной на весь мир арт-коллекцией. В доме у него были тысячи работ: Генри Мур, Уорхол, Альберто Джакометти, Пикассо, Родченко, Роден, Дэвид Хокни, Виллем де Кунинг и Рой Лихтенштейн.
– Я покупаю то, к чему лежит мое сердце, – сказал он Виктору и Юрию. – Поэтому у меня такая необычная коллекция. Единственное, что объединяет все эти вещи, – это я сам.
Ребята, хихикая, переходили от работы к работе, задерживаясь у скульптур с обнаженной натурой.
Затем мы поехали на юг от Лос-Анджелеса к моему отцу, и всю дорогу, пока мы мчались по пустыне, Юрий с Виктором во все горло орали песни, перекрикивая несшуюся из автомобильных динамиков музыку.
Мой отец был ужасно рад гостям, расспрашивал их о жизни в СССР и безудержно хохотал над их саркастичными ответами.
– Давайте я вас всех сфотографирую, – предложила я.
Отец с гордостью уселся на диван между Юрием и Виктором, положив руки им на колени. После этого он отвез нас в ресторан на своем огромном коричневого цвета кадиллаке.
– А водить кто-нибудь из вас умеет? – спросил он, когда, поужинав, мы опять усаживались в машину. Они оба разочарованно покачали головами. Отец кивнул, развернул машину, и мы подъехали к пустой автостоянке.
– Ну что? – спросил он, откинувшись на водительском сиденье. – Кто первый?
Ребята по очереди негнущимися ногами жали на газ, выводя неровные круги по стоянке, и отказывались остановиться.
– Свобода! – радостно кричал Виктор, совершая очередной круг. – Свобода!
Когда казалось, что мы испробовали уже все развлечения, позвонил мой друг Марк Розенталь.
– А не хотят ли ребята пострелять? – возбужденно спросил он.
– Пострелять? – услышал наш разговор Юрий. – Было бы классно!
Виктор воодушевленно кивнул.
Не успела я опомниться, как уже стояла в тире с защитными наушниками на голове и револьвером Magnum.357 в руках. Юрий выбрал для себя такой же, а Виктор сжимал в руках автомат – в точности такой, какой он видел в многочисленных фильмах.
– Готовы?! – громко, чтобы было слышно сквозь наушники, закричал Марк. – Раз, два…
Виктор начал стрелять, все тело его сотрясалось с каждой вылетающей из ствола оружия пулей. Мы все смотрели на него, как завороженные.
– Ууууух! – издал он торжествующий вопль, когда наконец разрядил всю обойму и повернул к нам сияющее от счастья лицо.
– Ну что ж, на этом, пожалуй, мы и закончим, – сказал Марк, убирая свое оружие.
Я посмотрела на Виктора и Юрия. Я совершенно не была готова заканчивать. Мне вообще не хотелось, чтобы это когда-нибудь кончилось. Втроем мы могли бы оказаться на необитаемом острове, где нет ничего, кроме песка, соленой воды и автомата Виктора, и это было бы для нас самым счастливым местом на Земле.
Генри Дэвид Торо[239] как-то сказал: «Успех, как правило, приходит к тем, кто слишком занят, чтобы его специально добиваться». После отъезда Виктора и Юрия – их ждали очередные концерты «Кино», а Виктора еще и премьера «Иглы» на Берлинском кинофестивале и выход фильма в прокат по всему Советскому Союзу – я, чтобы бороться с одиночеством, с головой погрузилась в работу над второй художественной выставкой; называлась она «Новое искусство из Ленинграда». Стены галереи Sawtelle украсили свыше ста работ тринадцати современных художников из СССР: Африка, Густав Гурьянов, Андрей Хлобыстин, Майя Хлобыстина, Олег Котельников, Евгений Козлов, Андрей Крисанов, Андрей Медведев, Тимур Новиков, Вадим Овчинников, Инал Савченков, Иван Сотников и Виктор Цой.
Мне очень нравилась работа, которую Африка сделал вместе с художником по фамилии Зверев[240]. Черный акрил на холсте, женское лицо со светлыми волосами и хаотично разбросанные по нему зеленым спреем буквы и слова – картина, пронизанная странной, необычной красотой. Также мне очень нравилась работа Хлобыстина «Твистующий Сталин» – белый пиджак с выплясывающим твист вождем на спине. Но из всей сотни работ на выставке самой моей любимой была картина Олега Котельникова – акрил на холсте, мир ярких красок и страшных лиц. Оторваться от нее было невозможно, и она порождала массу эмоций. Я выменяла ее у Саши Липницкого, отдав ему взамен свою раскрашенную советским и американским флагами гитару. Сегодня она висит у меня дома над камином, безучастно наблюдая за текущей мимо нее жизнью и постоянно подстегивая меня к движению.
Самым примечательным в этой второй выставке было то, что на ее открытие сумел наконец приехать один из художников, Африка. Он был, несомненно, самый яркий и самый безумный из всех.
– Его называют «вездесущий Африка», – шутливо рассказывала я о нем в преддверии выставки прессе.
– А вы-то сами что можете о нем сказать? – спросил у меня журналист из Los Angeles Times.
– Африка повсюду. Он дальше всех раздвигает границы и во многом опережает время.
Как бы подтверждая мои слова, Африка, прибыв на выставку за день до ее открытия, сумел в последнюю минуту смастерить и выставить еще несколько работ.
– Поэзия, – говорил он, развешивая разные штуковины на натянутой посреди одного из залов галереи бельевой веревке.
– А это ты что делаешь? – с сомнением в голосе спросила я, глядя, как он накладывает толстый слой краски на дюжину самых обычных столовых салфеток из темной соломы и одну за другой прибивает их к стене. И вдруг все вместе они образовали крест. Я замерла в оцепенении.
– Ну, что думаешь? – спросил он.
– Африка, а ты что думаешь?! – я с трудом пришла в себя от изумления. – Просто круто! – Я искренне не понимала, как такое количество идей удерживается у него в голове, не вываливаясь из глаз и ушей. И дело было не только в его неистощимой фантазии. Он еще был неутомимый делатель, который был способен создать вещь еще до того, как образ ее сформировался у него в голове.
Он был безусловным гвоздем программы вечера. Режиссер и актриса Пенни Маршалл[241], актриса Сандра Бернхардт[242] были готовы есть у него с рук – если бы только он им позволил. Пресса была одержима и им самим, и теми эксцентричными высказываниями, которыми он усыпал свои интервью.
– Я занимаюсь самой разной художественной деятельностью, – вальяжно рассказывал он корреспонденту Los Angeles Times. – Ну вот, например, однажды я слил воду из двух кувшинов в один большой, что должно было символизировать единство между США и СССР[243].
Целый вечер я провела, слушая всевозможные истории Африки, не забывая при этом продавать работы. Обрамление картин и подготовка выставки обошлись довольно дорого, и я хотела вернуть родителям выданные мне на это дело деньги. Нью-йоркский коллекционер по имени Пол Джадельсон заинтересовался Африкой и Тимуром и купил несколько их работ. Вскоре он стал их менеджером и открыл в Нью-Йорке свою галерею.
Сумел побывать на открытии и режиссер Сергей Соловьев – автор прославившего Африку и Цоя советского фильма «Асса». Я не имела возможности с ним поработать, так как весь период съемок «Ассы» пришелся как раз на то время, когда у меня были проблемы с визой. Но нас объединяла любовь к рок-музыкантам и художникам, и мы целый вечер провели, перебрасываясь любимыми именами.
– Мы должны говорить не только об их успехе. Смотри, что ты сумела сделать. Ты сама – прекрасный творческий человек!
Услышав эти слова, я просияла от счастья. В такие вечера мне хотелось остановить мгновение, навсегда остаться в моменте триумфа и гордости.
Успех сопутствовал нам всем все больше и больше. Приехав в Россию, я увидела, что «Игла» преобразила весь киномир страны. Наконец-то у молодых людей появился фильм «новой волны», с романтическим героем, которого они мгновенно и с готовностью идеализировали, поведение и убеждения которого были для них узнаваемы и близки. Виктор превратился в полумифического героя. А тот факт, что снимали картину в Казахстане и автором ее был молодой казахский режиссер Рашид Нугманов, лишь добавлял Виктору загадочности и притягательности.
«Игла» была триллером с наркоманами, наркодилерами, мафиози и, конечно, рок-музыкальной контркультурой. Песни Виктора шли через весь фильм. Есть там одна сцена, которая крепко запала мне в душу и до сих пор нередко предстает у меня перед глазами: Виктор стоит на берегу Аральского моря, и, насколько видит наш глаз, вместо моря перед ним – сухая, выжженная пустыня. Даже в это сгоревшее на беспощадном солнце безжизненное место он сумел привнести красоту.
Фильм стал одним из самых популярных в Советском Союзе[244]. Как и я, публика не могла перестать думать об «Игле» и о Викторе.
– Мамочка! – говорю я как-то Рашиду; это прозвище мы с Виктором дали ему из-за его мягкого, доброго, материнского характера. – Я хочу сделать клип на свою песню Modern Age Rock n’ Roll в Казахстане. – Меня так вдохновили и фильм, и Виктор, что я хотела встроить их в свой собственный образ. Ну и, конечно, мне хотелось побывать в этом поразительном, мощном крае.
Съемку Рашид организовал вместе со своим братом[245]. В Алма-Ату мы прилетели на трясущемся самолете «Аэрофлота». Город поразил меня красотой окружающих его гор Заилийского Алатау, бесконечными унылыми советскими пятиэтажками и мудрыми лицами казахов. Мы провели там всего день, и мне не удалось попасть в то отдаленное место, которое так запало мне в душу благодаря Виктору и любимой сцене из «Иглы». Но зато мы выбрались в пустыню, где на классическом югославском мотоцикле я гоняла по сверкающему на солнце неподатливому песку.
– Снято! – наконец крикнул оператор, когда я в очередной раз промчалась мимо него с растрепанными волосами, с трудом удерживая мотоцикл. Я купалась в происходящем, стремясь поймать свой собственный успех. Я знала, что я не Виктор и не Африка, но, гоняясь за уходящим солнцем, я была не чьим-то героем, а своим собственным.
– Хакесак?
Коля Михайлов, «Игры» и я стоим на перроне в ожидании поезда в Минск. Витя Сологуб достает из кармана неровной формы мячик из вязаной ткани, бросает его на пол и пинает ногой в нашу сторону[246]. В Минске нас ждут три концерта, организованные для нас рок-клубом. Витя и Гриша Сологубы, Игорь Чередник[247] и Андрей Нуждин[248] облачены в футболки с обложкой моего нового альбома, а я одета в новый черный жакет, инкрустированный яркими камнями. Жакет, как мне кажется, весит чуть ли не пять кило, и, пока ребята резвятся, перекидывая друг другу хакесак, я стою неподвижно, практически не в состоянии пошевелиться.
Играли мы на открытом стадионе, заполненном до самых краев тысячами людей. К сцене нас подвезли на мини-автобусе, но когда мы на нее вышли, то оказалось, что аппаратура никуда не годится, и впервые нам пришлось весь концерт играть под фонограмму[249].
– А сейчас представляем вам нашего друга из Лос-Анджелеса Джоанну Стингрей, которая выпустила альбом Red Wave и помогла многим ленинградским музыкантам, – объявил после окончания сета «Игр» Витя.
На сцену я вышла под восторженные крики разгоряченной толпы. С собой у меня был пленочный 35-миллиметровый фотоаппарат, и, пока «Игры» играли, а я дожидалась своей очереди, я вовсю снимала зрителей. Они были в восторге, поднимали высоко вверх руки, корчили рожи перед объективом, заводили себя, несмотря на присутствие людей в военной форме, которые ходили между рядами и пытались усадить особо активных на место.
– Витя, – прошептала я, – подойдя во время инструментального проигрыша к Сологубу. – Как классно выступать под фонограмму!
Я ощущала невероятную свободу, могла двигаться, как хотела, танцевать, не думая о том, что мне нужно правильно и выразительно петь. Впервые я оказалась полностью погружена в свою музыку. Это был момент откровения, когда я вдруг ощутила, что мои песни по-настоящему хороши.
Но я была все еще в процессе поиска себя как сценического исполнителя. За спиной у меня были самые профессиональные и классные музыканты, а вокал мой (если только не мешали, конечно, технические проблемы) становился все сильнее и увереннее. Но неуверенность по-прежнему сохранялась, и мне еще нужно было учиться тому бесстрашию, которым обладали на сцене мои друзья.
Кстати, о друзьях. Американский альбом БГ вышел в свет[250], и почти все его время уходило на бесконечное общение с прессой. Представьте себе: я, наконец, в Советском Союзе, а он на другом конце света! Я слушала его песни каждый день, стараясь убедить себя в том, что он по-прежнему здесь, в этой заснеженной стране, где я прыгаю на кровати и плачу о своем лучшем друге, который еще не так давно почти все время был рядом со мной. Одна песня – заглавная Radio Silence – просто не выходила у меня из головы. С ее помощью я переносилась в самые отдаленные уголки памяти, туда, где не было времени и расстояния, и где мы вдвоем, как прежде, по темным улочкам вместе идем домой. Она также напоминала мне о моей панк-молодости, когда в бесконечных брожениях по клубам мы толкались друг о друга, танцуя под свежие хиты «новой волны». Песня Бориса звучала отвязно и безрассудно, но в то же время в ней были столь характерные для него глубина и вдумчивость. Сидя в наушниках, я подпевала его голосу, и чем дальше, тем больше меня охватывала ностальгия. Похоже, что в Америке Борис нашел свою Страну Чудес, просто от моей ее отделяли полмира. Но он оставался и здесь – своей музыкой, такой же живой и такой же харизматичный, как прежде. Теперь же свою музыку делала и я.
Одним из моих новых знакомых стал Боб Эзрин[251], знаменитый канадский продюсер с умными глазами.
– Джоанна, Pink Floyd выступают в Москве. Тебе не нужны билеты?
– Ну да, – ответила я почти равнодушно. Большим поклонником Pink Floyd я не была, музыки их почти не знала, но знала, что мои друзья-рокеры группу обожают и нередко вплетают элементы ее музыки в свою собственную. Мне дали пресс-проходку в «Олимпийский», с которой я могла ходить по всему огромному залу, проникать за кулисы и фотографировать, где и сколько хотела. К сожалению, большая часть моих друзей были в это время за границей, как это случалось все чаще и чаще, но я сумела провести на концерт Алекса Кана. Прекрасно помню, как я стояла прямо перед сценой и в свете сверкающих прожекторов фотографировала Дэвида Гилмора. Звук был просто невероятный, грандиозное шоу противоречило всем законам рациональности, в том числе и гравитации. За спиной музыкантов был установлен огромный овальный экран, на который на протяжении всего концерта проецировалась головокружительная видеографика. Над головами зрителей летала огромная свинья из папье-маше, и тысячи людей просто плакали от восторга. Я и не представляла, что у Pink Floyd в России столько поклонников.
Большая часть песен была мне не знакома, но, когда Дэвид Гилмор завел прямо у меня над головой очередное гитарное соло, я поняла, что попалась, как мелкая рыбешка, заглотившая крючок рыбака. Любимой моей стала Another Brick in the Wall – в ней сочетались и величие, и бунт, и, носясь по залу с фотоаппаратом в руках, я чувствовала, что и сама хочу делать такую музыку.
– Энергия, музыка – ВАУ! – прокричал мне в ухо Алекс, когда мы продирались сквозь толпу после концерта. – Что скажешь?
– Я тоже так буду играть, – прокричала я ему в ответ, уклоняясь от кучки фанов в кожаных куртках и с подведенными глазами.
– Так?! – Не веря своим ушам, остановился пораженный Алекс. – Ты хочешь сказать, что будешь играть, как они? Не слишком ли много ты на себя берешь? Этому надо долго учиться.
– Ты что, не слышал? – говорю я, беря его под руку и протискиваясь к выходу. – I don’t need no education![252]
В Лос-Анджелесе я начала работать с Фредом Уайсманом. Мы добились встречи с мэром города Томом Брэдли и начали продвигать идею сделать Ленинград и Лос-Анджелес городами-побратимами, а также всячески уговаривали его расширить арт-обмен с Советским Союзом. Я не уставала удивляться, насколько весело и интересно мне было работать с человеком намного меня старше, в памяти которого были события, случившиеся за десятилетия до моего рождения. Несмотря на солидный возраст и мудрость Фред был одним из самых беспечных и беззаботных людей, которых я только встречала в жизни. Он весь состоял, казалось, из молодого сердца и детских шуточек – сочетание, которое порождало живость и спонтанность. Никогда невозможно было предвидеть, что он выдаст в следующий момент.
– Поехали в Россию, – вдруг заявляет он мне в один прекрасный день, когда мы сидели напротив друг друга за столом, перебирая фотографии разных работ художников.
– Конечно, поехали! – я хоть и удивлена, но сразу соглашаюсь. – Все художники вас знают и с удовольствием покажут вам и свое искусство, и город.
– Ну и отлично, – говорит он. – Я заказываю свой частный самолет.
– Что вы сказали? – не верю своим ушам. – Частный самолет?!
Устроившись со всем комфортом на мягком кожаном диване в салоне самолета и грызя «сникерс», я не хотела и думать, что после всего этого мне еще придется летать «Аэрофлотом». Взлета я даже не заметила. Рядом с Фредом сидели его будущая жена – реставратор живописи Билли Майлем – и ее племянник Шон. А напротив меня расположился куратор Фонда Фредерика Уайсмана Генри Хопкинс. Когда самолет выровнялся, Фред подошел к нам с корзиной конфет. Он включил фильм, мы поудобнее устроились перед экраном и стали смотреть. И вдруг в нас с Шоном непонятно откуда полетели бусинки M&M’s. Мы удивленно обернулись и увидели за спиной у себя раскрасневшегося от хохота Фреда, швырявшего в наши изумленные лица конфеты. С ним всегда нужно было быть настороже.
По дороге в Ленинград мы остановились в Миннеаполисе – Фред хотел показать мне открытый им при Университете штата Миннесота Музей искусств Фонда Фредерика Уайсмана. И Фред, и Билли были родом из Миннеаполиса. Познакомившись с музеем, мы пообедали, после чего сотрудники музея предложили нам частный тур по дому и студии Принса «Пейсли Парк»[253]. Повезли нас в огромном передвижном доме-фургоне, хрустальная люстра которого тревожно позвякивала на каждом повороте и ухабе дороги. «Склад», как его называли наши провожатые, представлял собой внушительных размеров комплекс звукозаписывающих студий и концертных залов, составленных вместе в единый дворец-паззл. Помню бесчисленное количество мотоциклов, картин, скульптур, музыкальных инструментов. По всем стенам были развешены костюмы Принса, а попадавшиеся нам время от времени манекены были явно сделаны в соответствии с телосложением звезды.
– Какой он крохотный! – прошептала я на ухо Фреду. Мне трудно было представить, насколько миниатюрным на самом деле был этот всемирно известный музыкант. В своих клипах, в кино или на фотографиях он выглядел внушительно и могущественно.
– Маленький, да удаленький! – хихикнул Фред. – Человечище!
Мы опять погрузились в самолет и довольно быстро вырубились. Проснулась я, почувствовав, что мы садимся. Выглянула из окна, но кроме огней взлетно-посадочной полосы вокруг была сплошная тьма.
– Мы в Рейкьявике, на дозаправке, – прояснил ситуацию выглянувший из дверей пилотской кабины летчик. – Ноги размять никто не хочет?
Все вышли из самолета и прошли в здание аэропорта. В нем ни единой души, все закрыто, стоит мертвая тишина. И вдруг с истошным воплем из конца в конец длинного безлюдного коридора помчался Фред. И мгновенно – с топотом, криками и гиканьем – и мы за ним, как голодные гиены в Сахаре.
1 августа 1989 года самолет приземлился в Копенгагене, и мы заселились в отеле. Наутро отправились в знаменитый парк Тиволи[254], где вслед за Фредом катались на всех горках и играли во все игры.
Помнится, стоим мы у ворот одной из горок, ждем, пока в очередной раз начнут запускать людей. Ворота открываются, и дети, отталкивая друг друга, стремглав мчатся мимо меня поскорее занять место в ближайшей к голове поезда кабинке.
– О господи, какие они смешные! – говорю я Фреду. – Фред? – оборачиваюсь, а его рядом со мной уже нет.
– Джоанна! – слышу вдруг голос откуда-то из детской гущи. Смотрю вниз и вижу, что Фред, расталкивая детей, пробирается к самой первой кабинке. Такой же, как эти дети, юношеская душа, полная радости и живейшего участия в любом деле, за которое он берется. Я поспешила к нему, рассыпаясь в извинениях перед окружившими меня малышами со взъерошенными волосами. Жажда жизни Фреда была заразительной, меня, во всяком случае, она захватила с головой.
На следующий день нам организовали частную экскурсию по музею «Луизиана»[255] в 35 километрах к северу от Копенгагена. В прекрасном здании современной датской архитектуры и окружающем его парке искусство идеально сочетается с природой. И по сей день это один из самых моих любимых музеев. Помню, как в саду скульптур музея я вдруг осознала, что, носясь все эти годы из одного конца света в другой, я пропустила все, что находится между ними!
Наконец-то посадка в Москве, и, пока самолет наш выруливал к зданию аэропорта, я поделилась со своими гостями планом нашего пребывания в России. Мы отправимся в мастерские художников, посетим музеи и будем встречаться со всеми моими друзьями, ну, кроме тех, кто в это время на гастролях.
– Прекрасно! – проговорил Фред, вставая и разминая застывшие от долгого сидения ноги. – А ужинаем мы сегодня в резиденции американского посла. Где мы все и остановимся!
– Господи! Ну а это как вам удалось провернуть?
– Посмотри на меня, – ответил он со своей чарующей улыбкой. – Если я могу протиснуться сквозь толпу детей в парке аттракционов, то с парой дипломатов я уж как-нибудь справлюсь!
– Если ты покупаешь то, что велит тебе сердце, – говорит мне Фред, – то это – достойное искусство, что бы тебе ни говорили самые крутые коллекционеры.
Мы стоим в мастерской московского художника и рассматриваем пришпиленную к холсту пару джинсов.
– Мне ужасно нравится, – говорю я.
– Я беру! – Фред явно в восторге от принятого решения.
Из Москвы мы поехали в Ленинград, где они поселились в роскошном отеле на берегу Финского залива – в номере сплошная позолота и бархат.
– Джоанна, – Билли встревоженно отводит меня в сторонку. – Вода в ванной коричневого цвета. Ванну принимать я не решилась.
– Добро пожаловать в мой мир! – ответила я, с трудом сдерживая смех.
Африка – как всегда веселый и улыбающийся – водил нас из мастерской в мастерскую и, конечно же, привел к Тимуру, в огромное пространство «Новых художников». Фред еще в Америке купил у меня работы Андрея Крисанова, Тимура Новикова, Олега Котельникова, Инала Савченкова и Густава Гурьянова и был теперь ужасно рад познакомиться с этими художниками лично. Больше всего из приобретенного ему нравились две работы Густава; обе – холст и акрил, на одной трактористка, на другой летчик; обе картины сверкают яркими розовыми, фиолетовыми, красными, зелеными красками.
На следующий день Эрмитаж был закрыт для посетителей. Мы же пришли познакомиться с директором музея Борисом Пиотровским[256].
– Походите по музею, – дружелюбно сказал он, откидываясь в кресле и держа в руках стакан с чаем. – Можно пойти в любое место.
Осторожно, чуть ли не чувствуя свою вину, мы стали бродить по залам гигантского музея. Шли в почтительной тишине, не говоря ни слова, подавленные величественной коллекцией и огромными, роскошными залами.
– О боже! – тишину вдруг нарушил испуганный крик Билли.
– Что? Что такое?
Мы ринулись на голос и обнаружили ее в одном из залов. Она стояла у открытого окна, в ужасе прикрыв рот рукой.
– Окно открыто: солнце, свет, воздух – все попадает прямо на картины! Это просто ужасно!
И действительно, странно было видеть, что шедевры мировой живописи выставлены в этом уникальном дворце без какой-то бы то ни было защиты – от света, уличного воздуха, даже самих посетителей. Никаких признаков привычного антуража американских музеев: ограждений, лазерных сканеров, даже заградительных канатов здесь не было и в помине. Мне, впрочем, это нравилось: отсутствие барьеров давало ощущение подлинного соприкосновения с искусством, в отличие от призрачного, касательного контакта, к которому мы привыкли в Америке.
Повели нас и в запасник – темный и холодный подвал. Видя огромное количество спрятанного от зрительского глаза искусства, мы поняли, что именно здесь хранятся чуть ли не главные жемчужины эрмитажного собрания.
– Мы вообще-то опытные коллекционеры, – осторожно начал Генри.
– Да, и много-много часов провели в лучших музеях по всему миру, – подхватил Фред.
– Но ничего подобного я никогда не видел, – завершил свою фразу Генри, наклонившись и подправляя стоящие прямо на полу и кое-как прислоненные к стене холсты.
Прогулка по запасникам Эрмитажа среди спрятанных от людских глаз шедевров мирового искусства произвела на меня неизгладимое впечатление.
– В этом подвале застряло то, что осталось от воображения, – пробормотал расстроенный Фред. – Слышите, как поют ангелы?
После России вместе с Фредом, Билли и Шоном я отправилась на юг Франции, где учились внучки Фреда. Мы побывали на Мон-Сен-Мишель[257], волшебном острове со средневековым монастырем, вид и само появление которого противоречило всем законам разума и природы. Бродя по увешанным сушащимся бельем и усеянным лавочками с едой узеньким крутым улочкам, я чувствовала себя как в кино.
На следующий день из лондонского аэропорта Лутон я вылетела в Россию, а остальные продолжили свой путь на Запад. Словами не выразить ту благодарность, которую я испытываю к Фреду и Билли за то, что они взяли меня с собой в такое захватывающее путешествие. Самолет заходит на посадку. Глядя в окно иллюминатора на страну бодрящего холода и луковичных церковных куполов, я не могла сдержать улыбки. За последние несколько недель я видела столько истории. Теперь в этом северном городе настал мой черед творить историю.
При виде собственной пластинки на прилавке магазина меня охватило ощущение нереальности происходящего. Фирма «Мелодия» выпустила мой первый мини-альбом – небольшую пластинку в черно-белом конверте с моей фотографией в куртке с бахромой, шляпе, темных очках и вытесненным синими буквами кириллицей моим именем. Альбом вмещал всего четыре песни: Feeling, Turn Away, Lonely Boy и Highstrung – две написанные с Курёхиным, одна – с Борисом и одна моя собственная. На обороте – моя фотография с «Играми». Короткую аннотацию написал Василий Шумов из группы «Центр». К тому времени он и моя сестра Джуди стали парой и собирались переехать жить в Лос-Анджелес. Я была ужасно благодарна всем, кто мне помогал, хотя никто ни разу не удосужился даже спросить меня, получила ли я от «Мелодии» за пластинку хоть копейку. Не получила я ничего. Но это меня меньше всего волновало: важным было лишь то, что мои песни вышли в свет на виниле, в России.
Настроение мне омрачало лишь то, что Юрия со мной рядом – чтобы поделиться с ним радостью – не было. Группа «Кино» не вылезала из гастролей, а я все больше и больше времени проводила в Москве, работая над своими проектами. Москва была главным деловым центром России, и я решила обзавестись там жильем, чтобы активнее продвигать свою музыку. С Юрием мы почти не виделись, и брак наш был уже скорее легендой, чем реальностью. Вся наша тесная дружеская компания, еще не так давно сплоченная в тесных ленинградских квартирах и мастерских, теперь разлетелась по городам и странам.
В то же время, хотя наши с друзьями интересы все больше и больше расходились, интерес России ко мне постоянно рос. Вася, ставший мужем Джуди, познакомил меня с обаятельным и жизнерадостным менеджером по имени Тимур Гасанов. Тимур был родом из Азербайджана и производил впечатление человека, способного легко ориентироваться в системе и сворачивать в ней горы. Он нашел для меня большую комнату в Москве, на втором этаже, прямо над пирожковой, аппетитный запах из которой постоянно наполнял мое жилище. Со временем я, правда, поняла, что еде неизменно сопутствуют тараканы. Я заплатила Тимуру за аренду, и хотя у меня не было никаких сомнений в том, что большую часть денег он положил себе в карман, главное все же заключалось в том, что у меня есть крыша над головой да и компания в доме.
В углу моей большой комнаты Тимур соорудил перегородку, и стены образовавшегося уютного пространства я оклеила плакатами и фотографиями своих друзей-рокеров. Так и стала жить в окружении обложек Red Wave, афиш устроенных мною в Лос-Анджелесе выставок, лиц «Аквариума», Бориса, «Телевизора», Майка Науменко, «Кино», «Алисы» и даже своих собственных.
– Ну, Джоанна, у тебя тут прямо полный сбор, – не удержалась Джуди, впервые побывав в моем новом доме перед отъездом в Лос-Анджелес.
Мне же там нравилось. Это была моя рок-комната, мое прибежище, где я по-прежнему могла представлять себя в окружении друзей.
На самом деле наличие жилья и в Москве, и в Ленинграде давало мне куда больше возможностей общения со старыми друзьями – ныне рок-звездами. Виктор теперь жил в Москве с Наташей, и Юрий, когда ему нужно было быть рядом с Виктором, мог останавливаться у меня. Ну и к тому же была еще дача Саши Липницкого, где я всегда могла укрыться от одиночества в огромном холодном городе.
В один прекрасный день вдруг раздается звонок из Лос-Анджелеса – от Джуди и Васи.
– Васины музыканты сидят в Москве без дела, – объясняет мне Джуди. – Вася спрашивает, не хочешь ли ты с ними поработать и, быть может, отправиться в тур по России.
– Тимур все организует, – услышала я на другом конце провода глубокий низкий голос Васи.
– Почему бы и нет? – ответила я. На первый взгляд идея показалась совершенно невероятной, абсолютно неосуществимой. Но ведь именно об этом я и мечтала – не может же быть, чтобы все было так просто!
Так неожиданно Тимур Гасанов стал моим менеджером. Он составил график репетиций с музыкантами «Центра» и стал работать над расписанием тура. На первой репетиции меня встретили три дружелюбных парня.
– Джоанна, – с улыбкой приветствовали они меня, – мы ужасно рады работать с тобой.
Я не могла поверить в происходящее и в ответ только глубоко вздохнула. С каких это пор Страна Чудес превратилась вдруг в место, где и я могу командовать?!
– Эй! – услышала я вдруг из-за ударной установки голос барабанщика. В зубах у него была сигарета, а в глазах играл лукавый дьявольский огонек. – Играть мы будем или как?
Ребята оказались моложе, чем я думала, но на репетициях я совершенно этого не чувствовала, кое в чем они меня даже опережали. Моя музыка сильно отличалась от того, что они делали в своей группе, а я была еще слишком неопытна, чтобы направлять их в каждой песне. Музыка стала обретать откровенное поп-звучание, но все как-то складывалось, и каждая минута работы с ними доставляла мне искреннее удовольствие.
Тимур составил нам тур из восьми концертов по городам СССР. К этому времени мы уже крепко сдружились. Накануне отъезда мы собрались все вместе в кегельбане гостиницы «Космос». Во всем кегельбане мы были одни, катали шары и прыгали по пластиковым креслам. Ребята выпивали, курили, а я дурачилась и хохотала вместе с ними. Я все еще не говорила по-русски, а они почти не говорили по-английски. Саша, барабанщик, за все это время не сказал мне ни слова, что, парадоксальным образом, и стало причиной моей пробудившейся симпатии к этому загадочному замкнутому человеку. В итоге я прониклась решимостью добиться любви к себе не только русских фанов, но и Саши[258].
В тур с нами отправились не только Тимур Гасанов, но и два охранника – Костя и Миша. С собой мы везли плакаты и специально отпечатанные для тура пропуски для группы и гостей. Все выглядело очень официально, и в первый город тура – Запорожье на юго-востоке Украины – мы прибыли с большим воодушевлением. Играли на стадионе, и на первый дневной концерт собралось, наверное, тысяча человек. На вечерний, быть может, чуть побольше. Я вышла в короткой кожаной куртке и джинсовых шортах, выкрашенных в цвета американского флага. В левом ухе у меня болталась огромная серьга, а в правом были крохотные сережки-гвоздики. Сыграв на разукрашенной американским и советским флагами гитаре Kramer три аккорда к моей песне Give Me Some More of Your Love, я почувствовала, что лечу. Несколько человек из публики встали и начали танцевать. Один из них размахивал огромным советским флагом – как будто над стадионом взвилась гигантская птица с красно-желтыми крыльями. Ближе к концу концерта я прыгнула на плечи одному из охранников, он пронес меня перед толпой, и я пожимала протянутые мне руки.
– Джоанна! – требовательно кричал Тимур над головами окруживших меня фанов, которые протягивали для автографа билеты, денежные купюры и просто открытые ладони. – Все, заканчивай! Нам надо ехать! Автобус ждет!
Из Запорожья мы отправились дальше по Украине – в самый длинный в Европе город Кривой Рог[259] и в индустриальный Донецк. Кроме саундчека и самого концерта делать в этих городах было особенно нечего, и мы целыми днями торчали в гостинице, глядя в потолок и дожидаясь выступления. После концерта шли ужинать, и во время одного из таких ужинов я попыталась пить с ребятами наравне. Выпивали в группе все, пить умели тоже все, и мне не хотелось на общем фоне выглядеть белой вороной. Мне вполне хватало того, что я выделялась как начинающий артист, и меньше всего мне импонировал образ сухой, скучной трезвенницы в компании танцующих и веселящихся «медвежат». Проблема, однако, заключалась в том, что буквально с одной рюмки водки я была уже абсолютно пьяной. Настолько, что схватила бутылку и пила дальше уже так, будто это была вода.
– Смотрите на Стингрей! – взобравшись с бутылкой в руках на стол ресторана, услышала я будто откуда-то издалека голоса своих ребят. Почему-то мне казалось, что веду я себя единственно правильным и естественным образом. – Совсем разошлась! – Ребятам я ужасно нравилась, сама же от того вечера мало что помню. Помню только, каким смешным был Саша. У него было едкое, язвительное чувство юмора, но вместе с тем очень милое, щенячьи-детское лицо с харизматической улыбкой. «Врач, – сказал он как-то, когда мы в очередной раз сидели за столом и пили, – рекомендовал мне очки». – И вставил себе в глаза вверх дном рюмки.
От столиц занесло нас далеко, и, так как никто в компании толком по-английски не говорил, мне пришлось начать говорить по-русски. Сработал на самом деле самый примитивный первобытный инстинкт – если не научишься общаться с другими, то не выживешь. Постепенно стало складываться более или менее нормальное общение, мы научились вести настоящий разговор, и поначалу разрозненный коллектив стал превращаться в тесно сплоченную группу. Но, как только это произошло, Тимур объявил нам, что дальнейшая часть тура отменяется.
– Билеты продаются очень плохо, – со стоической грустью объяснил он. – Едем домой.
Никто в этих городах тогда еще об мне не слышал – ни у единого человека не было моей пластинки, никто не знал моих песен. Реклама подавала меня как американскую певицу, чего было явно недостаточно, чтобы собирать большие залы. Состояние удрученности и подавленности только усугублялось от того, что друзья мои в это время выступали перед тысячами зрителей, подпевавших их песням и раскачивавшихся в такт с зажженными зажигалками в руках. А я, так и не завершив свой тур, побитая, возвращалась в Москву и Ленинград.
Я бы никогда не смогла по-настоящему оценить свой последующий успех, когда люди в один голос с тобой поют твои песни и выкрикивают твое имя, если бы не это памятное унижение от того первого тура.
– В следующий раз мы их покорим, – по пути в аэропорт, подбадривала я своих ребят. – Все билеты будут проданы, будет полный аншлаг.
– За полный аншлаг, – подняв высоко вверх наполненный стакан, произнес Саша.
Навстречу его стакану я протянула свою бутылку с водой.
– За полный аншлаг!
– У тебя были во время гастролей другие женщины?
Мы с Юрием расслабленно лежим в постели, но в теплую уютную комнату начинает пробираться холодок. До меня уже доходили слухи о Юрии и других женщинах, но поднимать этот вопрос мне совершенно не хотелось. Я и думать не могла, что он признается.
– Да, – ответил он. – Они просто на меня бросаются, и отбиться от них невозможно. Да ты не переживай, это совершенно неважно, они как твои сестры.
– У меня уже есть две сестры, – ответила я, приподнявшись с постели. – И больше мне не нужно!
С одной стороны, я была благодарна ему за честность, но с другой – где-то в глубине души мне хотелось, чтобы он соврал – как в той песне Шерил Кроу: Lie to me, I promise I’ll believe[260].
– О боже… – меня просто скрутило от подступившей к горлу тошноты. – Лучше бы я не спрашивала…
Юрий крепко прижал меня к себе, осыпая поцелуями лицо, уши, шею.
– Я люблю тебя, Джоанна…
Вскрывшаяся только что правда пробудила во мне новое, странное ощущение. Я чувствовала, что он любит меня, но почему, как он может относиться ко мне, как к вещи?! Попользовался и отставил в сторону?! В голове у меня это не укладывалось. Я встала, прошла в узенькую, как пенал, кухоньку и застыла у окна.
Мне вдруг вспомнился разговор на эту тему с Виктором.
– Ты поразительный человек, – сказала я ему тогда. – Все вокруг изменяют своим женам, а ты – никогда.
– Меня нечего за это хвалить, мне это нетрудно. Я просто такой человек, однолюб.
– Это что означает? – решила все же уточнить я.
– Понимаешь, есть три типа мужчин. Одни, как я, вообще не склонны изменять. Для нас сохранять верность – состояние естественное и не требующее никаких усилий. Есть другой тип – люди, любящие изменять и постоянно изменяющие. – Он остановился, подался вперед, выражение его вечно игривых глаз стало вдруг серьезным. – А вот похвалы и уважения по-настоящему достоин лишь мужчина третьего типа: тот, кого тянет на измену, но кто в состоянии себя контролировать. Он не позволяет себе переступить порог дозволенного. Вот это сильный человек, по-настоящему хороший человек.
Прижавшись к холодной кафельной плитке и оперевшись на хлипкую раковину, я расплакалась. Что же, мой муж – человек несильный?
Чтобы отвлечься от горестных мыслей о своем браке, я с головой погрузилась в производство видеоклипов. Видео мне всегда нравилось, и всякий раз, приезжая домой, я часами просиживала перед телеэкраном, черпая из MTV идеи для собственных клипов. Для нового клипа Modern Age Rock n’ Roll я решила совместить привезенные из Алма-Аты кадры со съемками своего выступления в зале «Россия».
Многочасовые просмотры MTV научили меня, что для интересного видео нужно два-три элемента. Я поняла, что для Modern Age Rock n’ Roll мне нужна еще одна сцена, и нашла для съемок студию и оператора. Сблизившись с Сашей, я решила, что и он должен стать частью клипа. Пригласила я и своего друга Большого Мишу. Снимались мы на фоне белого экрана, с тем чтобы с помощью уже имевшейся в монтажной примитивной компьютерной графики наложить поверх этих кадров и другие съемки. Есть в клипе и еще один парень, но, убей бог, я не помню, кто это. В студию я притащила всякие интересные штуки. Большой Миша был одет в темное пальто, серые носки, но без брюк и без ботинок. На нос ему я водрузила огромные очки бирюзового цвета. Также в это утро я велела ему не бриться, и с несвежей щетиной он выглядел так, будто только что проснулся.
– Чего ржешь? – смущенно спросил он, стоя без штанов на фоне белого экрана.
Выглядел он совершенно по-дурацки, но при этом стильно и притягательно. Чтобы быть рок-звездой, Мише не нужно было и стараться.
Мы принесли в студию и выпивку, и к моменту начала съемок Саша уже был более чем слегка пьян. В леггинсах темно-синего цвета, ярко-голубом жилете на голое тело и узких очках с фальшивыми бриллиантами он прыгал, танцевал, в общем, готов был делать что угодно.
Мне нравилось, как я выглядела на этом видео – вся в черном, пояс с заклепками, темные тонкие ретро-очки и черно-белый, полосками, как у зебры, грим на лице. Так зародился мой «Стингрей-стиль» – черная одежда, безумной формы и раскраски темные очки или шляпа и ярко накрашенные губы. В таком дерзком виде я чувствовала себя сильной, раскованной и уверенной. Еще Оскар Уайльд говорил, что в маске человек легче раскрывает свое собственное лицо.
Пока я пела, трое парней вытворяли все, что им приходило в голову. Заранее ничего не было ни поставлено, ни даже придумано. Были водка, музыка и желание перещеголять друг друга. Большой Миша стоял у меня за спиной, уставившись в камеру, закуривал сигарету и отхлебывал большими глотками виски из бутылки. Саша улегся на полу на животе, размахивая цветком в руках и болтая ногами, как напившаяся в стельку девчонка в парке. Я была абсолютно трезва, но рядом с этими отвязно безумствующими парнями тоже почувствовала себя захмелевшей. От смеха и возбуждения кружилась голова – всю остававшуюся жизнь я была готова провести таким вот образом, снимая свои видеоклипы. Мне и в голову не приходило, что создававшийся в те часы в этом видео образ дерзкой, живой, сильной женщины навсегда изменит и мой жизненный путь, и меня саму. До волны феминизма, до освобождения и эмансипации женщин была я – в черных штанах и дурацкой шляпе.
«Не нужна мне мужская любовь, – думала я, отсматривая снятый материал и глядя, как в кадре уворачиваюсь от пытающейся схватить и удержать меня огромной руки. – К черту современную любовь – мне нужен современный рок-н-ролл!»
В январе фильм «Игла» приняли к показу на кинофестивале «Сандэнс» в Парк-Сити[261]. Фестиваль оплачивал только приезд Рашида, но мне удалось получить грант Фонда Сороса на приезд Виктора и Юрия.
И вот мы все – Рашид, Виктор, Наташа, Юрий и я – нежимся у камина на роскошной вилле, предоставленной нам фестивалем в уютном горном городке. Я была поражена тем, насколько иначе вела себя Наташа вдали от, в общем-то, малосимпатичной ей ленинградской рок-тусовки – расслабленно, раскованно, ее острый смех разносился по всему дому. Во всем этом было какое-то волшебство, измены Юрия остались где-то далеко в России, и на короткое мгновение я опять чувствовала себя счастливой в его объятьях.
Билеты на «Иглу» были распроданы за считаные часы. Не верилось, что вместе со мной фильм будут смотреть самые видные представители голливудского киномира. После просмотра зал стоя приветствовал Рашида и Виктора.
В отличие от обычного показа после окончания фильма свет в зале не зажгли. Все опять сели на свои места – в полной темноте было совершенно не видно, куда идти. Среди всеобщего шевеления я услышала, как люди шепотом пытаются выяснить друг у друга, что происходит. Вдруг я разобрала на сцене фигуры незаметно пробравшихся туда и настраивающих свои гитары Виктора и Юрия. Вспыхнул свет, и они заиграли «Перемен!» – таким мощным и полным звуком, что, казалось, на сцене вместе с ними вся группа. Виктор отбивал ритм на только что приобретенной белой полуакустике, а Юрий выводил мелодию на своей электрической гитаре. Направленные на них красные прожекторы высвечивали только светлые силуэты лиц и белое пятно гитары Виктора на фоне черной одежды. Выглядели они как падшие ангелы – божественно и в то же время инфернально.
Закончилась песня так же резко и неожиданно, как и началась, и зал разразился бурей аплодисментов и восторженными криками.
– Спасибо, – смущенно сказал по-английски Виктор и, повернувшись к Юрию, добавил тихим голосом уже по-русски:
– «Пачка сигарет».
Пока они играли, я рассматривала зал. Конечно же люди не могли осознать, насколько важны эти песни и эти слова для русской души, но очевидно было, что музыка пробирает их до самой глубины души. Гитара пела, плакала, взмывала ввысь, обволакивала, и было видно, насколько все поглощены этим звуком.
