«Жить не по лжи!» — кто-то очень неполживый

Основанная на реальных событиях, очень правдивая история

Валентин Александрович сидел за рабочим столом в своем кабинете начальника кафедры Танков и в очередной раз просматривал конспект лекции по теории движения танка, которую собирался читать через сорок минут.

Раздался телефонный звонок. Поднял трубку, ответил:

— Полковник Чобиток, слушаю.

— Товарищ полковник, — раздался в трубке голос начальника политотдела училища, — вы на месте?

— Ближайшие полчаса да, потом у меня лекция.

— Хорошо. Тут у меня товарищ из Москвы. Вы не против, если мы через несколько минут подойдём?

— Подходите, если ненадолго.

За рабочим столом. Начальник кафедры Танков КВТИУ Чобиток В. А., середина 1980-х

Через пять минут, миновав преподавательскую, в открытую дверь кабинета вошел начпо. За ним маячил кто-то в черной форме морского офицера.

— Здравия желаю. Товарищ полковник, вот товарищ из Москвы. У него к вам есть несколько вопросов, на которые необходимо ответить.

После этого, оставив гостя на попечение хозяина кабинета, начпо удалился.

Валентин Александрович встал из-за стола и вышел навстречу. Перед ним стоял капитан первого ранга. На лице стройного высокого офицера застыла лёгкая улыбка. Лицо показалось знакомым. Секунды две на узнавание и, протянув руку для рукопожатия, Валентин Александрович выпалил:

— О! Сергей Алексеевич! Какими судьбами?!

Не знаю как сейчас, не интересовался, а в те времена было принято с определенной периодичностью преподавателям военных училищ проходить войсковую стажировку на должностях, соответствующих уровню их текущих должности и звания. На моей памяти отец ездил на полтора месяца в Среднюю Азию, откуда привез незабываемые впечатления о климате — сорок градусов в тени, а рубашка сухая из-за абсолютно сухого воздуха, и на Дальний Восток, где и познакомился с Сергеем Алексеевичем. Стажировку проходил в должности зампотеха танковой дивизии, офицерская столовая там была общая для нескольких рядом расположенных частей, поэтому вместе с танкистами столовались и офицеры моряки. С Сергеем Алексеевичем сошлись на почве любви к военной истории, помимо прочего обсуждали набравшие тогда популярность произведения Пикуля.

— Валентин Александрович, я и не ожидал, что сразу узнаете. Да еще и имя отчество запомнили! — ответил моряк.

— Да, на память не жалуюсь. А вы как, проездом в гости зашли, или по делу?

— Представьте себе, недавно перевелся в Москву и к вам в училище с проверкой прислали.

— Интересно… А как так получилось, что вас с проверкой прислали в танковое училище?

— Вопрос деликатный. Тут скорее не проверка, а служебное расследование и в министерстве решили прислать кого-нибудь со стороны, из другого ведомства… Меня предупредили, что у вас мало времени. Вы когда сможете выделить мне часик-полтора?

Чобиток посмотрел на часы и ответил:

— Через двадцать пять минут у меня начало второй пары и потом третья. Значит получается после обеда. Но вы тогда полдня теряете… — Валентин Александрович немного задумался, повернулся в сторону преподавательской и, слегка повысив голос, позвал: — Вячеслав Васильевич!

— Да, Валентин Александрович, — ответил из преподавательской сидевший за столом у противоположного окна полковник Саблин.

— Вы же вчера читали лекцию на четырнадцатом курсе?

— Да.

— Следующая пара у вас свободна?

— Свободна.

— Тогда давайте так. У меня на следующей паре эта же лекция на двадцать четвёртом курсе. Подмените меня, пожалуйста. Там за вами должок, будем считать его закрытым.

— С удовольствием! — на удивление с энтузиазмом ответил Саблин и тут же выдвинул ящик своего стола в поисках план-конспекта вчерашней лекции.

— Всё, — обратился полковник Чобиток к каперангу, — ближайшие два часа я свободен и в вашем распоряжении.

— Вы не против, если мы дверь прикроем?

Чобиток выглянул в преподавательскую:

— Борис Михайлович, вы сегодня дежурный преподаватель?