На новом взрыве аплодисментов я обменялась взглядами с Наташей и Рашидом. Только мы трое во всем зале понимали подлинное значение музыки Виктора для России. Невидимые в толпе, мы обладали этим тайным знанием о стоящих на сцене музыкантах. Если бы только люди в зале знали, кто играет перед ними…
В заключение они сыграли «В наших глазах».
– Спасибо вам огромное, – произнес Виктор, пряча глаза за своими огромными ресницами. – На этом все.
Люди в зале продолжали аплодировать, топать ногами, кричать, требуя продолжения. Сконфуженно улыбаясь, Виктор вновь перекинул ремень гитары через плечо, и ребята заиграли «Группу крови». В какой-то момент, на кульминации гитарного соло, я могу поклясться, что весь зал затаил дыхание.
– Я так горжусь вами! – не в силах сдерживаться, во весь голос закричала я, бросившись к ним на шею после концерта. – Для вас это совершенно новый опыт – публика, не знающая ваши песни, и простейшая аппаратура – пара усилителей и микрофон. Но раскачали вы всех так, как на стадионе у себя дома!
– Простите, – мой безудержный поток комплиментов прервали подошедшие к нам несколько продюсеров – американцев и японцев. – Можно поговорить с вами об инвестициях в работу «Кино» на Западе?
– Давайте поговорим, – ответил Виктор. А Юрий вскинул на меня удивленный взгляд.
– Вам нужно сыграть в местном клубе сегодня вечером, будет прекрасное продолжение фильма и этого короткого выступления, – предложил один из них.
Виктор, как это ему свойственно, приглашение вежливо отклонил. Больше всего ему хотелось провести вечер в уютном доме с друзьями, и заставить его передумать не могли никакие посулы славы.
Весь следующий день у Рашида были сплошные пресс-конференции и интервью, ну а мы решили покататься на снегомобилях.
– А ты зачем взял белые очки? – спросил Юрий, обратив внимание на красующиеся на носу Виктора белые, в отличие от наших ярко-розовых, очки.
Мы гоняли по склонам Юинты[262], снег из-под полозьев наших машин разлетался во все стороны, забиваясь в нос и в рот. Юрий с Виктором были совершенно бесстрашны, неслись во весь опор, как демоны снега и мороза в погоне за солнцем. Мы с Наташей вели себя чуть более осторожно.
– А, к черту! – не выдержала Наташа. – Давай догоним их!
В этих гонках за ветром и друг другом по снежным горам была полная, абсолютная свобода. Время и расстояние потеряли всяческий смысл, и счастье казалось безграничным и бесконечным.
– Давай, вперед! Жми на газ! – орала я во всю глотку, подбадривая и друзей, и саму себя. Казалось, что так мы можем домчать до России и вернуться в те добрые старые времена, когда, удобно устроившись на диване, мы сами для себя творили музыку. Мы были иголки в стоге сена, острые и сверкающие, и никакие тяготы обычной жизни не могли омрачить наше счастье.
После фестиваля Юрий, Виктор и Наташа на несколько дней поехали ко мне в Лос-Анджелес. Я была ужасно рада принять их у себя, потягивать кофе и вместе напевать мелодии любимых песен. Виктору не терпелось отвезти Наташу в «самое счастливое место на Земле».
Пока они обсуждали, на каких аттракционах и в какой очередности будут кататься, я швырнула ключи от своего джипа Cherokee Юрию в руки.
– Ребята, у меня сегодня монтаж, так что ты, Юрий, сядешь за руль.
Юрий посмотрел на меня в ужасе – он только-только получил права, и опыта вождения у него еще практически не было, тем более на огромном внедорожнике.
– Джо-ан-на, – медленно проговорил он, неуверенно держа в руках ключи. – Ты уверена?
– Уверена, конечно, уверена! – возбужденно, предвкушая приключение, воскликнул Виктор. Своему лучшему другу Юрий отказать не мог.
– Хорошего дня! – пожелала я им и еще несколько минут стояла, глядя, как Юрий выезжает со двора, медленно разворачивается и набирает скорость. Каким-то образом ему удалось выбраться на автостраду 1-10 по направлению к центру Лос-Анджелеса, он умудрился разобраться в сложнейшей двухуровневой развязке и нашел съезд на ведущую на юг к Анахайму[263] автостраду 1–5.
Совсем недавно, когда мы с Юрием вспоминали эту поездку, он назвал ее одним из самых напряженных и страшных испытаний в жизни:
– Я больше часа как безумный сжимал руль в руках.
Когда наконец они добрались, первым делом встали в очередь на аттракцион «Пираты Карибского моря».
Моему отцу не терпелось вновь повидать полюбившихся ему ребят, и он пригласил нас всех на ланч в знаменитый Friars Club в Беверли-Хиллз, членом которого он состоял. Основал этот частный клуб для деятелей шоу-бизнеса в 1947 году друг отца, актер и комедиант Милтон Берл вместе с еще несколькими известными актерами, и отец просто светился от гордости, что может повести нас в элегантное белое здание престижного клуба.
Наташа помнит, что клуб был полон старушек, и некоторые из них не преминули с похвалой прокомментировать ее идеальные зубы.
– Они были просто счастливы, что в кои-то веки в клубе появились молодые люди, – со смехом вспоминает Наташа.
После ланча мы вчетвером отправились домой.
– Ну, что теперь? – спрашиваю я, откинувшись на водительском сиденье.
Они на самом деле не хотели ничего, кроме как расслабиться в шезлонгах у меня в саду под щедрым калифорнийским солнцем.
– Настоящее счастье, – довольно промурлыкала Наташа, закрыв глаза и прикрыв рукой лоб. Никогда еще им не выпадала возможность понежиться под теплыми лучами в феврале, слушая пение птиц и слабый гул автострады вдали.
– Не хочу уезжать, – сказал Виктор.
Я и забыла, насколько мне повезло с тем, что я живу в Лос-Анджелесе. Годами я мечтала выбраться из города, но, глядя на свой дом глазами русских друзей, я в который раз осознала, насколько легкой и беззаботной жизнью живу здесь. В Лос-Анджелесе всегда тепло, всегда есть куда сходить. У нас есть домработницы и садовники, еду привозят прямо домой, и нам только и остается, что лениво передвигаться с пляжа в горы и обратно. В таком месте очень мало трудностей, но в то же время очень мало души. Все просто, ярко, мелко.
Накануне отъезда Наташи мы отправились к Фреду Уайсману, чтобы и она смогла увидеть его несметные арт-сокровища. А вечер мы провели на Венис-Бич. Мы с Юрием медленно брели по песчаному пляжу, разглядывая скейтбордистов и пестрые лавчонки на набережной. Виктор умчался вперед, прокладывая путь между уличными музыкантами, велосипедистами и любителями роликовых коньков, завлекая Наташу в уже известные ему по прошлому приезду хиппистские магазинчики. Оба в черном, они выглядели, как грозовые облака на ярком фоне пляжной толпы.
– Это было незабываемо! – с прежним восторгом воскликнула Наташа, когда мы недавно вспоминали эту поездку.
Наташа уехала за пару дней до Юрия и Виктора, и после ее отъезда я повела ребят на фотосессию к великолепному рок-фотографу Генри Дилицу[264].
Подготовленная мною для американского издания «Группа крови» вышла несколькими месяцами раньше и была встречена прекрасными рецензиями. Издала альбом фирма Gold Castle Records, подразделение могущественного концерна Capitol. Когда в компании прослышали, что музыканты группы в городе, им организовали фотосессию с Дилицем. Виктор был на седьмом небе от счастья, увидев свой альбом и на CD, и на кассете, и на виниле, и быстро согласился. Дилиц начинал еще в 1960-е годы как фолк-музыкант, но к моменту нашей встречи был уже куда более известен как рок-фотограф. Он был официальным фотографом на легендарных фестивалях в Вудстоке и Монтерее и снимал практически всех живших в хиппистском Лорел Каньоне музыкантов.
Дверь нам открыл человек со светлыми, уложенными в длинный конский хвост волосами. У него не было ни гримера, ни стилиста, ни осветителя, ни ассистента. Он все делал по старинке – только фотограф и его видавший виды аппарат. Юрий и Виктор немедленно в него влюбились.
– Ну что, поехали к каньону, посмотрим, что нам там попадется, – просто сказал он прямо в дверях. Мы сели в его машину, и вскоре он остановился у небольшого магазинчика на полпути к каньону. Магазинчик был зажат со всех сторон богемного вида домиками, а его двери и витрины были оклеены всевозможными объявлениями о продаже, уроках, местных событиях и семинарах.
– А ну-ка, станьте перед этой дверью, ребята, – сказал Генри, подтолкнув торговую тележку к Юрию. – Думаю, я сделаю этот снимок черно-белым.
– Класс, – с улыбкой ответил Виктор.
Они с Юрием – оба в черном – уставились в объектив. Дилиц несколько раз щелкнул и поднял глаза.
– Ну все, готово, – просто сказал он.
Без всякого шума и звона, обычно сопровождающего любую фотосессию. Ребята чувствовали себя очень комфортно. Камера Дилица запечатлела Юрия и Виктора такими, какими они были на самом деле: простыми, но в то же время стильными; вдумчивыми, но в то же время саркастичными. Если картинка стоит тысячи слов, то эта стоила тысячи песен.
Пообедать со мной изъявила желание Молли Рингуолд[265].
– Та самая Молли Рингуолд? – недоверчиво переспросила мать, когда я поделилась с нею новостью.
– Да! – заорала я в трубку.
– Молли Рингуолд из «Клуба “Завтрак”»? – продолжает сомневаться мать.
– Да! – отвечаю опять.
– Из «Девушки в розовом»?
– Ма, другой Молли Рингуолд нет!
Молли входила в круг самых модных молодых актеров Голливуда и была частью так называемой Brat Pack[266].
Уже само ее желание встретиться со мной казалось невероятным. Еще более невероятной была причина встречи – она собиралась сыграть меня в новом фильме, который затевала телекомпания Fox.
– Джоанна Стингрей – такой яркий и богатый образ, – рассуждала Молли, сидя напротив меня в ресторане Kate Mantelini на бульваре Уилшир в Беверли-Хиллз.
Мне ничего не оставалось, как кивать в знак согласия и удерживать улыбку до ушей. Было очень странно слышать, как о тебе говорят в третьем лице, как будто тебя тут нет. Джоанна Стингрей зажила своей собственной жизнью, ленинградские события ушли в прошлое, я даже перестала чувствовать, что они имели ко мне прямое отношение. Во всем этом было ощущение нереальности, как будто я впервые выбралась из кроличьей норы и, щурясь под ярким солнцем, с удивлением рассматривала изменившийся мир.
Мы вышли из ресторана, и еще через несколько дней я услышала, что Молли настолько заинтересовалась ролью, что хочет перезаписать и спеть сама мои песни.
– Что?! – я чуть не поперхнулась водой, стакан с которой как раз подносила ко рту. – Да что она о себе возомнила? За свои песни я готова была сражаться до конца. Они были частью меня, как я могу отдать их кому бы то ни было?! В голове у меня крутились слова Сергея: «Не продавайся. Стой на своем. Это твои песни. Никакое кино не стоит того, чтобы отказываться от себя».
Условие Молли принять я отказалась, а она отказалась от роли. Мне это было уже абсолютно безразлично. Я начинала свою собственную музыкальную карьеру, и жалеть о неслучившемся мне было некогда.
Вернувшись в Россию, я вновь занялась видео. Наняла Диму Диброва и Андрея Столярова, двух молодых ребят, работавших на телевидении в Москве[267], чтобы они сняли клипы на две мои песни: Keep on Traveling и Give Me Some More of Your Love. Мы подписали контракт, и я заплатила им 18 684 рубля, что составляло тогда примерно 622 доллара.
Give Me Some More of Your Love они предложили снимать в заводском цеху, рядом c движущимся конвейером и грохочущими машинами. Текст песни был вызывающим и явно о сексе, но я согласилась на их предложение – входящие друг в друга в постоянном ритмическом движении детали машин не оставляли сомнений в смысле происходящего. Съемки были ужасно забавными: они собрали обычных русских якобы рабочих на якобы заводе, и люди эти просто маршировали перед экраном, стараясь попасть в такт музыке. Как правило, им это не удавалось, но зато у всех были красивые глаза и приятные круглые лица. Меня Дима с Андреем уложили перед экраном, я размахивала руками и ногами, и создавалось впечатление, будто я лечу. Получилось достаточно безумно и до смешного сексуально – мозги у мальчиков что в России, что в Америке работают примерно одинаково. Каким образом им удалось показать клип по русскому телевидению – для меня и по сей день загадка. Как только его пропустила цензура?!
Второе поставленное ребятами видео – Keep on Traveling – мне понравилось еще больше. Они вовсю использовали только-только появившуюся тогда компьютерную графику. Начинается клип кадрами, на которых я в футболке с надписью SHUT UP[268], размахивая руками, раскрываю и закрываю рот на меняющем с безумной скоростью окраску фоне. В этом клипе я успеваю сменить бесчисленное количество нарядов – какие-то немыслимые шляпы, огромные темные очки, пестрая бижутерия. Одну сцену снимали в заброшенном, полуразрушенном здании. Я крутила велосипедные педали, а кто-то придерживал заднее колесо, чтобы я никуда не уехала. Смонтировали это так, что из-под колес велосипеда сыпались искры. Как и в Give Me Some More of Your Love к съемке привлекли массовку – обычных русских людей с интересными лицами. На лицах хорошо читалась история всех тех трудностей, что им пришлось пережить в жизни. Каким-то образом удалось совместить в одном кадре мое движение в замедленном темпе, а движения остальных – в ускоренном. По всему экрану мелькали цветы. Выглядело все невероятно изобретательно и очень новаторски. Ну и, конечно, не обошлось без Большого Миши – как всегда великолепно выглядящего, крутого и загадочного. Он стал моим постоянным спутником, мне с ним было весело и комфортно.
Ленинград и открытая там Страна Чудес отходили все дальше и дальше в прошлое, превращались в чудесный сон. Но вместе с тем, снимая и монтируя свои видеоклипы, я ощущала тот же дух свободы, что и в первые дни. Со мной уже не было моей банды безумных пиратов, но творческий дух и радость работы над видео воскрешали память. Казалось, они тут же, рядом, сидят где-то в уголке, корчат рожи или пихают друг друга в снегу. Так я нашла для себя способ вновь проваливаться в кроличью нору фантазии и воображения. Клипы стали моим наркотиком: погружаясь в них, я пыталась настичь дух прошлого.
Особенно мне хотелось сделать клип на написанную с Борисом песню Highstrung. Я решила, что буду просто идти по Тверской мимо только открывшегося «Макдоналдса». «Макдоналдс» для меня был воплощением всего самого худшего, что есть в Америке: дешевые замороженные брикеты фарша, в которых хлеба было больше, чем мяса. Мне было грустно от того, что русские тянутся к этой дряни, но хотелось использовать в клипе вьющуюся вокруг ресторана очередь. Снимали мы на черно-белую восьмимиллиметровую пленку. При монтаже в клип добавили кадры танцующих советских колхозников, красноармейцев на параде, физкультурников и пионеров, салютующих точно так же, как Тимур с Африкой. Еще в каком-то моменте я танцую на пляже Петропавловки в Ленинграде и пытаюсь рулить заброшенным в песке остовом старого автомобиля. Рядом со мной Большой Миша, прижимающийся головой к ржавому металлу.
А любимой моей сценой стал проход по Тверской с белой маской на лице. Выглядело это жутковато, и прохожие не понимали, что происходит и как на это реагировать. Мне нравилось прятаться под маской. В этом виделась какая-то правда – все мы прячем часть себя на людях. И по сей день это один из самых моих любимых клипов! В нем лучше всего удалось проявить мое творческое видение, то, как я вижу мир своими глазами.
Когда мне было плохо, я летела в Ленинград и старалась проводить время с Юрием, если он там был. После переезда в Москву мы с Виктором нередко летали вместе между двумя городами – удобно устраивались где-то в последнем ряду самолета и перебирали кучу писем, которые приходили Виктору на адрес рок-клуба. Он читал их все до единого.
– Если люди тратят время на то, чтобы их написать, я должен найти время, чтобы их прочитать, – говорил он.
– Боже, Виктор, тебя так любят, – не уставала поражаться я, открывая очередное письмо с прекрасными рисунками. – Это просто поразительно.
– Эти письма дают мне особенное чувство, – отвечал он со сконфуженной улыбкой.
Он заслужил эту любовь, и я была счастлива возможности разделить с ним это особенное чувство на высоте десять тысяч метров над землей. Мы летели высоко, головы наши витали в облаках.
Двадцать восьмого апреля 1990 года мы с Виктором приземлились в токийском аэропорту Нарита. Вылет из Москвы, где все сотрудники паспортной службы и таможни сгрудились вокруг Виктора, чтобы получить его автограф, разительно контрастировал с прежними временами, когда те же люди смотрели на нас злобно и по-медвежьи угрюмо. В Токио не успели мы сойти с трапа самолета, как Виктор внезапно оказался в окружении сотен людей, лица которых удивительным образом напоминали его собственное, – везде выразительные, приветливо смотревшие на него раскосые глаза. Он сиял от счастья.
В Японию Виктор прилетел по приглашению Йокичи Осато и его компании Amuse, одной из крупнейших в японском шоу-бизнесе. Йокичи видел Виктора в фильме «Игла» на фестивале «Сандэнс» и решил не только купить фильм для японского проката, но и выпустить в Японии альбомы «Кино» и пригласить группу на гастроли.
– Поедешь со мной? – предложил мне Виктор. – Не хочется ехать одному.
– Конечно! – уговаривать меня было не нужно. До этого в Японии я была всего лишь раз в студенческой поездке, и прекрасно понимала, что теперь все будет совершенно иначе. Все, что я делала с Виктором, было насыщено смехом, новизной и магией.
Поездка была очень официальной. В аэропорту нас встретил лимузин, поселили нас в роскошном отеле и на протяжении всей поездки обильно и вкусно кормили. В первый же вечер Amuse устроила для нас грандиозную вечеринку со своими артистами и молодыми сотрудниками. Все они были без ума от Виктора – особенно девушки. Выглядел он, как и они, но в то же время благодаря своему росту сильно среди них выделялся. Девушки не сводили с него глаз, хотя для того, чтобы поймать его взгляд, им приходилось становиться на цыпочки и вытягивать шею. Если же им это удавалось, они тут же начинали смущенно хихикать. В отличие от русских женщин, которые падали ниц перед Борисом и благоговейно касались его ног, японки вели себя очень скромно, любовались Виктором издалека, как будто он был статуей, прикасаться к которой им не дозволено.
На следующий день нас повели на концерт главной звезды Amuse Кэйсукэ Кувата[269]. Толпа беспрерывно скандировала его имя, и фаны, сбивая друг друга с ног, стремились протиснуться поближе к сцене. Музыка его мне показалась слишком сладкой, почти китчевой, но все равно было ужасно интересно погрузиться в другую, совершенно нам незнакомую культуру.
После концерта мы отправились с Куватой на ужин, где он вел себя по отношению к нам в высшей степени мило и дружелюбно. Английский и у него, и у Виктора был достаточно ограниченный, но они довольно быстро нашли общий язык, рассказывая друг другу о своих карьерах в своих странах, выяснив при этом, как много между ними общего. Я внимательно слушала.
– Как это странно, – раздумчиво проговорил Виктор, – быть огромной звездой у себя в стране и совершенно не известным где бы то ни было еще в мире.
Кувата согласно кивнул, в глазах его мелькнуло признание общности и близости между двумя музыкантами.
– В Японии есть замечательная сказка о лягушке, – начал говорить он, – которая родилась в колодце и ужасно гордилась тем, что у себя в колодце она была самым большим зверем. Она уже полностью уверовала в свою непобедимость, но в один прекрасный день выбралась из колодца и угодила в океан, где вдруг с ужасом осознала, насколько она мала.
Виктор саркастически улыбнулся.
– Ну, мы будем поумнее этой лягушки. Мы знаем, насколько мы малы.
Кувата засмеялся, кивая в ответ.
– А вот Джоанна, она – не лягушка, – продолжил Виктор, хитро мне подмигнув. – Она – Стингрей[270].
На следующий день у нас образовалось свободное время, и мы с Виктором отправились гулять по бурлящим народом и жизнью улицам Токио. Люди были повсюду: втекали в сверкающие стеклом и бетоном офисные здания и вытекали из них, а мы крутились вокруг светящихся неоновой рекламой бесконечных магазинов электроники. Виктору ужасно нравилось, насколько технически подкованы все японцы, и он затаскивал меня в один магазин за другим. Или же, как дети, мы кривлялись и дурачились у витрин, внутри которых, как в зеркале, видели самих себя на мониторах, куда проецировалось изображение спрятанной тут же видеокамеры.
Ни один из нас не знал ни слова по-японски, но в ресторанах были выставлены муляжи блюд из меню, и мы просто тыкали пальцем в то, к чему лежали наши душа и желудки. Виктор всегда обожал соевый соус, или «цой-соус», как я его называла, а здесь он был повсюду – аналог американского кетчупа. Я хохотала и закрывала глаза руками при виде того, как Виктор разрывал пакетик за пакетиком и заливал свою тарелку липкой коричневой жидкостью.
Вечером мы впервые побывали на представлении японского театра кабуки. Лица актеров были покрыты сложным ярким гримом, и каждое выразительное движение было наполнено драматическим смыслом. Мы получили подлинное наслаждение, а после спектакля нас провели за кулисы, где познакомили с несколькими актерами, и они пригласили нас поужинать в ресторан. Японцев и русских объединяет умение с любовью и много выпивать. Через пару часов вечер стал шумным и расслабленным, мужчины перекрикивали друг друга, а женщины хихикали громче обычного, по-прежнему не сводя глаз с Виктора. Не считая обязательных тостов, мы с Виктором пили очень мало. Как правило, на многочисленных токийских вечеринках через некоторое время мы покидали застолье и играли либо в дротики, либо в биллиард в окружении с любопытством взирающих на нас растрепанных незнакомцев.
Проходя мимо уличных музыкантов в ярких пестрых костюмах и с выкрашенными во все цвета радуги волосами, Виктор чувствовал себя спокойно и расслабленно среди не знающих его и не пристающих с просьбами об автографах людей. Ему нравилось сливаться с толпой. На многочисленных фотографиях, которые остались у меня от этой поездки, Виктора невозможно было бы распознать в море гостей на вечеринках Йокичи, если бы не постоянно белеющая рядом с ним копна моих блондинистых волос.
Обратно в Москву мы летели ночным рейсом, любовались восходящей и заходящей луной и обсуждали успешную поездку. В ту ночь я увидела нового для себя Виктора, в комфорте Японии внезапно повзрослевшего, серьезно относящегося к своим жизненным обязательствам.
– На мне долг перед Марьяной и Сашей, Наташей и ее семьей и также всеми моими фанами, – сказал он мне. – Но мне это нравится. Я чувствую себя хорошо, когда работаю для всех. У меня есть все, что мне нужно в жизни. Я счастлив. А ты?
– Нет, я еще нет, – призналась я, покачав головой и глядя прямо ему в глаза. – Но я рада слышать это от тебя. Это дает мне надежду, что и я когда-нибудь достигну того же.
– Не теряй эту надежду, – ответил он. И лукаво подмигнул. – Не все же мы лягушки.
Если для меня Страной Чудес была Россия, то для русских – Нью-Йорк. Город Большого яблока был для них мечтой – весна в Центральном парке, яркие огни во всех огромных зданиях, сверкающий шумный Бродвей, разноязыкая и пестрая толпа, неисчерпаемый источник соблазнов. Я приехала в Нью-Йорк на несколько дней, когда там был Большой Миша, а Тимур Новиков и вовсе оставался здесь в течение пары месяцев. Для них обоих это был первый приезд в город, который никогда не спит.
Вместе с Мишей мы встретились с Бобом Колачелло[271], остроумным редактором издававшегося Уорхолом журнала Interview.
– Каково это – на постоянной основе общаться с гением? – спросил Миша, положив нога на ногу и размахивая рукой.
– Дело в том, что ты не можешь общаться с гением вечно. Он отбирает у тебя все, что у тебя есть. Поэтому он и гений, в отличие от тебя.
– Но тебе все же повезло, что ты можешь работать здесь и делать все то, что ты делаешь, – не выдержала я.
Он хитро поднял бровь.
– Зависть не способствует хорошему настроению. Ладно, расскажите-ка мне лучше, как там поживают ваши друзья – рокеры и художники.
За несколько лет до этого журнал опубликовал большую статью обо мне, а еще чуть позже статью о русских художниках, в том числе и о работе Африки над костюмами и декорациями для балетной труппы Мерса Каннингема[272].
Встретились мы с Мишей и с видеорежиссером Антоном Корбейном[273], с которым познакомились еще в России, куда он приезжал вместе с UB40. Именно Большой Миша, обладавший необыкновенно острым взглядом и способностью узнавать людей из мира независимой музыки, и распознал его тогда. Без него я бы просто прошла мимо этих людей, не обратив на них никакого внимания[274].
Тимур в Нью-Йорке участвовал в двух групповых выставках – одна проходила в галерее Пола Джадельсона и называлась «“Клуб друзей Маяковского”, Ленинград, СССР»[275], вторая – в галерее Филлис Кайнд под названием «Действие искусства в эпоху перестройки»[276]. Работы его прекрасно принимались, и имя Тимура становилось все более широко известным в арт-мире Нью-Йорка. Африка познакомил его со многими знаменитостями, в числе которых были очень близкая Уорхолу в последние годы его жизни фотограф и художница Пейдж Пауэлл, редактор журнала Art and Antiques Джеффри Шер, бойфренд Рудольфа Нуреева Роберт Трейси, который ввел Тимура в мир балета, диджей Димитри из группы Deee-Lite[277], современный итальянский художник Франческо Клементе. Для Тимура это было настоящее раздолье, а еще через некоторое время он уже «зажигал» вместе с присоединившимся там к нему Густавом.
До сих пор ума не приложу, как это я раньше не догадывалась, что Тимур и Густав гомосексуалы; на первых порах вопрос об этом никогда не вставал и не обсуждался. Теперь, оглядываясь назад, я вспоминаю излюбленные Густавом майки-алкоголички и все те двусмысленные перформансы, что они устраивали с Тимуром. Но у русских всегда была тяга к насыщенному алкоголем, яркому, бесшабашному безумию. Еще до приезда в Россию у меня было полно друзей-геев в Лос-Анджелесе, но в России говорить об этом было не принято, тем более что при коммунизме гомосексуализм был вне закона. Жизнь эта проходила за закрытыми дверями, а советские люди послушно игнорировали все, что выходило за рамки обычного и дозволенного. Для меня же Густав и Тимур были просто потрясающими художниками и замечательными друзьями, и больше меня ничего не интересовало. Все вокруг и так были полностью «съехавшими» безумцами, так что на общем фоне не так уж они и выделялись!
К сожалению, погружение в нью-йоркский гей-мир и царивший там безудержный разгул привели к тому, что спустя несколько лет после поездок в Америку Густав и Тимур заболели. Сердце мое было разбито. Две чудесные души, две ярчайшие звезды засосала черная дыра болезни и смерти. Мне они казались непобедимыми, их энергия – неукротимой, а притягательность улыбок – необоримой. Только Америка могла наградить столь мрачным даром эти ангельские создания.
В середине 1990 года появившийся в России новый телеканал «2 х 2»[278] был активно занят поиском контента. Я встретилась с ними и предложила несколько своих видеоклипов, а также некоторые клипы западных исполнителей, к которым у меня был доступ. Они немедленно начали крутить мои клипы по шесть, семь, восемь раз в день. Миллионы людей по всей России вновь и вновь видели на своих телеэкранах Modern Age Rock n’ Roll. Никогда в жизни, особенно на Западе, я не встречала никого, кто бы бесплатно получил столь неограниченную телевизионную рекламу. Это радикально изменило мою ситуацию.
– Смотри, смотри! – чуть ли не завизжала я Юрию, включив как-то телевизор. На меня с экрана смотрело мое собственное лицо: выпяченный вперед подбородок и спрятанные за темными очками глаза.
Масштабов случившегося я не осознавала до тех пор, пока как-то, сидя у себя дома, не услышала сквозь открытое окно напевающий знакомую мелодию детский голос. Может быть, мне показалось? – подумала я, пытаясь разобрать слова. Подошла к окну и, высунувшись далеко вперед, увидела в дальнем углу двора девчонку, пританцовывающую и напевающую мою песню Modern Age Rock n’ Roll! По коже у меня побежали мурашки.
– Моя песня! – сияя от счастья, рассказала я Большому Мише. – Она пела мою песню и танцевала под нее!
Миша уставился на меня в изумлении.
– Джоанна, я напеваю твои песни все время. Хочешь, чтобы я тоже станцевал?
Пятница 22 июня 1990 года. Я смотрю на свою собственную пластинку в руках у телерепортера.
– В эти самые минуты, – тараторит он в микрофон, – в Московском Доме художника на Кузнецком мосту проходит презентация альбома Джоанны Стингрей «Думаю до понедельника». Альбом был записан в студии Red Wave в Лос-Анджелесе и издан фирмой «Мелодия».
«Взгляд» к тому времени стал самой популярной программой на советском телевидении, символом перестройки и свободы слова. Он радикально изменил все представления советских людей о возможном и невозможном в телеэфире. Просто, неформально одетые молодые ведущие, прямой эфир, поп– и рок-музыка в перерывах между интервью и сюжетами – все это самым коренным образом отличалось от скованного, зажатого, тщательно отрепетированного и прошедшего несколько кругов проверки старого телевидения. Я была горда тем, что выход моего альбома стал сюжетом «Взгляда» и что клип Keep On Traveling крутят между сюжетами.
– Вы уже, должно быть, видели эту пластинку – «Джоанна Стингрей “Думаю до понедельника”»? Альбом был выпущен в нашей стране фирмой «Мелодия».
Чуть позже, в тот же вечер, на другом канале я так же улыбалась уже другому репортеру, который так же гордо держал в руках альбом.
– Сегодня, – продолжал он, – состоялась презентация пластинки в Доме художника. Мы покажем вам, как это происходило…
На экране замелькали лица многочисленных гостей на презентации: Рашид Нугманов, Андрей Медведев, Олег Котельников, Андрей Крисанов, Саша Липницкий, Инал Савченков, Андрей Макаревич, Ольга Слободская и многие другие. Пришел туда и менеджер «Кино» Юрий Айзеншпис. Со мной он был всегда мил, но полного доверия к тому, как он управляет финансами группы, у меня никогда не было.
– Что здесь происходит? – спросил меня журналист, глядя на экран.
– Что? – переспросила я по-русски. – Тусовка, вечеринка. Друзья собрались, пьют, едят.
– На сей раз Джоанна у нас в стране уже не как продюсер, а как певица, – продолжал репортер, пока на экране без звука крутились кадры презентации. – Она выступит с концертами в Ленинграде, Москве, Киеве и еще нескольких городах.
Я с трудом могла поверить в происходящее, в то, что слова эти не просто говорятся вслух, но еще и разносятся телевидением по всей стране.
Я была на седьмом небе от счастья – наконец-то на «Мелодии» выходит мой полный альбом! Обложку его украшала пейзажная картина Бориса, поверх которой я наложила несколько уменьшающихся в размере и уходящих к горизонту моих фотографий – впечатление создавалось такое, будто я парю в облаках. Борис сыграл огромную роль в обучении меня мастерству написания песен, четыре из десяти в альбоме были написаны вместе с ним, так что его картина на обложке была вполне уместной. Денег за пластинку я не получила: несмотря на все изменения и послабления в этом смысле с артистами по-прежнему не считались. Хорошо еще, что позволили выпустить альбом.
Выход «Думаю до понедельника» был далеко не единственным волнующим событием тех дней. 24 июня 1990 года «Кино» сыграли свой самый большой к тому времени концерт на стадионе «Лужники». Концерт совпал с днем рождения Юрия. Проходил он под эгидой газеты «Московский комсомолец», и, хотя в программе значились и другие группы, вся 70-тысячная толпа дружно скандировала: «“Кино”! “Кино”!» Виктор пригласил и меня спеть несколько песен – он никогда обо мне не забывал.
– Виктор, я хочу сделать клип на песню «Город Ленина», – говорю я ему. – Можно я использую съемки с концерта?
– Конечно! – тут же ответил он, обнимая меня за плечи. – Бери все, что хочешь. – При всем грандиозном успехе и славе «Кино» Виктор оставался тем же добрым и щедрым парнем с лукавой усмешкой в глазах, каким был всегда.
От моей группы, составленной из музыкантов «Центра», остался только барабанщик Саша. На этот раз со мной выступал клавишник Павел Хотин из «Звуков Му», на басу играл Юрий Иванов, и на гитаре – Валерий Саркисян. Моим менеджером по-прежнему оставался Тимур Гасанов.
В день концерта у нас были съемки клипа – вздетые вверх руки фанов и солдаты вокруг, потом мы наложили на это кадры моего выступления. В Москве было уже почти темно – то самое время суток, когда небо затуманивается, становится размытым, и на этом фоне все остальное обретает отчетливую контрастность. Появление на сцене перед таким скоплением людей значило для меня очень многое, и хотя аппаратура фонила, возбуждение было невероятным – тем более что на огромном мониторе над толпой гигантскими буквами красовалось мое имя: STINGRAY.
Критик «Московского комсомольца» Артур Гаспарян на следующий день писал: «Публика с восторгом встретила песни американской певицы, исполняемые и на английском, и на русском, и в конце дружно скандировала здравицы в честь предполагаемой российско-американской дружбы».
После своего выступления я пошла за кулисы потусоваться с дожидающимися выхода на сцену «киношниками» – устроилась на коленях у Юрия, смеялась и шутила вместе со всеми. И вдруг почувствовала, что силы меня покидают. Возбуждение последних трех дней – выход и презентация альбома, многочисленные интервью, выступление на концерте – наконец-то спало, но я была полностью изможденной. К тому же рано утром мне нужно было садиться в самолет и лететь в Лос-Анджелес. Когда за кулисами появились Виктор с Наташей, я едва могла держаться на ногах, глаза у меня слипались.
– Сил нет, пойду домой, – сказала я, приветственно обнимая Виктора. – Не знаю, как вы сами все это выдерживаете.
– Джо, останься, пожалуйста. Посмотри, как мы сыграем. – Он не выпускал меня из своих объятий, пока я не согласилась. – Этот концерт будет особенным, – пообещал он.
Я не встречала человека, который был бы способен сказать Виктору «нет».
К тому времени, когда группа начала играть, Москва уже полностью погрузилась в ночную тьму. Парни кричали, а девушки рыдали навзрыд, как будто на сцену вышел сам Христос. Виктор был символом перемен, символом надежды и свободы, символом магии рок-н-ролла. Вся многотысячная толпа вскочила на ноги, танцуя и повторяя за ним каждое слово. Стадион осветили всполохи фейерверков, а на одной из трибун зажегся олимпийский огонь. Лишь в пятый раз за всю историю «Лужников» здесь загорался олимпийский огонь, и трудно было сказать, что больше господствовало над стадионом – яркое торжественное пламя или же Виктор со своими песнями. Он источал силу и мощь, и в свете огня, отблески которого мерцали на его темных волосах и черном костюме, он выглядел настоящим титаном.
После последнего биса он подошел к микрофону, как совершивший свои подвиги Геракл. В глазах его блестел триумф победы.
– Спасибо вам большое, нам нужно на этом заканчивать, – сказал он своим тихим, спокойным голосом. – Я думаю, что летом мы запишем новый альбом, осенью начнем снимать новый фильм, и зимой вы сможете его увидеть. Спасибо большое, что вы сюда пришли, – с этими словами он покинул сцену.
Как здорово, думала я, что я осталась. Виктор самым чудесным образом умел балансировать на грани между гордостью и скромностью, славой и реальностью. Многие годы, выходя на сцену, я всякий раз пыталась и для себя найти этот баланс, вспоминала об этом концерте, о Викторе и о том, что я увидела и поняла в тот вечер.
– Я очень рада, что была на концерте, – сказала я Виктору перед расставанием. – Это было просто невероятно.
На прощание мы обнялись и договорились съездить в Диснейуорлд во Флориде в феврале.
– Все лето я буду в Риге. Если тебе нужно мне что-то сообщить срочно, звони Наташиной маме в Москву, она все передаст, – сказал он, провожая меня к выходу. – Ну а если все в порядке, то увидимся в сентябре.
Я еще раз обвила руки вокруг его худых, вспотевших от концерта плеч. Он меня расцеловал.
– Не забывай обо мне, пока меня не будет! – шутливо предупредила я, наконец отстранилась и пошла, видя, как он провожает меня взглядом: тонкая стройная фигура у стены.
– Буду, как всегда, ждать тебя здесь, Стингрей, – пообещал он.
Пока русские собирались на юг, чтобы скрыться от городской жары и влажности июля и августа, я полетела домой. Я не уставала поражаться, как все эти люди, денег у которых едва хватало на жизнь, могли тем не менее каждое лето отправляться на черноморский курорт или расслабляться у себя на загородных дачах. И хотя почти все свое время я теперь проводила в России, я все еще оставалась типичным американским «трактором»[279], не способным и не умеющим расслабляться. И на лето я уезжала не для расслабления, а для записи новых песен и монтажа клипа «Город Ленина».
Единственная проблема состояла в том, что на эти пару месяцев я расставалась с Юрием. О его измене мы больше ни разу не говорили, и я знала, что сама эту тему затронуть никогда не решусь. Видимо, мне казалось, что если я задвину боль куда-то в самые дальние, темные закоулки сознания, то она и болеть перестанет. Я знала, что на самом деле он меня любит, и пыталась убедить себя, что этого ему достаточно. Виктор пригласил Юрия провести время с ним и Наташей на ее даче под Ригой с тем, чтобы они вместе могли поработать над новым альбомом. Мы с Юрием редко переговаривались, когда оказывались в разных странах, ну а тут я понимала, что это и вовсе будет невозможно – на даче не было телефона. Надеялась я, что нет там и других женщин.
Наше расставание я постаралась сделать как можно более сердечным – мы крепко обнялись, тесно прижавшись друг к другу, и расцеловались. Чувство у меня при этом было странное, я будто знала, что что-то должно произойти, но относила это на счет наших отношений с Юрием и его измен. Все будет хорошо – пыталась убедить я саму себя, садясь в самолет. Но неприятное предчувствие не покидало.
В Лос-Анджелесе я практически не вылезала из монтажной. Мне хотелось сделать острый, актуальный клип, который отражал бы все те перемены, которые произошли в России за шесть лет после моего первого приезда. В песне «Игр», которую я записала с английским текстом, было немало ссылок на советскую жизнь, на Ленинград, на Ленина[280].
– On the frozen shore the Winter Palace sleeps quietly on[281], – мурлыкала я себе под нос, соединяя в единый визуальный ряд архивные кадры Ленина, штурм Зимнего дворца, раннюю советскую кинохронику с рисунками друзей-художников и съемками с концерта в «Лужниках»: солдаты напряженно оглядывают толпу фанов, восторженно вскинувших вверх руки. У меня были права на фильм отца «Правда о коммунизме»[282], и в клип я включила многие кадры оттуда.
«Солнце встает над городом Ленина… Ленин встает над городом Солнца».
В клипе «Город Ленина» кадры сменяют друг друга с головокружительной скоростью, переносясь от архивной кинохроники к свежим съемкам. К вскидывающему в приветственном жесте руку вождю я подмонтировала аналогичный жест фанов и музыкантов. Иногда я пускала пленку в обратную сторону, так что Ленин шел задом наперед, или заставляла его механически повторять одно и то же движение. Все эти эксперименты были довольно дерзкими, но я ими невероятно увлеклась, настолько, что меня уже просто несло. Поверх последнего кадра мы наложили огромными красными буквами слово WARNING![283] – а внизу, уже небольшими белыми буквами шло: PLEASE REMEMBER NOT TO TAKE LIFE TOO SERIOUSLY[284].
Мне было ясно, что клип вызовет немало вопросов, найдутся, наверное, и люди, которым он покажется оскорбительным, но гласность вовсю развивалась уже несколько лет, и мне показалось глупым не попытаться воспользоваться ее плодами. Я ужасно гордилась своей работой и привнесенной в клип концепцией связи времен.
Каким-то образом мне удалось передать клип в Россию нескольким телеканалам, с которыми у меня были контакты. Тем временем мой альбом продавался, и канал «2х2» каждый день крутил многие мои клипы. Говорили, что в Москве даже появились подражатели стиля Стингрей – черная одежда, выкрашенные слоями в платиново-блондинистый и темный цвет волосы, темные очки Ray Ban. Было странно бегать по Лос-Анджелесу в полной анонимности, осознавая, что на другом конце планеты люди копируют твой стиль. Но при всей моей растущей популярности клип «Город Ленина» до эфира тогда так и не смог добраться. Даже мой любимый «Взгляд», с которым у меня были прекрасные отношения, и тот не поддавался. На всех каналах отвечали, что клип прекрасный и что они назначают дату эфира. Назначенный день проходил, а эфира так и не было. Нельзя сказать, что такой поворот событий был для меня неожиданным, но сдаваться без боя я была не намерена.
– Разузнай у ведущих, в чем там проблема, – инструктировала я Большого Мишу по телефону.
– Да, конечно, – отвечал он, как всегда, быстро и четко. – Но, понимаешь, никто из них не решается назвать настоящую причину. Только один человек по секрету мне сказал, что клип видел какой-то большой начальник из Гостелерадио и наложил на него категорический запрет.
– Но ведь у вас гласность! – пыталась спорить я. – Что может быть бо`льшим ее символом, чем появление Ленина в рок-клипе!
Прошло два года, прежде чем «Город Ленина» показали по ТВ. Парадоксальным образом я чувствовала определенное удовлетворение от того, что моя работа подверглась цензуре, – это как бы утверждало мой статус бунтаря и напоминало о добрых старых временах андеграунда. Это было частью моего имиджа, и я гордилась тем, что раздвигаю границы и крушу барьеры.
Через несколько дней, в свой день рождения, я получила от Юрия поздравительную телеграмму – впервые он решил связаться со мной таким образом. «С днем рождения! – гласил ее текст. – Скучаю по тебе, целую тебя! Твой муж».
Перечитывая ее даже сегодня, многие годы спустя, я не могу удержаться от такой же счастливой глупой улыбки, какая появилась у меня на лице тогда, 3 июля 1990 года. Было так мило и так здорово, что Юрий не забыл меня поздравить, все мои страхи и подозрения сразу куда-то испарились. Все было прекрасно, и я с нетерпением ждала сентября, когда можно будет вернуться в Россию. Ну и надеялась, что, быть может, до этого от Юрия придет еще телеграмма. От такого радостного предвкушения у меня кружилась голова. Знала бы я, что тут – как в известной поговорке: бойтесь своих желаний.
Иногда в жизни нашей происходят события, оправиться от которых мы не можем долго. Точнее никогда.
15 августа 1990 года посреди ночи, беззвездной ночи, когда тучи загораживают от нас Вселенную, я внезапно проснулась от беспощадно пронзительного, оглушительного звона.
Сначала я думала, что звон этот мне снится. На третьем звонке я открыла глаза, с трудом приподняла уставшее тело и заставила себя снять трубку. Все, кто хоть мало-мальски меня знает, никогда не станут звонить среди ночи. Все знают, что я крепко сплю, спрятав голову под подушкой.
– Алло? – спросонья едва шевеля языком, проговорила я.
– Вас беспокоит компания Western Union. Вам телеграмма. – Мужской голос был тверд, сух и холоден – полный контраст с моей мягкой, сонной, темной и теплой спальней.
– Что? – с трудом соображая, пробормотала я.
– Вам телеграмма, и я должен зачитать вам текст.
– Хорошо, – сказала я, в темноте сбросив с тумбочки будильник.
– Бейби – тчк. Виктор Цой мертв – тчк. Трагически погиб в автокатастрофе пятнадцатого августа – тчк. Целую Юрий.
Я растерянно заморгала. Сознание было не в состоянии усвоить столь четко произнесенные слова.
– Мне очень жаль, – произнес мужской голос на другом конце провода.
«Это все-таки ночной кошмар, – подумала я. – Слава богу, я скоро проснусь».
– Что?! – я резко подскочила на кровати, постепенно осознавая, что не сплю и это не кошмарный сон.
– Мне очень жаль, – повторил он.
Мужчина еще не успел повесить трубку, как я уже залилась слезами.
После этого я не помню ничего. Мозг мой, наверное, понимает, что пережить такое еще раз – даже в воспоминаниях – я не в состоянии. С момента, когда я решила рассказать в этой книге свою историю, я с ужасом ожидала неизбежной необходимости описать и этот день. Я не хотела это помнить, я не хотела заставлять себя вспоминать, я не хотела, чтобы хоть что-нибудь напоминало мне об этом, – ведь никакая правда, ничто, никогда не сможет изменить случившееся.
Эрнест Хемингуэй как-то написал: «Лучшие из людей обладают чувством красоты, отвагой, чтобы рисковать, самообладанием, чтобы говорить правду, и способностью приносить жертвы. По иронии судьбы эти добродетели делают их уязвимыми; таким людям часто наносят раны, иногда смертельные». Виктор был лучшим из лучших, он умел ценить самое малое, даже тогда, когда ему было доступно самое большое. Он никогда не боялся, музыкой он прокладывал себе дорогу вперед. Он понимал боль и был готов ее переносить ради вещей и людей, которые были ему дороги, которые он любил. В одном, однако, Хемингуэй ошибался. Погубить его не могло ничто. Это мы, его друзья и его фаны, оставшись без него в одиночестве, пальцами с побелевшими от боли костяшками изо всех сил цеплялись за те ценности, на которых он столь прочно стоял и без которых мы не знали, как жить на свете. Мы остались уязвимыми, брошенными, с разбитыми сердцами и пустотой в мыслях. И по сей день в памяти нашей Виктор остается таким же благородным, таким же мужественным и таким же прекрасным. Он ангел, а мы покрыты шрамами.
Позвонить Юрию или еще кому-нибудь, чтобы узнать подробности случившегося, у меня не было сил. Единственное, о чем я могла думать, – как бы поскорее попасть в Россию. Алекс Кан недавно напомнил мне, что в день смерти Виктора он был в Нью-Йорке и что это я, вся в слезах, сообщила ему по телефону страшную новость. Никто из нас не помнит, как я добиралась до Ленинграда. У меня есть фотографии, где я стою на Богословском кладбище, но нет никаких воспоминаний, как я туда попала или как оттуда уезжала. Жизнь будто остановилась, никаких чувств не было. На снимке рядом со мной Юрий, Наташа, Густав, Рашид, Игорь Тихомиров с женой, Юрий Айзеншпис и мать Юрия. Все поникшие, не знающие как и не желающие жить в мире, в котором нет Виктора.
После похорон я как-то вернулась в Лос-Анджелес, хотя и этого путешествия тоже совершенно не помню. У меня сохранилось датированное 24 августа 1990 года письмо, названное «У меня был друг, которого звали Виктор Цой»:
«Сегодня утром я проснулась и увидела, что Виктор стоит передо мной. Едва дыша, я спросила, почему он здесь. Он ответил, что все это шутка и ничего на самом деле не случилось. По щекам у меня полились слезы, я привстала, чтобы обнять его, но вместо этого открыла глаза и поняла, что это был всего лишь сон. Виктора рядом со мной не было. Я оглядела свою комнату, заполненную его картинами и фотографиями наших бесчисленных приключений. Без него внутри меня была пустота. Для столь многих Виктор был великой звездой. Для меня он был великим другом».
Пустоту в сердце я ощущаю и по сей день. В ту могилу вместе с Виктором ушла часть меня самой и моей жизни, и вернуть это невозможно.
Возвратившись в Москву, я погрузилась в работу и в Ленинград не приезжала целых четырнадцать лет. Слишком многое там было связано с ним.
Целый год после смерти Виктор приходил ко мне. Четыре или пять раз он являлся мне во сне таким живым и реальным, что, проснувшись, я чувствовала меньше грусти и печали, настолько была уверена, что он жив.
– Не грусти, Джо, со мной все в порядке. Все хорошо. Не волнуйся, – говорил он.
Иногда я плакала и в слезах говорила ему, что ужасно рада, что он рядом.
– Я знаю, я тоже рад, – отвечал он с улыбкой.
Мы говорили с ним о жизни и смерти, и я помню, как он повторял: «Все хорошо, все хорошо».
Эти встречи, пусть и мимолетные, сегодня для меня так же реальны, как и тогда. Слезы и печаль, и облегчение от того, что он рядом, так же убедительны в памяти, как они были в реальности. Каким-то образом почти ровно через год после смерти он перестал ко мне приходить. Прошло достаточно времени, чтобы я начала понимать: мне надо примириться с фактом, что он никогда больше не вернется на эту опустевшую землю. Как в его песне, высокая в небе звезда зовет его в путь. Мне оставалось только обратить взгляд вверх и надеяться, что он смотрит на меня оттуда.
«Для молодого поколения нашей страны Цой значит больше, чем иные политические лидеры, целители и писатели. Потому что Цой никогда не врал и не лицедействовал. Он был и остался самим собой. Ему нельзя не верить. Из всех наших легендарных рокеров, прекрасных певцов и поэтов Цой – единственный, у кого невозможно провести грань между образом и реальностью, тем, что он пел, и тем, как он жил. Цой – последний герой рока», – газета «Комсомольская правда», 17 августа 1990 года.
Лучше не скажешь. Цой стал легендой, героем современной России. О его смерти писала даже New York Times.
«Виктор – абсолютный гений простоты, ясности и искренности, – сказал о нем как-то Борис. – Никто другой в России не писал так, как Цой».
Я была потрясена всем, что происходило вокруг смерти Виктора. Фаны совершали самоубийства, поползли конспирологические теории. Это было трагическое время в истории. Единственным утешением для меня было знание о том, что в момент смерти Виктор был счастлив. Он жил в небольшой деревушке на берегу моря вместе с главной любовью его жизни. Он любил покой, и в то лето он чувствовал себя умиротворенно вдали от всеобщего внимания, шума больших городов и толп людей. Я знала, что он один поехал на рыбалку и погиб по дороге домой, но о подробностях я никогда не расспрашивала ни Наташу, ни Юрия. Я была в таком шоке, что говорить об этом не могла. Лишь почти через тридцать лет я набралась сил поговорить об этом с Наташей и Юрием для этой книги.
– 14 августа мы с Виктором закончили работу над новым альбомом, – морща лоб, пытался вспомнить Юрий, и в его темных глазах смесь боли и стоического примирения с горем. – Оба мы были измучены, я собрал вещи и отправился в Ленинград. Приехал на следующий день в семь утра и сразу завалился спать.
15 августа Виктор тихо встал между пятью и шестью часами утра и тихонечко ускользнул на рыбалку. Наташа провела утро на пляже со своим 11-летним сыном Женей и пятилетним Сашей, сыном Виктора. Вернулись на дачу они около полудня, загоревшие, все в песке, и уверенные, что Виктор уже там. Обычно с рыбалки он возвращался между половиной двенадцатого и двенадцатью, но в этот раз он не приехал. Мобильных телефонов тогда еще не было, но Наташа знала, что машина Виктора часто ломалась, и час-другой задержки ее не волновал.
К двум часам дня она уже нервно мерила шагами небольшую дачу: стала бояться, что что-то случилось. Оставила Сашу у подруги и вместе с Женей отправилась на мотоцикле к тому озеру, где обычно рыбачил Виктор. По дороге она увидела съехавший в кювет неподалеку от деревни автобус. Никаких следов Виктора не было. Он уже превратился в дух.
Наташа вернулась с Женей на дачу в последней надежде, что, быть может, Виктор появился, пока они отсутствовали. Он не появился. Прижав Женю к груди, она стала понимать, что случилось что-то ужасное.
Она попросила соседа, у которого была машина, отвезти ее и ее друга Алексея к тому автобусу, который она видела на дороге. Было уже четыре часа дня, когда они подъехали к поврежденному автобусу, – скособоченный кузов на фоне голубого неба на горизонте.
– Я не могу идти, – сказала Наташа Алексею, не в состоянии выйти из машины. – Сходи спроси, не было ли в аварии еще какой машины.
Она хорошо помнит искаженное от ужаса лицо Алексея, когда он шел к ней обратно. Он открыл дверь и стоял на дороге, положив руку на крышу автомобиля.
– Была черная машина. Столкновение было ужасным.
Уже в это мгновение Наташа поняла, что никакой надежды нет. Они помчались в ближайшую больницу в городе Тукумс. Глядя на белое здание, Наташа сидела в машине на стоянке перед больницей, подавленная жестоким осознанием новой правды – с этого мгновения любовь ее жизни уже никогда больше не разделит с нею улыбку. Говорить она не могла. Алексей пошел в больницу один, и именно он первым увидел мертвого Виктора.
– 15 августа я проснулся около полудня и пошел навестить приятеля. Днем, когда я вернулся домой, мне позвонила Марьяна и сообщила ужасную новость, – вспоминает Юрий.
Марьяна узнала о случившемся от Наташи. Измученный и потрясенный Юрий разыскал Игоря Тихомирова и поделился с ним новостью. Оба сели в свои машины и поехали на заправку в надежде обзавестись бензином на дорогу до Риги.
– С бензином тогда были большие проблемы, и заправиться нам не удалось, – вспоминает Юрий с искаженным от все еще свежего чувства боли и гнева лицом. – Мы рассказали о трагедии, и нам-таки дали заправиться.
Юрий с Марьяной и Игорь с женой Маней в этот же вечер на двух машинах отправились в Ригу. Они приехали в морг и увидели Виктора. Наташа говорит, что череп его был раскроен, как разбитая ваза, но лицо оказалось нетронутым, и в нем сохранялась спокойная умиротворенность.
«Увидев его, я поняла, что смерть была мгновенной. Я больше всего боялась мысли о том, что он страдал в одиночестве, но этого не произошло», – уже потом писала мне Наташа. Она стояла, не в состоянии оторвать глаз от Виктора, и в то же время понимала, что тело это никакого отношения к Виктору не имеет. Он ушел, он уже был где-то там, где над улыбками и душами царили свобода и мир. Тело было просто сосудом для его волшебного духа.
На следующий день все они отправились в Ленинград, следуя за автобусом с телом Виктора и Наташей.
– Юрий, как это все ужасно, – сказала я, пытаясь сдержать слезы. И по сей день я уверена, что в момент аварии Бог отвлекся, моргнул или еще что-то. Даже Он не мог, не должен был позволить этому случиться.
– Да, – только и мог сказать Юрий.
Всю осень 1990 года в Москве я не могла понять, куда двигаться дальше и как вернуться к нормальной жизни. Я не могла сбросить с себя печаль, тонула в слезах и не могла от них избавиться. Мне рассказали, что в день смерти Виктора на стене на Арбате кто-то написал: «Сегодня умер Виктор Цой». Стали появляться и другие надписи, в том числе «Цой жив» и «Виктор не умер, он всего лишь вышел покурить». Там на высоте, в облаках, курится, наверное, легче и приятнее.
Стену на Арбате стали называть «Стеной Цоя», эти росписи и рисунки были выражением любви, восхищения, печали и памяти. Как-то утром я решила съездить посмотреть на нее. В лучах пробивающегося сквозь городской смог восходящего солнца стояла перед Стеной и, пораженная, долго изучала обращенные к нему послания, строчки из песен и рисунки. Памятник моему дорогому другу дал мне надежду, что он никогда не будет забыт.
Всякий раз, приезжая в Москву, я обязательно иду к Стене и всякий раз, оглядывая все эти графические признания в любви, чувствую: Виктор знает, как его любят на этой Земле. Глядя на Стену, я чувствую дух Виктора и даже, кажется, слышу его ироничный, дурашливый смех.
Прошло 29 лет с тех пор, как я последний раз была с Виктором. Не проходит дня, чтобы я не думала о нем. Как будто только вчера мы стояли за кулисами, перешептывались и дурачились. Другого такого человека в моей жизни не было, и я могу только надеяться, что и в будущем он не перестанет вдохновлять людей на то, чтобы они походили на него. Не у всех героев на плечах накидка Супермена. У некоторых черные ботинки, чуть подкрашенные глаза и неизменная стеснительная улыбка на лице.
Дни красного и желтого – красного знамени и желтых звезд, серпов и молотов на его фоне – остались позади. Наступило время зеленого! Только что в Москве открылось представительство «Гринписа», и я была полна желания им помогать. Кроме собственной карьеры мне нужна была и другая цель в жизни, нужно было делать что-то для людей. Особенно важным и нужным это казалось после смерти Виктора. И не только потому, что я стала осознавать хрупкость жизни. Виктор любил природу, и, работая с «Гринписом», я считала, что чту и его память.
Вся Москва утыкана трубами, бесконечно исторгающими из себя дым, в котором город просто задыхается. Дни напролет над городом нависают грязные облака. Я пошла в «Гринпис» узнать о том, насколько загрязнение воздуха и другие издержки человеческой активности влияют на состояние планеты. Поговорив с ними, пришла к идее видеоклипа на песню Виктора «Война» с моим английским текстом. И хотя в тексте речь шла об отправляющихся на войну солдатах, видео мне представлялось как картина войны с окружающей нас природой.
В «Гринписе» со мной щедро поделились видеоматериалами для клипа. Помню, как для съемок мы с двумя музыкантами прошагали поздно вечером по Арбату в противогазах. Бо`льшая часть людей не обращали на нас никакого внимания, стараясь отвести в сторону нервные, испуганные глаза. Другие останавливались и пристально смотрели. Сквозь очки я с трудом могла видеть внешний мир, дышать было трудно. И вдруг меня охватил ужас: а что, если наступит день, когда жизнь для всех нас станет возможной только вот в таких противогазах. Монтируя кадры безжалостно забиваемых белых тюленей, задыхающихся китов и бесконечно извергающих дым труб, трудно было не впасть в отчаяние от состояния мира, в котором мы живем. Клип стал для меня возможностью выплеснуть свой гнев, и всякий кадр, от которого меня коробило, я растягивала, повторяла вновь и вновь, полная решимости заставить и зрителя наконец осознать, что на самом деле происходит. В конце съемок, погруженная вместе с остальной группой в запущенный в студию дым, я вдруг поняла, что делаем мы это не только ради искусства, но и ради того послания, которое хотим отправить в мир. Клип был порожден надеждой. Надеждой на то, что, если люди поймут угрожающую нам всем опасность, они почувствуют необходимость перемен. Без надежды не было и смысла делать этот клип.
В «Гринписе» изо всех сил старались донести информацию и свою тревогу до советских властей и были ужасно рады, что мой клип часто крутят по ТВ. На самом деле под видом клипа мы крутили по телеку социальную рекламу, которая проникала во все дома и к которой люди прислушивались.
И хотя по стилю и содержанию клип выглядел жестким, холодным и загадочным, люди, как мне кажется, начали понимать, что сама по себе я не такая уж холодная и отстраненная. Пусть и прячась под неизменными темными очками, в интервью я говорила о том, что не пью, не курю, не употребляю наркотики и не ем мяса. Суровый сценический имидж смягчался заботой о здоровье и вниманием к животным, а шутливое и насмешливое отношение к реакции людей на мои откровения казалось им симпатичным и привлекательным.
– Почему ты все время в темных очках? – не выдержал, наконец, какой-то журналист во время очередного, вполне дружелюбного интервью.
– Это моя защита, – честно ответила я, – небольшой заградительный барьер между мной и миром.
Сквозь очки мир был темнее, контуры сглаживались, толпы людей и пытливые лица интервьюеров выглядели не так заметно и не так устрашающе. Но очки я носила еще и потому, что не любила косметику и не умела ею пользоваться: вместо того чтобы ходить ненакрашенной простушкой среди персонажей с подведенными глазами и тенями, было гораздо проще водрузить на нос Ray Ban.
Именно такой, со спрятанными за темными очками глазами, я смотрела на мир с рекламной почтовой открытки. В Москве у меня появилось множество друзей среди творческих людей, и знакомый художник сделал этот рекламный портрет. Лицо мое было помещено в круг – что-то среднее между божественным ореолом и советским орденом. По кайме шли слова: СЛАВА РОК-Н-РОЛЛ МИР. Фоном служили вертикальные красно-синие полосы, в самом верху было мое имя по-русски, а внизу – по-английски. Портрет создавал ощущение причудливой стилевой смеси панка и официозного патриотизма, и я вдруг ощутила себя настоящим воином. Карьера моя полным ходом двигалась вперед, несмотря на тяжелый камень на душе. И хотя думать о Викторе я никогда не переставала, мысли о нем больше не давили на меня и не мешали работать. Наоборот, они вдохновляли, подстегивали, заставляли смеяться.
– Нравится? – спросил художник, раскрыв передо мной лист со своим творением.
А я же не могла оторвать взгляда от явно выпирающего соска, который он отчетливо артикулировал в своем рисунке. Я представляла, как бы на это отреагировал Виктор, как бы он расхохотался, увидев такой вот мой образ. Прикрыла рот рукой, стараясь не обидеть художника, и тоже расхохоталась.
Виктор был герой – бессмертный и непобедимый воин. Выходя на сцену или же просто идя по улице, я всегда питалась его энергией. Женщин в русском рок-мире было очень мало, и своими видео с мотоциклами, танцами, дуракавалянием и лидирующим положением среди окружающих меня парней я хотела показать молодым девчонкам, что и они могут быть сильными и могут добиться успеха. Для своих фанов я хотела быть тем же, чем для своих был Виктор.
С Юрием после смерти Виктора мы не виделись. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я с головой окунулась в московскую жизнь и свои проекты. Саша Васильев иногда оставался у меня ночевать – своего жилья у него не было. У него было причудливое, едкое чувство юмора, которое скрашивало темные вечера и унылые утренние часы. В это трудное время я остро нуждалась в смехе. Каким-то странным образом уход Виктора ослабил и мою связь с Юрием. Мы всегда были тремя мушкетерами, и брак мой был неразрывно вплетен в эту дружбу. Теперь, когда одной вершины треугольника не стало, оставшаяся его часть стала казаться непрочной и рушилась на глазах.
Я все еще любила Юрия, но его неверность оставалась постоянно гложущей меня мыслью, и чувство влюбленности прошло. Как-то без лишних слов нам обоим становилось ясно, что единства между нами больше нет. Некогда неразрывно соединенные корабли разошлись и отправились в независимое плавание. Смерть Виктора стала штормом, раскинувшим нас в разные стороны.
К концу 1991 года все уже знали, что Саша живет со мной, и до меня доносились слухи о появившейся в жизни Юрия другой женщине.
– Джоанна, прости, но мне нужно приехать к тебе в Москву, – я была совершенно не удивлена, услышав эти слова Юрия по телефону. – Я хочу, чтобы ты подписала бумаги на развод.
В его голосе слышалась грусть, и я тоже ощутила печаль. Это означало конец бурному захватывающему периоду нашей жизни, наполненному памятью о Викторе.
Через пару дней Юрий появился у меня в квартире вместе со своей новой подругой Наташей. Я подписала заявление на развод и протянула его через стол Юрию.
– Ну что же, хорошо, Джоанна, – сказал он. И они ушли. Все оказалось очень легко. Просто подпись по-русски, и ты чувствуешь себя рожденным заново. Или похороненным.
После этого мы с Юрием не виделись очень долго. Он был в Ленинграде, а я в Москве. Но он занимал и всегда будет занимать огромное место в моем сердце. Я поняла, что в жизни есть две вещи, над которыми наши решения не властны, – любовь и смерть. В этих вещах уповать мы можем только на надежду.
Первого марта 1991 года я переехала в найденную с помощью Тимура Гасанова новую квартиру по адресу: 2-й Красносельский переулок, строение 2, квартира 5. Стоила она 175 долларов в месяц, и я заплатила за два года вперед. Квартира была много больше и лучше, чем моя прежняя, находилась она в приятном жилом районе Москвы с зелеными и хорошо освещенными улицами. У меня уже появился водитель, и в холодные дни я с удовольствием прыгала в поджидавшую прямо у подъезда машину. Машин на дорогах стало намного больше, чем в старые советские времена, но по широким московским проспектам передвигаться можно было все еще довольно легко и быстро.
Еще одна перемена, наступившая с ослаблением прежнего контроля, стала все больше и больше бросаться в глаза – резко увеличившееся количество мусора на улицах. Мусорили русские везде! Я с ужасом смотрела, как из окон проезжающих автомобилей вылетают окурки, как мусор скапливается на обочине проезжей части и образует причудливые узоры на тротуарах. Приходилось видеть и как у остановившейся на красном свете светофора машины вдруг открывается дверь и оттуда прямо на асфальт летит куча мусора.
– Это отвратительно! – не в состоянии сдержаться, кричала я своему водителю. – Как люди могут с этим мириться? Даже животным инстинкт не позволяет гадить там, где они живут, почему же здесь мусор швыряют прямо под ноги?!
Приехав домой, я в ярости вбежала по лестнице в квартиру и в отчаянии плюхнулась в кресло. И вдруг живо вспомнила неоднократно виденный еще в детстве по телевизору ролик социальной рекламы, в котором американский индеец со слезами на глазах смотрит на горы мусора. Дело было в начале 1970-х, и ролик сопровождался призывом «Сохраним красоту Америки!»
Роль индейца играл Айрон Айс Коди[285], облаченный в традиционное индейское одеяние. На фоне зеленых деревьев он мирно греб в своем выдолбленном из березового ствола каноэ по зеркальной поверхности тихой и спокойной реки. И вдруг навстречу ему по реке плывут островки мусора и пятна бензина – каноэ подплыло к порту с огромными грузовыми судами, а на берегу – частокол труб, из которых в воздух выплескиваются клубы ядовитого дыма. Ему едва удается найти место, чтобы причалить к берегу среди пластиковой посуды, мешков и куч всяческих других отбросов.
«Некоторые из нас сохраняют глубокое, почтительное отношение к природной красоте, еще не так давно столь естественной для нашей страны, – говорил за кадром голос Айрона Айс Коди, пока сам он идет от берега к шоссе, забитому непрерывным потоком автомобилей. – Другим она безразлична». На всю жизнь мне врезался в память следующий кадр: из окна мчащегося мимо автомобиля под ноги индейца вываливается мешок мусора, из которого на его инкрустированные бисером мокасины высыпаются отвратительные объедки какого-то фаст-фуда. И в этот момент он начинает плакать.
– Люди начали загрязнение, люди могут его остановить, – громко произнесла я всплывшие в памяти последние слова ролика.
Кроме телевидения, лицо плачущего индейца с лозунгом-призывом можно было видеть на расклеенных по улицам плакатах, в газетах и журналах. Ролик завоевал многочисленные награды и повлиял на поведение огромного количества людей. Для меня и многих других американцев того времени он стал главным символом экологического идеализма и положил начало движению за чистый образ жизни.
В голове у меня вспыхнула энергосберегающая лампочка. Я должна сделать такой же ролик для русских, чтобы пробудить в них осознание вреда мусора! Ничего подобного я в России не видела и не слышала, но это было неважно. Я часами просиживала дома, прокручивая в голове всевозможные варианты. В конце концов вскочила, схватила куртку и выбежала на улицу.
Я понимала, что привлечь всеобщее внимание смогу, только если мне удастся задействовать в ролике своих знаменитых друзей. Борис, Кинчев и мой новый друг Гарик Сукачёв из группы «Бригада С» согласились сразу. Я также решила пригласить Андрея Макаревича, одного из самых знаменитых рок-музыкантов России, хотя тогда еще не знала его так хорошо. Он тоже без колебаний согласился. Обзаведясь столь звездным составом участников, мне нужно было придумать сценарий, в котором у каждого из них была бы своя небольшая роль.
Начали мы с того, что по пустынной улице едет желтое такси, из окна которого на дорогу вываливается пакет с мусором. Проезжающий мимо на своем синем BMW Макаревич останавливается, подбирает пакет и с огорченным лицом относит его в ближайшую урну. Дальше мы сняли Гарика Сукачёва и его товарища по группе, который бросает на тротуар окурок. Гарик осуждающе смотрит на парня, ногой гасит окурок, подбирает его и бросает в стоящую рядом урну, после чего, глядя в камеру, так же осуждающе качает головой. Для Бориса мы придумали сцену, в которой пьяный, шатаясь, идет по улице и швыряет себе под ноги допитую бутылку. Проходящий мимо Борис подбирает бутылку и кладет ее в урну. Ну и, наконец, Кинчев выходит из подъезда и видит, как сидящий на скамейке парень плюет себе под ноги. Кинчев берет его за руку, подводит к урне и показывает, куда именно нужно плевать. В заключение на экране появляюсь я и говорю в камеру: «Земля – это наш дом! Не надо мусорить!» Камера берет общий план, и за моей спиной группа людей складывают мусор в урну. «Да?» – спрашиваю я у них. «Да!» – громким хором отвечают они.
Я невероятно впечатлилась дружной готовностью моих друзей помочь мне в этом проекте. Смонтировав клип, я наложила на него музыку, которую Саша сделал на подаренном ему мною синтезаторе. Саша также придумал всевозможные смешные шумовые эффекты, чтобы придать живость этому короткому клипу. Как мне повезло с единомышленниками!
Клип показали по ТВ, и он пользовался огромным успехом! В течение нескольких недель его крутили бесчисленное количество раз. Ни разу со времен Red Wave я не чувствовала такого удовлетворения – я воспользовалась помощью друзей и нашей славой, чтобы сделать что-то по-настоящему значимое – что-то, что больше каждого из нас. Большинство русских моя кампания «Не надо мусорить!» всего лишь позабавила, но я была готова биться об заклад, что нашлась по меньшей мере тысяча девчонок, которые, следуя примеру своих кумиров, перестали мусорить. Одевались они, наверное, по-прежнему черт знает во что, но мусор во всяком случае складывали куда надо!
«Стингрей – необычная фигура в советском рок-мире», – читаю я в газете Moscow Guardian[286]. Вдруг стало очевидно, что, несмотря на Red Wave, песни, которые я писала и записывала вместе с Борисом и Сергеем, концерты, в которых я принимала участие, моя известность в России основывалась на статусе «девушки чистоты».
– Смотри, Стингрей-«Не Надо Мусорить», – вдруг услышала я от группки людей, стоявших напротив меня в вагоне метро. Бросила на них взгляд – они заморгали, но без тени смущения продолжали пялиться на меня, пока я пыталась протиснуться в другой конец вагона.
Заядлые рок-фаны, наверное, все же знали меня в первую очередь как музыканта, но бо`льшая часть публики узнавала исключительно по экологическому клипу. Все чаще и чаще я ловила на себе любопытные взгляды во время своего ежедневного прогулочного моциона по Красной площади или Тверскому бульвару с наушниками от Sony Walkman в ушах. Я становилась известной не только благодаря кампании за чистоту, но и своим «чистым» образом жизни. Повседневная жизнь в СССР не оставляла времени на физические упражнения. Людям приходилось тягать на себе по пути с работы тяжеленные сумки с продуктами, затем поднимать их по лестнице в домах без лифта или с неработающим лифтом. К тому времени когда, измученные, они наконец добирались до дома, последнее, чего им хотелось бы, – это опять выйти на улицу ради какого-то движения.
Я приехала из страны автомобилей, где никто никогда не ходит пешком даже до магазина на ближайшем углу. У группы The Motels в 1980-е годы, помнится, была даже песня под названием Walking in LA с припевом: Walkin’ in LA, nobody walks in LA[287]. Я привыкла к этому с детства, так что физические упражнения сознательно встраивались в повседневный распорядок жизни.
Проходя по улице, я все чаще и чаще ловила на себе изумленные взгляды. Некоторые даже останавливались и просили автографы. Впервые я становилась известна сама по себе, а не благодаря связи со своими знаменитыми друзьями. Мне это ужасно нравилось, почти так же, как и ходить.
Во время прогулок я обдумывала идею нового клипа на песню Turn Away. Я увлеклась появившейся на MTV новой модой снимать клипы не на видеокамеру, а на кинопленку. Пленка давала куда более завораживающее аутентичное качество, к которому меня стало невероятно тянуть. Голландский фотограф и режиссер музыкальных клипов Антон Корбейн, с которым я коротко познакомилась, когда он приезжал в Россию с UB40, и на счету которого были великолепные клипы Depeche Mode и U2, снимал на пленку. Его острый взгляд и тонкое чутье превращали музыкальные клипы в настоящие фильмы. Мне тоже хотелось такого же.
Вскоре меня познакомили с молодым режиссером Мишей Хлебородовым, здоровяком с добрым озорным лицом и неизменной улыбкой. После бесконечных мучительных раздумий о том, как все же самым лучшим путем подойти к новому видео, я, наконец, плюнула и решила полностью отдать бразды правления в Мишины руки и позволить ему делать все, что ему заблагорассудится. Впервые я наслаждалась тем, что от меня требовалось только прийти на площадку и сниматься – безо всяких лишних обязанностей и без ответственности.
Миша запустил настоящее кинопроизводство, тщательно продуманное и великолепно исполненное. В павильоне был выстроен помпезный зал судебных заседаний во главе которого восседал судья в мантии и парике. По краям павильона высились леса с установленными на них беспорядочно крутящимися в разные стороны прожекторами, от чего все вокруг мерцало бесконечным мельканием света и тени. В зале меня окружали адвокаты, прокурор, стенографист и одетый лишь в крохотные плавки огромный человек с выпирающими мускулами, который должен был охранять подсудимого. На роль обвиняемого Миша сумел заполучить известного актера Игоря Верника.
Я, как всегда, была во всем черном: волосы под черной шоферской кепкой, черные перчатки, кроваво-красные губы, ну и, конечно, неизменный Ray Ban на носу. Одну сцену Миша решил снять в замедленном темпе с падающим снегом. Никогда не забуду, каким доставучим оказался этот искусственный снег – крохотные кусочки пластика постоянно залетали в рот, когда я пела. Потом я несколько часов выуживала этот белый пластик из волос.
К концу съемок судебный зал превратился в подлинный бедлам. Противоборствующие на процессе стороны рвали в клочья бумагу, орали, раздирали друг на друге одежду… Я содрала с себя кепку, распустила белые волосы, которые болтались теперь у меня перед глазами. Миша при этом совершенно не терял контроль над происходящим, направляя движение каждого и фиксируя бардак на пленку.
Я была под огромным впечатлением от всего этого, мне жутко нравился и сам клип, и рассказанная в нем история. На одном из первых в России конкурсов видеоклипов он даже был удостоен наград за лучшую режиссуру, лучшую операторскую работу, лучшее художественное решение и получил главный приз – за лучший видеоклип, вручал который на торжественной церемонии известный режиссер Сергей Соловьёв.
Газета «Вечерняя Москва» писала: «Как обычно, и в этом месяце в Московском центре рекламы и маркетинга подведены итоги телевизионного хит-парада видеоклипов “Девятка”. “Старички” заняли прочную позицию, однако выплыл и новый призер. Лауреатом стал клип Михаила Хлебородова по песне “Отвернись” Джоанны Стингрей».
Мои фаны были по большей части люди молодые, тинейджеры, преимущественно девушки. Милые, симпатичные, наивные девчонки, наряжавшиеся вслед за мной во все черное и изо всех сил пытавшиеся строить из себя взрослых.
Среди них была и четырнадцатилетняя Люда Новосадова, ставшая в конце концов моим хорошим другом.
– Впервые я услышала тебя – это была песня Feeling – на телеканале «2 x 2» примерно в 1990 году, – рассказывала мне Люда во время нашей недавней встречи. – Сестра мне говорит: смотри, классная песня, и в клипе Виктор Цой. Я стала смотреть, и мне ужасно понравилось! Всем понравилось! Я смотрела и слушала еще и еще. Я не могла дождаться твоего концерта в Московском Дворце молодежи, МДМ, 23 июня 1991 года. Билет купила в первый же день, как только они поступили в продажу. Мне не терпелось поскорее увидеть тебя и услышать твои песни живьем. Уже за две недели до концерта я подготовила свой наряд – в чем пойду на концерт. И вдруг неожиданно встречаю тебя на Арбате у Стены Цоя. Просто фантастика! Я стояла рядом с тобой, и коленки у меня подкашивались от волнения. Все вокруг пихались, и я постоянно накалывалась на шипы роз, которые ты принесла на день рождения Виктора.
Концерт, которого Люда ждала с таким нетерпением, был мой первый сольный концерт в Москве. Я стояла в полумраке за кулисами, и больше всего мне хотелось, чтобы меня в этот момент видел Виктор. Жутко нервничала, но улыбающиеся лица фанов взбодрили меня. Я пела для них и для своего лучшего друга.
После концерта Люда была полна решимости разузнать, где я живу.
– Кто-то мне сказал, что ты живешь в одном доме с поп-певцом Дмитрием Маликовым. Я, кажется, знала, что это в районе Красносельской. Через Мосгорсправку мы с подругой Ольгой разузнали адрес Маликова, приходим и звоним к нему в дверь. Нам повезло! Дверь открыла его бабушка, и – добрейшая душа – она показала нам твой подъезд и сказала, на каком этаже ты живешь. Там на лестничной площадке было всего две квартиры, и в первой же, куда мы позвонили, ты открыла дверь!
Я помню появившихся у меня на пороге двух девчонок с огромными глазами и смущенными улыбками.
– Джоаааана! – заверещали они от испуга, увидев меня.
Я была потрясена, что они меня разыскали. Они напомнили мне саму себя в таком же возрасте, когда мы с подругой Дианой в Лос-Анджелесе пробирались за кулисы на многочисленных рок-концертах.
Мы поговорили немного, и девочки спросили, можно ли им прийти еще раз.
– Да, только никому не говорите, где я живу, – предупредила я. – Мне очень важен покой, и дом для меня – святое место, где я прихожу в себя от суеты сцены и улицы.
Провожая радостно перешептывающихся и возбужденно хихикающих девчонок, я поняла, что жизнь моя полностью переменилась.
Все чаще и чаще ко мне подходили незнакомые люди. Поначалу это будоражило и кружило голову, но со временем стало утомительным. Я стала понимать, какой силой и выдержкой обладали мои друзья – Виктор, Борис, Костя и Сергей. Иногда, проходя по Красной площади, я видела, как ко мне, как стайка птиц, стремительно приближается группка людей. И что я им скажу?
– Джоанна Стингрей! Вы Джоанна Стингрей? – решался обратиться ко мне кто-то из них.
– Нет! – решительно отвечала я, поспешно шагая дальше.
Я считала, что появилось уже достаточно моих двойников, чтобы я смогла сойти за одного из них. Не то чтобы я плохо относилась к своим поклонникам – наоборот, я ужасно дорожила их любовью и была безмерно благодарна им за эту любовь. Но никто не предупреждал меня, что слава настигает тебя мгновенно, как летняя гроза, и времени подготовиться к ней у тебя нет. И ты либо стоишь под ливнем славы, промокнув с головы до ног, либо, опустив голову, бежишь куда-то спрятаться от нее.
– «Фантазии энергичной Джоанны не имеют границ», – прочла я вслух выдержку из статьи в «Московском комсомольце».
А вот еще статья: «Джоанна Стингрей – первая в истории американская певица, которая строит свою карьеру в русском роке, и, судя по огромному количеству звонков, которые получает наша газета, ей удалось добиться популярности. Звонят, правда, только девушки – у них появилась своя героиня!»
Америку называют страной грез. Для меня Россия стала страной, в которой грезы превращаются в реальность. В Стране Чудес у меня появились безграничные возможности воплощать в жизнь любые приходящие мне в голову идеи. Шоу-бизнес страны существовал в своем собственном мире, практически не соприкасаясь с бюрократией, которая по привычке пыталась усложнять людям жизнь.
У меня появилась идея сделать короткий мультик «Приключения Стингрей» – остроумная комедия о том, как нужно и не нужно себя вести, в которой были бы затронуты такие важные темы, как алкоголь, курение, соблюдение чистоты и поведение в обществе. Читая все, что пишут обо мне газеты, я поняла, что у меня есть все основания попытаться донести до людей что-то важное. Виктор научил меня, что не слава делает человека героем, а то, как он распоряжается своей славой. Если люди смотрят на меня, слушают меня, то я хочу бороться за то, что считаю по-настоящему важным.
Я подумала, что если мое послание будет смешным и забавным, то ему легче будет дойти до сознания людей. Жизнь в Москве сильно отличалась от мирного, гостеприимного Ленинграда. Здесь люди были грубее, намного больше погружены в свою собственную жизнь, и это начинало меня утомлять. Но прежде чем отвечать огнем на огонь, я должна была воспользоваться единственным имеющимся у меня в распоряжении оружием – юмором.
Моим партнером в этом проекте стал телевизионный режиссер Миша Житко, который работал с прекрасным мультипликатором. Мы написали вместе сценарий, который он и поставил, – сочетание актерской игры и мультипликации. В прологе мультипликационный гном заколдовывает мои пластинки, затем в титрах с названием фильма появляется моя рисованная фигура в костюме раскраски американского флага, после чего уже живая я выхожу из квартиры и спускаюсь по лестнице, где хулиганы размалевывают стены и поджигают почтовые ящики. Смысл фильма состоял в том, что моя золотая пластинка внезапно делает все вокруг приятнее, чище, вежливее, более цивилизованным. Музыка побуждает людей стать лучше, больше думать о мире, в котором они живут, и о других людях – по крайней мере я на это надеялась.
Разные песни – Steel Wheels, Some Here’s Not Right, Love Is More Than Enough – побуждали людей на разное. Мой любимый момент в фильме – появление мультипликационной феи Стингрей с двухцветными волосами и огромной грудью, от этого мужчина-мультипликатор, конечно, не мог удержаться. Фея – счастливая и радостная – летает по экрану, а гномы приветствуют ее поднятыми вверх большими пальцами.
В конце опять появляется живая Стингрей – на зеленом лугу, в длинной рубашке цветов американского флага. Со мной еще два гитариста, а съемки велись с крутящегося у нас над головами вертолета – отсюда и развевающий мне волосы неестественно сильный ветер. Чтобы устоять под напором воздуха, я наклонялась вперед и как бы зависала в воздухе, поддерживаемая ветром. В какой-то момент видно, что мы даже испугались низко нависшего у нас над головами вертолета.
Фильм показали по Первому каналу перед вечерним выпуском новостей. Весь процесс создания и демонстрации его по ТВ оказался невероятно легким – в Америке, наверное, год ушел бы на преодоление всевозможных бюрократических препон. Сначала должны были бы утвердить сценарий, затем собрать команду и полностью контролировать бюджет. Я же, как художник, хотела скорейшей реализации своих идей, чтобы освободить голову для следующих. С небольшими средствами и талантливыми людьми в России всегда можно было получить зеленый свет для своего проекта. В какой-то момент я вдруг осознала, что все меньше и меньше времени провожу дома. Когда это в последний раз я была в Лос-Анджелесе?
Я запланировала еще один клип с Мишей Хлебородовым – уж очень мне понравилось, как он сделал Turn Away. Имея такого режиссера, никого другого для следующего проекта искать я уже даже не хотела. Мы решили начать работу над песней Walking Through Windows, которую я написала вместе с Юрием.
– Скажи мне, как ты видишь этот клип, – я готова на все, – говорю я Мише в предвкушении интересной работы.
– О’кей, – улыбаясь, он согласно кивает.
– Мне ужасно понравилась в Turn Away сцена с огромным ветродувом. Может, нам сделать что-нибудь в этом же роде?
Он лукаво вскидывает брови:
– Скажи мне, как ты видишь этот клип, – я готов на все.
Клип в результате получился очень простой. Предполагалось, что в нем с гитарой появится и Юрий, но в последний момент он принять участия в съемках не смог. Я попросила Сашу подключиться. Все съемки проходили в одном темном, пыльном помещении, лучи солнца пробивались сквозь шторы и отбрасывали тени на крутящиеся лопасти ветродува. Но несмотря на тесноту, мы с Сашей ни разу не появляемся в кадре вместе.
Время от времени Миша смещал фокус съемки, и эти кадры мне особенно дороги. Они отражают многозначность песни и те отношения, о которых в ней идет речь. В клипе были одиночество и печаль, полностью соответствующие моим чувствам о распавшемся браке. Я прекрасно помню, как с грустью думала о Юрии в том кадре, где я сижу, опершись спиной о стену, уткнув лицо в поднятые колени.
Этот клип был полон символики, утраченной любви и теней, которые остаются с нами, даже если мы движемся вперед. Но я все равно двигалась вперед – по радуге и слезам, сквозь горы и окна.
На короткий срок я оказалась в Америке летом 1991 года. Вместе с Сашей и Большим Мишей мы полетели в Нью-Йорк и оттуда – в Лос-Анджелес. Для Саши это был первый приезд в «страну храбрецов»[289].
К тому времени как под нами засверкала гладь реки Гудзон, он был уже мертвецки пьян и едва держался на ногах.
– Саша, в Нью-Йорке совершенно безумный аэропорт, – стараясь удерживать его в вертикальном положении, нервно проговорила я, пока самолет выруливал к зданию аэровокзала. – Паспортный контроль здесь может длиться часами. Мы с Мишей побежим вперед занять очередь, а ты потом к нам присоединяйся, о’кей?
Мы встали в огромную, состоящую из сотен человек извилистую очередь. Наконец, шатаясь и спотыкаясь, к нам подошел и Саша. Стоявший рядом пожилой мужчина начал отчитывать его по-русски:
– Напился как свинья! Позоришь советских людей перед американцами!
В таком состоянии я Сашу никогда еще не видела. Поддерживая его с двух сторон, мы с Мишей наконец-то продрались сквозь паспортный контроль и таможню.
– Что это такое? – шепотом спрашиваю я Мишу через повисшую Сашину голову. – Что с ним случилось?
– Что случилось? – говорит Миша, будто обдумывая ответ. – Да он, Джоанна, просто пьян.
В Лос-Анджелесе с нами согласился встретиться глава Sire Records[290] Хауи Клайн. Именно благодаря дружбе с ним я получала множество клипов артистов Sire и Warner Brothers для показа в своих программах по русскому телевидению. Я также повела Сашу и Большого Мишу посмотреть коллекцию Фреда Уайсмана и на ужин с моими друзьями. В начале каждого вечера Саша был весел и мил, но к концу он неизменно напивался до состояния, в котором мы вывели его из самолета.
Наш приезд совпал с моим днем рождения, в честь чего я решила устроить у себя дома вечеринку. За пару часов до прихода гостей я обнаружила Сашу на диване почти в бесчувственном состоянии.
– Миша, что мне делать?! – в отчаянии заверещала я. – В таком виде его нельзя показывать гостям!
Неизменно спокойный и никогда не теряющий самообладания Миша помог мне отвезти Сашу в ближайший мотель, где мы и оставили его с двумя упаковками пива.
– Заберем тебя вечером, – сказал ему с полным достоинства видом Миша. – Другого выхода ты нам не оставил.
Сашины проблемы с алкоголем не были для меня новостью. Сама я никогда не пила, поэтому жизнь с алкоголиком была для меня странной и непривычной. Время от времени я задавалась вопросом, стоит ли мне с ним оставаться. Но трезвый он был настолько веселый, смешной и изобретательный, что устоять перед его обаянием было невозможно. Музыкант-самоучка, он освоил множество инструментов и был блестящим композитором и продюсером. Перед его мастерством я просто преклонялась. Он также прекрасно рисовал, и его шаржи на нас заставляли меня и смеяться, и задумываться.
– Вот этот мне ужасно нравится! – в восторге кричала я, вырывая у него из рук рисунок, где огромный Санта-Клаус держит нас обоих за штаны высоко в воздухе и спрашивает: «Это ваши?» На другом он изобразил долго тянувшийся у нас в квартире ремонт, а мы с ним, как ангелы, с крыльями и венцами над головами, сидим на облаке и вопрошаем: «Ну как там, рабочие закончили ремонт?»
И хотя мы жили вместе, серьезной парой назвать нас было трудно. Я так и не смогла оправиться от краха брака с Юрием и не хотела никаких серьезных отношений. Саша с его веселыми шутками и остроумными рисунками подходил мне идеально.
Вернувшись в Россию, я почувствовала, будто и не уезжала из Америки. Гласность кончилась, и не смену ей внезапно пришел капитализм. Повсюду продавались самые разнообразные западные товары, на приобретение которых у многих русских оказалось вполне достаточно денег, в том числе и долларов. Друзья и соседи соревновались друг с другом, кто сумеет потратить побольше.
– Сколько ты заплатил за свою аудиосистему? – спрашивает один из гостей хозяина на вечеринке.
– Девятьсот долларов, – гордо отвечает хозяин.
– Хм, а я свою купил за тысячу, – еще более гордо, сияя от удовольствия, хвастает гость.
Мне все это казалось ужасно странным. Люди разгуливали по улице в новых очках Ray Ban с неоторванными ценниками – так, чтобы все видели, сколько они заплатили за столь ценную покупку. Все это напоминало какую-то дурацкую серию из «Сумеречной зоны»[291], где все внезапно оказываются одержимы приобретением материальных благ. Я видела, как проходящие по улице молодые люди специально отворачивали полу пиджака или куртки, чтобы на виду был знак фирмы.
Эти перемены привели к тому, что люди стремились заработать деньги любой ценой. Как и многие в Москве, свежие фрукты и овощи я покупала на рынке, куда их привозили торговцы из южных регионов страны. И вдруг поползли слухи, что в неспелые помидоры впрыскивают мочу, чтобы они быстрее покраснели. Верить такому или нет – я понятия не имела!
Россия превратилась в Дикий Запад. Ходили слухи о западных туристах, избитых только ради того, чтобы украсть их вещи. Одного парня, по слухам, ударили по голове бейсбольной битой, чтобы отобрать у него кепку с буквами NY[292]. Я вдруг с ужасом осознала, что как бы я годами ни жаловалась на КГБ, их слежка была моей личной охраной. Никто никогда не осмелился бы подойти ко мне, зная, что за мной следят. Без такой слежки все западные люди в СССР были оставлены на съедение голодным волкам. А волки, как известно, несмотря на свои небольшие размеры, звери куда более агрессивные, чем медведи.
У «медведей», правда, была своя неприятная особенность. Тебе кажется, что они исчезли, а они вдруг внезапно выходили из спячки. В августе 1991-го в Лос-Анджелесе я вдруг вижу в новостях сообщение о случившемся в Москве путче. Старая гвардия, противники реформ, в очередной раз попытались взять ситуацию под свой контроль и повернуть время в обратную сторону. В отчаянии, безуспешно пытаясь дозвониться до Юрия и других друзей, я поняла, что либо все телефоны заняты, либо вся связь оборвана. Ощущение было такое, будто вернулись старые времена.
В Россию я приехала вскоре после быстро провалившегося путча. «Волки» вернулись, чтобы тратить свои доллары и тащить домой из магазинов огромные бумбоксы и дизайнерскую мебель.
– Эй ты, поосторожнее! – услышала я чей-то окрик. Лицо кричащего было спрятано за огромным серебряным блюдом, от столкновения с которым я едва успела увернуться.
– Полегче, ковбой! – пробормотала я, ныряя в переулок.
Солнце на горизонте клонилось к закату, и я, сложив руки на груди, ринулась дальше на запад.
– Что бы вы сказали Джоанне Стингрей, если бы сейчас ее увидели?
Журналист стоит в толпе на Новом Арбате у магазина «Мелодия» перед презентацией моего альбома «Проходя сквозь окна». Вышел он на Sintez Records, одной из новых, появившихся уже с приходом капитализма компаний. Основал Sintez Records бас-гитарист и вокалист «Машины Времени» Александр Кутиков. 14 сентября 1991 года сотни молодых поклонников собрались у магазина, дожидаясь возможности купить альбом и получить автограф.
– Джоанна, мы тебя любим! – выкрикивает кто-то из толпы в ответ на вопрос журналиста.
– Мы бы пожелали ей творческих успехов и побольше концертов и в Питере, и в Москве, и где угодно.
Толпа становилась все больше, стала волноваться, и в магазине решили запустить внутрь какое-то количество людей, чтобы они могли купить пластинку и плакат раньше назначенного времени презентации. Тоненькая струйка юношей и девушек проникла в магазин, однако толпа снаружи, в которой мелькало множество двойников Стингрей, только увеличивалась. На всякий случай, во избежание беспорядков, вызвали милицию. Желтые милицейские «газики» встали на тротуар, и милиционеры выстроились в ряд, чтобы оттеснить толпу.
Тот же тележурналист продолжал лавировать в толпе, задавая людям вопросы.
– Вы так на нее похожи, – остановился он рядом с девушкой, которую, как я позже узнала, звали Аня. Волосы у нее были выкрашены такими же слоями, как и у меня, на голове такая же шоферская кепка, на носу такие же очки, а в ушах такие же серьги. – Это ведь не случайно?
– Нет! – гордо мотнув головой, ответила девушка. – Но это не фанатизм, это немножко больше, чем фанатизм. Я сама для себя открыла Джоанну, никто мне не подсказал.
– Скажи, а тебя не смущает, что она поет по-английски? Тебе все понятно?
– Вы знаете, у меня уже второй ее диск, а первый я купила уже давно, и да, я перевожу, так что все понятно.
– А вы что скажете? – журналист перешел к еще одной девушке-двойнику. – Можете задать любой вопрос, и мы его передадим ей.
– Правда передадите? – спросила девица, глядя прямо в камеру. – Джоанна, солнышко! Как ты относишься ко всем твоим русским поклонникам? – Она смущенно замолчала.
– Спрашивай еще! – подбодрил ее журналист.
– Еще можно? В таком случае я бы спросила о ее творческих планах и хочу попросить, чтобы она чаще устраивала сейшены в Москве, и не только в Москве, а вообще по Союзу.
Она остановилась, пытаясь подобрать слова, которые хотела сказать по-английски.
– Joanna, I love very much!
Я в это время была еще дома, готовясь отправиться на презентацию. Я и понятия не имела, сколько народу соберется, и на самом деле боялась, что людей будет мало, – то-то будет неловко! Закончив одеваться, присела на краешек кровати, нервно поглядывая на часы.
Толпа тем временем прибывала с каждой минутой.
– Передайте ей большой привет, мы все ее очень любим, – прокричала в камеру еще одна поклонница.
– А за что вы ее любите? – спросил журналист.
– Она прекрасная певица и прекрасный человек.
– А откуда вы знаете, какой она человек?
– Ну, просто видно по человеку.
Если бы только я могла слышать, что обо мне говорят, пока я нервно кусала ногти у себя в квартире, ожидая тихой, унылой презентации!
– Мы желаем ей счастья в личной жизни, в творчестве, здоровья, всего самого наилучшего. И пусть приезжает в Советский Союз почаще!
Наконец, к магазину подъехала серая «лада». С переднего сиденья вышел Большой Миша, с заднего – Юрий Айзеншпис и я в полосатой желто-черной футболке и кожаной куртке. Я не поверила своим глазам, увидев огромную толпу.
Некоторые узнали меня и ринулись к машине.
– Привет! – сказала я дружелюбно. Большой Миша пытался оградить меня от толпы, но люди продолжали напирать.
– Нужно идти к служебному входу, – быстро сориентировался Юрий, увидев все увеличивающееся количество поклонников.
Не успела я опомниться, как меня уже вели в обход магазина. Толпа за нами не отставала. Впервые в жизни я почувствовала себя по-настоящему знаменитой, и тут же в голове мелькнула сценка нашего с Виктором панического бегства из булочной в Ленинграде от поджидавшей его на улице толпы. Чувство было приятное, но вместе с тем странное, будто в моем теле кто-то другой, а сама я смотрю на все это со стороны и хихикаю над абсурдом происходящего.
Войдя со служебного входа в торговый зал, мы слышали шум, крики и свист скопившейся у дверей толпы поклонников. Работницы магазина подвели меня к специально подготовленному для подписания пластинок месту и показали стеллаж, где продавались мои альбомы. Там же были пластинки Высоцкого. Могла бы я когда-нибудь подумать, что мой альбом окажется по соседству с легендой!
– О боже! – от волнения у меня перехватило дыхание. Все это казалось чистым безумием.
Тимур уже был внутри, пытаясь внести хоть какой-то порядок в царивший вокруг хаос. Рядом с ним был Марио Самолеа, который снимался в клипе Turn Away и с которым я успела подружиться. На ходу обняв обоих, я наконец-то уселась, чтобы подписывать пластинки. Со всех сторон ко мне тянулись руки со старыми и новыми моими альбомами, фотографиями, открытками и плакатами. Мне было не по себе в окружении десятка Джоанн Стингрей – так же, как и я, одетых и с такими же, как и у меня, прическами. Больший комплимент себе, впрочем, трудно было придумать.
У двери в магазин встали два милиционера, людей они пропускали небольшими партиями. Остающиеся снаружи прижимались лицами к окнам и стеклянным дверям, пытаясь увидеть, что происходит внутри, и заодно протиснуться поближе ко входу. У многих девушек в руках были букеты роз, которые они крепко прижимали к своим черным курткам. Добравшись до меня, они либо глупо хихикали, либо начинали плакать. Мальчишки же, получив долгожданную подпись, широко и счастливо улыбались.
Появилась и Люда – та самая, что приходила ко мне домой. Я была рада видеть ее знакомое лицо. Потом она подошла еще раз. А потом и еще раз. Мне было и забавно, и приятно видеть такое проявление преданности, и я с удовольствием подписывала все, что она мне протягивала.
– Можешь подписывать побыстрее? – шепнул мне на ухо Тимур, подталкивая очередь вперед. – Я хочу спросить директора, можно ли запустить еще людей.
– Отходите все от двери, отходите! – услышали мы ее крик, прежде чем Тимур успел подойти со своей просьбой. – Пускать не будем, пока не отойдете от двери!
– Мы со всей России приехали! – крикнул какой-то парень из продолжавшей наседать толпы.
– Помогите! – раздался вдруг истошный крик девушки, прижатой к двери.
Двери закрыли и сказали, что не откроют, пока не прекратится давка. Это, однако, привело к еще большему волнению и нетерпению. Стеклянная дверь треснула, и подписание было остановлено. Я тревожно смотрела, как Тимур побежал разбираться в случившемся.
В ожидании пока вновь откроют дверь, я не уставала поражаться, что люди готовы были ждать часами, только бы получить мой автограф. Во всем этом было какое-то безумие! Кто-то поставил мою пластинку на проигрыватель, и музыка разнеслась по всему магазину. Тимур тем временем стал пускать людей по одному, и очередь потихоньку задвигалась.
– Скажи, пожалуйста, ты случайно здесь? – услышала я обращенный к молодому парню вопрос журналиста.
– Нет, не случайно, я уже был здесь в прошлом году, когда вышел ее первый диск, и я с нею тогда уже встречался. Джоанна, как и Виктор Цой, – для меня родной человек, особенно теперь, после смерти Виктора. Ее музыка помогает нам жить в это трудное время.
Я не могла поверить своим ушам. Сердце мое готово было разорваться от счастья и благодарности. Вот каково это! – подумала я, вспомнив, как много раз я смотрела на окружавшую Бориса, Кинчева и Виктора толпу. Я и подумать не могла, что и со мной когда-нибудь произойдет нечто подобное. Энди Уорхол придумал когда-то формулу «пятнадцать минут славы»[293], но это чувство, я знала, останется со мной навсегда.
Как бы в подтверждение окончательного расставания с коммунизмом на бесплатный концерт «Монстры рока» в Москву слетелись Metallica, AC/DC, Pantera и Black Crowes. Организовавшая концерт компания Time Warner[294] провозгласила его «праздником демократии и свободы»[295] в стране, на протяжении долгого времени не позволявшей ни того, ни другого. Time Warner разрешили даже снимать концерт, чтобы потом сделать документальный фильм.
Провести концерт решили не в зале, и даже не на стадионе, а на аэродроме Тушино под Москвой. Мне вручили пригласительный билет и дали пропуск за кулисы, но, не будучи фаном этих групп, идти туда я не особенно хотела. В конце концов все же решила сходить, чтобы понять, не пропустила ли я за все эти годы чего-нибудь особо интересного в мире «тяжелого металла». И слава богу, что пошла, – разумеется, в коже и темных очках, – так как это оказалось одним из самых невероятных впечатлений моей жизни. Если Россия была Страной Чудес, то аэродром Тушино в тот вечер стал царством сердец, душ и криков.
Почти уже не использовавшийся к тому времени военный аэродром было не узнать – на нем красовалась великолепная сверкающая сцена с полным комплектом аппаратуры. Сцену окружали несколько десятков камер с операторами, а над полем парили закрепленные на длинных стрелах автоматические камеры. Как воздушные акробаты, они то ныряли вниз, то взмывали вверх. Вокруг сцены расположились сотни милиционеров. Стояли, нервно оглядывались, желая удостовериться, что они не одни, что где-то поодаль, на обочине поля, подогнаны еще десятки автобусов с их товарищами.
Меня провели на сцену и показали место где-то сбоку, откуда открывался лучший вид. Я была потрясена колышущимся передо мной океаном людских голов, дышащим и пульсирующим, как единый живой организм. Я знала, что хеви-метал в России популярен, но не подозревала, что настолько! По меньшей мере триста тысяч человек[296] с криками воодушевления и восторга тянулись к сцене.
– Стингрей! Стингрей! – вдруг раздались выкрики узнавших меня фанов. Я улыбнулась, помахала куда-то вниз рукой и поспешно ретировалась за кулисы.
Открывала концерт Pantera – группа парней с обнаженными татуированными торсами. Девушкам они определенно нравились, а юноши хотели на них походить. Рев искаженных всевозможными эффектами гитар поддерживал низкий, дьявольский голос вокалиста, и эта какофония полностью подавила и даже напугала меня. Но со временем, глядя на взмывающие вверх сжатые кулаки зрителей и видя, как они дружно прыгают под тяжелый рифф бас-гитары, я не смогла не поддаться всеобщему возбуждению. Следующими на сцену вышли Black Crowes – хиппи-версия Rolling Stones c такими дерзкими текстами, что челюсть у меня отвисла и так и осталась висеть до конца их сета.
– Вот это круто! – со смешанным чувством изумления и восторга бормотала я себе под нос, переводя взгляд от грязных патлатых музыкантов на бесчисленную толпу – поющую, визжащую, вздымающую вверх в хеви-металлическом салюте руки.
Metallica же и вовсе привела зрителей в состояние полного экстаза. Длиннющая грива вокалиста разметалась в разные стороны – визуальный аккомпанемент его высокому голосу и протяжным гитарным соло. Во время их сета произошло несколько столкновений между милицией и пьяными разнуздавшимися фанатами, но даже милиционеры, кажется, не могли устоять от охватившего всех возбуждения. Я не могла удержаться от мысли о том, как бы на все это посмотрел старый КГБ, – длинные грязные волосы, тяжелый грим, крики, визги и пьяное бесчинство.
AC/DC и их музыка еще недавно были запрещены в СССР. Я чуть не расхохоталась, представив гримасы на лицах и мученическое выражение глаз старой гвардии, доведись им такое увидеть. Группа вышла на сцену под приветственные визги и крики толпы. Я не могла оторвать глаз от гитариста в черных шортах и галстуке. Выглядел он невероятно смешно и в то же время завораживающе, оттеняя своим видом вокалиста в черной шляпе. Первую же их песню Back in Black я, к своему изумлению, узнала! Саша ее обожал, а я никогда не давала себе труда узнать, что же это за песню он постоянно крутит. Голос вокалиста звучал, как крик подстреленной и летящей отвесно вниз к земле птицы. Лицо его было невероятно подвижно, и по сцене он носился с огромной скоростью. Толпа хором вместе с ним пела Highway to Hell, и, в отличие от сплошного грохота предыдущих групп, я почувствовала, что меня захватили и мелодия, и сюжет песни. Уголком глаза я видела, что даже милиционеры и солдаты в восторге вздевают вверх руки. В разгар сета гитарист скинул рубашку, галстук и пиджак и в судорогах корчился на сцене, пальцы лихорадочно бегали по грифу и по струнам, а с тела ручьями лился пот. А когда над сценой взлетела гигантская надувная кукла обнаженной женщины с огромной грудью, я и вовсе перестала верить, что нахожусь в Советском Союзе. Я только качала головой, ожидая, что вот-вот это видение развеется.
В финале заключительной песни сцена взорвалась пиротехническим буйством фейерверков – дерзкий шаг в стране льда и снега. Но выглядело все это фантастически! Когда же толпа наконец потянулась к выходу, милиционеры выстроились в колонны, образовав две дорожки для зрителей. Я смотрела на исчезающие в темноте счастливые возбужденные лица, и в них мне виделся знак, символ. Я поняла, что Советский Союз пересек черту, после которой дороги назад уже нет.
«СТИНГРЕЙ ЗА… РЕШЕТКАМИ»
На такой заголовок заметки в «Вечерней Москве» я не могла не обратить внимания.
«Тридцатого января в час дня сотрудники “Мосфильма” были шокированы нашествием девиц в черных очках и “круто прикинутой” волосатой молодежи. Тридцать юных особей обоих полов пожертвовали учебным днем, чтобы сняться в клипе Джоанны Стингрей. Действие происходит в застойные годы, которые символизировались решетками, щедро расставленными режиссером Михаилом Хлебородовым. В съемках ролика, который планируется показать в новой программе “Видеопик”, принимали участие музыканты “Бригады С”, “Мегаполиса”, “Месс Эйдж”».
В конце 1991 года, даже в предпраздничной суете, события продолжали развиваться с прежней интенсивностью. Поняв, что число моих фанов стремительно возросло, я решила вовлечь их в свои планы. Третьим клипом с режиссером Хлебородовым должна была стать написанная вместе с «Играми» в честь Ленинградского рок-клуба песня Rock Club. В качестве оператора Хлебородов пригласил Мишу Мукасея, молодого худощавого парня, сына известного советского кинооператора[297].
Идея клипа была довольно проста: сцена в пустом складе с яркими неоновыми буквами Rok N Roll за нашими спинами. Неоновые буквы были английскими, но слово Rock’n’Roll было написано с ошибками. Мило, не правда ли?
На сцене собралась группа лучших гитаристов и барабанщиков: Сергей Галанин, Кирилл Турусов, Виктор Зинчук, Артем Павленко, Игорь Ярцев и Павел Кузин. Мне всегда нравилось находиться в окружении парней. С одной стороны, это придавало мне силы и уверенности, с другой – оттеняло мою женственность. Идеальное сочетание!
Марио на сей раз был в съемочной группе. Стоило мне подойти к ним, лица расплывались в улыбках, у каждого во рту при этом неизменная сигарета.
За сценой мы разместили фанов и моих двойников. Я возвышалась над ними с раскрашенной в цвета двух флагов гитарой Kramer и пела в укрепленный на красной стойке микрофон. Мы сняли множество дублей с разных ракурсов. А на проигрыше фаны поднимали вверх руки с горящими зажигалками и плакатами Save the World.
Больше всего из этой съемки мне запомнился симпатичный и вызывающе крутой панк-гитарист со светлыми волосами, одетый в черную кожу и с перстнями-черепами на всех пальцах.
Тут же была, конечно, и мой самый преданный фан Люда. Она вспоминает, что неделю не умывалась после того, как я запечатлела у нее на щеке поцелуй губами в черной помаде. Люда теперь ходила за мной по пятам, и даже свое пятнадцатилетие пришла отмечать ко мне домой. Я подарила ей свою фотографию с автографом и советский и американский флаги на подставке. Ее сияющее от счастья лицо дало мне идею провести конкурс, главным призом которого будет день с Джоанной Стингрей в Москве. Я смонтировала короткий трейлер и попросила своего менеджера Тимура его озвучить.
«А ты фан Джоанны Стингрей? Если да, то ты можешь быть одним из трех счастливчиков, победителей в конкурсе “Один день со Стингрей”! Отмечая выпуск нового альбома Джоанны Стингрей “Проходя сквозь окна”, мы предоставим троим счастливчикам, победителям в конкурсе, возможность встретиться с Джоанной в Москве и перекусить с ней в Pizza Hut. И поиграть в боулинг с ней и с ее друзьями. Это класс! А также все три счастливчика получат официальные майки, шапку, значок, плакат с ее автографом, афишу с ее гастролей, фотографии и три пластинки, выпущенные в СССР: “Джоанна Стингрей”, “Думаю до понедельника” и “Проходя сквозь окна”. А также американскую пластинку 1983 года. И, наконец, они получат пропуск за кулисы на любой концерт Джоанны.
Итак, как провести “Один день со Стингрей”? Во-первых, ты должен быть фаном. Ты можешь выглядеть, как Джоанна, или нет, ты можешь быть большим или маленьким, но ты должен быть фаном Джоанны. Во-вторых, ты должен послать открытку со своим именем, адресом, телефоном и возрастом по адресу: Москва, 103009, К-9. До востребования, Стингрей Джоанна (фан-клуб). Все письма и открытки должны быть отправлены до 1 декабря этого года включительно. Они будут опущены в мешок, и 20 декабря, в пятницу, в программе “Обоз” будут разыграны три открытки с именами победителей. И, если вам повезет, вы проведете один день со Стингрей! Один день со Стингрей – это фантастика!»
Я прикрывала рот рукой, чтобы не расхохотаться, глядя на гримасы Тимура и слыша зазывные интонации.
При монтаже на фразе «Один день со Стингрей» мы добавили эффектов, чтобы она звучала мощно и драматично. В трейлер вошли сцены толп фанов и кадры, показывающие, что именно ждет победителей. Я, Тимур, Марио и Хлебородов набивали рот пиццей, а Большого Мишу нарядили в рубашку, кепку, значок и все прочие аксессуары Стингрей. Никогда не забуду, как он стоял во всех этих стингреевских регалиях, с руками забитыми сувенирами, – мужественный и стойкий, как памятник викторианских времен. Все это время мы покатывались со смеху. В заключение Тимур встал рядом с вырезанной из картона в полный рост Джоанной Стингрей, дружески положив ей руку на плечо.
– Выглядит, как настоящая! – шепнула я на ухо Мише. Именно в этот момент Тимур подхватил картонную фигуру и с нею подмышкой вышел из кадра.
Трейлер несколько раз показали в новой программе «Музобоз» на Первом канале, вел которую молодой светловолосый красавец Иван Демидов – один из основателей «Телекомпании ВИД». 20 декабря в эфире я объявила победителей:
– Светлана Ершова из Москвы, Мария Котомуева из Перми и Михаил Ротов из Юрги!
Ребятам было соответственно 15, 19 и 15 лет.
Еще спустя несколько дней мы собрались все вместе. Они были милы, вежливы и в конце целого дня развлечений ужасно благодарны. Я тоже получила удовольствие от этого дня и от возможности увидеть мир и себя саму счастливыми глазами этих ребят. С удовольствием проделывала бы такое каждую неделю, будь такая возможность.
23 декабря я играла свой второй концерт в Московском Дворце молодежи. Я уже чувствовала себя вполне уверенно, выступая с сольником перед большой аудиторией. Саша в кожаной безрукавке, с банданой на голове был рядом – на возвышении, – и с ним за спиной за музыку я могла не волноваться. После каждой песни десять-двадцать фанов подбегали, дарили мне цветы и тянулись за поцелуем. Тимур всегда их отгонял, чтобы мы могли приступить к следующей песне.
– ДЖО-АН-НА! ДЖО-АН-НА! – скандировала толпа.
Ощущения мои при этом передать невозможно. Каждую новую песню зал мгновенно узнавал и приветствовал восторженными криками. Я чувствовала себя на седьмом небе от счастья.
Впервые я проводила Рождество в СССР, и тот концерт был для меня лучшим рождественским подарком. Большинство россиян праздновали Рождество по старому стилю, но мне ужасно нравилось, что в этот день я в Москве. Однако утром меня ожидал сюрприз. Михаил Горбачёв по Центральному телевидению объявил о своем уходе с поста президента СССР. Он стал последним лидером коммунистической России.
«Хочу от всей души поблагодарить тех, кто в эти годы вместе со мной стоял за правое и доброе дело…» Я тоже почувствовала себя среди тех, кого благодарил Горбачёв. Среди сверкающих рождественских огней меня переполняла гордость. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ничего из того, что я сделала, не было бы возможно, не будь в те годы у власти Горбачёва. Меня тут же посадили бы в тюрьму или, в лучшем случае, вышвырнули бы из страны.
В тот же день красный флаг СССР был спущен и заменен на триколор флага Российской Федерации. Все эти годы я не верила в Санта-Клауса, но верила в русский народ и в его способность мирно расстаться со своим прошлым.
– Что ты имеешь в виду – со мной хочет встретиться мафия?! – уставилась я на Тимура. Во рту от страха и волнения пересохло.
«Дикий Запад» с каждым днем дичал все больше и больше. Улицы Москвы внезапно заполонили огромные пузатые «мерседесы» с тонированными стеклами. Стали говорить, что многие преступники, державшие под контролем промышленность бывшего СССР, теперь воспользовались хаосом и присвоили себе огромные деньги. Средний россиянин с трудом пытался разобраться, что же на самом деле означает для него этот новый капитализм, и пока большинство людей в растерянности чесали затылок, проживая свои небольшие сбережения, воротилы бизнеса вовсю этим пользовались. Слышала я и о том, что мафия начала брать под контроль различные аспекты общественной жизни и что между различными мафиозными группировками идет ожесточенная борьба. Но все это, казалось, происходит далеко от меня, в какой-то темной, мрачной сказке. Как же я ошибалась!
– Один из твоих бывших охранников теперь работает с бандитами, – объяснил Тимур. – И он хочет с тобой встретиться и поговорить.
– Поговорить о чем?
Я не понимала, что мы можем предложить друг другу. Но я была благодарна, что они предложили мне встретиться и поговорить, вместо того чтобы просто схватить меня на концерте и уволочь куда-нибудь в подвал.
Встречу назначили у меня дома – тот самый мой прежний охранник Миша бывал там неоднократно.
– Мы видим по телевизору множество твоих клипов и понимаем, что за их трансляцию ты платишь, – без обиняков начал Миша, как только мы сели. – Мы хотим свою долю.
– Что ты имеешь в виду – я плачу за трансляцию?
– Все артисты платят за выход своих клипов в эфир, – ответил он.
Я покачала головой.
– Я никогда никому не платила за трансляцию своих клипов.
Это было правдой.
– Некоторые каналы попросили у меня клипы и дают их в эфире. Другие ставят мои клипы в ротацию в обмен на западные, что я им передаю. Я не получила денег ни за одну свою пластинку, а производство моих собственных клипов обходится очень дешево.
Он долго смотрел на меня немигающим взглядом темных глаз.
– О’кей, на этом пока остановимся. Но в будущем, возможно, нам придется встретиться еще.
– Хорошо, – неуверенно ответила я, провожая его до двери.
Все это было ужасно нервно, но, по крайней мере, ведут они себя по-деловому, и мне понятны их мотивы. Это куда менее страшно, чем нападение какого-то случайного хулигана на улице. И хотя некоторое время я еще тряслась от страха, но попыталась об этом забыть и вернуться к творческой работе.
Я все больше времени проводила с московскими музыкантами и, наконец, вновь начала ощущать энергию общего дела и общей тусовки, которая так привлекала меня в Ленинграде. Да, я скучала по старым друзьям, но мне нравилось вновь быть частью единой компании: басист «Бригады С» Сергей Галанин, Александр Скляр из панк-группы «Ва-Банк», Володя Шахрин из свердловской группы «Чайф», блюзовый гитарист Сергей Воронов и великолепный фронтмен «Бригады С» Гарик Сукачёв. Все они ребята творческие и отвязные, банда пиратов во главе с Гариком. За такими, как он, хотелось отправиться в полную приключений охоту за сокровищами. Отец Гарика прошел войну и даже побывал в фашистском концлагере. Гарик – один из лучших шоуменов, которых я когда-либо видела на сцене, да и вне ее. Его аудиторией был весь мир, и не было для него большего удовольствия, чем поразить, удивить эту аудиторию. Все в нем – голос, энергия, движение и жесты – выдавало подлинного флибустьера, плюющего на закон, и опасного, но вместе с тем умного и расчетливого. От него исходила природная сила, как ветер, надувающий паруса. Напившись, он напоминал пришельца из XVII века – разбрасывающего проклятья пирата в замызганной рубашке. Для меня он сам был произведением искусства, и, конечно же, я попросила его сняться в своем следующем клипе.
Оператор Миша Мукасей познакомил меня с молодым режиссером Федором Бондарчуком, сыном знаменитого Сергея Бондарчука, удостоенного Оскара за «Войну и мир». Это становилось все более и более заметной тенденцией в Москве – дети знаменитых родителей шли по стопам своих отцов. Мне это напомнило моих одноклассников в Beverly Hills High School, также ступавших проторенной дорожкой родителей.
Энергия Федора покорила меня сразу. Он был молод, полон харизмы и маниакально предан творчеству. Партнер Федора Степа Михалков был сыном известного кинорежиссера Никиты Михалкова. Федор и Степа основали на «Мосфильме» компанию Art Pictures и в полный рост использовали для своего дела все доступные им возможности и связи. Мы стали думать о том, чтобы Федор со всеми своими ресурсами спродюсировал и поставил один из моих клипов.
– Dancing in the Sky, – наконец решил он, назвав написанную мною вместе с Сергеем Курёхиным песню.
Декорацией клипа стала миниатюрная версия кроличьей норы. На кроваво-красном фоне двигались раскрашенная как зебра обнаженная девушка и парень, выкрашенный в красно-белые цвета. Клип получился непритязательный, но полный драматизма, со множеством крупных планов. Вокруг меня – в неизменной черной кепке, с ярко-красными губами и в темных очках – кружили белые птицы. Лицо у меня было напряженным, даже злым, и при монтаже Федор с помощью эффектов заставил изображение пульсировать в ритм с музыкой. В инструментальном проигрыше Гарик, весь в черном, с темными усами на белом лице, сидел за черным пианино, вокруг которого кружили белые птицы. Играл он одной правой рукой, тело и лицо были развернуты к камере, и смотрел он в нее, не мигая, как настоящий волшебный пират.
Федор – прирожденный режиссер. Как верховный Зевс он царил среди нас, божков меньшего калибра. Еще в детстве я слышала многочисленные истории о том, как актрисы влюбляются в режиссеров, что всегда казалось мне глупостью. Но тут я почувствовала, что влюбляюсь в Федора. И дело было не в том, что он был божественно красив – неотразимо привлекательным его делали талант, энергия и видение. На съемках он часто просто стоял за камерой, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на меня. Затем он подносил руку к лицу и смотрел на меня уже сквозь нее. Подходил ближе, еще ближе, пока мы не оказывались лицом к лицу друг с другом. Он протягивал руку, отводил у меня с лица прядь волос, и от этого жеста я просто таяла. Весь период съемок я сдерживалась, но в самом конце, когда он подошел ко мне, я уже не выдержала.
– Ты не хочешь меня поцеловать? – спросила я. Что он и сделал.
Так начался наш союз – творческий и профессиональный, а иногда и не только профессиональный.
Теперь, когда «железный занавес» окончательно рухнул, люди Запада устремились в Россию.
Из Америки первыми приехали миссионеры, одержимые страстью спасать людей, которых они в глаза-то никогда не видели. Однажды я открыла дверь и увидела четверых подростков – точь-в-точь таких же, как и мои фаны, время от времени появляющиеся у меня на пороге с просьбой об автографе или желанием подарить мне открытку или свежие фрукты. Эти же вместо просьб об автографе почтительно склонили головы и заговорили все сразу, перебивая друг друга:
– Мы так вас любим! Мы хотим только убедиться в том, что вы верите в Христа, чтобы не угодить в ад!
Мне стоило немалого труда сохранить самообладание и не расхохотаться от дикости происходящего.
– Религия – личное дело каждого, – сказала я им. – Делиться ею с другими нельзя.
Такое происходило еще пару раз к полному моему недоумению, пока я не сообразила, что ребят этих отправляют в Москву американские миссионерские организации.
– Обо мне не беспокойтесь, – со вздохом сказала я, увидев на пороге очередную группу миссионеров. – Я верю в Бога, и человек я очень духовный. – И захлопнула дверь, прежде чем они успели и рот раскрыть.
Меня воспитывали отец-еврей и мать-католичка, и за ужином мы скорее пялились в телевизор, чем говорили о религии. О Боге я слышала лишь тогда, когда моя старшая сестра Ребекка была мною недовольна.
– Бог мой, Джоанна! – восклицала она, склоняясь надо мной всей своей высокой, стройной фигурой. – Да что ты творишь, в самом деле!
Я всегда верила в Бога, но для меня он не был частью той или иной официальной религии, не был связан ни с церковью, ни с синагогой. Он был скорее неким смутным чувством внутри меня или неуловимым мерцанием в бесконечном ночном небе.
Поэтому меня слегка обескураживали эти возникающие внезапно на пороге молодые люди, с чувством и страстью пытающиеся убедить уверовать в Бога просто потому, что они любят меня. В глазах их была тревога, даже страх от того, что произойдет с человеком, если он не примет принципы христианства. Но религия никогда не ассоциировалась у меня с тревогой и страхом. Духовность, как и музыка, должна вдохновлять и укреплять в людях надежду.
Зачастили люди и из организации AESOPS[298], распространявшей информацию об опасности СПИДа. Немало моих друзей-геев в Лос-Анджелесе умерли от этой ужасной болезни, и я решила, что хочу помочь в решении остающейся еще закрытой для обсуждения в России проблемы. Гомосексуализм в стране все еще был вне закона, поэтому люди из AESOPS в своей работе всячески подчеркивали, что СПИД грозит и гетеросексуалам тоже. Я даже пару раз выступала на организуемых ими для молодых женщин встречах. Начинала с более знакомых и менее рискованных экологических проблем, раздавала брошюры «Гринписа», чтобы как-то настроить девушек на позитивную пропаганду, и лишь потом переходила к проблеме СПИДа.
– Самый надежный способ предохраняться от болезни – всегда пользоваться презервативом, – повторяла я вновь и вновь.
Насколько я знала, русские презервативами пользовались очень неохотно, да и найти их было непросто. Слышала я, что даже в высших слоях общества для многих средством контроля над рождаемостью оставался аборт. Мне это казалось опасным и вредным для здоровья безрассудством, и я всячески хотела помочь молодым женщинам избежать такого выхода. После того как специалист объяснял механизм распространения вируса HIV, я приступала к наглядной демонстрации. Каждая получала в руки огурец, и я заставляла девчонок практиковаться в надевании на него презерватива. Девчонки хихикали, огурцы и презервативы выпрыгивали у них из рук и разлетались по столам и по всей комнате. Домой каждую из них мы отправляли с упаковкой разноцветных презервативов.
Я по-прежнему пыталась совершать свои ежедневные прогулки, но меня все чаще и чаще останавливали незнакомые люди. Они были предельно милы, просили автографы, заговаривали со мной, но для меня прогулки были средством уединения, медитации и отвлечения, без чего весь день я пребывала в раздраженном, взвинченном состоянии.
Я стала убирать волосы и всяческими другими путями пыталась изменить свою внешность. Я не имела ничего против, если меня узнавали в других местах – например, в ресторане, где меня усаживали за лучший столик или приносили особо вкусный десерт. Или, скажем, когда на концерте мне давали пропуск за кулисы и приглашение на афтепати. Но бывали моменты, когда повышенное внимание становилось навязчивым и неприятным. В универсаме, например, люди буквально подходили вплотную и бесцеремонно разглядывали, что там лежит в моей тележке с продуктами, а то еще и начинали обсуждать мой рацион, будто меня тут нет. «Какое вам дело до того, что я ем?! – хотелось воскликнуть раздраженно. – Какое вам дело, во что я одеваюсь?!» Я понимала, что такое любопытство – неизбежная составляющая настигнувшей меня славы, но нередко мне хотелось превратиться в невидимку. Многое бы я отдала, чтобы иметь возможность пройти по магазину с распущенными волосами и полной тележкой без навязчивого внимания любопытных глаз.
Не знаю, как справлялся с этим Дэвид Боуи – звезда-легенда не только у себя в стране, но и во всем мире. Я брала интервью у него и его новой группы Tin Machine и не могла поверить, насколько естественно и непринужденно он вел себя. Будто слава не только не заставила его укрыться в скорлупу или ощетиниться, но, наоборот, раскрыла в нем лучшие черты, превратила его в сверкающий бриллиант.
– Рад снова видеть тебя, Джоанна, – сказал он, широко улыбаясь во все свое красивое лицо. Видно было, что он доволен своей жизнью и своей новой группой. Он с такой страстью относился к своей музыке и к тому, чтобы ее услышали как можно больше людей, что я решила помочь ему с контрактом на выпуск альбома Tin Machine II на одной из новых независимых фирм в Москве – SNC Records[299]. Боуи был счастлив, особенно, когда мне удалось договориться, что на русском релизе сохранится оригинальная обложка с четырьмя обнаженными мужcкими фигурами.
– Вот молодчинка! – радостно воскликнул он, когда я поделилась с ним новостью.
С помощью своего приятеля Хауи из Sire Records с его многочисленными связями я стала брать интервью у западных звезд. Мне хотелось сделать из этих интервью регулярную телепрограмму. К тому времени у меня уже накопилось достаточно контактов с важными людьми на различных российских телеканалах. Все уже было совсем не так, как в старые времена, когда на встрече была только я и пара пожилых дядечек, каждые десять минут опрокидывавших рюмку водки «за успех предприятия». Теперь на важных постах сидели модные молодые ребята, и мне не приходилось выдавливать из себя улыбку, обжигаясь ненавистным алкоголем. Эти ребята всё прекрасно понимали, и с ними было легко обсуждать мое западное видение программы. Пожалуй, самым впечатляющим из них был Костя Эрнст, с которым я познакомилась, когда он работал еще на «Взгляде». Теперь же у него была своя собственная программа «Матадор». Высокий утонченный красавец с острым умом и особым обаянием, которое, как говорил мой отчим, дается человеку только от рождения. Уже тогда я понимала, что в один прекрасный день Костя станет очень важным человеком[300]. Он включил в свою программу какие-то мои вещи и помогал мне в моих разных теленачинаниях. А идею интервью с западными звездами он поддержал настолько, что даже принимал участие в монтаже этих интервью и сделал их регулярной рубрикой еженедельной программы «Музобоз».
В это же время Гарик Сукачёв пригласил меня принять участие в организованной им съемке клипа в студии SNC на песню Кинчева «Все это рок-н-ролл». Я была счастлива – в клипе были задействованы почти все важнейшие фигуры русского рока. Мне досталось всего три строчки – кроме подпевания хором, – но зато одна из них оказалась самой скандальной.
«Ну а мы, ну а мы педерасты!» – с энтузиазмом пела я слова, которые никто другой петь не захотел. Я тогда совершенно не понимала, что слово это, обозначающее гомосексуалистов, в русском языке было оскорбительным и почти неприличным. Даже сегодня, вспоминая об этом, мне становится не по себе. Знала бы я, что пою, ни за что не согласилась бы.
В клипе снималась вся напрочь отвязная банда негодяев: Гарик, Кинчев, Шевчук, Бутусов, Галанин, Шахрин, Скляр, гитарист «Алисы» Игорь «Чума» Чумичкин, а также гитарист и барабанщик «Бригады С». На фоне оранжево-красной стены мы двигались, раскачивались, танцевали – в общем, вытворяли все, что нам приходило на ум для выражения своих чувств. Я танцевала и спела строчку вместе с Шахриным, вписавшись в его умиротворенно-спокойное расположение духа. Возникшая между нами всеми органичная связь способна была потрясти космос. Было совершенно очевидно, что все эти музыканты относятся друг к другу с огромным уважением и любовью. Я полностью погрузилась в эту любовь и больше всего хотела, чтобы день этот продолжался бесконечно.
Веселье таки продолжилось! 16 мая 1992 года «Бригада С» организовала концерт, который так и назвали в честь песни Кинчева – «Все это рок-н-ролл», и в нем должна была принять участие вся банда из видеоклипа. В честь концерта выпустили даже специальную футболку с нашими лицами. Свою я храню до сих пор.
Проходил концерт во Дворце спорта «Крылья Советов» в Москве, в зале на 5600 мест. Обе песни, в которых я была задействована, относились к числу моих самых любимых. Сначала я спела с Гариком Сукачёвым песню Have You Ever Seen the Rain? группы Creedence Clearwater Revival. Голос Гарика, как меч, пронзал весь огромный зал, пробивал кожу и продирал зрителей до самых костей. На мне была купленная в Англии майка с белыми черепами и надписью FUCK CENSORSHIP. Осознание того, что именно в этой майке меня снимают и покажут в «Программе А» российского телевидения, придавало мне особое воодушевление. На американское телевидение в такой майке меня никогда бы не пустили, и в собственных глазах я выглядела настоящим бунтарем. Прыгая по сцене и облокачиваясь на Гарика, я чувствовала – это мое, это то, где я хочу быть и что я хочу делать.
В финале концерта прозвучала, само собой разумеется, «Все это рок-н-ролл». С первых же аккордов толпа ринулась к сцене, воздевая вверх руки с бенгальскими огнями. Даже сейчас, когда я смотрю видеозапись этого концерта, кровь у меня вскипает от исходившей в тот вечер со сцены энергии.
– Это, возможно, была последняя настоящая рок-н-ролльная акция с точки зрения того неподдельного братства, которое царило на концерте, – сказал ведущий «Программы А» Сергей Антипов. Для нас всех на сцене в тот вечер и на самом деле «все было рок-н-ролл!»
«Чистая жизнь – хорошая жизнь», – всячески проповедовала я в своих интервью в связи с фестивалем «Рок чистой воды», но русские начинали понимать, что чистая жизнь еще и дорогая жизнь.
После первого воодушевления гласностью и началом капитализма россиян, как обухом по голове, настигла жестокая правда – с них теперь будут брать реальную плату за пользование электроэнергией и водой. До сих пор все это стоило копейки, но выяснилось, что свобода, как и все остальное, имеет свою цену. Цена эта теперь для многих и многих становилась тяжелой обузой.
С раннего детства отец неустанно шпынял меня всякий раз, когда я выходила из комнаты, не выключив свет. Он постоянно твердил об экономии, и бережное отношение к энергии вошло у меня в привычку. В России для привыкших к копеечной цене услуг людей внезапный переход был болезненным, ведь он противоречил сложившемуся укладу. Для того чтобы привыкнуть к новой жизни, требовалось время. Интересно, по-прежнему ли Юрий часами плескался в ванне, не выключая воду?
Прежний тусовочный образ жизни отходил в безвозвратное прошлое. Темп жизни резко ускорился, и поезд воображения мчал меня вперед на полных парах. Вместе с Людой Новосадовой мы создали фан-клуб, который она и стала вести. Для конкурса «Один день со Стингрей» в почтовом отделении на Тверской я завела ящик для корреспонденции «до востребования», и еще много месяцев после конкурса мы получали письма и рисунки от фанов со всей России. Из этих рисунков на стене у себя в квартире я сделала целый коллаж. Юрий Шевчук, приехав с гастролей в Мурманске, рассказывал, что видел там девчонок, одетых, как я, с такой же раскраской волос и прическами. В информационном вестнике, который Люда рассылала членам фан-клуба раз в несколько месяцев, мы сообщали обо всей моей деятельности и отвечали на вопросы, которые приходили в мой адрес. Включали мы в него и присланные фанами фотографии и Сашины рисунки. И даже придумали и соорудили официальную печать «Фан-клуб Дж. Стингрей».
Федор время от времени появлялся у меня дома, однажды мы даже встречались дома у Большого Миши. Я сходила с ума, дожидаясь его, но мгновенно таяла, как только он возникал на пороге со своей очаровательной, неотразимо-страстной и кокетливой улыбкой. Он согласился снять мой следующий клип, но песню я должна была выбрать сама. Я выбрала песню Виктора со своим английским текстом – Danger[301]. Припев в ней вполне отражал ситуацию, в которую мы с Федором себя поставили.
– Danger, – шептала я ему в предрассветной тьме. – Evil love will burn in the fire[302].
Федор тем временем полностью сосредоточился на клипе. Если он включался в проект, то отвлечь его не могло уже ничто, даже страсть. Снял он его прекрасно, в изысканном черно-белом стиле. Бо`льшая часть клипа была снята на самом деле без меня, в сырой и холодной российской тюрьме, и сюжет его следовал за новым в этой тюрьме заключенным, мускулистым красавцем с тяжелой челюстью и печальными глазами. Федор придумал несколько потрясающе-напряженных моментов: крупный план захлопывающейся двери тюремной камеры, швабра, скребущая тюремный пол. Помню, я как завороженная смотрела на все это во время первого просмотра.
Меня Федор снимал в павильоне. На мне был черный парик и мои любимые новые очки – круглые, с зеркальными стеклами. Голову мою он осветил сзади, так что лицо было видно лишь тогда, когда я поднимала руки, и отраженный от бледных пальцев свет падал на него.
– Поиграй с этим! – подстегивал он меня во время съемок.
Он брал мою руку в свою и медленно двигал ею, показывая, как я могу контролировать сочетание света и тени.
В этой песне я чувствовала себя сильной, дерзкой, острой, загадочной. Если бы только мы могли так же контролировать себя и в повседневной жизни, ускользая, когда нам это нужно, в кромешную темноту!
После Danger мы сделали с Федором еще одно видео – Steel Wheels. Для каждого нового клипа он находил новое ощущение и новое видение. В нем бил неистощимый источник воображения и фантазии. На сей раз мы снимали ночью в подвале старого жилого дома. Выглядело это, как развалины Армагеддона, – вода из проржавевших труб стекает в заброшенный, призрачный мир, заполненный палатками из прозрачного пластика. Большую часть времени нам приходилось ждать – массовки, грима, декораций. Я стояла рядом с Федором и оператором Мишей Мукасеем. Мы дурачились, фотографировали, но я не могла отвести глаз от освещенной ночным сиянием фигуры Федора. Всякий раз, когда он ненароком касался меня или его взгляд встречался с моим, мне хотелось отправить всех домой и тут же, в это же мгновение, предаться безудержной любви. Если уж мы присутствуем при конце света, то зачем сдерживаться?
Съемки, наконец, начались, и мы все оказались поглощены скрытой в полной отчаяния темноте энергией. Клип представлял собой серию ярких, изобретательно поставленных и выразительно снятых сцен: странные, внезапно откуда-то появляющиеся и так же внезапно исчезающие люди, освещенное мерцающими свечами пространство, вращающееся на крупном плане огромное металлическое колесо, беснующийся и дергающийся на поводке с шипами и заклепками пес.
В тусклом свете мрачного подземелья мои белые, как слоновая кость, лицо и руки мерцали, будто сами источали свет. Лучшие, на мой взгляд, кадры – когда я раскрываю ладони, и на них кровавые пятна, будто меня только что сняли с креста. И еще – красные губы, контрастом со снежно-белыми зубами. Они напомнили мне знаменитую сцену из моего любимого «Шоу ужасов Рокки Хоррора»[303].
В финальной сцене горящее пламя медленно уходит из кадра, который погружается в сплошную черноту. Мы все стояли в этой тьме, покрытые осыпающимся на нас пеплом, и, когда поняли, что клип, наконец, снят, закричали от радости и восторга.
Летом 1992 года я приняла участие в музыкально-экологическом круизе по Волге под названием «Фестиваль “Рок чистой воды”». Несколько групп, в том числе и из стран Запада (из Ирландии, Италии и Канады), плыли вниз по Волге и на запланированных остановках в шести городах выступали с пропагандой экологического движения. На часть тура я присоединилась к «Бригаде С», Александру Скляру и Сергею Воронову.
Стоя на палубе теплохода между Скляром в бандане с черепом и Вороновым в неизменной черной шляпе, я любовалась проплывающими мимо нас церквями. Выглядело все идиллически мирно. Под лучами теплого летнего солнца все расслабились и, облачившись в майки и шорты, с момента отправления теплохода не выпускали из рук бутылки с пивом. В какой-то момент несколько музыкантов устроили «бутылочный джем», превратив опустошенные бутылки в трубы и ударные инструменты. Есть замечательный снимок Сукачёва и его компании за заполненным бутылками и окурками столом.
Каждая остановка в небольших поволжских городах переносила нас по меньшей мере на сорок лет назад. В одном городе местные жители встретили нас демонстрацией протеста. В руках они держали плакаты: «Не плюй в Волгу – пригодится». Волга веками кормила Россию, но к тому времени запасы рыбы в ней были практически полностью истощены. Гнев и злость людей были понятны. В этой поездке у меня открылись глаза на многое: в провинции, в отличие от больших городов, люди не имели доступа к изобилию продуктов и товаров. Контраст с Москвой – с ее ломящимися от изобилия магазинами, ярко освещенными улицами, броскими витринами и толпами хорошо одетых людей – был разительным.
11 и 12 июня я выступала в концертном зале «Россия» – одном из моих самых любимых и самом престижном в Москве, – в непосредственной близости от Кремля. Зал на две с половиной тысячи мест был полон, каждой песне зрители подпевали, и наши слившиеся воедино голоса отражались эхом от высокого потолка зала. Аппаратура была явно лучше, чем та, на которой я играла обычно, и звукорежиссер Саша был настоящим профессионалом. Осветитель был тоже хорош. Прыгая по сцене, я видела, как пространство переливается разными цветами, снизу ползет источаемый сухим льдом дым, и все вместе превращается в захватывающее, завораживающее зрелище. На заднике была изображена моя огромная фигура с именем – «Джоанна Стингрей». На мне была та же футболка FUCK CENSORSHIP, руки – в черных перчатках.
В первый вечер фаны почти сразу же соскочили с мест и сгрудились вокруг сцены. Некоторые даже уселись на сцену, свесив ноги вниз в зал и повернувшись телом в другую сторону, чтобы видеть меня. Мне нравилось, что они так близко, и я с удовольствием следила, как они губами повторяют слова моих песен. Несколько раз я чуть не свалилась в зал. Тимура это пугало – он вместе с охранниками мгновенно подбегал и затаскивал меня обратно на сцену.
На песне Tsoi Song я сама спустилась в зал, который дружно вместе со мной скандировал: «Ye man!», а на словах «Цой! Цой!» взрывался восторженным ревом.
Во второй день, выйдя на сцену, я увидела, что она отгорожена от зала барьером. Люда тоже помнит это:
– Во второй день все поменялось – между нами и сценой было выгорожено большое пространство, куда нас не пускали. Я решила, что ты не хочешь подпускать нас так близко к себе.
Я понятия не имела, почему планировку зала решили поменять. Фаны в непосредственной близости придавали мне энергию, я прямо чувствовала их дыхание, когда они повторяли вслед за мной строчки песен.
– Тимур, почему все поменяли? – недовольная, спросила я у своего менеджера.
Вместо ответа он вручил мне газету «Вечерняя Москва», в которой было написано: «Восторженные поклонники были настолько разгорячены концертом, что чуть не убили певицу на сцене. Охране с трудом удавалось возвращать зрителей на те места, за которые они заплатили».
– Ну что же, если мне суждено умереть, – пробормотала я, – то лучше способа не придумаешь.
После концерта у выхода меня поджидала толпа желающих получить автограф. Я не ушла до тех пор, пока не расписалась для каждого из них.
Я уже и не думала, что может быть что-нибудь круче выступления на концерте, но то, что случилось буквально через несколько дней, вознесло меня просто на седьмое небо.
Глава российского «Гринписа» Дима Литвинов пригласил меня поучаствовать в их первой мирной демонстрации протеста в России. Я немедленно согласилась.
– Скажи, где и когда я должна быть! – с воодушевлением сказала я ему.
– Сама акция назначена на 15 июня, но накануне мы проведем репетицию.
Мне нравился Дима – теплый, увлеченный своим делом человек с пышной бородой и в круглых темных очках.
– Пока никому не говори о демонстрации и о том, что ты в ней участвуешь. Залог успеха протеста – в его неожиданности, никто заранее ничего не должен знать, – предупредил он.
Дима мне рассказал, что в Англии, в нарушение права на свободу слова, запретили мирную демонстрацию у завода по переработке плутония. Мне передалось его возбуждение – я просто кипела от энергии и чувствовала, что стою на пороге чего-то по-настоящему важного.
В назначенный день я была в офисе «Гринписа». Несмотря на нетерпеливое возбуждение, меня невероятно впечатлила безукоризненная организация ребят – каждая деталь была тщательно продумана.
– Мы прикуем себя к ограде британского посольства здесь, в Москве, – сказал Дима собравшимся.
Каждому из нас выдали цепь и замок, и мы попрактиковались в быстром навешивании цепи на ограду и мгновенном повороте ключа в замке. Помню, с какой сосредоточенностью и вниманием я отнеслась к заданию: весь мой мир в эти минуты сосредоточился на двух кусках металла у меня в руках. Меньше всего мне хотелось оказаться самым слабым звеном в цепи протеста.
Нас проинструктировали, что двигаться придется предельно быстро. К зданию посольства мы подъедем в белом фургоне, и, когда дверь откроется, мы все должны выскочить и мгновенно приковать себя к ограде. Дима в это время с высоко поднятыми вверх руками подойдет к милиционерам, охраняющим посольство, и объяснит, что это мирная акция протеста. Приковавшись, мы заткнем рты специально подготовленными кляпами раскраски британского флага и поднимем огромный плакат со словами: «БРИТАНИЯ, РАСПРОСТРАНЯЙ СВОБОДУ СЛОВА, А НЕ ПЛУТОНИЙ! ГРИНПИС».
Все это мы несколько раз отрепетировали во дворе офиса. Без бега, криков или смеха. Полная сосредоточенность. Мне казалось, что я попала в какой-то захватывающий фильм.
В день акции я проснулась в том же нервном возбуждении, которое охватывает меня перед концертом. Я посмотрела на себя в зеркало: в футболке со словом Greenpeace было столько силы и столько смысла! Я была частью группы, которая борется за честный и достойный мир, и гордости моей не было предела!
Мы загрузились в фургон и, не говоря ни слова, отправились к зданию посольства. В узком темном фургоне витал дух решимости. Самый большой риск для нас представляли вооруженные солдаты – российская армия ничего не знает о «Гринписе» и о мирных акциях протеста. Британские солдаты – будь они выставлены на охрану своего посольства – поняли бы, с чем имеют дело. «Медведи» же непредсказуемы.
– Только бы они не стали в нас стрелять! – прошептала я сама себе, когда фургон замедлил движение и остановился.
Дверь открылась мгновенно.
– Пошли, пошли! – услышала я чей-то голос.
Я вышла и быстро пошла, не отрывая глаз от металлической ограды прямо передо собой. Подошла, заученными движениями приковала себе к решетке и тут же передала ключ собиравшей ключи девушке из «Гринписа». До меня доносились звуки возбужденного разговора между охранниками и Димой, но разобрать слов я не могла. Ощущение было такое, будто меня погрузили в воду, и тяжесть того, что мы делаем, тянет меня на дно. По счастью, препирательство Димы с милицией продолжалось недолго.
Так мы и стояли, прикованные, в надежде, что акция достигнет своей цели прежде, чем нас арестуют. В здании посольства Томас Шульц и Шон Берни из Greenpeace International вели переговоры с новым британским послом сэром Брайаном Фоллом, и мы вытягивали шеи, пытаясь понять, что же происходит внутри. Подъехала машина, затем еще одна. Подтянувшиеся журналисты забрасывали Диму вопросами. Он отвечал в духе, что есть глубочайшая ирония в том, что подобную акцию можно провести в Империи зла, но не на родине демократии, в Британии.
У меня взял интервью журналист Moscow Guardian.
– Я работала с «Гринписом» еще в Америке, – объяснила я ему. – А в Москву я приехала еще до времен гласности, так что концепция свободы слова для меня чрезвычайно важна.
Примерно через час после нашего прибытия посол Британии пообещал передать озабоченность «Гринписа» британскому правительству. На этом наш протест закончился. Я почувствовала невероятное облегчение. Акция заставила меня остро ощутить причастность ко всему человечеству и необходимость нашей всеобщей солидарности. Нам нужно бороться друг за друга и за нашу планету.
Кроме сигнала Британии, успех нашего мирного протеста показал людям в России, что в этом молодом, только-только становящемся на ноги государстве у них есть право говорить. Я никогда не забуду охватившее меня в тот день чувство глубокого удовлетворения и гордости за страну, ставшую моим вторым домом.
Я уже была почти готова всю свою жизнь посвятить работе с «Гринписом», но буквально два дня спустя вновь оказалась на сцене – на стадионе «Лужники» проходил концерт памяти Цоя.
– Сегодня – тяжелый день для меня, – обратилась я к переполненному стадиону; передо мной колыхалось море из знамен и плакатов со словом «Кино» и приветственно поднятых вверх рук. – Последний раз я выступала здесь два года назад вместе с «Кино». Это был последний раз, когда я говорила с Виктором и видела его. Я любила Виктора.
В память о Викторе я спела его песню «Гость», и, наверное, он гордился бы мной – ведь спела я ее по-русски.
– «Эй, кто будет моим гостем?» – пела я изо всех сил, повернув лицо к небу, в надежде, что он услышит меня. Интересно, свободы слова достаточно, чтобы пробиться к Небу? Я хотела, чтобы мой любимый Гость знал, насколько мне его не хватает.
После тура по России и участия в качестве специального гостя в фестивале «Мисс Рок-Европа 92» в Киеве накануне своего дня рождения 3 июля 1992 года я вернулась в Москву. Это был редкий день рождения, который я проводила в России, и отметить его я решила в кегельбане гостиницы «Москва» вместе с «Бригадой С».
– Happy fuckin’ birthday to yoooou! – в унисон орали Сергей и Гарик. Этим двоим только дай повод погулять.
Боулинг был заполнен едой, выпивкой и гостями. Я переходила от одного к другому, принимая поздравления и подарки. Домой вернулась полностью измученная и готова была уже рухнуть на кровать, как вдруг зазвонил телефон. Звонил молодой кинорежиссер Роман Качанов.
– Хочу пригласить тебя сыграть роль в моем новом фильме, – сказал он, когда я сняла трубку. – Это сказка для взрослых.
Кино? До сих пор я никогда об этом не думала, но, как и многое другое в моей жизни, когда вдруг представляется новая возможность, сказать «нет» я не могу.
Мы встретились с Романом, чтобы обсудить фильм, мою роль и примерить несколько платьев – посмотреть, как я буду выглядеть в облике своего персонажа.
– У меня только одна просьба – чтобы волосы мои сохранились в своем виде, – сказала я ему.
Не знаю, почему мне это казалось столь важным, но Роман согласился.
Болтать по-русски я уже научилась, но кириллица все еще давалась мне с трудом, и прочесть сценарий самостоятельно я была не в состоянии. Друзья переводили мне уже опубликованные комментарии.
– Журнал «Эфир» считает, что с точки зрения жанра фильм будет представлять собой фантастическую сказку с элементами комедии, – читал мне вслух Большой Миша. – А Инна Ткаченко из газеты «Коммерсант Daily» пишет, что «“Урод” – отличный пример российского комедийного мистификаторства, доказывающий: нет ничего смешнее страшного. Урод появляется на свет в провинциальном роддоме в возрасте “примерно тридцати лет” и начинает свое путешествие по жизни. Он обладает уникальным даром принимать образ любого, кто привлечет его интерес, – от графа Монте-Кристо до Арнольда Шварценеггера и Иисуса Христа. За ним, естественно, охотится маньяк из КГБ. Урод, как положено, влюбляется, но не прежде, чем прочтет откровения “Камасутры”. Нет ничего забавнее борьбы добра со злом».
– Вау! – произнесла я после некоторого молчания, пытаясь переварить услышанное. – Звучит, как полное безумие.
– Ну, для тебя ничего сложного, – меланхолично заметил Миша. – Ты сама ведь, по сути, безумна.
Мне досталась роль возлюбленной Урода, американки по имени Джейн. Самого урода играл Никита Высоцкий, сын знаменитого Владимира Высоцкого. Великий бард умер в 1980 году, но и спустя десятилетие никто не смог обогнать его по количеству продаваемых пластинок. «Маньяка из КГБ» играл великолепный Алексей Золотницкий. Просматривая уже готовый фильм, я поняла, что Золотницкий – один из лучших актеров, которых я когда-либо видела на экране. Он умудрялся быть одновременно страшным и смешным – карикатура, но ужасно похожая на людей вокруг. Это было просто невероятно!
Снимали мы в Москве и в Сочи. Сочи был прекрасен, и я без труда представляла стекающиеся сюда летом толпы туристов. В Москве же зима выдалась невероятно суровой. Жуткий холод – чуть ли не самое яркое воспоминание об этих съемках. Многие съемочные дни были натурными, и после каждой сцены я неслась в автобус согреться. Уже буквально через пять минут пребывания на воздухе я переставала чувствовать свое тело. Спотыкаясь и чертыхаясь, неслась к теплому автобусу на ногах-ледышках. Как пущенный с огромной скоростью футбольный мяч я влетала в автобус, меня тут же укутывали в теплые одеяла, растирали кисти и ступни и отпаивали горячим чаем, готовя таким образом к очередному выходу в чудовищную стужу.
Самой смешной в процессе съемок оказалась сцена, где мы с Уродом взбегаем вверх по длинной лестнице и в какой-то момент останавливаемся для поцелуя. Все знали, что от сигарет меня буквально тошнит, а Никита, как, впрочем, и все остальные на площадке, курил беспрерывно. Ощущение у меня было такое, будто я целу´ю пепельницу, но вся съемочная группа требовала дубля за дублем и валилась на пол от смеха, видя мои гримасы отвращения при каждом поцелуе. Когда же я переставала морщиться, то и сама не могла удержаться от смеха.
Во время сцены в баре Урод превращается в Шварценеггера и должен пронести меня на руках по лестнице вниз. Гримеры и костюмеры сделали из Никиты настоящего культуриста, но на самом-то деле под накладными мышцами крылось тощее тело. Я жутко боялась, изо всех сил вцепилась в него и молила Бога, чтобы Никита не споткнулся и мы не покатились вместе по лестнице.
Многие русские слова из сценария я не понимала, но Роман велел мне не сильно по этому поводу беспокоиться и говорить то, что я знаю, – он все исправит на озвучке.
– О’кей, – говорю я, кивая, – я готова.
– Отлично, – отвечает он, направляясь к камере. – Дай нам час.
На этих съемках я поняла, что главная составляющая времени актера при кинопроизводстве – бесконечное ожидание. Каждое утро мне на лицо накладывали толстенную и тяжеленую, весом, наверное, с килограмм, маску грима, и затем шесть-семь часов я сидела в этой высыхающей у меня на лице маске! Уже на клипах я поняла, что съемки – это всегда ожидание то одного, то другого, но в кино ожидание это растягивалось до бесконечности. Самое трудное состояло в том, что в этом гриме я не могла есть – боялась, что он размажется и расплывется. Иногда, когда казалось, что от голода я теряю сознание, я запихивала в себя крутое яйцо. К концу съемок я похудела почти на три кило!
Сцены с Алексеем выглядели слишком реально, и были моменты, когда мне на самом деле становилось не по себе и я начинала думать: может, он и есть настоящий агент КГБ, прикидывающийся актером, который прикидывается агентом КГБ? Лицо Золотницкого искажали жуткие, почти потусторонние гримасы.
Ну а самой драматичной стала финальная сцена, когда Урод уходит и идет пешком по морской глади. В море под поверхностью воды была каменная стена, к которой подвезли Никиту, и он шел буквально по воде. Во время этой сцены я должна была плакать, но, не будучи профессиональной актрисой, я понятия не имела, как выдавить из себя слезы. Со всех сторон мне советовали думать о чем-то грустном или болезненном. Я стояла на берегу, перебирая детские воспоминания об умерших домашних животных, о травмах на занятиях гимнастикой, но все без толку. Жутко нервничая, я изо всех сил напрягала мозг, чтобы вспомнить хоть что-нибудь подходящее, и вдруг услышала голос Романа.
– Давай! – скомандовал он мне.
Я в отчаянии смотрела на идущего по воде Никиту и вдруг вместо Никиты увидела, что по воде идет Виктор. У меня перехватило дыхание, по щекам полились соленые слезы. Виктор был там, я чувствовала его, и было так страшно, так грустно, что он остается недостижим.
– Я люблю тебя, дурак! – закричала я и услышала за спиной восторженные возгласы всей съемочной группы.
Все были впечатлены, но я еще несколько дней не могла отойти от этой сцены. Ничто из всего процесса съемок, ни один эпизод фантастического мистического фильма не был для меня так реален, как уходящая к горизонту фигура моего лучшего друга. Кто знал, что жизнь кроет в себе больше магии и волшебства, чем любое самое навороченное кино?
Вернувшись в Москву, мы погрузились в студийную работу по озвучиванию. Режиссер и звукооператоры восхищались моей способностью с идеальной точностью подгонять слова под движение губ на экране, хотя во время съемок слова произносились нередко совершенно другие. Дни напролет во время съемок видеоклипов не прошли даром – я стала королевой пения под фонограмму. И когда я еще монтировала свои клипы сама, ничто не расстраивало меня больше, чем несовпадение звука с изображением.
Последней на озвучивании была сцена безудержного секса с Уродом, после того как он зачитывает мне фрагмент из «Камасутры». Режиссер, смущаясь, пытался подобрать слова, чтобы объяснить мне, чего, собственно, он от меня хочет.
– Роман, – оборвала я его. – Я прекрасно знаю, чего ты хочешь.
Я видела Мег Райан в фильме «Когда Гарри встретил Салли» и просто попыталась сделать то же самое[304]. Обошлись одним дублем, и, когда я выходила из студии, остальные сидели, потеряв дар речи.
В фильм вошли и две мои песни, которые я написала когда-то с Борисом, – Baby Baby Bala Bala и Modern World.
Премьера прошла 4 апреля 1993 года в кинотеатре «Октябрь» на Новом Арбате. До премьеры я фильм не видела и, когда свет погас, тихонечко пробралась в зал и устроилась на заднем ряду, где Тимур приберег для меня местечко. Когда в самом начале в титрах появилось мое имя, по залу прокатился одобрительный шум. То же самое повторилось, и когда я впервые появилась на экране. А мое появление в длинном, плотно облегающем фигуру красном платье с открытым верхом и вовсе приветствовали таким криком и свистом, будто в кинотеатре начался пожар. Никто никогда в России не видел меня в таком виде, и публике это явно понравилось.
Меня удивило, каким оживленным смехом зал встретил сцену, где я спаиваю молодого чернокожего парня до такого состояния, что он просто валится на пол.
– Почему они так смеются? – шепотом спрашиваю у Тимура. – Неужели это так смешно?
Лишь потом я сообразила, насколько непривычными для русских были в то время черные лица. Сам вид чернокожего человека казался забавен.
Работа над этим эксцентричным, чудаковатым фильмом стала для меня новым, прежде неиспытанным опытом. Я была благодарна судьбе за предоставленную мне возможность и польщена, когда газета «Московская правда» написала, что я не такая уж плохая актриса. Но в то же время фильм заставил меня понять, насколько я предана своей главной любви – музыке.
Перед выходом фильма в прокат я отправилась в еще один тур: Санкт-Петербург, Уфа и Тверь, где в ожидании концерта мы с Галаниным, Рушаном Аюповым, Игорем Козиным и Славой Кузиным играли за кулисами в «Монополию».
А спустя некоторое время после выхода фильма вдруг появились слухи, что на самом деле я не американка. Там есть сцена, где я говорю с Уродом по-английски с русским акцентом. Акцент этот я приобрела совершенно неосознанно, пытаясь облегчить русским понимание моего английского. С моим музыкальным слухом мне не составляло особого труда чуть-чуть адаптировать свой английский под русское ухо, и делала я это ненамеренно.
– То есть они думают, что я ненастоящая американка?! И как мне теперь себя чувствовать – польщенной или оскорбленной?
– По крайней мере они не считают тебя чернокожей… – с присущим ему сарказмом ответил Большой Миша.
Что мне оставалось, кроме как рассмеяться?
– Пусть думают, что хотят! – в конце концов сказала я. – Да и кто мы на самом деле?
Свои московские концерты того времени я чуть ли не всякий раз играла с музыкантами разных групп. Постоянным оставался только Саша. Гитарист, которого мы приглашали чаще всего, был прекрасен, но слишком много пил. Моей энергии едва хватало на борьбу с этим недугом у Саши, а двое – это уже явный перебор. Чаще всего группа состояла из бас-гитариста и вокалиста Сергея Галанина, гитариста из «Лиги блюза» Игоря Кожина и улыбчивого клавишника из «Бригады С» Рушана Аюпова. Игорь играл четко и надежно, к концертам был всегда готов, никогда не нервничал и проблем группе не доставлял. А Сергей – один из самых ярких басистов и вокалистов на московской сцене. Он напоминал мне знаменитых западных музыкальных рулевых: Пита Таунсенда из The Who, Ричи Самбору из Bon Jovi или Джимми Пейджа из Led Zeppelin – сидя на корме лодки, крепко сжимая в руках руль и не выпуская изо рта сигарету, они уверенно направляют свой музыкальный корабль в нужное русло. Галанин был неоценимым приобретением для группы. До этого у меня никогда не было второго вокалиста, и мне нравилось, соприкасаясь головой с Сережиной пышной курчавой гривой, петь вместе с ним в один микрофон – будто пою вместе с соколом.
Последние два года жизнь моя превратилась в безостановочный марафон концертов и съемок. Времени остановиться и задуматься о том, куда все это движется, просто не оставалось. И вдруг, проснувшись рано утром, я со всей ясностью осознала, что человек, живущий с алкоголиком, и сам живет как алкоголик. И хотя запои у Саши случались всего три-четыре раза в год, когда они случались, жизнь переворачивалась вверх тормашками. Иногда, когда выпивка заканчивалась, он, как зверь на охоту, выползал из дома в два-три часа ночи в поисках спиртного. Однажды я проснулась рано утром, в доме его не было. Я была убеждена, что с ним случилось что-то ужасное в каком-нибудь темном переулке или подворотне. Открыла входную дверь и увидела, что он лежит на бетонном полу лестничной площадки, а рядом валяются ключи от нашей квартиры. Меня охватил ужас – кто угодно мог взять ключи и проникнуть в квартиру.
– Саша, – произнесла я прямо в распухшее от пьянства лицо. – Я так жить больше не хочу.
Решение было очень трудным: так многое в нем мне нравилось, и во многом он сделал мою жизнь лучше. Но я начала понимать, что не могу ни спасти его, ни вести дальше борьбу с его демонами, потому что в глубине души он не хотел, чтобы я вела эту борьбу. Я боролась с огнем слишком долго, чтобы понять, что победит все равно огонь.
Несколько дней я обдумывала, как преподнести ему новость. Он ведь был хороший парень, только с серьезной проблемой. Наконец, усевшись на диван в гостиной, я приготовилась начать разговор.
– Я решил бросить пить, – вдруг сказал он, прежде чем я успела открыть рот.
Я была потрясена.
– Ты решил обратиться к врачу? – растерянно пробормотала я.
– Не нужны мне никакие врачи, – ответил Саша. – Я сам брошу.
Я посмотрела на него скептически. Не думала я, что это возможно, но в то же время, зная о его упрямстве, понимала, что в данном случае это качество может оказаться полезным.
Следующие три года он не прикасался к спиртному.
Мы переехали в квартиру на Ленинском проспекте. Тимур сумел кого-то очаровать и добился для меня разрешения купить квартиру в Москве. Иностранцы тогда еще не могли владеть недвижимостью в России, но Тимур сумел разыскать в районной администрации мою поклонницу, которая согласилась утвердить сделку.
– Ты, если бы захотел, мог бы руководить страной, – сказала я, крепко обнимая его в знак благодарности. – У тебя все получается!
Через пару месяцев, после полного ремонта, я уже наслаждалась новой, с иголочки отделанной квартирой на одном из последних этажей высотного дома. В квартире были две спальни, ванная комната и европейского стиля кухня. Теперь в Москве можно было сделать так называемый евроремонт – если, конечно, на это находились деньги.
В России была еще масса вещей, которые мне не нравились, – загрязненный воздух, бесцеремонная толпа, пробки на улицах, постоянный сигаретный дым, – но в своей новой квартире я каждый день слышала звон церковных колоколов. В этом была какая-то магия. Колокольный звон привносил в мою жизнь духовное измерение, проникал в самую глубь моего естества, пробирал до костей. Под его звуки я чувствовала вдохновение, смирение, безопасность – это одно из лучших моих воспоминаний о жизни в Москве. Теперь в моем доме в Лос-Анджелесе висит музыкальная подвеска «Ветерок», и ее мелодичные переливы напоминают мне о тех, московских, колоколах.
В новой квартире у каждого была своя спальня. Распорядок жизни у нас был настолько разный, что иначе мы бы, наверное, не смогли ужиться. Саша работал ночью, сочиняя музыку для моего нового альбома, а затем большую часть дня спал. Я же ложилась в полночь или в час ночи, посмотрев новости по CNN, – для меня было большой радостью установить американский новостной канал на домашнем телевизоре. Просыпалась я часов в десять, и в одиннадцать водитель отвозил меня на встречи. В салоне его машины всегда работало отопление – он знал, какая я мерзлячка. Зимой в три-четыре часа, когда я добиралась домой, уже начинало темнеть. Я шла по мерцающему под уличными фонарями снегу, и мне казалось, что шагаю я по Луне. За все эти годы я никак не могла привыкнуть к столь раннему наступлению темноты. Взбегала по лестнице, надеясь, что Саша не застудил квартиру. В некоторых случаях я боролась с огнем, но когда все было хорошо, я была ему более чем благодарна.
«Частная вечеринка» была одной из самых модных и самых крутых музыкальных передач на российском телевидении. Выбранная в качестве ведущего звезда приглашала на нее своих друзей – все пели, шутили, подсмеивались друг над другом, создавали веселую расслабленную атмосферу. Я ужасно воодушевилась, когда и меня попросили провести свою частную вечеринку! Передача была очень популярна, и я надеялась через нее продвинуть свою кампанию «Не надо мусорить!» и рассказать о «Гринписе». К тому же это была прекрасная возможность пригласить кого-нибудь из старой банды ленинградских пиратов.
Часовую программу снимали в темном клубе с небольшой сценой. Разговоры и выступления перемежались моими клипами и уличным опросом, в котором я спрашивала москвичей, мусорят ли они и как вообще относятся к борьбе с мусором.
Был там и момент, когда я подхожу к двум лениво подпирающим стену дворникам.
– Почему не работаете?
– Да ты что, девчонка! Она еще спрашивает! Да после твоих телевизионных штучек улицы стали идеально чистыми, почти стерильными! – говорит один.
– Если так продолжится, то мы и работу потеряем! – вторит ему другой.
Конечно, сценку эту мы поставили, но мне хотелось думать, что так могло бы быть и на самом деле.
На интервью я пригласила некоторых своих старых друзей, и каждый из них исполнил по песне. Леша Вишня вспоминал, как у него в домашней студии записывали мою песню Feeling, Миша Борзыкин из «Телевизора» рассказал о своем новом альбоме и о том, как легко продавать музыку сегодня по сравнению с временами андеграунда начала – середины восьмидесятых. Витя Сологуб напомнил, что я в России вот уже целое десятилетие. Слава Бутусов признался, что любит читать в ванной. Я исполнила дуэтом с Галаниным его песню «Мама».
«Чайф» в тот день добраться до Москвы не смог, но мы пустили в эфир видеообращение Шахрина. В футболке с надписью Greenpeace он пообещал, что День Земли 22 апреля посвятит экологии и в мою честь займется уборкой улиц.
– Привет из Свердловска! – закончил Владимир свое видеообращение.
– А чего это ты обращаешься ко мне через камеру? – говорю я ему, появляясь в кадре.
Обращение мы снимали вместе, накануне его отъезда из Москвы, и мне показалось, что так, с моим появлением, будет смешнее.
Больше всего мне понравилась встреча с Курёхиным. Зал, как только он вошел, заполнился энергией и светом. Я поняла, как мне его не хватает.
– Спасибо, Джоанна, что пригласила нас на эту вечеринку, – сказал он, обнимая меня. – Здесь так здорово, столько огоньков, света, девчонок красивых много, шампанское. – На его лице, как всегда, играла лукавая улыбка. – Я так редко появляюсь на вечеринках, мне так приятно, спасибо большое! Опять-таки, Витьку Сологуба увидел.
Сидевший рядом Витя кивнул и тоже заулыбался.
– Какое первое русское слово ты выучила? – спросил он у меня.
– Ты знаешь, Курёхин был мой учитель, – ответила я.
Сергей засмеялся.
– Ну да, мы тогда учили всех иностранцев русскому языку, и, естественно, все начиналось с мата.
– Да, девяносто процентов моих слов – от тебя, – подхватила я. – Но спасибо тебе, иногда такие слова нужны.
– Благодаря этим словам ты, наконец, выбилась в люди, стала певицей. – Аудитория в клубе взорвалась смехом. – Давай, Джоанка, выпьем за твое здоровье, спасибо, что ты нас пригласила.
Сейчас, когда много лет спустя я пересматриваю этот диалог, у меня ноет сердце. Я вспоминаю, как Сергей зажег мое сердце и осветил мою жизнь. Он был просто стихия природы.
Лучшей частью программы стали специально подготовленные скетчи. Я считаю, что способность подсмеиваться над собой, когда ты знаменит, – важнейшее условие сохранения нормальности. При всей моей стальной внешности, при моих непроницаемых темных очках я никогда не чувствовала себя достойной такого обожания. И шутливые скетчи дали мне возможность проявить свою простую, смешливую, дурашливую натуру.
Один из таких скетчей мы сделали с журналистом «Московского комсомольца» Артуром Гаспаряном. Он был влиятельной фигурой в шоу-бизнесе, одним из основателей печально известного хит-парада «Звуковая дорожка». Если вы были по вкусу Артуру, то дела у вас складывались хорошо. Мне повезло.
В нашей с ним сценке мы стояли у входа в клуб, и он рассыпался в похвалах в мой адрес.
– Ты привнесла новую, необычную струю в мир русского рока, ты обогатила его своей музыкой, своей оригинальностью. Ты прекрасная певица, Джоанна! – захлебывался он от избытка чувств.
После этого съемка как бы закончилась, хотя на самом деле камера продолжала работать. И тут я со словами благодарности вручаю Артуру увесистую пачку денег.
– И это что, всё?! – сдуваясь, как лопнувший воздушный шарик, разочарованно протягивает он. – Джоанна, ну я же очень хорошо о тебе сказал. Нет, это несерьезно!
– Прости, но это все, что у меня есть, – оправдываюсь я.
– Ну разве это деньги по нашим-то временам? – продолжает сокрушаться он. – Тут на «Макдоналдс» едва хватит!
Я убегаю, а он поворачивается к камере и говорит:
– Нет, подождите, вы камеру не выключайте. Я хочу сказать, что вообще-то непонятно, что Джоанна делает на нашей сцене, и было бы значительно лучше, если бы она здесь вообще не пела, а осталась у себя в Лос-Анджелесе.
Еще в одной сценке я пытаюсь объяснить маленькому мальчику, почему важно не мусорить. Показываю ему человека, разбрасывающего мусор. Человек поворачивается, и мы видим Колю Арутюнова, вокалиста из группы «Лига блюза».
Еще в клубе я интервьюирую Марио – расспрашиваю о роли в рекламном ролике, где его с головы до ног обливают красной краской. И в тот момент, когда он сокрушенно признается, что это был худший день в его жизни, ему на голову выливают ведро молока.
Одним из лучших, на мой взгляд, стало поставленное интервью со мной и Федором Бондарчуком. Мы оба в темных очках, и, когда меня спрашивают, почему я все время в темных очках, я отвечаю, что у меня на самом деле косоглазие.
– Знаешь, Джоанна, у нас с тобой много общего, – вмешивается в разговор Бондарчук. – В том числе глаза. – Он поднимает очки и показывает устремленные в разные стороны глаза.
На заключительных титрах программы слышно, как мы болтаем, якобы считая, что микрофоны уже отключены.
– Ну что, съемка закончена? Курить хочется жутко! У кого есть сигареты?
– Водка! – во весь голос кричит Марио.
– Да, точно, Марио, давай выпьем! – говорю я.
– У меня со вчерашнего поезда осталась колбаса. Кто хочет? – предлагает Галанин.
– Слышь, Джоанна, а мусор куда бросать? – врезается голос Тимура.
– Да швыряй на пол! – небрежно отвечаю я.
Ну и в самом конце вновь появляется мое лицо во весь экран:
– Это была шутка! Это была шутка!
В 1989 году, с целью сбора средств на защиту живой природы и к намечающемуся открытию офиса «Гринписа» в Москве, был выпущен сборник Greenpeace Breakthrough с участием 25 самых известных в мире групп. Питер Габриэл, INXS, R.E.M., Dire Straits и другие согласились дать свои записи. А пару лет спустя у меня появилась идея сделать сборник лучших российских групп, средства от продажи которого пойдут в фонд этой организации. Я всегда помнила слова Виктора о том, что у российской молодежи должны быть свои герои, свои образцы для подражания, и мне хотелось следовать этому его завету.
Для российских музыкантов жертвовать своим гонораром для благотворительности было делом непривычным, но мои аргументы на них подействовали, и очень скоро я с гордостью изучала список участников: Кинчев, Сукачёв, Макаревич, Гребенщиков, Шахрин и Шевчук. С добродушным лидером ДДТ я не была близко знакома, но его «Актриса Весна» крепко запала мне в душу. Эта песня, написанная в ночь рождения сына Шевчука, сломала мне душу и собрала ее заново[305]. Он сразу согласился принять участие в нашей кампании.
Каждый дал для альбома по песне, а я представила новую – Boom Boom, которую написала еще с Борисом и Курёхиным. На подпевках у меня была группа «Моральный кодекс». Так как все остальные песни в альбоме были хорошо известны, я решила: будет здорово включить в нее что-то новое для привлечения внимания. Саша спродюсировал запись. Получилось так чисто и так мощно, что я попросила его аранжировать битловскую Come Together, чтобы спеть ее дуэтом с Борисом. И тут он просто превзошел себя! С первых же аккордов наша версия захватывает, и мне, честно говоря, она нравится даже больше, чем оригинал. Между куплетами появляются завораживающие соло скрипки и виолончели, а фортепианное соло на проигрыше и по сей день остается для меня любимым соло в любой песне. Получилось просто гениально! И не включить эту запись в альбом было нельзя.
По мере вестернизации России музыкальные компании теперь стали интересоваться, есть ли у меня права на выпуск песни The Beatles. Я знала, что права на весь битловский каталог находятся в руках у Майкла Джексона, и связалась со своим дерматологом в Беверли-Хиллз, доктором Арнольдом Кляйном. Он не только лечил Джексона, но и был его близким другом. Медсестра из клиники Кляйна Дебби была той самой женщиной, которая родила двух старших детей звезды[306].
– Можешь спросить Майкла о правах? – умоляла я Арни. Через некоторое время пришел ответ: раз речь идет об эксклюзивном российском релизе в фонд «Гринписа», то Майкл не возражает.
Еще в студии, работая над последними штрихами к записи Come Together, я понимала, что к этой песне нужно делать видео. С Бондарчуком к этому времени мы уже были большими друзьями, я позвонила Федору и спросила, сможет ли он сделать клип достаточно быстро, к выходу в свет альбома.
– Для тебя – все что угодно, – ответил он. Более того, согласился работать бесплатно.
Пригласила я и Гарика Сукачёва. Знала я его уже достаточно хорошо и ценила великолепные актерские данные. Он играл на гитаре с маской на лице, через которую проглядывали кошачьи глаза, извивался вокруг инструмента, пока не превращался в животное. Он также терзал и виолончель – в настоящем пиратском облачении: длинный вышитый сюртук, рубашка с бахромой и пиратская шляпа.
– Ну ты огонь! – не удержалась я от комплимента, увидев его.
– Зверюга! – прорычал он, подмигивая.
Саша тоже появился в клипе – за фортепиано во время проигрыша. И еще мы наняли скрипача и скрипачку – оба в черном.
Через день или два мы все встретились в студии с Федором. Борис пришел весь в черном, в кожаной безрукавке и в черных круглых очках-«авиаторах». Снимали на черно-белую пленку. Съемки продолжались всю ночь, мы пели песню в самых разных позах по отношению друг к другу. Камеру Бондарчук укрепил на каком-то специальном приспособлении, что позволяло ей двигаться и вращаться во все стороны, в результате чего возникало ощущение, будто это мы с Борисом все время крутимся.
В заключительном кадре мы, все трое – Гарик, Борис и я, – сидим в майках Greenpeace.
Ночь эта была долгой, очень долгой, но мы и не заметили, как пролетело время. Каким-то чудом Федор сумел уже к следующему вечеру смонтировать клип. И смонтировать так, что каждый участник выглядел в клипе главным. Он блестящий мастер-рассказчик, даже если история у него абстрактная.
Никогда не забуду, с какой гордостью я передавала кассету с клипом в «Программу “А”». Динамичный, богатый, дерзкий клип в сочетании с титром Greenpeace в конце – получилась настоящая мощь.
11 июня «Московский комсомолец» писал: «Ребята оттянулись на полную катушку и сделали серьезную и колоритную заявку на попадание с этим шедевром во все топы».
Целый день улыбка не сходила у меня с лица. Все, кажется, наконец стало складываться: Comе together, right now, over me[307].
Счастливы ли вы? Вопрос на миллион долларов. Впервые мне на самом деле нравилось, кто я и чем я занимаюсь. Альбом Greenpeace Rocks вышел в прекрасном оформлении и был встречен на ура. Фотографы Георгий Молитван и Александр Шишкин сделали простые черно-белые фотографии лидеров всех групп, а оформил обложку художник Юрий Боксер. На обороте мы поместили подробную информацию о «Гринписе» и его бескомпромиссной, но мирной борьбе за сохранение нашей планеты.
Ксюша[308], у которой в то время была своя программа на ТВ, пригласила меня поговорить о загрязнении воды и воздуха в стране.
– Мы хотим, чтобы люди обращались в «Гринпис» за информацией о том, что происходит, – сказала я. – Знание – сила. Я хочу побудить людей самих искать факты и понимать, что эти факты означают для их жизни.
Ксюша также пустила в эфир рекламный ролик «Один день с рокерами Greenpeace», специально подготовленный к концерту-презентации альбома в ДК Горбунова.
19 июня «Горбушка» гудела. Зал был забит до отказа, с двух балконов люди чуть ли не сваливались вниз, а в партер они набились, как сельди в бочку. Концерт снимали для «Программы “А”» и транслировали в прямом эфире по «Радио 101». Все доходы от продажи билетов шли в фонд московского отделения «Гринписа». На заднике сцены, за спиной аккомпанировавшей всем солистам «Бригады С», был развернут огромный стяг со словами GREENPEACE ROCKS.
– Для меня это не просто очередная тусовка, – говорил в телекамеру за кулисами Александр Ф. Скляр. – Это важная акция. Конечно, она ничего не изменит. Но мы все ничего не можем изменить в нашей жизни.
– Да, мы сомневаемся в чистоте некоторых продуктов, – отвечал другому журналисту Воронов. – Но тем не менее будем бороться, чтобы нас окончательно не отравили.
Я стояла рядом, слушала обоих и сияла от счастья.
Фаны весь концерт провели на ногах, подпевая и бурно выражая свой восторг. Они размахивали флагами, пластинками Greenpeace Rocks и даже моими черно-белыми фотографиями. На сцене мы все помогали друг другу – эта атмосфера дружбы и братства напомнила мне Ленинградский рок-клуб 80-х, когда все были на одной сцене, объединенные общей любовью к музыке.
– Я так рада, что все вы пришли сюда сегодня! – прокричала я со сцены после своей первой песни. – Вы любите «Гринпис»?
Толпа ответила дружным «Да!»
– Давай вместе со мной: Грин-пис!!!
Я вскинула руки вверх, и весь зал последовал моему примеру. Наша общая энергия наполнила воздух электричеством. Чувство было непередаваемое!
– Земля – наш дом! Не надо мусорить! – продолжила я общение с залом после того, как мы с Галаниным спели Turn Away. Лицо у меня пылало, голова кружилась. Тысячи голосов в зале слились в один.
После меня на сцену вышел Сергей Воронов – блюзмен-хиппи в белой куртке, ковбойской шляпе и с кольцом в ухе. Под слайд-гитару он спел свою Walking in the Diamond Rain с английским текстом. Скляр исполнил акустическую версию своей «Пьяной песни». Таким, каким он был в тот вечер, я никогда его раньше не видела, – прекрасный бард из далекого замка, рассказывающий под музыку свои истории. Андрей Макаревич с улыбкой на мальчишеском лице спел несколько старых классических хитов – «Марионеток» вместе с ним пел весь зал. Гарик Сукачёв преобразил «Битника» Цоя, а трогательная баллада Юрия Шевчука заставила замереть весь зал.
В заключение концерта «Бригада С» с Сашей на барабанах заиграла Come Together. Я вышла в мужской рубашке бирюзового цвета и в цветастой шляпе-цилиндре. Чувство было такое, будто я парю над сценой.
– Я хочу, чтобы вся Земля была в таких же цветах, как моя шляпа! – этими словами я завершила песню. Толпа встретила их ревом восторга.
«Программа “А”» сыграла огромную роль в успехе всего проекта. Она дала мне платформу, на которой я получила возможность говорить об экологии и сделать это понятие близким и понятным широкому кругу россиян. Все, что мы делали вместе с «Гринписом», было совершенно новым для России, и я знала, что для успеха наши цели и задачи нужно сделать максимально ясными и понятными. Именно в эфире «Программы “А”» я объясняла принцип нашей совместной работы, говорила о необходимости жертвовать своими временем и энергией и о творческом сотрудничестве. Нам даже позволили пустить в эфир рекламный ролик «Гринписа». Ролик был мощным и устрашающим: мать отправляет ребенка на улицу гулять в… скафандре – чтобы уберечь от загрязненного воздуха.
Роль рок-музыки всегда состояла в том, чтобы добиваться перемен, побуждать и вдохновлять людей на определенного рода чувства и действия. Железный кулак больше не крошил надежды и чаяния россиян. Теперь же наш долг состоял в том, чтобы отвести угрозу от планеты.
При всей моей любви к концертам больше всего я мечтала о собственной передаче на ТВ. Я подала заявку на программу «Red Wave представляет», в которой мои интервью с западными звездам перемежались бы с их видеоклипами. Идея понравилась, встал только вопрос о финансировании. Собственных средств у канала не было, но они были готовы предоставить мне три минуты для размещения рекламы.
Буквально на следующий день я обзвонила несколько западных компаний, открывших недавно свои представительства в Москве.
– Да ну?! Неужели?! – не веря собственным ушам, повторяла я сама себе, когда все ответили согласием.
Я была совершенно потрясена, насколько просто все это оказалось, – деньги мне предлагали со всех сторон.
Особенную заинтересованность проявил Фумихико Канагава из Sony, хотя внешне его ответ звучал как формальная отговорка: «Мы вам перезвоним». Но прощался он со мной очень приветливо.
Оказалось, сразу после моего ухода (я приезжала в офис лично) он вызвал к себе всех своих русских сотрудников и стал расспрашивать обо мне. Выяснив, что я известный в России рок-музыкант и что знаменита не только тем, что сама не пью и не курю, но еще и веду борьбу против загрязнения окружающей среды, он мгновенно принял решение. Компания Sony стала моим постоянным спонсором, потом она принимала участие практически во всех моих проектах в России. Я была более чем польщена и благодарна за помощь со стороны столь известного бренда. Наконец-то имидж «чистой девчонки» из наивной мечты превратился в солидную репутацию!
Предложения о поддержке поступили также от Kodak, Mars и British Airways. Чуть позже к ним присоединились Nike и Coca Cola. Тридцать секунд из трехминутного блока для каждой программы я оставляла для рекламы «Гринписа». «Гринпису» всегда было непросто пробиться на телевидение, и я чувствовала себя сильной и могущественной, помогая им.
Впервые в жизни я не только самостоятельно зарабатывала себе на жизнь, но у меня оставались также деньги для других проектов. Саша, получивший от Sony аппаратуру, стал моим оператором и летал со мной в Штаты и в Англию для интервью с теми группами и музыкантами, которые были готовы нас принять. Продюсер Хоуи Клейн помог связаться с артистами Sire Records и Warner Brothers, ну а каждая встреча становилась источником новых контактов. Меня будто запустили в магазин сладостей!
– Слышь, Джоанна, – звонит мне как-то мой старый знакомый Дейв Уайдерман из лос-анджелесского Guitar Center. – Ты там как, сильно занята? Не хочешь к нам приехать взять интервью у Бо Дидли?
– Шутишь, что ли? – отвечаю я, хватая Сашу за шиворот и волоча к двери. – Уже еду!
Я знала, что Бо Дидли – один из самых влиятельных музыкантов в истории Америки, но еще более важным было то, что на его музыке учились многие мои русские друзья, и в их глазах я буду невероятно крутой, если сумею заполучить интервью у их кумира.
У Бо оказался божественный характер – расслабленная улыбка на лице с яркими выразительными глазами.
– Я хочу сказать всем людям в России и всем людям в мире – где бы вы ни были. Бо Дидли с вами навсегда! Люблю вас всех!
В течение следующих двух лет мы записали свыше 25 интервью: Джулиан Леннон, Оззи Осборн, Green Day, Дэвид Бирн, Дэвид Боуи, Крисси Хайнд, Элис Купер, Kiss, Дэвид Гилмор, Стивен Ван Зандт, Роджер Долтри.
Для интервью Саша устанавливал две камеры – каждая со своим ракурсом.
– Ты уверен, что мы именно так обычно ставим камеры? – всякий раз недоверчиво спрашивала я его по-русски, пока музыкант усаживался и ждал сигнала от нас. Всех неизменно интриговал неведомый, поэтически звучащий язык.
– На сей раз ставим лучше, чем обычно, – спокойно отвечал Саша.
Боуи, Крисси Хайнд и Элис Купер оказались самыми простыми, скромными и непритязательными собеседниками. Ощущение у меня было такое, будто говорю я со старыми друзьями. Элиса Купера удалось даже уговорить произнести в камеру мою коронную фразу по-русски: «Эй, дураки, не надо мусорить!» Самыми интеллигентными и начитанными – много больше, чем я от них ожидала, – оказались Билли Джо Армстронг из Green Day и Крис Робинсон из Black Crowes.
– Если бы ты не стал музыкантом, то кем бы ты был? – спросила я у Билли Джо.
Он засмеялся и пожал плечами:
– Если бы я не стал музыкантом, то все равно занимался бы музыкой.
– Какие у тебя остались впечатления о том хеви-металлическом концерте, который вы играли в России? – спросила я у Криса Робинсона.
– Уж никак не ожидал, что на концерте будет столько полиции, – подумав, ответил он. – И что они будут так жестко обращаться с людьми, бить их. Меня поразила такая жестокость, а ведь я живу в Лос-Анджелесе.
«Маленький Стиви»[309] с увлечением говорил о своей гражданской позиции. Самым зажатым и закрытым был, пожалуй, Дэвид Гилмор – особенно когда я стала расспрашивать его о Роджере Уотерсе. В то время, в начале 1990-х, непререкаемым казалось мнение о том, что настоящие художники – это лишь те, кто пишет песни, и было совершенно очевидно, насколько эта тема болезненна для Гилмора и Долтри[310].
Самым смешным оказалось интервью с Полом Стэнли и Джином Симмонсом из Kiss. Они сидели рядом, но никоим образом не подавали вид, что знают или даже видят друг друга. Вражда и неприязнь между ними была столь плотной, что разрубить ее не мог бы, наверное, даже самый острый топор. Когда один говорил, второй просто закатывал глаза.
Самым трудным оказалось интервью с Оззи Осборном. Милейший и искренний человек – весь в татуировках, в очках с голубыми стеклами и с золотыми браслетами на руках, – ни одно предложение он не мог закончить, ни одной своей мысли не мог выразить внятно. Говорить с ним – как пытаться поймать рыбу в тюбике с зубной пастой. Над транскрибированием этого интервью мы трудились много-много часов. Начинал Оззи говорить об одном, а затем в середине предложения переключался на другое. Помню, с каким трудом я пыталась ухватить его мысль. В самом конце он позволил мне поговорить со своим восьмилетним сыном Джеком. Было ужасно смешно переключиться от сленга и ругательств на «королевский английский», но от этого малыша я получила лучшее представление о его отце, чем от самого Оззи.
– Многие, кто видел твоего папу на сцене, говорят, что он настоящий крейзи. Дома он, наверное, вовсе не такой?
– Нет, не такой, – честно покачал головой малыш. – Иногда он крутит педали на своем белом велосипеде. А иногда просто сидит и смотрит телик.
– Правда? – я не удержалась и бросила взгляд на его отца.
Оззи пожал плечами, заговорщицки улыбнулся, будто нас объединяла какая-то тайна, и сказал:
– Как говорил Клайв Льюис, «то, что ты видишь и слышишь, в некоторой степени зависит от того, где ты находишься»[311].
К концу 1993 года темп событий стал возрастать. В сентябре я попала в число пяти номинантов премии «Овация» и спела две песни на грандиозной презентации в концертном зале «Россия»; «супер-шоу» – так это мероприятие («Горячая пятерка») обозначили на афише организаторы. Я также запланировала еще один видеоклип с Федором на песню More Than Enough. Я придумала идею для клипа и пообещала смонтировать его, если только Федор сумеет отвлечься от проекта, над которым он тогда работал, и найдет время для съемок.
Федор пригласил молодого талантливого оператора Максима Осадчего и замечательного – мастер на все руки – художника-постановщика. Ни в каком другом моем клипе так явственно не проявлялась идея Страны Чудес. Мне просто захотелось жить в нем. Меня усадили в закрепленный на шесте яркий, красочный самолетик из папье-маше с крутящимся пропеллером и разноцветными воздушными шарами. Снимал Федор так, что возникало ощущение, будто я лечу в этом самолетике.
В клипе я сменила множество самых фантастических одеяний: оранжевый комбинезон, клетчатый пиджак, разукрашенные цветами ботинки… У Саши из-под шляпы-цилиндра с бахромой вываливался длиннющий розовый парик, космы которого прыгали и плясали вокруг его гитары. При монтаже в среднюю часть я вставила эффект калейдоскопа, придавший всему клипу психоделически-хиппистское настроение. Федор был, как всегда, на высоте – причем в данном случае и в прямом, и в переносном смысле. Он взобрался на стоявшую рядом с камерой стремянку и пускал оттуда разноцветные мыльные пузыри.
Меньше чем через неделю Россия оказалась охвачена неожиданным конституционным кризисом. Демонстранты прорвали милицейские кордоны вокруг здания Белого дома, где заседал российский парламент. Они также попытались взять штурмом телецентр «Останкино». 4 октября армия послала танки к Белому дому, и по приказу Ельцина танки начали обстрел. Лидеры выступившего против президента парламента были арестованы. Десятидневный конфликт стал самым кровавым в истории уличных боев в Москве со времен революции 1917 года.
Эта трагедия произвела на меня колоссальное впечатление. И не только числом жертв. Она показала, насколько искаженную картину событий дают миру средства массовой информации. Все без исключения мои родные и знакомые беспрерывно звонили из Америки, требуя, чтобы я немедленно уехала, – телеэкраны показывали идущую в Москве самую настоящую войну. С телефонной трубкой в руках я стояла у окна, в каких-то трех с половиной милях от Белого дома, и видела, что люди спокойно живут своей повседневной жизнью. Кто-то идет в булочную, на остановке, как всегда, кучка людей дожидается автобуса. Более того, в самый разгар событий, 2 октября, вместе с Галаниным я приняла участие в концерте под открытым небом на Арбате в честь 500-летия этой знаменитой московской улицы. Вокруг нас собралась толпа улыбающихся и совершенно никак не выдающих своей озабоченности людей.
Дома я включала CNN и видела сражения между демонстрантами у Белого дома и вспышки от вылетающих из стволов танков снарядов. Выглядело это настолько реально и настолько гнетуще, что я то и дело подбегала к окну – удостовериться, что жизнь по-прежнему идет нормально.
Эти дни открыли мне глаза на то, как медиа манипулируют событиями, чтобы привлечь как можно больше внимания и заполучить как можно больше аудитории. На самом деле это очень опасный процесс, и я решила во всей своей последующей карьере стать антагонистом медиа, производить только тот контент, за подлинность, честность и достоверность которого могу поручиться.
Моя программа «Red Wave представляет» расширилась и стала включать в себя и живые концерты западных групп. Я получала права на трансляцию концертов из США и Британии, которые шли в эфир российского телевидения вместе с добытой мной рекламой. Мне удалось передать по российскому ТВ выступления сливок мировой рок-музыки: Depeche Mode, Erasure, Pink Floyd, Dire Straits, Боб Марли, Genesis, Kiss, Roxy Music, Дианы Росс, Status Quo, Дэвида Боуи с группой Tin Machine, Вилли Нельсона, Фрэнка Заппы, Лу Рида, Seal, Дэвида Бирна, Моррисси и даже шестисерийный концертный фильм «Вудсток».
Начала я записывать и свой четвертый альбом For A Moment. Он стал первым полностью записанным в России, хотя сведением его занимался в Лос-Анджелесе знаменитый звукорежиссер Эд Такер. Услуги Эда стоили куда больше, чем я могла себе позволить, и я была ужасно рада, когда в качестве оплаты он согласился принять несколько работ моих друзей-художников.
For A Moment стал также первым моим альбомом, изданным на компакт-диске. Выпустила его независимая российская фирма Moroz Records. Саша под своим новым псевдонимом Sniper продюсировал весь альбом, и с его перфекционистским подходом работа заняла больше года. Он играл на всех клавишных, бас-гитаре и перкуссии и программировал барабанные партии. В записи альбома принимали участие четыре гитариста: Игорь Кожин и Артем Павленко из России и Тим Торренс и Рик Блэр из Америки. Почти для всех песен альбома Саша написал музыку, а я написала тексты – кроме некоторых моих ранних песен, которые Саша тоже переделал. Работу мы проделали огромную, да и текстов, кажется, у меня никогда не было богаче и сложнее, чем в этом альбоме. Я по-прежнему искала извечно ускользающий от нас смысл жизни и, увидев со всей разоблачающей ясностью, как телевидение искажает реальность, хотела поставить важные вопросы и попытаться найти на них ответы. The chosen ones… the golden ones… lost in this perfect world[312].
Семнадцатого января 1994 года в моем родном Лос-Анджелесе произошло катастрофически разрушительное землетрясение мощностью 6,7 балла: 57 человек погибли, 8700 были ранены. Это землетрясение стало одним из самых страшных стихийных бедствий в истории Америки.
Мой телефон раскалился от звонков русских друзей, у которых от сообщений СМИ начало складываться ощущение, что Лос-Анджелес разрушен до основания. Неудивительно – картинка, которую мне в моей московской квартире показывала CNN, представляла превратившийся в руины город.
– Мам, слава богу! – слезы облегчения начали душить меня, как только я услышала голос матери на другом конце провода. – Я уже боялась самого худшего!
– Да, разрушения есть, но они сосредоточены главным образом в Долине[313]. В самом городе почти ничего не пострадало, – спокойно ответила мать.
И вновь я поразилась тому, насколько новости преувеличивают и раздувают и без того серьезную и страшную трагедию. Да, фильм, в котором я только что снималась – «Урод», – тоже изображал искаженную картину мира, но делал это откровенно и ни на что другое не претендовал. «Урода» показали по российскому телевидению как раз в те дни, когда с «Чайфом», «Ва-Банком» и «Алисой» мы были в Волгограде на очередном концерте Greenpeace Rocks. Я также организовала издание на SNC нового альбома группы B-52, и все доходы от его продажи шли в фонд российского «Гринписа».
– Я доверяю «Гринпису», так как уверена, что переданные им деньги пойдут на благое дело, а не на приобретение «мерседеса» для какой-нибудь шишки, – сказала я в интервью Moscow Tribune.
К сотрудничеству с «Гринписом» меня побудила память о Викторе, его вера в то, что люди сами должны быть своими героями, а не полагаться на других. Мне хотелось воздать ему должное как своей музе и народному герою, и поэтому я решила сделать о нем красочный фотоальбом. Проблема, однако, заключалась в том, что сделать его я хотела на хорошей бумаге и хорошего качества, а печать в Финляндии стоила 25 миллионов рублей. У издательства таких денег не было. В очередной раз меня, к счастью, спас Фумихико Канагава, и Sony оплатила бумагу. Вот вам и герои! Помогла и компания Kodak, и книга, в которую вошло около двухсот фотографий Виктора и репродукций его живописных работ, пошла в печать. Я была счастлива, что смогла приложить руку к сохранению его наследия.
И хотя своим собственным наследием я была не слишком озабочена, за его сохранение взялась фирма Moroz Records. Она издала не только компакт-диск Joanna Stingray с восемнадцатью песнями из моих двух первых виниловых пластинок, но и видеокассету Joanna Stingray – Ten Years in Video, в которую вошли все 22 моих видеоклипа с комментариями.
Программа «Red Wave представляет» продолжала выходить в эфир. Наконец-то в России вышел и альбом Red Wave – Four Underground Bands from the USSR, через восемь лет после оригинального американского издания!
Группа Mess Age распалась из-за того, что ее гитарист Артем Павленко пытался иммигрировать в Британию, но я стала играть с их басистом Робертом Ленцем. Пышная кудрявая шевелюра и неизменные джинсы придавали ему характерный инди-лоск, который так нравился мне в наших совместных выступлениях. По характеру он был милый и мягкий парень, к тому же еще и прекрасно говорил по-английски.
– Я помню тебя открытым, искренним и в то же время стильным человеком, и я был рад и горд, что познакомился с тобой и что мы стали работать вместе, – сказал он мне недавно. – Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что ты была одним из символов новой, искренней и творческой эры.
Знал бы он, как мне нравилось работать с ним! Моя искренность и мое собственное творчество основывались исключительно на союзе с потрясающими, вдохновенными людьми, рядом с которыми я чувствовала себя сильной и уверенной.
Роберт был со мной на сцене и 13 октября 1994 года на большом концерте «Джоанна Стингрей – Десять лет в России». Проходил концерт в ДК Горбунова, а организовали его Feelee Management & Record Company[314] и радиостанция «Европа Плюс». «Программа “А”» – по-прежнему одна из популярнейших музыкальных телепрограмм в России – снимала концерт для последующей трансляции. Я всегда буду благодарна программе и ее ведущему Сергею Антипову.
Главная проблема состояла в том, что заполучить друзей на концерт становилось все труднее и труднее – все были по горло заняты своими делами. На афише мы написали «Джоанна Стингрей и друзья», и я была переполнена благодарности тем, кто все же пришел, несмотря на всю свою занятость.
Фаны размахивали американскими флагами и разноцветными воздушными шарами. «Игры» спели «Город Ленина», по песне спели Шевчук и Сукачёв со своей новой группой «Неприкасаемые». Сюрпризом стало появление Макаревича – с длинными бакенбардами и горящими глазами. Его баллада прозвучала в собственном сопровождении на акустической гитаре.
У меня в группе Саша играл на барабанах, Роберт Ленц – на басу и Игорь Кожин – на гитаре. Стиль мой к тому времени изменился – вместо сплошного черного стал более хипповым: цветастое короткое платье, черные бриджи и армейские ботинки. Я спела песни из нового альбома – Clouds of My Mind и Off the Rails. Звук, помню, был прекрасный, весь концерт полон динамики и энергии, и на песне Цоя «Гость» зал просто тонул в его музыке.
– А теперь… Борис Гребенщиков!
Под восторженный рев толпы Борис величаво выплыл на сцену – в том самом цилиндре, в котором снимался в нашем клипе Come Together. Это был первый и последний раз, когда мы исполняли эту песню живьем, и публика, кажется, оценила историческую значимость момента. Борис обычно чурается сборных концертов, и поэтому для меня его появление на сцене в тот день было по-особому значимым. В длинном сюртуке и цилиндре он выглядел монументальным – как символ стиля и класса, но на мгновение мне показалось, что мы с ним вновь, как в старые добрые времена, просто поем вместе на крыше. Мы в унисон выкрикивали в микрофон заветные слова Come Together, он смотрел на меня с улыбкой, а я чувствовала себя одаренной невероятным счастьем от того, что эта просветленная душа ввела меня в свой волшебный мир и подарила вселенную. А когда песня закончилась, я вывела на сцену Андрея Фалалеева, того самого, от кого я еще в 1984 году, перед первой поездкой в Россию, впервые услышала имя Бориса, и кто связал меня с ним. Стоя между этими двумя людьми, – один продал мне билет в Страну Чудес, а другой стал моим провожатым в этой сказке – я почувствовала, что круг, наконец, замкнулся.
Заключительная песня концерта – Feeling – в тот вечер тоже впервые прозвучала живьем. Из всех, кто принимал участие в оригинальной записи, на сцене был только Витя Сологуб, а за Виктора, Юрия, Бориса и Сергея рядом со мной пели Роберт и Гарик. Гарик, изрядно уже выпивший к тому времени, танцевал и прыгал, задорно выкрикивая слова песни, которая по сути дела была напоминанием о моих ленинградских годах.
– Rock me! – пели мы все хором.
– Fuck me! – Гарик в свойственном ему духе пел свое.
От Ленинграда до Москвы – вся страна, кажется, была наполнена пиратами. Да, у нас не было землетрясений, как в Лос-Анджелесе, но мы всегда знали, как своим рок-н-роллом сотрясти мир.
После юбилейного концерта я провела в клубе «Пилот» презентацию видеокассеты Ten Years in Video. Тут же заодно прошел и аукцион по продаже некоторых моих самых известных нарядов. Смысл этой акции состоял в сборе средств для «Гринписа» и AESOPS – я постоянно напоминала себе, что слава должна служить не только самой знаменитости. Очень легко было уступить соблазну и погрузиться во всеобщее к тебе внимание и поклонение, но по мере возможности я пыталась с этим соблазном бороться. Вести аукцион любезно согласился знаменитый актер Игорь Верник. Нам удалось заработать свыше четырех миллионов рублей. Мы также провели конкурс двойников Стингрей, главным призом которого стала так называемая Стингрешка – обычная матрешка, которую художник расписал по моему образу и подобию. Никто из гостей аукциона не ушел с пустыми руками: плакаты, фотографии и, само собой, презервативы. Публично о своей частной жизни я никогда не говорила, но при любой возможности пропагандировала безопасный секс.
В Ленинграде ребята прозвали меня «Трактор», но теперь, вспоминая о своих московских днях, думаю, что мне скорее подошло бы прозвище «Поезд-пуля». На огромной скорости я неслась от проекта к проекту, выступала, где могла, не забывая при этом и об экологии.
«К сожалению, управляют нами люди, глухие к любым протестам, и очень скоро вся наша природа будет уничтожена», – вспоминала я слова Скляра на пресс-конференции Greenpeace Rocks.
«Я рад быть частью этого проекта, – сказал Юрий Шевчук. – Я пою рок по-русски, то есть я орошаю и освящаю святой водой то дерево, которое мы называем русским языком».
Слова Шевчука побудили меня и дальше продолжать работу по продвижению экологической сознательности через рок-н-ролл. Новый крупный проект получил название «Неделя со Стингрей в Лос-Анджелесе». Мы объявили конкурс, победители которого в течение недели будут не только развлекаться и осматривать со мной достопримечательности Лос-Анджелеса, но и познакомятся с тем, как в Америке борются с загрязнением природы. Участникам конкурса должно было быть от 16 до 20 лет; от них требовалось, чтобы они не пили, не курили и не мусорили; и еще они должны были в ста словах описать, как могут сделать мир чище. От желающих отбоя не было! В результате мы выбрали четверых: Люду Новосадову, Марину Семёнову, Юрия Барсука и Ольгу Юревич.
Еще до отъезда победители встретились с компаниями-спонсорами. В каждой из них им выдали брошюры и всяческую другую информацию о том, как эти компании путем утилизации отходов и использования органических материалов повышают экологичность своего производства. Получили ребята и подарки: от Nike – рюкзаки и кроссовки, от Kodak – фотоаппараты и пленку к ним, от Coca Cola – мешки с сувенирами и от Sony – драгоценные кассетные Walkman с наушниками.
11 декабря 1994 года четверо победителей загрузились в самолет British Airways – вместе со мной, Сашей, Алексом Каном в роли переводчика и двумя телевизионщиками: продюсером Сергеем Супоневым и оператором Юрием Росицким.
Все неделю нас носило, как по бурным океанским волнам. Мы побывали на заводе по переработке отходов; гуляли по Диснейленду, где урн было столько, что на дорожках мы не встретили ни соринки; познакомились с художником, творившим искусство из мусора; посадили деревья вместе с ребятами из Tree People[315] и повстречались со школьниками из Crenshaw High School, которые основали у себя в школе целую программу по выращиванию овощей. Однако больше всего ребятам запомнился дом актера Эда Бегли-младшего[316] – одного из самых страстных защитников окружающей среды, прославившегося в том числе и тем, что из своего дома на съемки в Голливуд он добирался через каньон не на машине, а на велосипеде. В саду у него был огромный компост, он выращивал собственные овощи, дом освещался и обогревался с помощью солнечных панелей, а ездил он если не на велосипеде, то на электромобиле. К своему велотренажеру Эд подключил трансформатор, перерабатывавший энергию крутящихся колес в электрический ток, и каждый месяц получал чек от энергетической компании, которой поставлял этот ток.
Уже ближе к концу поездки мы навестили моего хорошего друга, продюсера и звукорежиссера многих моих записей Пола Делфа. Пол умирал от СПИДа, и эта встреча показала ребятам реальность страшной болезни.
– О таком путешествии я не могла и мечтать, – много лет спустя рассказывала мне о своих впечатлениях Люда.
Поездка действительно была невероятной. И что может быть лучше, чем учиться, развлекаясь? Мы привезли из нее часовой фильм, который показали по Первому каналу. Затем была выпущена кассета с более полной версией фильма. Все доходы от ее продажи пошли в фонд «Гринписа». Из того же материала я смонтировала и клип к песне Save The World, которую написала когда-то с Сергеем Курёхиным. Я была полна решимости доказать: что бы там ни пел Лягушонок Кермит, быть зеленым на самом деле легко![317]
Зимой 1995 года московские улицы были заполнены огромными, пугающего вида «мерседесами» с тонированными стеклами. Куда страшнее, впрочем, было видеть, как водители регулярно заныривают под кузов своих автомобилей с укрепленными на длинных рукоятках зеркалами. Они проверяли таким образом, не прикрепил ли кто-нибудь к днищу машины бомбу. «Дикий Запад» – место по-настоящему опасное!
Бо`льшую часть той зимы я провела, работая над своей программой в Останкино. Про себя это огромное мрачное здание я прозвала «Бразилия» – уж слишком оно напоминало мне интерьеры известного фантастического фильма[318]. Каждый вечер, проведя несколько часов в темной монтажной, я тащилась по бесконечным лабиринтам к далекому выходу. Больше всего мне хотелось плюхнуться поскорее в поджидавший меня автомобиль и отправиться домой отдыхать.
Однажды уже у самого выхода путь мне преградил солдат охраны.
– Выходить можно только через тот же вход, куда вы входили, – сказал он, изучив мой пропуск.
– Пожалуйста, выпустите меня. Посмотрите, вы же знаете, кто я, – Джоанна Стингрей. Пожалуйста, выпустите меня.
– Не имею права. Извините.
– Мудак! – в гневе заорала я, развернулась и отправилась в долгий путь по коридорам к другому выходу. Уставшая и измученная, впервые я повела себя, как испорченный, капризный ребенок. Мне очень не понравилось, что я позволила своему дурному настроению взять верх над моими настоящими чувствами и воспитанием. Я была жутко разочарована собой, сцена эта и по сей день не выходит у меня из памяти. Если бы только я могла найти того солдатика, чтобы извиниться перед ним! Тот случай многому меня научил.
Возмездие настигло меня очень скоро. Уже через день-другой я стучала зубами от холода, пытаясь отогреть досиня промерзшие на нещадном московском ветру и морозе руки. Вместе с режиссером Андреем Станкевичем мы снимали клип к моей песне Sanctuary, и более холодного дня я не помню. Как бы я ни пыталась не обращать внимания на мороз, пальцы на руках и ногах просто окоченели. Даже Роберт [Ленц] недавно признался: главное, что он помнит об этом дне, – чудовищный холод. И это говорит русский!
Примерно в это же время я познакомилась с молодой, с огромными детскими глазами канадской фотожурналисткой Хайди Холлинджер. Она поселилась в России, чтобы снимать видных политиков и других интересных русских; своими страстью и бесстрашием Хайди напомнила мне меня в восьмидесятые. Через нее я познакомилась с Дэвидом Бирном из Talking Heads, когда он приезжал в Россию, и взяла у него интервью для своей программы. Talking Heads – одна из моих любимейших групп, а Дэвид справедливо считался одним из самых интересных и разносторонних артистов своего времени. В откровенном интервью он размышлял о том, как ничто может быть искусством, а искусство может быть ничем.
– А что вы думаете о расизме? – спросила я.
Он закинул ногу на ногу.
– Расизм мы впитываем в себя с детства. И единственный способ преодолеть его – признать, что он в нас есть.
Мне ужасно нравилось делать эти интервью и казалось, что я могу заниматься этим годами, до тех пор, пока не переговорю со всеми музыкантами мира. Я забыла, как это часто с нами бывает, что единственное постоянное в этом мире – перемены, и, обрушиваясь на нас внезапно, они зачастую могут оказаться очень болезненными.
2 марта 1995 года работа 1-го канала Останкино была прервана на 24 часа. Причина, как мне сказали, состояла в том, что канал терял миллионы долларов рекламных денег, уходивших непосредственно в карманы руководивших программами продюсеров. Относительно недавно я узнала, что в то время стоимость минуты рекламного времени варьировалась от 20 до 65 тысяч долларов. Неудивительно, что у меня было много спонсоров – мои расценки и близко не подходили к таким цифрам! Настоящая причина прекращения работы канала (об этом я тоже узнала позже) на сутки состояла в том, что его сотрудники таким образом почтили память убитого накануне генерального директора Владислава Листьева. Он решил вернуть каналу контроль над рекламой, и нашлись люди, которым его решимость не понравилась. Уже очень скоро канал был реорганизован и, пройдя несколько этапов преобразований, возродился уже как государственный «Первый канал».
– Что это означает для моей программы? – озабоченно спрашивала я всех вокруг. – Я смогу продолжать работу?
Через неделю в клубе «Пилот» была презентация моего нового альбома For A Moment и клипа Sanctuary. Меня все чаще и чаще приглашали выступать в различных московских клубах, и, хотя петь мне всегда очень нравилось, атмосфера в клубах, где сцена низкая и любой пьянчуга может свалиться чуть ли не на тебя, меня совсем не устраивала. В клубе, в отличие от концертного зала, мне было очень трудно войти в свой сценический образ, трудно было и отказаться от этого образа и вести себя с публикой запросто.
Глядя в зал перед тем как запеть Lost Souls, я вдруг ощутила страшную неуверенность – какой бы спокойной и уверенной ни казалась зрителям. Я оглянулась, чтобы увидеть сидевшего у меня за спиной за барабанами Сашу. В этот момент я поняла, что ужасно горжусь своими новыми песнями и счастлива, что могу выступать с ними со сцены.
И еще я была ужасно горда тем, что написали в рецензии на мой альбом в Moscow Tribune:
«Джоанна Стингрей сильно выросла за последние годы: уровень группы, качество записи, тексты и даже, собственно, голос – все стало существенно лучше. Можно предсказать большое будущее ее новому хиту Demons Dancing. В период дефицита русских тем и русских текстов в российской рок-музыке американка Джоанна Стингрей утверждает себя как русская певица».
– Боже мой, да ты уже почти взрослый!
Маленького Сашу Цоя я видела последний раз, когда ему было два года. А с Марьяной мы не виделись и не говорили с момента похорон Виктора. Она приехала с сыном на презентацию моей фотокниги о Викторе Цое, которую Саша Липницкий организовал в ночном клубе «Манхэттен Экспресс». Рядом был концертный зал «Россия», где мне доводилось выступать. Я крепко сжала Сашу в объятиях, и меня вдруг охватило хорошее доброе чувство – частичка Виктора жива на этом свете.
Лицо Марьяны, пусть и улыбающееся, показалось мне изменившимся – о ее болезни я тогда еще не знала. В следующий раз мы встретимся спустя почти десять лет, когда я приехала в Петербург и забежала к ней повидаться. Тогда я и узнала, насколько она больна.
– Все хреново, да? – сказала она мне вместо приветствия. – К черту эту жизнь!
Что бы с ней ни происходило, она всегда оставалась крутой, дерзкой женщиной, которой я восхищалась. Я не знала, смеяться мне или плакать.
Книга о Цое получилась превосходная – красочные цветные иллюстрации замечательно представили его жизнь и искусство. К сожалению, назначенная издательством цена – 73 тысячи рублей – для большинства оказалась неподъемной. Будь моя воля, я бы раздавала ее бесплатно.
А еще некоторое время спустя случилось и вовсе немыслимое. Мой отец – убежденный антикоммунист и закоренелый антисоветчик – сошел с трапа самолета в Москве. Историческое событие! Программа «Фан-клуб» снимала его встречу с моими фанами на Арбате, где он сиял от счастья при каждом рукопожатии. Ведущий программы спросил его по-русски, нравится ли ему Россия. Вопрос еще не успели перевести, как он, повернувшись лицом к камере, произнес:
– Здравсвите, Расия! Как ви поживайт?
Мои фаны дружно и одобрительно расхохотались. Я поняла, что отец несколько недель заучивал эту фразу. Я ужасно им гордилась – он был живым свидетельством того, что и старого пса можно научить новым трюкам.
Весь апрель, пока под первым лучами теплого весеннего солнца растекался накопившийся за долгую зиму снег, я была ужасно занята. Мы с Сашей написали несколько новых песен, в программе «Рок-урок»[320] я пела и отвечала на вопросы зрителей. Выступила я и в организованном «М-Радио» концерте в Театре Российской армии, а также в программе «Живьем с Максом»[321].
– Сегодня у нас в гостях, наверное, самая знаменитая иммигрантка из Америки, пожалуй, единственная в своем роде! – представил меня Макс.
Я пела, отвечала на вопросы, выслушивала комплименты зрителей. Я уже научилась передавать в текстах песен свои подлинные чувства и испытывала настоящую эйфорию, напевая в микрофон: «I’m lost in your hatred but found by the light of day…I resist to your thunder but am soiled by the greed you play, I’m cleansed by the ray of light that shine on demons dancing»[322]. В такие моменты, когда все складывается удачно, чувствуешь себя превосходно.
28 апреля я опять пришла в Останкино на очередной «Рок-урок», где должна была выступать в паре с игравшим на акустике гитаристом по имени Глеб. Входя в студию, я неожиданно столкнулась с Сергеем Курёхиным.
– Джоанна! – лицо его расплылось в теплой улыбке.
Мы не виделись два года. Сжав его в объятьях, я почувствовала, как вновь где-то там, рядом с сердцем, оживает моя душа. Сергей был огромной частью меня – той, какой я теперь стала. Я показала ему мой новый CD, и он, как гордый отец, засиял от счастья. Он сам только что выступил в программе, и на прощание мы вновь крепко обнялись. Прекрасный момент!
Даже во время выступления эта мимолетная встреча не выходила у меня из головы. И хотя мне нравилось лаконично-сдержанное звучание моих песен, я только и могла думать о том, как бы поскорее закончить петь и, быть может, поймать еще Сергея, прежде чем он уйдет. Как только эфир закончился, я вылетела из студии и помчалась в артистическую, в надежде, что он еще там. Но его там не было.
Вышла в длинный и пустой, тускло освещенный коридор. Мне и в голову не приходило, что причина моей грусти в том, что больше я никогда его не увижу. Через год с небольшим маэстро, наш Ка-пи-тан уйдет из жизни. Я хорошо представляю его на небе, где оркестр ангелов под его безумным руководством творит очередную сумасшедшую музыкальную вакханалию.
Время – штука забавная. Если, будучи слишком поглощенным своими делами, ты не обращаешь на него внимания, то оно вдруг напомнит о себе, начав двигаться в обратную сторону.
Впервые за долгое время я вдруг остановилась, перевела дыхание и задумалась. Я вспомнила свой первый приезд в Россию, когда люди, узнав, что мне 24 года, удивлялись, что у меня до сих пор нет детей.
Я всегда знала, что хочу иметь детей, но торопиться в то же время не хотела.
В Америке женщины редко рожают до тридцати. И вдруг, не успев опомниться, я сообразила, что стою на пороге 35-летия.
– Я хочу ребенка, – сказала я вслух сама себе. – И хочу его сейчас.
Мысль о ребенке внезапно захватила меня полностью. Я поделилась ею с Сашей, но он, будучи на пять лет меня моложе, об этом вообще не думал. Но возражать мне трудно, и он согласился.
30 июня 1995 года мы с Сашей выступали на концерте «Звуковая дорожка МК» в «Лужниках», вел который наш старинный знакомый Артур Гаспарян. Через пять дней мы улетели в Америку и уже там, в Калифорнии, продолжали писать песни для моего нового альбома Shades of Yellow. Саша наигрывал мне мелодию, а я писала для нее текст.
– Give it all that you got, don’t live by the things you have not, try to seek and you will find, a place hiding deep inside your mind[323], – пела я родившиеся у меня строчки.
Работать с таким талантом, как Саша, было одно удовольствие. Вместе музыка и текст обретали цельность и смысл. Я ужасно гордилась этими песнями.
Работа не помешала мне выбрать время и сходить к врачу. Из-за моего возраста мне рекомендовали определять наиболее благоприятные дни для зачатия с помощью специального индикатора овуляции. Я обзавелась индикатором и в один прекрасный день, когда Саша был по уши занят программированием барабанов для нашего нового альбома, ворвалась в студию с белой полоской теста овуляции в руках.
– Саш, ты мне нужен, сейчас!
– Что, прямо сейчас?! – недоуменно оторвался он от работы.
– Да, прямо сейчас!
Не забывала я и о других делах. В программу Лос-Анджелесского международного фестиваля мне удалось вставить выставку двух фотографов. Стены знаменитого арт-центра Bergamont Station украсили серия «Лица оппозиции» фотожурналистки Хайди Холлинджер и работы Владика Монро[324]. С Владиком меня познакомили Африка и Густав, он был, наверное, самым отчаянным и самым отвязным из всех моих русских друзей. Он был русской Мэрилин Монро и, воплощаясь в ее облик, очень часто наряжался в женское платье. Я росла недалеко от гей-района Западного Голливуда и за свою жизнь повидала немало дрэг-квин, но Владик был непревзойден. Он был феноменален.
На выставке Bergamont Station мы показали его серию «Трагическая любовь» – состоящую из пятнадцати работ фотоповесть о заканчивающейся трагически любви автора к молодому человеку. Работы Владика для меня обладали великолепным блеском, за которым крылись печаль и грусть. До конца своих дней он оставался загадочной фигурой и умер полной тайны смертью почти два десятилетия спустя.
Вскоре после выставки стало ясно, что я беременна. Я сразу почувствовала себя другим человеком, намного более свободным, чем прежде. Если раньше я была полностью сосредоточена на себе и своей карьере, то теперь все внимание перешло к зародившейся внутри меня новой жизни. Заботиться о другом, любить другого больше всего на свете – именно это делает нас социальными созданиями, делает нас людьми.
На четвертом месяце мы узнали, что родится девочка. Я была на седьмом небе от счастья. И вдруг я поняла, что хочу, чтобы мы с Сашей поженились, чтобы будущий ангел родился в полноценной семье. Еще спустя пару дней мы стояли вместе с моими родителями в здании окружного суда Беверли-Хиллз, и судья поженил нас в свой обеденный перерыв. Ничего общего с приготовлениями и треволнениями моей первой свадьбы, но мне это казалось правильным и уместным.
С каждым месяцем петь в студии становилось труднее и труднее. Сильно возросший вес не позволял брать высокие ноты. Звукорежиссер на записи, Фрэнк, вспоминает, как Саша заставлял меня вновь и вновь перепевать высокий по тону кусок в песне Up All Night, пока я, наконец, не взмолилась:
– Саша, малышка за это отомстит и не даст МНЕ спать всю ночь!
Из Москвы сообщили, что так как договор на новую серию программ «Red Wave представляет» уже подписан, то они выпустят в эфир еще 12 передач. Заручившись согласием врача, холодным январским днем я полетела в Москву и следующие три недели провела там, монтируя программу в квартире на первом этаже в центре города. Рожать я намеревалась, конечно же, в Штатах, но потом думала вернуться с ребенком в Россию и продолжать там жить и работать.
И вдруг это случилось. Через открытую форточку студии я набрала полные легкие дизельных выхлопов. Меня чуть не стошнило. Я попросила звукорежиссера сходить во двор, выяснить, что там происходит. Он возвращается и говорит, что во дворе стоит грузовик с дизельным двигателем, и сидящий в кабине водитель держит двигатель включенным, чтобы не замерзнуть.
– А выключить его он не может? – задыхаясь от кашля, спросила я.
– Ну, здесь так принято, – пожимая плечами, ответил звукорежиссер.
«Да, конечно, здесь так принято», – смиренно повторила я про себя.
Впервые я задумалась: может быть, все же разумнее будет растить моего ребенка не в России.
Измученная, я вернулась в квартиру и весь следующий день паковала вещи, чтобы лететь домой. Выглянув в окно и увидев там сумрачное зимнее небо, простирающееся над огромной страной, которую я уже привыкла называть домом, я вдруг поняла, что, наконец, нашла то, в поисках чего приехала сюда в восьмидесятые. Я нашла друзей, нашла цель в жизни, нашла семью. Но главное – в этом сложном, безумном мире я нашла себя. И женщина, которой я стала, мне нравилась.
Двадцатого февраля 1996 года я проснулась. По-настоящему проснулась. В таком состоянии бодрствования я не чувствовала себя, кажется, никогда в жизни. Я вдруг ощутила, что из кроличьей норы и растянувшихся в ней на десятилетие грез меня вышвырнуло обратно в реальность. В это мгновение я осознала, что в Россию больше не вернусь.
Через несколько часов, в самолете, я все еще чувствовала опьянение от проносившихся у меня в сознании, как кадры из кинофильма, воспоминаний о Стране Чудес. В каком-то смысле все это произошло мгновенно. Но верно и другое – за это десятилетие я будто прожила много жизней. В них было все – приключения, яркие краски, фантазии. И была боль, много боли. Я пока не понимала, забираю ли я все это с собой или оставляю навсегда в прошлом.
«Что я делаю?» – в растерянности бормотала я про себя, глядя из иллюминатора, как самолет набирает высоту и уносится вдаль от Страны Чудес. Взглянуть на эту страну и попрощаться с нею – или пусть ее?
– Кто я? – вдруг произнесла я вслух. – Без Страны Чудес?
Бросив последний взгляд на исчезающие под облаками окрестности большого города, я положила руку себе на живот. Я вдруг вспомнила, что увожу с собой то, что останется со мной навсегда. Меня переполнили счастье, любовь и благодарность. Все воспоминания, лица всех тех, кого я любила здесь и там, и тех, кто уже ушел, – все это неизгладимо отразится на лице моей дочурки. Оно будет напоминать мне обо всем, что привело меня к ней.
Прямо на борту самолета я написала новую песню.
Джоанна. 1996 г.
ВИКТОР ЦОЙ
СЕРГЕЙ КУРЁХИН
ГЕОРГИЙ «ГУСТАВ» ГУРЬЯНОВ
ТИМУР НОВИКОВ
АНДРЕЙ КРИСАНОВ
ГРИША СОЛОГУБ
КОЛЯ ВАСИН
САША БАШЛАЧЁВ
МАРЬЯНА ЦОЙ
МАЙК НАУМЕНКО
АНДРЕЙ «ДЮША» РОМАНОВ
МИХАИЛ «ФАН» ФАЙНШТЕЙН-ВАСИЛЬЕВ
СЛАВА ЗАДЕРИЙ
ВЛАДИМИР ЛИПНИЦКИЙ
АЛЕКСАНДР ЛИПНИЦКИЙ
АЛЕКСАНДР «РИКОШЕТ» АКСЕНОВ
АЛЕКСАНДР КОНДРАШКИН
АНДРЕЙ «СВИН» ПАНОВ
ВЛАДИСЛАВ МАМЫШЕВ-МОНРО
ОЛЕГ КОЛОМЕЙЧУК (ГАРИК АССА)
АРКАДИЙ ДРАГОМОЩЕНКО
ИГОРЬ ЧУМИЧКИН
СЕРГЕЙ САВЕЛЬЕВ
ЛИЗА КУРЁХИНА
ИРИНА КАСПАРЯН
ТАМАРА ВИКТОРОВНА ФАЛАЛЕЕВА
НИНА ВИКТОРОВНА ПЛАНСОН
ВЛАДИМИР БОЛУЧЕВСКИЙ
ЮРИЙ КРАСЕВ «ЦИРКУЛЬ»
БОРИС РАЙСКИН
ЕГОР ЛЕТОВ
ТАТЬЯНА ВАСИЛЬЕВА
ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВ
АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВ
PAUL DELPH
ANDY WARHOL
DAVID BOWIE
Люди, которым я хочу выразить огромную благодарность за помощь в создании этой книги:
ЛЮДА НОВОСАДОВА, которая неустанно помогала мне с датами, событиями и фотографиями
ОЛЕГ КОТЕЛЬНИКОВ, оформивший книгу своими замечательными эксцентричными рисунками
БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ
ЮРИЙ КАСПАРЯН
КОНСТАНТИН ЭРНСТ
НАТАША РАЗЛОГОВА
ЕВГЕНИЙ ДОДОЛЕВ
ФЕДОР БОНДАРЧУК
ГАРИК СУКАЧЁВ
СЕРГЕЙ ГАЛАНИН
КОНСТАНТИН КИНЧЕВ
МИХАИЛ «БОЛЬШОЙ МИША» КУЧЕРЕНКО
АЛЕКСАНДР ЛИПНИЦКИЙ
СЕРГЕЙ БУГАЕВ «АФРИКА»
АННА КАН
АЛЕКСЕЙ ИПАТОВЦЕВ
ИГОРЬ ТОНКИХ
ВИТАЛИЙ КАЛГИН
ИГОРЬ КРУПИН
ЮЛИЯ ДАННИК
ТАТЬЯНА ЧУРСИНА
ГРИГОРИЙ КАЛУГИН
АНАСТАСИЯ КРЮЧКОВА
ЮЛИЯ ДОБРЕНКО
ИРИНА ХЛОПОВА
НАТАЛЬЯ СЕРГЕЕВА
ЕКАТЕРИНА ВАСИЛЬЕВА
ЕКАТЕРИНА ИВАНОВА
Благодарю ДЕНИСА МАГАНОВА за помощь в сохранении истории русского рока.
Помещенные в книге фотографии были сделаны различными фотографами, и мы хотели бы выразить признательность и благодарность всем тем фотографам, которые работали с Джоанной в период, описанный в этой книге:
Дмитрий Конрадт
Наташа Васильева-Халл
Георгий Молитван
Александр Шишкин
Елена Пекина
Люда Новосадова
Сергей Борисов
Валерий Потапов
Олег Беликов
Александр Петров
Александр Неменов
Леонид Шарапов
Анатолий Сягин
О. Зотова
Виктор Немтинов
Heidi Hollinger
Deborah Watson
Анатолий Азанов
Александр Астафьев
Андрей Паршуткин
Игорь Мунчин
Мария Инкова
Хочу выразить искреннюю благодарность Гранд Отелю «Европа» (Belmond Grand Hotel Europe) – мой любимейший отель в мире, самое сердце моего второго родного города – Санкт-Петербурга.
Пресс-фото для изданной в 1983 г. пластинки Beverly Hills Brat. Размалевывать стены граффити – дело, конечно же, незаконное, поэтому и наносить краску, и делать снимок приходилось просто мгновенно.
Беру интервью у Бориса во время второго приезда. По всей видимости, это август 1984 г. То, что он рассказал мне в интервью – о своей жизни, о рок-музыке в России – просто снесло мне крышу. Я бы говорила с ним сутками напролет.
Первая встреча с Борисом дома у Севы. Борис на моем Walkman’е слушает мой альбом Beverly Hills Brat. Рядом с ним на диване – изданная в 1981 г. на британской Leo Records The Ways of Freedom – первая пластинка тогда еще неведомого мне Сергея Курёхина. Я еще считаю себя крутым американским рокером. Но уже через несколько минут, впервые услышав музыку «Аквариума», я пойму, что Борис – маг и волшебник, а я – просто глупая поп-певичка. Апрель 1984 г.
Последний день первого приезда. Перед отъездом в аэропорт Борис пригласил меня на службу в церковь. Он уже одет в мои джинсы, мои красные кроссовки, на голове у него подаренная мною черная бандана, а на плече – моя сумка. Мне нравилось дарить ему вещи, и нередко я просто снимала с себя тот или иной предмет одежды и тут же отдавала ему. Апрель 1984 г.
Впервые в Рок-клубе. 1984 год. За кулисами Борис знакомит меня с братьями Сологубами из выступавшей в тот вечер группы «Странные Игры». Увидев Витю и Гришу, я почувствовала, будто нахожусь где угодно на рок-концерте на Западе, настолько все это было похоже.
С Сергеем и Борисом дома у Алекса Кана. Одно из многочисленных обсуждений планов по изданию Red Wave: какие инструменты и аппаратура нужны группам и тому подобное. 1985 г.
Мы с Борисом у него дома. Просто болтаем. С ним всегда интересно говорить – он бесконечно много знает о литературе и культуре всего мира. 1985 г.
Мы с Сергеем – как обычно, сплетенные воедино. Мы всегда сидели вместе, слушая Бориса и строя самые безумные планы. 1985 г.
Мы с Борисом в ванне моего номера в гостинице «Космос» в Москве во время съемок нашего дуэтного видео I Got You Babe. 1985 г.
Я помогаю Борису перед концертом в гримерке Рок-клуба. На нем – привезенные мною голубой концертный комбинезон, грим и бандана с заклепками. 16 марта 1985 г.
Сергей и Борис с привезенными мною новым синтезатором и четырехканальным микшерским пультом. Из-за многочисленных подарков меня стали называть «Санта-Клаус». Прозвище мне понравилось – мне было ужасно приятно, что я могу доставлять ребятам радость. 1985 г.
С группой «Кино». Мы много времени проводили вместе, бесконечно слушая новую музыку, главным образом английскую. Джоанна в центре, слева направо: Георгий «Густав» Гурьянов, Юрий Каспарян, Виктор Цой. 1986 г.
С Колей Васиным в его битловской квартире-музее. У него в руках – переданная мне специально для него фирмой Capitol «золотая пластинка» Битлз с именной надписью «для Васина». 1986 г.
Первая встреча с Костей Кинчевым. На балконе дома Алекса Кана мы снимаем рекламный клип для MTV. 1985 г.
Этот кадр из фотосессии для Red Wave в Михайловском саду. Помню, что было чудовищно холодно. Губы у меня посинели, а ребятам хоть бы что – подумаешь, еще один холодный зимний день в Ленинграде. Настроение у всех было прекрасное – в этот день они поверили, что пластинка-таки выйдет в свет. 1985 г.
Энди Уорхол с подаренным ему мною коллажем Олега Котельникова. Я также подарила ему коллаж Новикова и показала множество фотографий с работами русских художников. Он был невероятно впечатлен и заинтригован моими рассказами о существующем в России таком искусстве и таких художниках. 1986 г.
Мы с Борисом на фото для журнала MUSICIAN. Борис всегда умел одеться так, чтобы выглядеть настоящей богемой. Мне ужасно нравились большие серебряные кольца с камнями, которые он всегда носил. 1986 г.
Фотосессия в футболках журнала INTERVIEW в мастерской Новикова. Ребята с удовольствием носили привезенные футболки и с удовольствием позировали в них. Иногда – как в данном случае – Сергей организовывал съемку и определял композицию кадра. Слева направо: Слава Задерий, Костя Кинчев, Джоанна, Тимур Новиков, Виктор Цой, БГ, Сергей Курехин, Георгий «Густав» Гурьянов. 1986 г.
В своей родной Beverly Hills High School я показываю школьникам видеоклипы с русскими группами. Они были потрясены, узнав, что группы, которые я им показываю, – из России, выглядели и вели себя они так, как выглядят и ведут себя рокеры во всем мире. Моя миссия выполнена! 1986 г.
Кинчев – кадр из снятого мною видеоклипа к песне «Алисы» «Экспериментатор». Камера любила Костю и его невероятную энергию. Все, что мы снимали с ним, выглядело просто фантастически. 1986 г.
С Тимуром и Густавом в тимуровской мастерской «Новых художников». Обычное дуракаваляние. 1986 г.
Подготовка к барабанному концерту Сергея на Петропавловской крепости в День города. Мне ужасно нравилось быть частью этого грандиозного действа. Май 1986 г.
Я показываю Башлачеву только что отснятые кадры того, как он поет. Видео тогда было еще огромной редкостью, и музыканты почти никогда не видели свои выступления со стороны. Поэтому, когда такая возможность выпадала, они всегда были потрясены увиденным и в то же время счастливы. 1986 г.
С Костей в квартире Коли Васина. Оба мы разукрашены синей губной помадой и черным лаком для ногтей, которые я привезла из Лос-Анджелеса. По-английски Костя не говорил, но нас связывала какая-то магнетическая связь, и нам нравилось быть вместе. 1986 г.
Виктор за работой у себя в котельной «Камчатка». Иностранцам приходить туда было не положено, но он как-то меня протащил. Я была потрясена, увидев, что знаменитая рок-звезда занимается такой грязной работой, но Виктору она, очевидно, нравилась. 1986 г.
С Колей Васиным у него дома. Как и большинство рокеров Коля обожал Америку и трепетно относился к привезенному ему в подарок звездно-полосатому флагу. 1986 г.
С Густавом, Африкой и художником Кириллом Хазановичем в театре Эрика Горошевского после спектакля «Нового театра» «Идиот». 1986 г.
Тусовка дома у Бориса с «Аквариумом» и женами музыкантов. Я обожала такие тусовки и такой образ жизни. Снизу вверх против часовой стрелки: БГ, Джоанна, Андрей «Дюша» Романов, журналист Борис Малышев, жена Михаила Файнштейна Галина Ординова, Алексей Ипатовцев, Саша Титов. 1986 г.
Женя Федоров «Ая-яй» и Александр «Рикошет» Аксенов из группы «Объект насмешек». Я снимала их репетицию, они разошлись настолько, что Рикошет разрезал себе руку, но продолжал петь и репетицию не остановил. 1986 г.
Завтрак в квартире Саши Липницкого в Москве, где во время приездов в Москву останавливались многие ленинградские рокеры. Саша всем помогал, организовывал быт и питание музыкантов во время их пребывания в столице. Слева направо: Виктор Цой, Сергей Курехин, Джоанна, Юрий Каспарян, Сергей Бугаев «Африка». 1986 г.
Густав состригает длинные волосы Юрия во время долгого периода, когда мне не давали визу на въезд в СССР и наша намеченная на апрель 1987 года свадьба сорвалась. Это было тяжелое и грустное время. Я знаю, что Юрий ощущал свою беспомощность из-за неспособности хоть как-то повлиять на ситуацию. 1987 г.
На кухне у Бориса, во время моего короткого, на семь часов, полулегального проникновения в Ленинград на круизном судне из Хельсинки. В визе мне по-прежнему отказывали, и к тому времени я уже несколько месяцев не была в России. На сей раз я впервые приехала с матерью, и она тогда познакомилась с Юрием, Борисом и остальными ребятами. Слева направо: Джоан Николс, Джоанна, Юрий Каспарян, Виктор Цой. 1987 г.
Фотосессия на крыше у Бориса для часов Swatch. На этой крыше мы проводили много времени – это было укромное место, где нас никто не видел, зато перед нами открывались великолепные, величественные виды города. Слева направо: Юрий Каспарян, Джоанна, Алекс Кан, Виктор Цой. 1987 г.
Прощание с Борисом и Виктором в завершение моего короткого семичасового приезда на пароме из Хельсинки в августе 1987 г.
С Юрием на площади перед Зимним дворцом во время празднования 70-й годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1987 г. Этот снимок вошел в статью, опубликованную в Los Angeles Times Magazine.
Отъезд от Дворца бракосочетаний. От меня не ожидали, что, выпив бокал шампанского, я швырну его наземь. 2 ноября 1987 г.
После свадебной церемонии мы отправились в поездку по городу, останавливаясь для фото у самых ярких мест. На берегу Невы. Слева направо: Георгий «Густав» Гурьянов, БГ, Джоанна, Юрий Каспарян, Игорь Тихомиров, Саша Титов, Андрей Крисанов. Сидят Виктор Цой и Сергей Бугаев «Африка». 2 ноября 1987 г.
Вторая, американская свадьба Джоанны и Юрия в присутствии отца Юрия Дмитрия в доме родителей Джоанны в Беверли Хиллз. Май 1988 г.
Борис, пораженный изобилием товаров в Америке. Полароидный снимок. 1988 г.
«Три мушкетера» в Беверли Хиллз. Первый приезд Виктора в Америку. Февраль 1989 г.
Африка и Тимур Новиков. Май 1989 г.
Каспарян, Стингрей, Цой и Наташа Разлогова на снегомобилях в Парк-Сити, штат Юта. Январь 1990 г.
Цой, Стингрей и японские друзья. Токио, апрель 1990 г.
Ирина Каспарян, Джоанна Стингрей, Юрий Каспарян, Наташа Разлогова, Георгий «Густав» Гурьянов, Игорь и Маня Тихомировы у могилы Виктора Цоя. Ленинград, Богословское кладбище, август 1990 г.
Концерт памяти Виктора Цоя, Москва, стадион «Лужники», 26 октября 1990 г.
Стингрей на съемках видеоклипа Danger. 1992 г.
Оператор Миша Мукасей, Джоанна Стингрей и Федор Бондарчук на съемках клипа Steel Wheels. Москва, 1992 г.
Слава Бутусов и Джоанна Стингрей в программе «Частная вечеринка». Апрель 1993 г.
Джоанна и Костя Кинчев на съемках клипа «Все это рок-н-ролл». Москва, весна 1992 г.
Гарик Сукачев, Саша Скляр, Володя Шахрин и Джоанна Стингрей на съемках клипа «Все это рок-н-ролл». Москва, весна 1992 г.
Сергей Галанин, Джоанна Стингрей и Гарик Сукачев. Концерт «Все это рок-н-ролл». Москва, 16 мая 1992 г.
Джоанна Стингрей и Костя Кинчев на съемках клипа «Все это рок-н-ролл». Москва, весна 1992 г.
Стингрей и Сукачев. Концерт «Рок чистой воды». Москва, стадион «Лужники», 25 мая 1992 г.
Джоанна в своей любимой футболке. 1992 г.
Борис Гребенщиков и Джоанна Стингрей на съемках клипа Come Together. Москва, июнь 1993 г.
Джоанна на концерте Greenpeace Rocks в ДК Горбунова. Москва, 19 июня 1993 г.
Андрей Макаревич и Джоанна Стингрей на концерте Greenpeace Rocks в ДК Горбунова. Москва, 19 июня 1993 г.
Джоанна Стингрей и Юрий Шевчук на концерте Greenpeace Rocks в ДК Горбунова. Москва, 19 июня 1993 г.
Джоанна и Саша Васильев. Москва, июль 1993 г.
Джоанна у собора Василия Блаженного. Москва, Красная площадь, 1994 г.
Джоан и Фред Николас на бракосочетании Джоанны и Саши в здании окружного суда Беверли Хиллз. Ноябрь 1995 г.
Джоанна Стингрей и ее муж Саша в Москве. 1996 г.
Джоанна. 1996 г.
С Мэдисон на Арбате в Москве перед красочной, разукрашенной граффити стеной Виктора Цоя. Стена высотой три метра сверху донизу расписана строчками из песен Цоя и обращенными к нему восторженными посланиями фанов. Люди регулярно приходят сюда и оставляют у стены цветы и сигареты. 2004 г.
Джоанна с дочерью Мэдисон на концерте в московском клубе Б2 в честь 20-летия ее первого приезда в Россию. 2004 г.
Борис и Мэдисон, Санкт-Петербург. Май, 2018 г.
Джоанна и Мэдисон – поцелуй Борису. Май, 2018 г.
Джоанна с дочерью Мэдисон перед собором Василия Блаженного в Москве. 2019 г.
Сергей Бугаев «Африка», Джоанна Стингрей, Сева Гаккель и Михаил «Большой Миша» Кучеренко. Санкт-Петербург. Май, 2018 г.
Наташа Каспарян, Саша Цой, Мэдисон, Джоанна и Юрий на Неве. Май, 2018 г.
Джоанна и Юрий на Неве. Май, 2018 г.
Джоанна и Юрий на балконе ее номера в гостинице «Европа» с видом на Площадь Искусств и Храм Спаса на Крови, Санкт-Петербург. Май, 2018 г.
Саша Цой и Мэдисон Стингрей на Неве. Санкт-Петербург. Май, 2018 г.
Джоанна и Борис на балконе гостиницы «Belmond Europe Hotel», Санкт-Петербург. Май, 2018 г.
С Мэдисон за чаем дома у Саши Липницкого во время интервью российскому телевидению. Москва. 2004 г.
Мэдисон с бабушкой («баба», как она ее называла) Татьяной Васильевой. Москва. 2004 г.
Ахмет Эртегун (1923–2006) – турецко-американский бизнесмен, основатель и президент Atlantic Records.
Отец Джоанны Сидни Филдс (1914–2001) – джазовый музыкант, менеджер и продюсер. Документальный фильм «Правда о коммунизме» (1962) – его единственный опыт работы в кинематографе. (
Фредерик Николас (р. 1920), кроме успешной карьеры в юриспруденции и инвестициях, широко известен и как коллекционер, знаток искусства и меценат. При его активном участии создавались Концертный зал им. Уолта Диснея и Музей современного искусства в Лос-Анджелесе. В течение пяти лет он был председателем Совета попечителей музея.
EP (Extended Play) – виниловая пластинка на четыре песни, в отличие от SP (Single Play) – сингла с двумя песнями и LP (Long Play) – долгоиграющего альбома.
Милтон Берл (настоящее имя Мендель Берлингер) (1908–2002) – американский актер-комик, звезда американского телевидения 50-х годов, снимался в кино, в том числе и в таких знаменитых картинах, как «Займемся любовью» с Ивом Монтаном и Мерилин Монро, «Этот безумный, безумный, безумный, безумный мир», и в фильме Вуди Аллена «Бродвей Дэнни Роуз».
Tower Records – одна из крупнейших в мире розничных сетей музыкальных магазинов. Основана в 1960 году в Калифорнии. Просуществовала до 2006 года, когда было объявлено о банкротстве и ликвидации компании.
Studio 54 – культовый ночной клуб и всемирно известная дискотека в Нью-Йорке, открывшийся в апреле 1977 года на пересечении Бродвея и 54-й улицы (отсюда название). На рубеже 70–80-х годов – главное место ночной, светской и концертной жизни Нью-Йорка.
На обложке альбома Rolling Stones Sticky Fingers размещена фотография облаченной в джинсы мужской промежности с явственно выделяющимся контуром пениса. На оригинальном издании обложка была украшена настоящим работающим зиппером. Дизайн приписывают Энди Уорхолу, но ему на самом деле принадлежит лишь общая идея. Автор фотографии – Билли Нейм, а дизайн разрабатывал Крэг Браун.
Знаменитый гастрономический магазин деликатесов и ресторан на фешенебельной Родео-драйв в Беверли Хиллз.
На конкурсах красоты титул «Мисс Дружелюбие» (Miss Congeniality) присваивается участнице, которую члены жюри сочтут самой приятной и дружелюбной. Одноименный фильм (в российском прокате «Мисс Конгениальность») с Сандрой Буллок в главной роли вышел в свет только в 2000 году, через много лет после приезда Джоанны в СССР.
Виолончелист «Аквариума» Сева (Всеволод) Гаккель жил и продолжает жить в так называемом Доме полярников на улице Восстания. Жилой дом Главсевморпути (официальное название) был построен в 1935 году в стиле сталинского неоклассицизма для участников полярных экспедиций и членов их семей. Отец Севы Яков Гаккель (1901–1965) принимал участие в многочисленных полярных экспедициях, в том числе на ледоколах «Сибиряков» (1932) и «Челюскин» (1934).
Сергей Курёхин (1954–1996) – музыкант, композитор, режиссер, актер, политический деятель, создатель и лидер знаменитого оркестра «Популярная Механика», автор легендарной телевизионной провокации «Ленин-гриб», одна из самых ярких фигур российской культуры 80–90-х годов, в первой половине 80-х годов активно сотрудничал с «Аквариумом».
Концерт проходил в квартире подлежащего капремонту здания на улице Петра Лаврова (ныне Фурштатская). Квартира была предоставлена для собраний объединения неофициальных литераторов «Клуб-81», с которым тесно сотрудничал Сергей Курёхин.
Созданный еще в 60-е годы Колей Васиным (1945–2018) у себя дома музей «Битлз» сегодня под названием «Храм любви, мира и музыки имени Джона Леннона» располагается во дворе Арт-центра «Пушкинская-10» по адресу Лиговский проспект, 53.
Речь идет о флотских тельняшках – излюбленном одеянии группы художников «Митьки», с которыми в 80-е годы тесно дружил и сотрудничал «Аквариум».
Анатолий «Джордж» Гуницкий (р. 1953) – сооснователь вместе с Борисом Гребенщиковым группы «Аквариум», автор многочисленных текстов к песням группы, особенно раннего ее периода, известный поэт, драматург, рок-журналист и критик.
С момента начала записи полноценных магнитоальбомов и вплоть до того, как их уже в перестроечные годы стало возможно издавать на промышленных носителях (LP, CD), «Аквариум» и вслед за ним другие группы ленинградского рока «издавали» их на магнитной ленте, на коробки с которой наклеивались специально сделанные для данного альбома концептуальные художественные фотографии. Автором фотографий чаще всего выступал фотохудожник Андрей «Вилли» Усов.
Ленинградский рок-клуб был создан на основе Ленинградского межсоюзного дома самодеятельного творчества 7 марта 1981 года.
В 1981 году одновременно с рок-клубом были созданы под кураторством Комитета государственной безопасности Ленинграда еще два полуофициальных самодеятельных объединения прежде неофициальных литераторов и художников – соответственно, Клуб-81 и Товарищество экспериментального изобразительного искусства (ТЭИИ).
Гребенщиков здесь не совсем точен. На самом деле в первые годы существования рок-клуба билеты были бесплатные.
БГ имеет в виду вызванный панком невероятный всплеск независимых фирм грамзаписи в Британии во второй половине 70-х годов.
Речь идет о фестивале «Весенние ритмы. Тбилиси-80» – первом официальном рок-фестивале в СССР. Инспирированное панк-роком выступление «Аквариума» вызвало бурный скандал, возмущенное жюри покинуло зал, а в Ленинград отправились гневные письма с обвинениями в адрес «Аквариума». В результате Гребенщиков был исключен из комсомола и уволен с работы.
Сергей Бугаев «Африка» (р. 1966) – музыкант, художник, актер, активный член ленинградской андеграундной тусовки 80-х годов. Снялся в главной роли в фильме Сергея Соловьева «Асса» (1986).
Тимур Новиков (1958–2002) – ленинградско-петербургский художник, создатель художественной группы «Новые художники», основатель Новой Академии изящных искусств, автор визуальной концепции концертов «Кино», активный участник «Поп-Механики». Одна из ключевых фигур ленинградско-петербургского андеграунда 80–90-х годов.
Александр Кан (р. 1954) – журналист, критик, переводчик, продюсер. Основатель и президент Ленинградского Клуба современной музыки (1979–1982), основатель и арт-директор фестиваля «Открытая музыка» (1988–1993), автор нескольких книг о ленинградском андеграунде. С 1996 г. – обозреватель Русской службы Би-би-си в Лондоне. Переводчик данной книги.
В 1980 году в возрасте 14 лет Африка познакомился у себя в Новороссийске с приехавшей туда на летние гастроли ленинградской группой «Странные игры» и вместе с ними приехал в Ленинград.
Аппарат – так на сленге рок-музыкантов называлась концертная усилительная аппаратура и динамики.
Николай Михайлов (р. 1953) – президент Ленинградского рок-клуба с 1982 по 1988 г.
Ленинградский рок-клуб располагался в самом центре города, в здании Театра Ленинградского дома межсоюзного самодеятельного творчества на ул. Рубинштейна, д. 13. Сейчас в этом здании находится театр «Зазеркалье».
Юрий Каспарян (р. 1963) – гитарист группы «Кино», активный участник «Поп-Механики». После смерти Виктора Цоя долгое время работал в группе «Ю-Питер» Вячеслава Бутусова. В настоящее время – автор и главный исполнитель проекта «Симфоническое Кино». С 1987 по 1991 год – муж Джоанны Стингрей.
Александр Ляпин (р. 1956) – гитарист «Аквариума» (1982–1991), постоянный участник «Поп-Механики», работал также с ДДТ. Основатель и лидер собственных групп «Ну, Погоди», «ТелеУ», «Опыты Александра Ляпина», «ROCKМЕХАНИКА». С 2012 года постоянно живет в США.
Название главы (в оригинале Rebel Without a Clue) иронически обыгрывает название знаменитого американского фильма «Бунтарь без причины» (Rebel Without a Cause). Вышедшая в 1955 году картина с Джеймсом Дином в главной роли стала одним из первых художественных отражений растущего самосознания молодой Америки и провозвестником революционных перемен 60-х годов.
Я по-русски не понимаю, я по-русски не понимаю, я по-русски не понимаю.
Как. Зовут?
Иди!
Аркадий Драгомощенко (1946–2012) – поэт, прозаик, эссеист, переводчик, активный участник литературного объединения «Клуб-81», близкий друг Сергея Курёхина.
В 80-е годы консульства западных стран в Ленинграде активно приглашали деятелей культурного андеграунда на всевозможные приемы и вечеринки – как непосредственно в зданиях дипломатических представительств, так и в частных резиденциях.
Певица Валентина Пономарева (р. 1939) широкой публике больше всего известна как солистка цыганского трио «Ромэн» и исполнительница песен в фильме Эльдара Рязанова «Жестокий романс». Активно сотрудничала с джазовыми и роковыми музыкантами, в том числе с Сергеем Курёхиным и группой «Аквариум».
Владимир Чекасин (р. 1947) – саксофонист, композитор, один из ведущих музыкантов советского и постсоветского джазового авангарда. Участник знаменитого вильнюсского трио Ганелин – Тарасов – Чекасин. В 80-е годы активно сотрудничал с Сергеем Курёхиным и группой «Аквариум».
Сергей Курёхин учился последовательно в Институте культуры им. Н. К. Крупской на дирижерском, фортепианном и оркестровом отделениях и на дирижерско-хоровом отделении музыкального училища им. Мусоргского. Ни то ни другое учебное заведение он не окончил.
Спортивно-концертный комплекс им. Ленина (ныне Спортивно-концертный комплекс «Петербургский») – крупнейшее спортивно-концертное сооружение Петербурга, построенное к Московским Олимпийским играм 1980 г.
Евгений «Юфа» Юфит (1961–2016) – художник, фотограф, кинорежиссер, основатель студии «Мжалалафильм» и художественного течения «некрореализм». Идеолог стихийно возникшей в конце 1970-х годов группы купчинских панков, в которую среди прочих входили и Виктор Цой, и Андрей Панов (Свинья). Один из лидеров движения «параллельное кино». В постсоветские годы его фильмы получали призы на международных фестивалях.
В 1986 году «Новые художники» по инициативе Тимура Новикова создали «Клуб друзей Маяковского».
Георгий «Густав» Гурьянов (1961–2013) – музыкант, художник, барабанщик группы «Кино» и оркестра «Поп-Механика». Параллельно с музыкой Гурьянов, в детстве учившийся в художественной школе, активно занимался живописью, входил в группу «Новые художники». По итогам аналитического обзора российского рынка современного искусства в 2016 году, уже после смерти, признан самым дорогим художником России последних 10 лет среди достигших карьерного пика после 1991 года и выставлявшихся на аукционах в последнее десятилетие.
«Большой дом» – неофициальное название здания управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области по адресу: Литейный пр., 4. Напротив «Большого дома» в старом, подлежащем капремонту жилом доме на улице Каляева (ныне Захарьевская) в середине 80-х годов располагалась большая мастерская «Новых художников», получившая название «Галерея ”Асса”».
Легендарная котельная на Петроградской стороне, где Виктор Цой проработал кочегаром с лета 1986 по январь 1988 г. Кроме Цоя, в «Камчатке» работали еще несколько известных ленинградских рок-музыкантов и художников: Слава Задерий («Алиса»), Александр Башлачёв, Олег Котельников («Новые художники») и др. Уже тогда «Камчатка» стала культовым местом, где проходили неофициальные концерты. «Камчатка» увековечена в одноименной песне группы «Кино» и в фильме Алексея Учителя «Рок». Сейчас там музей Виктора Цоя и клуб, где регулярно проводятся концерты и кинопоказы.
Район Лос-Анджелеса, ограниченный бульваром Сансет на юге и дорогой Малхолланд Драйв на севере.
Храм на Крови (официальное название – Собор Воскресения Христова на Крови, еще его называют храм Спаса на Крови) – православный собор в центре Петербурга, на берегу канала Грибоедова рядом с Михайловским садом и Конюшенной площадью. Построен в 1883–1907 гг. на месте убийства 1 марта 1881 г. императора Александра II. Отсюда и название. Редкое для Петербурга традиционно русское архитектурное решение с куполами-луковками. Купола Храма-на-Крови хорошо были видны с крыши расположенного неподалеку дома на ул. Софьи Перовской (ныне Малая Конюшенная), где в 80-е годы жил Борис Гребенщиков.
Аспен – знаменитый фешенебельный лыжный курорт в штате Колорадо.
Red Wave («Красная волна») – спродюсированный Джоанной Стингрей и изданный в 1986 году на американской фирме Big Time двойной виниловый альбом с композициями четырех групп ленинградского рока: «Аквариум», «Кино», «Алиса» и «Странные Игры». Далее в этой книге подробно описывается история его создания.
Кастор и Полидевк (римское имя – Поллукс) – герои древнегреческой мифологии, братья-близнецы. По одной из версий мифа, Кастор был убит, а Полидевк получил от Зевса дар бессмертия, но поделился даром с братом. Тогда Зевс предоставил Полидевку выбор: или вечно пребывать на Олимпе одному, или вместе с братом проводить один день на Олимпе, другой – в подземном царстве. Верный брат выбрал последнее, и с тех пор Кастор и Поллукс один день были бессмертными, другой смертными.
Мать Джоанны Джоан Кейн (урожденная Кузьмич, смешанных польских, русских и словацких корней) в 1952 году получила титул «Мисс Нью-Йорк». Она также снималась вместе с Мэрилин Монро в роли одной из участниц женского биг-бенда в знаменитом фильме «В джазе только девушки» («Некоторые любят погорячее»).
Святослав «Слава» Задерий (1960–2011) – ленинградский рок-музыкант, основатель группы «Алиса». «Алису» Задерий собрал в Ленинграде в 1983 году и год спустя, в 1984-м, пригласил в нее москвича Константина Кинчева.
Алексей Вишня (р. 1964) – петербургский рок-музыкант и звукорежиссер. Звукорежиссуре учился у знаменитого Андрея Тропилло. В 1984 году у себя дома оборудовал студию звукозаписи, которую назвал «Яншива Шела». В студии Вишни записывались «Кино», Александр Башлачёв, «Кофе», «АВИА» и другие ленинградские рок-музыканты.
Джоанна имеет в виду, что в молодые годы, до того, как стать рок-звездой, Константин Кинчев среди прочих занятий работал натурщиком в Московском художественном институте им. Сурикова.
Эй, вы что, я британский турист (
We Are the World («Мы – это мир») – популярный в 1985 году благотворительный сингл супергруппы из 45 американских артистов USA for Africa (United Support of Artists for Africa). Написанная Майклом Джексоном и Лайонелом Ричи песня призывала объединиться для помощи голодающим Африки.
Мы не говорим на вашем языке! (
Wonder Bread – популярная в Америке марка хлеба. Wonder по-английски – чудо.
The Factory («Фабрика») – арт-студия Энди Уорхола в Нью-Йорке.
Уорхол умер 22 февраля 1987 года после затяжной болезни желчного пузыря.
Кит Харинг (1958–1990) и Жан-Мишель Баския (1960–1988) – художники из круга Уорхола.
Банки с супом «Кэмпбелл» (Campbell’s Soup Cans) – одна из самых известных работ Уорхола.
Запрет на провоз банок с жидкостью в ручной клади был введен после терактов 11 сентября 2001 года.
Лео (Леонид) Фейгин (р. 1938) эмигрировал из СССР в начале 70-х, под именем Алексей Леонидов работал в Русской службе Би-би-си ведущим программы «Джаз» и вместе с Севой Новгородцевым соведущим программы «Севаоборот». В 1979 году основал независимую фирму грамзаписи Leo Records, на которой издавал пластинки с записью авангардного джаза, преимущественно из СССР: трио Ганелина, Сергея Курёхина и др. Leo Records существует и по сей день.
Американский платный музыкальный телеканал «MTV» (Music Television) начал вещание 1 августа 1981 года.
Джон Кугар Мелленкамп (р. 1951) – американский рок-музыкант.
Longhorn State – штат длиннорогой коровы – одно из прозвищ Техаса.
Всесоюзное агентство авторских прав (ВААП) монопольно занималось охраной авторских прав в СССР. Существовало с 1973 по 1991 год.
«Гора Всплесков» (Splash Mountain) – водяная горка и лабиринт ужасов, один из главных аттракционов Диснейленда, основанный на персонажах, сюжетах и песнях из классического диснеевского мультфильма «Песня Юга» (1946).
Михайловский сад – один из самых уютных парков центрального Петербурга. С юга ограничен Михайловским дворцом (Русским музеем), с севера – рекой Мойкой, с запада – каналом Грибоедова, с востока – Садовой улицей.
Добро пожаловать обратно, любимая! (
Еще до выхода Red Wave «Странные Игры» распались. Братья Сологубы создали группу «Игры», а клавишник Николай Гусев, саксофонист Алексей Рахов и барабанщик Александр Кондрашкин объединились в «АВИА».
«Красная волна: четыре андеграундные группы из СССР».
«Сумеречная зона» (Twilight Zone) – популярный американский телесериал, очередное обновление которого вышло в свет в 1985 году, как раз тогда, когда Джоанна постоянно ездила в Ленинград.
Скучаю по тебе, целую тебя (
Александр «Рикошет» Аксенов (1964–2007) – основатель и лидер существовавшей в Ленинграде с 1985 по 1991 год панк-рок-группы «Объект Насмешек».
Свинья или Свин – прозвище Андрея Панова (1960–1998), основателя и лидера группы «Автоматические Удовлетворители» (1979–1998), одной из первых и самых радикальных панк-групп в СССР. В первом составе «АУ» на бас-гитаре играл Виктор Цой.
Название главы – аллюзия на популярную на рубеже 70-х и 80-х годов песню Video Killed the Radio Star.
Песня «Видели ночь».
Андрей Крисанов (1966–2018) – художник, музыкант. Товарищ Бугаева-Африки по их родному Новороссийску. Принимал участие в концертах «Кино», был членом группы «Новые художники».
Песня «Метаморфозы».
Песня «Экспериментатор».
Raleigh Studios – основанная в 1915 году, одна из старейших и лучших студий Голливуда.
Pacific Coast Highway (PCH) – часть автодороги штата Калифорния SR1, проходит вдоль практически всего тихоокеанского побережья штата.
KROQ-FM – музыкальная FM-радиостанция, вещающая из города Пасадена в штате Калифорния и охватывающая всю территорию Большого Лос-Анджелеса. Музыкальный формат – альтернативный рок.
Сеть ресторанов, основанная в 1950 году известным актером Гарри Льюисом. Слово «Гамлет» в названии означало, что он предназначался для актеров – ведь каждый актер мечтает сыграть роль Гамлета. Первый Hamburger Hamlet был открыт на углу бульвара Сансет и Хиллдейл-авеню в Лос-Анджелесе. Впоследствии сеть разрослась до 24 ресторанов.
Melrose Avenue – фешенебельная торговая улица в Лос-Анджелесе.
Мария Шрайвер (р. 1955) – известная американская журналистка и писательница, племянница президента Джона Кеннеди, с 1986 по 2011 г. – жена Арнольда Шварценеггера и, соответственно, с 2003 по 2011 г., когда он был губернатором штата, – первая леди Калифорнии. Во время описываемых событий, то есть в 1986 году, – ведущая программы утренних новостей на канале CBS.
Михаил Кучеренко (р. 1960) – Большой Миша или Биг Миша – в студенческие годы в начале 80-х у себя в МИФИ в клубе «Рокуэлл Кент» принимал активное участие в организации рок-концертов и вскоре стал своим человеком в ленинградской рок-среде. В настоящее время – крупный специалист по аудиофильским hi-end системам.
Снежинск, он же Челябинск-70, – крупнейший в СССР центр по созданию ядерных зарядов. Случившаяся там в 1957 году техногенная авария, так называемая Кыштымская авария, привела к значительному выбросу радиации в атмосферу.
Концерты проходили во дворце спорта «Юбилейный».
Всего в тот приезд в СССР UB40 дали шесть концертов в Ленинграде и три в Москве.
Ксения – жена всеобщего приятеля Сергея Савельева. Трехкомнатная квартира Савельевых в самом начале Литейного проспекта, в двух шагах от Невского, была в то время одним из главных центров тусовки «Кино», «Поп-Механики» и «Новых художников». Именно там происходила вечеринка с музыкантами UB40. В этом же дворе в коммунальной квартире жил Тимур Новиков. Впоследствии Ксения вышла замуж за Тимура, а после его и ее смерти наследницей Тимура Новикова стала дочь Ксении Мария.
Вторая личная встреча Михаила Горбачева и Рональда Рейгана состоялась 11–12 октября 1986 года в столице Исландии Рейкьявике, на полпути между Москвой и Вашингтоном. Она считается важной вехой в советско-американском переговорном процессе по стратегическим наступательным вооружениям и первым шагом к завершению эпохи холодной войны.
Статья «Эти “доброжелательные” меценаты», авторы Андрей Комаров и Михаил Сигалов, журнал «Огонек», номер 49, 1986 год.
Кен Шаффер (р. 1947), помимо ключевой роли в издании американского альбома БГ Radio Silence, известен как изобретатель беспроводных электрогитары и микрофона. На его гитаре Джон Леннон играл во время записи своего последнего альбома Double Fantasy. Шаффер также занимался спутниковым телевидением и был первым, кто сумел наладить просмотр советского телевидения на территории США. Он также обеспечивал PR-поддержку ряду известных рок-музыкантов, среди которых были Джими Хендрикс, Стивен Тайлер из Aerosmith, группа Alice Cooper и др.
Silent Night, в немецком оригинале Stille Nacht, heilige Nacht («Тихая ночь, святая ночь»), – рождественский христианский гимн, создан в 1818 году. Одно из самых известных и широко распространенных по всему миру рождественских песнопений.
«Я не люблю работать, но мне нужны деньги! Моя жизнь – сплошной смех, но мне не смешно! Все вокруг говорят мне, что я должен делать, но я хочу только одного – быть дома с тобой!» – из песни UB40 All I Want To Do.
Алексей Ипатовцев (р. 1966) – рок-журналист, входил в редакцию самиздатовского рок-журнала «РИО». В 1985 году записал последний самиздатовский альбом «Аквариума» «Десять стрел». С 1996 года стал проводить много времени во Франции, где до 2013 года работал на Французском радио, канал «Культура». С 2014 года – медиадиректор Бориса Гребенщикова и группы «Аквариум».
Марьяна Цой (1959–2005) – жена Виктора Цоя, менеджер группы «Кино».
Всесоюзное объединение (сейчас АО) «Международная книга» занималось и занимается экспортно-импортными торговыми операциями с книгами, периодикой, аудио– и видеопродукцией. Именно при его посредничестве в марте 1988 года был заключен контракт БГ с компанией CBS на издание восьми альбомов, из которых в свет вышел только один – Radio Silence.
Владимир Ковалев «Рок-музыканты за доверие», журнал «Огонек», номер 7, февраль 1987 года.
В. Михайлов «”Красная волна” на мутной воде».
Второй, наряду с «Рокси», самиздатовский рок-журнал в Ленинграде. Название расшифровывалось двояко: «Рок-информационное обозрение» или Rock In Opposition. Главный редактор и издатель – журналист и рок-энциклопедист Андрей Бурлака. Выходил с 1986 по 1992 год. Всего вышло 27 номеров.
Организованный Аффельдтом Советско-американский поход за мир проходил по маршруту Ленинград – Новгород – Калинин – Москва 15 июня – 8 июля 1987 года. В нем приняли участие 230 американцев и 200 советских граждан.
Phil Ramone – известный американский звукорежиссер и продюсер, работавший со многими известными музыкантами, среди которых Пол Маккартни, Боб Дилан, Рэй Чарльз, Квинси Джоунс, Би-Би Кинг, Мадонна и многие другие. На этапе переговоров об издании первого американского альбома БГ рассматривался как один из возможных продюсеров. В итоге продюсером Radio Silence стал Дейв Стюарт из группы Eurythmics.
Шелковая ткань с матовым блеском.
«Джетсоны» (The Jetsons) – популярный американский научно-фантастический мультипликационный ситком, породивший особый стиль одежды, в том числе и платья, даже свадебные.
Арманд Хаммер (1898–1990) – американский предприниматель, основатель и глава корпорации Occidental Petroleum. Впервые приехав в РСФСР в 1921 году, успел повстречаться с Лениным. В течение десятилетий осуществлял деловые и культурные связи с СССР, встречался со всеми советскими лидерами вплоть до Горбачева.
К этому времени уже прошли несколько телемостов СССР – США, соведущими которых были Познер и Донахью.
В оригинале «tyrannosaurus wreck» – игра слов с названием ящера Tyrannosaurus Rex и одноименной группой Марка Болана.
Камелот – легендарный рыцарский замок короля Артура, в котором находился его Круглый стол. В ноябре 1963 года, вскоре после убийства президента Кеннеди, его вдова Жаклин в интервью журналу Life сравнила президентство своего мужа с Камелотом: «Будут и другие великие президенты, но такого другого Камелота не будет». С тех пор слово Камелот стали употреблять по отношению к клану Кеннеди.
«Я падаю на самое дно, а потом опять карабкаюсь на самый верх». В название песни Маккартни взял популярный в пору его детства на английских ярмарках аттракцион, представлявший собой спуск с горки, обвитой спиралью вокруг высокой башни.
Американская панк-группа.
Boulevard of Broken Dreams – песня Green Day.
Jane Pauley (р. 1950) – популярная американская телеведущая.
Ежедневная утренняя телепрограмма на канале NBC.
Золотой штат – одно из шутливых прозвищ Калифорнии.
Я расскажу тебе, что мне привиделось
Опасное зрелище
Рассерженные парни всю ночь играют в смертельные игры
В зубах сигареты, на головах шляпы
Сила и алчность, слепой страх
Бесхребетные и слабые, с каменными глазами
Мелкие людишки
Мутная вода спадет с твоих глаз
Надменные чинуши-учителя лепят мелких людишек
Мелкие людишки
Вы падете вместе со своей ложью
Я держусь на волоске, над головой кружат стервятники
Терпеливо ждут моей гибели
Они возводят свои ледяные стены
Им нужно развернуться, засунуть головы в землю и превратиться в пыль
Время их уходит, бессердечные души получат по заслугам
Я пою эту песню о проигранной битве
Быть может, вы встанете там, где я пала
Попав в ловушку игры без правил
Так что будьте настороже
Евгений Федоров, партия «Единая Россия».
Йосемите – один из самых высоких водопадов в Северной Америке. Совокупная высота его составляет 2 425 фута (739 м). Расположен в Йосемитском национальном парке в Калифорнии. Йосемитский водопад занимает 20-е место по высоте среди самых высоких водопадов мира.
Benedict Canyon – район западного Лос-Анджелеса на северо-западе от Беверли Хиллз. В историю культуры вошел двумя фактами: здесь находился дом Романа Полански и Шэрон Тейт, и именно здесь знаменитую актрису убила «семья» Чарльза Мэнсона. Здесь же прожил последние годы своей жизни и умер в 1996 году легендарный пропагандист ЛСД Тимоти Лири.
Александр Годунов (1949–1995) – советский и американский артист балета и киноактер. В 1979 году во время гастролей Большого театра в Нью-Йорке 29-летний Годунов обратился к американским властям с просьбой о предоставлении политического убежища. История его побега легла в основу художественного фильма «Рейс-22». В течение нескольких лет был премьером Американского театра балета. Снимался в кино в фильмах «Свидетель», «Долговая яма», «Крепкий орешек» и др. Умер от гепатита, вызванного, по утверждению врачей, хроническим алкоголизмом.
Bill Graham (1931–1991) – широко известный и очень влиятельный рок-промоутер. Начинал в середине 60-х в Сан-Франциско и первым вывел на мировую сцену Grateful Dead, Jefferson Airplane, Дженис Джоплин. Основатель легендарных концертных залов Fillmore West в Сан-Франциско и Fillmore East в Нью-Йорке и фирмы грамзаписи Fillmore Records. Среди его клиентов были Боб Дилан, Нил Янг, Led Zeppelin, Santana и многие другие.
James Taylor (р. 1948) – американский фолк-рок-музыкант и автор песен, пятикратный лауреат премии «Грэмми»; в 2000 году введен в Зал славы рок-н-ролла.
Bonnie Raitt (р. 1949) – американская певица, гитаристка, автор и исполнитель песен в стилях блюз, кантри, рок, фолк. Лауреат 10 премий Grammy, включена в Зал славы рок-н-ролла и Зал славы блюза.
Американская рок-группа.
Steve Wozniak (р. 1950) – американский изобретатель, инженер-электронщик и программист, вместе со Стивом Джобсом и Рональдом Уэйном в 1976 году основал компанию Apple Computer.
Кроме упомянутых, в проходившем 4 июля 1987 года, в День независимости США, на московском стадионе «Измайлово» первом в СССР рок-концерте под открытым небом принял участие еще и Карлос Сантана. С советской стороны выступали группы «Круиз», «Автограф», Жанна Бичевская.
Речь идет о фильме «Асса».
Застилающие солнечный свет облака из выхлопных газов от передвигающегося исключительно на автомобилях огромного города – характерная черта Лос-Анджелеса. 21 сентября 2018 года газета Los Angeles Times сообщила о 87 днях непрерывного смога в городе.
«She’s beauty and she’s grace» – строчка из песни Miss United States канадского актера, певца, режиссера и продюсера Уильяма Шатнера (William Shatner). Особую популярность песня приобрела после появления ремикса, сделанного продюсерским дуэтом Berman Brothers для фильма «Мисс Конгениальность».
Название главы (в оригинале The Boys Are Back) отсылает к популярной песне группы Thin Lizzy The «Boys Are Back in Town».
Ziggy Stardust (Зигги Звездная Пыль) – одно из сценических воплощений Дэвида Боуи. Образ появился в одноименной песне и в получившем от нее название концептуальном альбоме The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars (1972).
Существует гетерохромия – редко встречающееся состояние, при котором радужные оболочки правого и левого глаза имеют разный цвет. Оно является результатом относительного избытка или недостатка пигмента меланина. У Боуи, однако, была анизокория – симптом, характеризующийся разным размером зрачков правого и левого глаза. Левый зрачок у него был постоянно расширен, что создавало иллюзию глаз разного цвета, так как зафиксированный левый зрачок, в отличие от здорового правого, не реагирует на изменение света. В итоге левый глаз у него казался темным из-за черноты расширенного зрачка, по сравнению с голубым правым зрачком. Считается, что анизокория Боуи стала результатом неудачного падения в ходе подростковой драки в 1962 году, когда ему было 15 лет.
Thin White Duke – еще один сценический облик Боуи. Ассоциируется главным образом с альбомом Station to Station (1976) и упоминается в заглавной песне альбома, хотя имидж Герцога уже использовался в ходе продвижения предыдущего альбома Young Americans. Визуально образ был расширенным вариантом Томаса Джерома Ньютона – персонажа, сыгранного Боуи в научно-фантастическом фильме «Человек, который упал на Землю».
Крыльями на каблуках или на пятках, символизирующими легкость и скорость, был оснащен древнегреческий бог Гермес (у римлян – Меркурий).
В оригинале «Крик в жизни» из первого альбома «Игр» на текст друга В. Сологуба французского поэта Филиппа Лебо. Как говорит сам Сологуб, «остросоциальная песня, никакого отношения к путешествиям не имеет».
Игорь Тихомиров – бас-гитарист «Кино».
Название главы (в оригинале Meet the Parents) отсылает к одноименной комедии с Беном Стиллером и Робертом де Ниро в главных ролях.
В Ленинграде, помимо Первого и Второго каналов Центрального телевидения, было еще и местное Ленинградское телевидение, на котором, собственно, в 1984 году и появилась программа «Музыкальный ринг». В перестроечные годы некоторые, самые популярные выпуски «Музыкального ринга» ретранслировал Первый канал ЦТ.
David Letterman (р. 1947) – ведущий популярных вечерних ток-шоу Late Night with David Letterman (NBC) и Late Show with David Letterman (CBS). Программы Леттермана отличались откровенностью проникновения в жизнь знаменитостей.
Дом культуры 1 Мая на проспекте Карла Маркса (теперь Большой Сампсониевский) на Выборгской стороне – историческое здание начала конца ХIХ века в стиле модерн. До революции в нем располагался дом Сампсониевского братства при Сампсониевском соборе. В советские годы клуб, а затем ДК 1 Мая. В 80-е годы – одно из мест регулярных концертов групп рок-клуба. Ныне здание принадлежит Санкт-Петербургскому государственному университету, в нем располагается дом молодежи Выборгского района «Форпост».
Helter Skelter – песня из «Белого альбома» «Битлз» (1968), звучание которой Маккартни намеренно сделал максимально громким и «грязным». Считается в истории рок-музыки решающим влиянием на возникновение и предтечей и провозвестником появившегося спустя год-два стиля heavy metal.
Андрей «Дюша» Романов (1956–2000) – флейтист и клавишник «Аквариума». Впоследствии создатель и лидер группы «Трилистник».
Олег Гаркуша (р. 1961) – музыкант, поэт, актер, главный шоумен группы «АукцЫон», активный участник «Поп-Механики» Сергея Курёхина.
Михаил «Фан» Файнштейн-Васильев (1953–2913) – бас-гитарист и перкуссионист «Аквариума», впоследствии директор группы. Играл также в группах «Зоопарк» и «Трилистник».
Алексей Хвостенко был первым исполнителем песни «Город золотой». Автор текста – поэт Анри Волохонский.
Ссылка на песню Джоанны Give Me Some More of Your Love.
«Меняемся, меняемся!» – с англ.
В этой своей функции бывший дворец великого князя Николая Николаевича – младшего использовался недолго. В 2000 году Дворец бракосочетаний был закрыт за ненадобностью городу, и здание было передано резиденции полномочного представителя президента по Северо-Западному округу РФ.
Введенный в моду в начале 80-х годов популярными британскими поп-рок-группами Duran Duran, Spandau Ballet и др. стиль «новые романтики» отличался броской, яркой одеждой и пышными прическами. Группа «Кино», особенно на раннем этапе, испытала сильное влияние «новых романтиков», в частности Duran Duran.
Положившая начало популярному поверью старинная английская присказка «something gold, something new, something borrowed, something blue, a sixpence in your shoe» («что-то золотое, что-то новое, что-то взятое взаймы, что-то голубое и шестипенсовик в башмаке») перечисляет атрибуты, необходимые для свадебного наряда невесты. Голубой цвет символизирует чистоту, любовь и верность.
«Гимн Великому городу» из балета Рейнгольда Глиэра «Медный всадник» (1945–1948).
В США и других странах Запада обручальное кольцо надевают на безымянный палец левой руки.
Andrew Logan (р. 1945) – британский скульптор, ювелир, артист перформанса, соратник и партнер кинорежиссера Дерека Джармана, модельера Вивьен Вествуд, продюсера Малкольма Макларена. Основатель (1972) и бессменный руководитель конкурса красоты «Альтернативная мисс мира», в 80-е годы сотрудничал с группой «Новые художники».
Сергей Фирсов (р. 1958) – всеобщий приятель, одним из первых стал записывать на имевшийся у него японский кассетник Aiwa концерты и квартирники музыкантов русского рока, заведовал фонотекой Ленинградского рок-клуба. Был продюсером Александра Башлачёва, записывал альбомы Янки и «Гражданской обороны». В настоящее время руководит работой клуба «Камчатка».
«We’re all mad here» – Джоанна цитирует знаменитый диалог из «Алисы в Стране Чудес»:
– Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я!
– Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.
– Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?
«Да, мы вместе, вместе бежим в темноте. Мы никогда не разорвем эту цепь, никогда не разорвем эту цепь» – строчка из песни The Chain группы Fleetwood Mac.
Stevie Nicks (р. 1948) – американская вокалистка и автор песен, больше всего известная по работе в группе Fleetwood Mac.
«Еловая субмарина» – цикл видеопрограмм Александра Липницкого, в которых автор рассказывает историю русского рока «глазами очевидца».
East Hampton – город на берегу Атлантического океана, на южном побережье острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк, место дач и отдыха артистической и художественной богемы Нью-Йорка.
Песня «Оконное стекло».
Песня «Стерх».
Имеется в виду песня британо-американской рок-группы Fleetwood Mac – The Chain («Цепь»), с ее повторяющимся припевом: You would never break the chain («Ты никогда не разорвешь эту цепь»).
Первая «официальная» пластинка «Аквариума» на «Мелодии» вышла в конце 1987 года.
Герб США украшен латинским выражением E pluribus unum – «Из многих – единое». В латинском выражении 13 букв – столько же, сколько штатов образовали в 1776 году освободившееся от английского колониального владычества новое независимое государство, и девиз символизирует единство нации, составленной из различных колоний.
Наталья Разлогова (р. 1956) – журналистка, кинокритик и переводчица. С 1987 года и вплоть до гибели Виктора Цоя в августе 1990 года их связывали тесные отношения.
Беверли Глен – район Лос-Анджелеса, ограниченный бульваром Сансет на юге и дорогой Малхолланд Драйв на севере.
Малхолланд Драйв – дорога на восточном склоне горной гряды Санта-Моника. С Малхолланд Драйв открывается великолепный вид на Лос-Анджелес. Дорога увековечена одноименным фильмом режиссера Дэвида Линча (2001).
Родео-драйв – улица в Беверли-Хиллз, одна из самых знаменитых и фешенебельных улиц Лос-Анджелеса.
Ричард Бах (р. 1936) – американский писатель и философ, по первой специальности военный летчик. Всемирную известность, а в СССР культовый статус среди контркультурной молодежи, приобрел благодаря повести-притче «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» (Jonathan Livingston Seagull), опубликованной в русском переводе в журнале «Иностранная литература» в 1974 году. В начале 1980-х годов близкий друг и соратник Гребенщикова, лидер группы «Зоопарк» Майк Науменко перевел на русский язык повесть Баха «Иллюзии, или Приключения вынужденного Мессии» (Illusions: The Adventures of a Reluctant Messiah).
Роберт Хайнлайн (1907–1988) – американский писатель-фантаст и философ, наряду с Айзеком Азимовым и Артуром Кларком один из «Большой тройки» писателей-фантастов. Хайнлайн оказал большое влияние на формирование контркультурной концепции «Мир как миф», разработанной им в основополагающем труде «Число зверя» (1980).
Уолтер Етникофф (р. 1933) с 1975 по 1990 год был президентом и генеральным директором компании CBS Records International.
Дэйв Стюарт (р. 1952) – британский музыкант и композитор, сооснователь и участник вместе с Энни Леннокс дуэта Eurythmics. Именно Стюарт после долгих поисков и колебаний был выбран в качестве продюсера американского альбома БГ Radio Silence.
Speedy Jo (
«Медведями» в первой книге Джоанна прозвала официальных советских чиновников, в первую очередь, нещадно шерстящих ее багаж таможенников.
Кит Харинг (1958–1990) – художник-экспрессионист из круга Энди Уорхола, оказал большое влияние на формирование эстетики ленинградских «Новых художников».
Клайв Дэвис (р. 1932) – c 1967 по 1973 год президент Columbia Records, куда он привлек таких звезд, как Blood, Sweat and Tears, Santana, Брюс Спрингстин, Aerosmith, Билли Джоэл. В 1974 году основал собственный лейбл Arista Records, артистами которого стали Уитни Хьюстон, Патти Смит, Пафф Дэдди. Он также продюсировал Арету Франклин, Grateful Dead, Лу Рида и Карлоса Сантану. В 2000 году Клайв Дэвис был принят в Зал славы рок-н-ролла в категории «Неисполнители».
Кэндис Берген (р. 1946) – актриса и модель, наиболее известная по ролям в телесериалах «Мёрфи Браун» и «Юристы Бостона».
Кристи Бринкли Джоэл (р. 1954) – американская актриса, фотомодель, писательница, модельер, активистка и певица. Во время описываемых событий была замужем за известным рок-музыкантом Билли Джоэлом.
«Новые композиторы» – созданная в 1983 году в Ленинграде Игорем Веричевым и Валерием Алаховым группа, название которой перекликалось с «Новыми художниками» Тимура Новикова и отражало столь же свежий и экспериментальный подход к искусству. В звучании «Новых композиторов» элементы электронной танцевальной музыки сочетались с изобретательным звуковым коллажем. Сотрудничали с Сергеем Курёхиным, Питом Намлуком, Брайаном Ино.
Андрей Медведев (1959–2010) – живописец, график, фотограф, один из ведущих членов группы «Новые художники». Наряду с галереей «Асса» на улице Войнова мастерская Медведева на Загородном проспекте была одним из ключевых мест общения ленинградского андеграунда.
Майя Хлобыстина (р. 1963) – художница, член группы «Новые художники», младшая сестра известного художника и критика Андрея Хлобыстина.
Фрэнк Гери (р. 1929) – выдающийся американский архитектор, основоположник архитектурного деконструктивизма. Лауреат Притцкеровской премии 1989 года. Среди самых известных его зданий – Музей Гуггенхайма в Бильбао, «Танцующий дом» в Праге, Музей музыки в Сиэтле, концертный зал имени Уолта Диснея в Лос-Анджелесе.
Грэм Нэш (р. 1942) – британский и американский рок-музыкант, прославился еще в начале 1960-х годов как участник британской группы The Hollies. В 1968 году вместе с американцами Дэвидом Кросби и Стивеном Стиллзом объединился в супергруппу Crosby, Stills and Nash. Позднее к ним присоединился Нил Янг.
Ричард Кошалек (р. 1941) – во время описываемых событий главный куратор, а впоследствии директор лос-анджелесского Музея современного искусства, MOCA.
Фредерик Р. Уайсман (1912–1994) – крупнейший американский коллекционер современного искусства. Его имя носит Фонд искусств Фредерика Уайсмана в Лос-Анджелесе и Музей Уайсмана в его родном Миннеаполисе.
Museum of Contemporary Art также известен по своей аббревиатуре MOCA.
Барби Бентон (р. 1950) – американская модель, актриса и певица. Кроме позирования в Playboy участвовала в нескольких телевизионных сериалах и записала несколько альбомов.
Журналистка Нина Барановская была сотрудницей Ленинградского межсоюзного дома самодеятельного творчества (ЛМДСТ), под эгидой которого работал Ленинградский рок-клуб, и в ее обязанности входила «литовка», то есть утверждение текстов групп для публичного исполнения. Автор книги о творчестве Константина Кинчева «По дороге в Рай…»
Высказывание это часто приписывают британскому писателю и теологу Клайву Льюису (1898–1963) но на самом деле восходит оно к квакерскому религиозному движению в США второй половины XIX века.
Николай Михайлов (р. 1953) – президент Ленинградского рок-клуба.
Ольга Слободская (р. 1967) – с 1985 по 1994 год секретарь и главный администратор Ленинградского рок-клуба.
«Золотой лев» – сказка шотландского писателя Эндрю Лэнга (1844–1912) из его серии «Цветных сказок».
Билли Джоэл дал три концерта в Москве в спорткомплексе «Олимпийский» – 26, 27 и 29 июля 1987 года – и три концерта в Ленинграде в СКК им. В. И. Ленина, ныне «Петербургский», – 2, 3 и 5 августа, а также выступил в телепрограмме «Музыкальный ринг».
Игорь Борисов (р. 1966) начинал в группе Святослава Задерия «Нате!», работал в «Поп-Механике», где и познакомился с музыкантами «Кино». Спустя некоторое время Цой пригласил Борисова в концертный состав группы, с которым он гастролировал в 1987–1988 годах.
Сергей Летов (р. 1956) – саксофонист, мультиинструменталист, основатель и бессменный участник новоджазового ансамбля «ТриО», многочисленных джазовых и роковых проектов. Один из самых верных партнеров Сергея Курёхина и постоянный участник «Поп-Механики». Старший брат лидера «Гражданской обороны» Егора Летова.
Андрей Красиков по прозвищу «Индус» – создатель и лидер ансамбля индийской музыки. На том концерте он играл на таблах.
Бас-кларнет.
Аркадий «Фримэн» Кириченко (р. 1956) – тубист, трубач, вокалист. Вместе с Сергеем Летовым и Аркадием Шилклопером сооснователь ансамбля «ТриО». Задранный вверх раструб трубы ввел в обиход джазовых музыкантов Диззи Гиллеспи.
Аркадий Шилклопер (р. 1956) – валторнист, композитор, аранжировщик. После работы в «ТриО» долгое время сотрудничал с пианистом Михаилом Альпериным, как в дуэте, так и в составе Moscow Art Trio с вокалистом и исполнителем русского фольклора Сергеем Старостиным. Один из самых известных и авторитетных российских джазовых музыкантов.
Владимир Диканьский, Владимир Болучевский, Борис Райскин, Юрий Касьяник, Иван Шумилов.
«Мы все хотим побывать на Луне» – написанная в 1959 году, еще до полета Гагарина, песня (музыка – В. Богдан, текст – В. Богдан и В. Левин). Была одной из самых популярных советских песен о космосе, вплоть до 1969 года, когда модуль американского корабля «Аполлон-11» с астронавтами Нилом Армстронгом и Эдвином Олдрином первым опустился на Луну. Как только это произошло, песня исчезла из эфиров советского радио и телевидения.
Владимир Диканьский (р. 1952) – скрипач, мультиинструменталист, композитор, близкий товарищ Сергея Курёхина и постоянный участник «Поп-Механики». В начале 1990-х годов эмигрировал в Швецию, где начал успешную карьеру кинокомпозитора и киноактера.
«Скрипач на крыше» (Fiddler on the Roof) – один из наиболее известных бродвейских мюзиклов, а также снятый на его основе фильм о жизни евреев в дореволюционной российской черте оседлости. Сюжетная основа – рассказы Шолом-Алейхема о Тевье-молочнике. Название выбрано в честь знаменитой картины Марка Шагала, изображающей скрипача на крыше витебского дома.
Los Angeles Stock Exchange – выстроенное в стиле ар-деко здание в финансовом районе центрального Лос-Анджелеса. С 1931 по 1986 год в нем размещалась биржа. В конце 1980-х годов здание было переоборудовано в арт-центр с ночными клубами, галереями, кинозалами и т. п.
Пизмо-Бич – курортный город на побережье Тихого океана в Калифорнии, на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско.
Отец Юрия Каспаряна Дмитрий Рафаэлевич Каспарян (р. 1939) – доктор биологических наук, энтомолог.
Фрэнклин Каньон (Franklin Canyon Park) – заповедный парк на восточном склоне гор Санта-Моники.
Джон Лаутнер (1911–1994) – американский архитектор, ученик знаменитого Фрэнка Ллойд Райта, один из создателей популярного в 1950-1960-е годы футуристического архитектурного стиля Гуги.
Альбом «МИР: Reggae from around the World» («МИР: Регги со всего света») был издан американской фирмой Real Authentic Sound в 1988 году. Кроме «Кино» и Стингрей на нем представлены артисты из США, Ямайки, Бразилии, Австралии, Южной Африки, Судана, Ганы, Мали и Нигерии.
В 1988 году после расставания Цоя с Марьяной директором «Кино» стал Юрий Белишкин.
Инал Савченков (р. 1966) – уроженец Новороссийска, в 1982 году вслед за своим земляком Сергеем Бугаевым (Африкой) переехал в Ленинград и влился в группу «Новые художники». Из всех художников группы Савченков наиболее последовательно занимался анимацией.
7 июля 1988 года Sotheby’s провел в московском Совинцентре (ныне Центр международной торговли) аукцион «Русский авангард и современное советское искусство» – первые и единственные коммерческие торги, устроенные западным аукционным домом в России. Они обозначили собой выход русского искусства на международный рынок, а также привлекли внимание западных коллекционеров, галеристов и арт-критиков к советскому неофициальному искусству.
В 1988 году фирма «Мелодия» с подачи Андрея Тропилло выпустила альбом «Ночь», не заручившись при этом согласием музыкантов группы.
Thelonious Monk Jazz Competition – учрежденный в 1987 году Институтом Телониуса Монка ежегодный международный конкурс молодых джазовых пианистов памяти гения джазового фортепиано Телониуса Монка (1917–1982).
В городе Тусон, штат Аризона, жили нью-эйдж музыканты Дин и Дадли Эвансон, с которыми Курёхин познакомился летом 1988 года в Ленинграде. У них была своя студия и своя фирма Soundings of the Planet, на которой по результатам визита Курёхина были изданы альбомы Music That Makes the Snow Melt Down и Morning Exercises in the Nuthouse.
Президентом колледжа был профессор Фредерик Старр, известный специалист по истории СССР, сам музыкант и большой любитель джаза, автор первой в Америке книги о советском джазе Red and Hot: The Fate of Jazz in the Soviet Union.
Лорел Каньон – жилой район в гористой местности Голливудские холмы, в западной части Лос-Анджелеса. В середине 1960-х годов Лорел Каньон стал центром хиппистской контркультуры, здесь поселились Фрэнк Заппа, Джим Моррисон, Нил Янг, музыканты групп Eagles, Love, Monkees и др. Увековечен в песне группы The Mamas & the Papas – Twelve Thirty (Young Girls Are Coming to the Canyon), записанном в этом месте альбоме Blues from Laurel Canyon британского блюзмена Джона Мейолла и альбоме Джонни Митчелл Ladies of the Canyon.
Knitting Factory – основанный в 1987 году в нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде клуб экспериментальной и авангардной музыки. В конце 1980-х – начале 1990-х годов – главный центр альтернативной музыки в Нью-Йорке. В октябре 1988 года Курёхин выступал там дуэтом с Джоном Зорном.
Текст песни «Памятник» написал ленинградский поэт Андрей Соловьев (1954–1996), в 1970-е годы сотрудничавший с музыкантами первой волны ленинградского рока – Николаем Корзининым и Владимиром Рекшаном. В 1980-е годы подружился с группой «Игры» и по просьбе Виктора Сологуба специально для них писал тексты. Сологуб называл его «незримым музыкантом группы “Игры”».
Жан-Поль Готье (р. 1952) – французский модельер, один из законодателей высокой моды 1980–1990-х годов. Для Готье характерен провокационный эпатажный стиль, он много работал с поп– и рок-звездами.
Одно из самых эпатажных творений Готье – корсет с остроконечным бюстгальтером, созданный для мирового турне Мадонны.
Название песен The Beatles. I Am the Walrus («Я – морж»), Аll You Need I Love («Все, что тебе надо, – любовь»). Ниже будет процитирована еще одна песня – She Loves You («Она любит тебя»).
Тамара Фалалеева – мать Андрея Фалалеева, старинного приятеля «Аквариума», который еще в 1970-е годы эмигрировал в США и перед первой поездкой Джоанны в Ленинград в 1984 году дал ей координаты Бориса Гребенщикова и Севы Гаккеля.
Brooks Brothers – старейшая американская фирма стильной мужской одежды,
LL Bean – американская компания, специализирующаяся на производстве спортивной одежды и экипировки.
Woolrich – старейшая американская компания по производству верхней одежды туристического и охотничьего стиля.
Американский альбом Бориса Гребенщикова Radio Silence продюсировал Дэйв Стюарт, и в записи принимала участие его партнер по группе Eurythmics Энни Леннокс.
Бульвар Вентура – одна из главных магистралей в долине Сан-Фернандо в Южной Калифорнии.
Михаил Кучеренко (Большой Миша или Биг Миша; р. 1960) – в студенческие годы в начале 1980-х годов у себя в МИФИ в клубе «Рокуэлл Кент» принимал активное участие в организации рок-концертов и вскоре стал своим человеком в ленинградской рок-среде. В настоящее время – крупный специалист по аудиофильским hi-end системам. Близкий друг Джоанны.
Венис-Бич – популярный пляж в приморском районе Лос-Анджелеса, прославившийся в годы хиппистской контркультуры 1960-х.
Корндоги – американский вариант сосиски в тесте; для приготовления используется тесто из кукурузной муки (corn – кукуруза); подаются на палочке.
Palm Restaurant – ресторан американской кухни, популярный среди лос-анджелесских знаменитостей.
Генри Дэвид Торо (1817–1863) – американский натуралист, философ и поэт, более всего известный своими работами «Уолден, или Жизнь в лесу» и «Гражданское неповиновение», которые оказывали огромное влияние на формирование политической философии в США на протяжении XIX и XX веков, в том числе на формирование контркультуры 1960-х годов.
Анатолий Зверев (1931–1986) – художник-авангардист и график. Является ярким представителем периода «Второго русского авангарда», а также выдающимся художником неофициального (нонконформистского) искусства того времени.
Пенни Маршалл (1943–2018) – американская актриса, кинорежиссер, продюсер, более всего известная своими режиссерскими работами «Джек-попрыгун» и «Большой».
Сандра Бернхардт (р. 1953) – американская актриса, стендап-комик, певица и писательница, прославившаяся в конце 1970-х годов благодаря критическому высмеиванию знаменитостей и политиков в своих пародиях. В 2005 году телеканал Comedy Central включил Бернхард в список «Ста величайших стендап-комедиантов всех времен».
Бугаев рассказывает о происходившем на самом деле в его мастерской в Ленинграде в 1988 году так называемом перформансе воды с участием Джона Кейджа, Сергея Курёхина, Тимура Новикова и др.
Можно добавить, что по опросу журнала «Советский экран» за участие в «Игле» Виктор Цой был признан лучшим актером 1989 года.
Мурат Нугманов (р. 1946) – кинооператор, продюсер. Работал оператором на съемках фильмов своего младшего брата Рашида «Игла» и «Игла Remix».
Хакесак (
Игорь Чередник (р. 1962) – петербургский рок-барабанщик, участник групп «АукцЫон», «Странные Игры», «Игры» и др.
Андрей Нуждин – петербургский рок-гитарист, участник групп «Препинаки» и «Игры».
Виктор Сологуб рассказывает: «Я еще тогда к такому не привык и глумился на сцене, повесив гитару струнами к животу, думал, дурак, что это круто. Потом одумался и понял, что народ не поймет, и пожалел зрителей».
Альбом Radio Silence выпущен фирмой CBS 13 июня 1989 года.
Боб Эзрин (р. 1949) – известный канадский музыкант и продюсер. Работал с Лу Ридом, Питером Габриэлем, группами Alice Cooper, Pink Floyd, Deep Purple и др.
I don’t need no education! («Мне не нужно образование!») – строчка из песни Pink Floyd – Another Brick in the Wall.
Paisley Park Studios – звукозаписывающая студия, которую Принс построил в своем родном Миннеаполисе в 1985 году и из которой выросла компания музыканта Paisley Park Records. После смерти Принса в 2016 году комплекс был открыт для посещения туристов.
Парк Тиволи – парк развлечений и аттракционов в Копенгагене, существует с 1843 года, один из самых старых и самых посещаемых парков аттракционов в мире.
Музей современного искусства «Луизиана» расположен в городке Хумлебек, на берегу пролива Эресунн. Основанный в 1958 году, он содержит обширную коллекцию живописи и скульптур XX века, включая произведения таких авторов, как Рой Лихтенштейн, Энди Уорхол, Ансельм Кифер, Альберто Джакометти, Пабло Пикассо, Ив Кляйн, Асгер Йорн, Фрэнсис Бэкон, Макс Эрнст, Генри Мур, работы русских авангардистов.
Борис Борисович Пиотровский (1908–1990) – советский археолог, востоковед. В 1984–1990 годах – директор Государственного Эрмитажа. Отец нынешнего директора Михаила Борисовича Пиотровского.
Мон-Сен-Мишель – скалистый остров-крепость на северо-западном побережье Франции в бухте Сен-Мишель. Город на острове существует с 709 года и в настоящее время насчитывает несколько десятков жителей. С 1879 года остров связан с материком дамбой. Один из наиболее известных туристических объектов Франции. Уже в 1874 году город был признанным историческим памятником, а в 1979 году ЮНЕСКО причислило его к Всемирному наследию человечества.
Александр Васильев, будущий муж Джоанны, отец ее дочери, соавтора этой книги, Мэдисон Стингрей.
Кривой Рог вытянулся в длину на 126 км.
Lie to me, I promise I’ll believe («Соври мне, обещаю, я поверю») – строчка из песни Strong Enough американской певицы Шерил Кроу.
Фестиваль независимого кино Sundance проходит ежегодно в январе в городе Парк-Сити в штате Юта. Проводит его с 1981 года организованный актером и режиссером Робертом Редфордом Институт Сандэнс, названный так в честь персонажа Редфорда в фильме «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969).
Юинта (Uinta Mountains) – горный хребет на северо-востоке штата Юта и юге штата Вайоминг. Часть Скалистых гор, самый высокий хребет на территории континентальных штатов.
Анахайм – город в Южной Калифорнии, часть большого Лос-Анджелеса, известен своими парками аттракционов.
Генри Дилиц (р. 1938) – американский фолк-музыкант и фотограф. В 1960-е годы – фотолетописец легендарной сцены Лорел Каньон. Фотографировал Джими Хендрикса, Фрэнка Заппу, Mamas and Papas, Пола Маккартни, Rolling Stones, Crosby, Stills, Nash and Young и многих других. Самая знаменитая его работа – обложка альбома группы Doors – Morrison Hotel.
Молли Рингуолд (р. 1968) – популярная американская актриса, певица и писательница.
Brat Pack (дословно с
В начале 1990-х годов Дмитрий Дибров и Андрей Столяров были ведущими юмористической телепрограммы «Монтаж» на Центральном телевидении.
«Заткнись!» (
Кэйсукэ Кувата (р. 1956) – японский певец, композитор, мультиинструменталист, фронтмен популярнейшей в Японии группы Southern All Stars и лидер собственной группы Kuwata Band.
Stingray (
Боб Колачелло (р. 1947) – американский критик, журналист и писатель. С 1970 года редактировал издававшийся Энди Уорхолом журнал Interview и был непосредственно задействован в делах студии Уорхола Factory. Автор книги «Святой террор. Энди Уорхол крупным планом» (1990).
Мерс Каннингем (1919–2009) – американский хореограф, основоположник авангардного танца. Многолетний соратник и партнер композитора Джона Кейджа. Именно Кейдж, с которым Сергей Бугаев (Африка) познакомился в Ленинграде летом 1988 года, и свел его с Каннингемом.
Антон Корбейн (р. 1955) – голландский кинорежиссер и фотограф. Начинал в 1980-е годы как рок-фотограф, создатель обложек многих, ставших с тех пор классическими, альбомов. Получил известность и признание как режиссер-постановщик запоминающихся клипов Depeche Mode, U2 и многих других. В 2007 году дебютировал как режиссер художественного кино с фильмом «Контроль» о лидере группы Joy Division Иэне Кёртисе. С тех пор снял еще несколько картин, в том числе «Лайф» (2015) – байопик легендарного актера 1950-х годов Джеймса Дина.
В качестве подтверждения слов Джоанны можно привести еще один пример. В декабре 1985 года Михаил Кучеренко узнал на улицах Москвы приехавшего в СССР на рождественские каникулы обычным туристом бас-гитариста популярной тогда британской группы Ultravox Криса Кросса, результатом чего стало участие Кросса в концерте «Поп-Механики» на сцене Ленинградского рок-клуба 29 декабря 1985 года.
«Клуб друзей Маяковского» – созданная в 1986 году по инициативе Тимура Новикова и зарегистрированная в качестве «любительского объединения» полуофициальная организация «Новых художников», ставившая своей задачей восстановление преемственности современного искусства и раннесоветского авангарда.
Phyllis Kind Gallery «The Work of Art in the Age of Perestroika», 1990.
DJ Dimitri, также известный как Dimitri From Paris (р. 1963) – французский музыкант, композитор, музыкальный продюсер и диджей греческого происхождения, на рубеже 1980-1990-х годов один из лидеров французской танцевальной музыки. Композиции Димитрия сопровождали дефиле домов моды Chanel, Жан-Поль Готье, Ив Сен-Лоран, Hermès.
«2 х 2» (читается «дважды два») – первый в истории СССР и России коммерческий телеканал. Вещание началось летом 1989 года под названием «Коммерческий телеканал», и основным содержанием его были музыкальные видеоклипы, телесериалы и мультфильмы.
В первой книге «Стингрей в Стране Чудес» Джоанна рассказывает, что ленинградские друзья дали ей прозвище «Трактор» или «Американский трактор» – «за способность неумолимо двигаться вперед и добиваться поставленной цели».
Полное и правильное название песни, которую Джоанна называет «Город Ленина», – «Солнце встает над городом Ленина». Ее текст для «Игр» написал друг лидера группы Виктора Сологуба французский поэт Филипп Лебо «под впечатлением от Ленинграда и перестройки».
В сделанном Тамарой Ивановой русском переводе текста Филиппа Лебо и в исполнении «Игр» эта строчка звучит так: «На замерзших берегах тихо Зимний спит дворец».
Truth about Communism – пропагандистский антикоммунистический документальный фильм, снятый в 1962 году отцом Джоанны Сидни Филдсом.
«Внимание!» (
«Помните! Жизнь не следует воспринимать слишком серьезно» (
Айрон Айс Коди (Коди «Железные Глаза», наст. имя Эспер Оскар де Корти; 1904–1999) – американский актер итальянского происхождения, прославившийся исполнением ролей индейцев в голливудских фильмах.
Moscow Guardian – англоязычная газета, выходившая в Москве два раза в неделю с 1989 года. В 1992 году была преобразована в ежедневную Moscow Times.
«Ходить по Лос-Анджелесу, никто не ходит по Лос-Анджелесу» (
Название главы – аллюзия на название песни Джоанны Walking Through Windows, о съемках клипа по которой здесь идет речь.
Джоанна объединила здесь два основополагающих понятия из американского национального гимна: land of the free («страна свободы») и home of the brave («дом храбрецов).
Sire Records – американская независимая звукозаписывающая компания, среди артистов которой были Мадонна, Talking Heads, Depeche Mode, Pretenders и др. Дистрибуцией продукции Sire Records занимался концерн Warner Brothers.
«Сумеречная зона» (Twilight Zone) – популярный американский телесериал, первые серии которого вышли в конце 1950-х годов.
New York.
В каталоге своей выставки в Музее современного искусства в Стокгольме в 1968 году Уорхол написал: «В будущем каждый человек получит свои пятнадцать минут славы». С тех пор выражение стало применяться по отношению к знаменитостям-однодневкам из мира поп-культуры, реалити-шоу, YouTube и т. п.
Развлекательно медийный конгломерат Time Warner возник в 1990 году в результате слияния компаний Time Inc. и Warner Communications. Сферы деятельности – кино, телевидение, печатные СМИ, интернет-медиа. В настоящее время называется WarnerMedia.
Концерт проходил 28 сентября 1991 года, спустя месяц с небольшим после провального августовского путча 1991 года.
По различным оценкам, на концерте было от 500 до 700 тысяч зрителей.
Анатолий Мукасей (р. 1938) – известный советский кинооператор, оператор-постановщик таких знаменитых картин, как «Дайте жалобную книгу», «Берегись автомобиля», «Внимание, черепаха!», «Чучело» и многих других. Михаил Мукасей (р. 1966) после съемок рекламных роликов и видеоклипов тоже переключился на художественное кино и снял такие фильмы, как «Даун-хаус», «Жесть», «На измене», «Обмен».
AESOPS – AIDS Evaluation of Street Outreach Projects – американская общественная организация, цель которой состояла в повышении информированности о СПИДе особо подверженных опасности заражения групп людей – гомосексуалистов, наркоманов, проституток.
SNC – Stas Namin Centre, Центр Стаса Намина, – продюсерский холдинг, основанный Стасом Наминым.
С 1999 года Константин Эрнст занимает пост генерального директора Первого канала.
В оригинале «Кино» – «Невеселая песня».
«Опасность! Порочная любовь сгорит в огне».
Rocky Horror Picture Show (1975) – экранизация популярного британского мюзикла, пародия на основные каноны научной фантастики и фильмов ужасов.
В фильме режиссера Роба Райнера по сценарию Норы Эфрон «Когда Гарри встретил Салли» (When Harry Met Sally, 1989) есть ставшая хрестоматийной сцена в ресторане, когда Салли (Мег Райан) пытается убедить своего друга Гарри (Билли Кристалл), что мужчина не в состоянии распознать, когда женщина имитирует оргазм. В подтверждение своих слов она тут же, за столом, под изумленными взглядами остальных посетителей ресторана изображает полноценный оргазм. На что сидящая за соседним столиком пожилая женщина говорит официанту: «Принесите мне то же, что у нее».
Вскоре после рождения сына жена Юрия Шевчука скончалась от рака. Умершей жене Шевчук посвятил альбом «Актриса Весна» (1992).
Дебби Роу (р. 1958) работала в клинике калифорнийского дерматолога Арнольда Кляйна, где Джексон лечился от витилиго, болезни, связанной с исчезновением пигментов кожи. После развода с Лизой Мари Пресли Джексон опасался, что у него никогда не будет детей. Роу, знавшая Джексона с 1986 года, предложила стать матерью его детей. В ноябре 1996 года они поженились, в феврале 1997-го она родила мальчика Майкла Джозефа Джексона, а в апреле 1998-го – девочку Пэрис Джексон. Позднее Роу утверждала, что сексуальных отношений с Майклом Джексоном у нее не было. Считается, что брак этот был сугубо функциональным: Роу нужны были деньги, а Джексону – дети. В октябре 1999 года супруги развелись, и все права на детей перешли Джексону.
«Соберемся вместе, прямо сейчас, вокруг меня!» (
Ксения Стриж (наст. фамилия Волынцева; р. 1967) – актриса, радио– и телеведущая, диджей.
Стивен Ван Зандт (Little Steven Van Zandt; р. 1950) – американский актер, музыкант и продюсер. Наиболее известен ролью Сильвио Данте в сериале «Клан Сопрано» и участием в качестве гитариста в группе E Street Band Брюса Спрингстина. В 1984 году стал основателем организации «Артисты против апартеида», а в 1985-м – инициатором и продюсером альбома Sun City, целью которого было широкое международное осознание проблем апартеида в Южной Африке. В записи альбома приняли участие Брюс Спринсгстин, Питер Габриэл, Майлс Дэвис, Боб Дилан и Лу Рид.
В Pink Floyd, где играл Гилмор, главным автором песен был Роджер Уотерс, а в The Who, где пел Долтри, автором всего музыкального и поэтического материала был Пит Таунсенд.
Цитата из «Племянника Чародея» шестой книги «Хроник Нарнии».
«Избранные… золотые… потерянные в этом прекрасном мире» – строчка из песни Джоанны Стингрей Lost Souls («Потерянные души») из альбома For A Moment.
«Долиной» жители Лос-Анджелеса называют Долину Сан-Фернандо (San Fernando Valley) – урбанизированную долину в южной части Калифорнии, которая охватывает более половины города Лос-Анджелес, а также города Бербанк, Глендейл, Сан-Фернандо, Хидден-Хилс и Калабасас.
Одна из первых российских независимых музыкальных компаний, основанная музыкальным предпринимателем Игорем Тонких в 1988 году.
Tree People («Люди-деревья») – основанная в Лос-Анджелесе в 1973 году некоммерческая экологическая организация, главная задача которой – озеленение городской среды. К 2011 году члены организация высадили в районе Лос-Анджелеса свыше двух миллионов деревьев.
Эд Бегли-младший (р. 1949) – американский актер, снимался с таких картинах, как «Элвис», «Аэропорт-79: «Конкорд»» «Люди-кошки», «Это Spinal Tap» и многих других. Активный участник экологического движения. С 2007 года ведет регулярную телепрограмму «Жизнь с Эдом» – реалити-шоу о здоровом образе жизни и защите окружающей среды.
Лягушонок Кермит – самая известная из кукол «Маппет-шоу». Он поет о себе песенку: It’s not that easy being green («Не так легко быть зеленым»).
«Бразилия» – снятый в 1985 году фильм-антиутопия режиссера Терри Гиллиама. Бо`льшая часть действия фильма происходит в нарочито мрачном гигантском офисном здании, внешний вид и интерьеры которого навеяны эстетикой немецкого экспрессионизма, в частности фильмом Фрица Ланга «Метрополис» (1927).
The Times They Are A’Changin («Времена, они меняются») – название одной из самых известных песен Боба Дилана.
«Рок-урок» – музыкальное ток-шоу, выходившее на ОРТ с 1992 по 1997 год.
Музыкальная передача «Живьем с Максом» (ведущий Максим Василенко) выходила в середине 1990-х годов на канале «Телеэкспо», затем на Пятом канале, а затем на МузТВ.
«Я заблудилась в твоей ненависти, но нашла выход к лучам света. Мне не страшен твой гнев, но меня пугает твоя алчность. Я очищаюсь под лучом света, в котором танцуют демоны» (
«Отдай все, что у тебя есть, не живи тем, чего у тебя нет, ищи и найдешь то, что спрятано у тебя глубоко в сознании» (
Владислав Мамышев-Монро (1969–2013) – художник, один из самых ярких представителей ленинградско-петербургской альтернативной арт-сцены. Известность и имя получил, перевоплощаясь в облик Мэрилин Монро на концертах «Поп-Механики» Сергея Курёхина. Сооснователь и активный участник «Пиратского телевидения». Главный художественный метод Мамышева-Монро – перевоплощение в реальные исторические и мифически-сказочные фигуры.