— Да, Валентин Александрович, — ответил полковник Устинов.

— Тогда вы за старшего, а меня ближайшие два часа нет. — После чего плотно прикрыл дверь. — Сергей Алексеевич, присаживайтесь на диван, — предложил Валентин Александрович и сам, показывая пример, устроился в дальнем углу дивана. — О, совсем забыл предложить! Может чаю?

— Не откажусь.

Валентин Александрович встал, из стеклянного графина налил воду в электрический чайник, включил его и снова устроился на диване.

— Валентин Александрович, извините за любопытство, а почему это товарищ полковник так обрадовался, когда вы попросили подменить себя на лекции? — спросил Сергей Алексеевич.

Чобиток усмехнулся.

— Тут такое дело. Случилось это месяца полтора назад. В понедельник после развода смотрю, а Саблин как-то подозрительно себя ведет, старается близко не подходить, в землю смотрит, лицо от меня воротит. Подзываю, смотрю, а он на ногах еле стоит. Как оказалось, свояк к нему на выходные из Молдавии приезжал. Канистру вина домашнего привез. Вот они почти до утра и засиделись — разговаривали под молдавское вино. И всё бы ничего, да у него на первой паре лекция. Представляете, если бы он в таком виде перед курсантами на лекцию вышел?! А до первой пары пятнадцать минут оставалось. Я ему приказал на этом диване до обеда отлеживаться, кабинет закрыл, а сам схватил конспект лекции, чтобы по нему перед парой пробежаться, и пошел в лекционный зал. Благо у меня самого на первой паре окно было. Представьте себе, я же почти пятнадцать лет этот курс читаю, каждую лекцию отточил, наизусть знаю. Всегда на них с удовольствием ходил. Меня ночью подними, назови тему, от зубов отскакивать будет. Но лекция, это же большая ответственность. Несмотря на то, что знаю наизусть, накануне обязательно к каждой лекции готовлюсь, её полностью вслух перечитываю. И вот я пошел на лекцию без традиционной подготовки. Разве ж это подготовка, всего пятнадцать минут перед началом? Понятно, что лекция прошла как положено, без запинки. Но я все время был как на иголках. Стресс, знаете ли! Вышел после лекции как выжатый лимон, вся спина мокрая. И вот после этого случая до сих пор на каждую лекцию как на пытку иду, страх испытываю, что могу ее завалить. А Вячеславу Васильевичу я тогда ничего не сказал, но он сам всё прекрасно понял. Мы же не просто товарищи по службе, мы живем в соседних микрорайонах и семьями дружим. Вот он за собой вину всё это время и чувствует, потому и обрадовался моей просьбе подменить на лекции.

— Да, весело. Валентин Александрович, а знаете, что меня у вас на кафедре удивило?

— И что же?

— У сухопутчиков, сколько видел, на службе принято по званию обращаться. Это у нас, моряков, обращение по имени и отчеству уставное. Сухопутными же уставами это не предусмотрено. Я и удивился, что вы на кафедре, прямо как на корабле, по имени отчеству…

— Да как-то глупо вне строя постоянно «товарищ майор» да «товарищ полковник». Нет смысла в такой формальной уставщине. Хоть уставом обращение по имени отчеству и не предусмотрено, но ведь и не запрещено.

Тут закипел чайник, Чобиток встал с дивана, подошел к столу и начал заваривать чай, себе в чашке, гостю в стеклянном граненом стакане.

— В самом деле. Ну, хорошо. Валентин Александрович, я вот по какому делу. В Министерство обороны пришло некое письмо… — тут гость слегка замялся.

— Анонимка! — обернувшись подсказал Валентин Александрович.

— Именно так. Там изложены определённые факты, которые требуют независимой проверки. Вот из министерства и попросили наше ведомство прислать проверяющего. Послали меня, как человека в организации нового, то есть, можно так сказать, нашли молодого. Среди фигурантов письма есть и вы. Поэтому, поскольку с вами знаком, решил опросить вас первым. Не возражаете, если я задам несколько вопросов? Хочу предупредить, что некоторые могут быть неприятны.

Валентин Александрович закончил заваривать чай, подал стакан гостю, с чашкой в руке вернулся на своё место на диване и ответил:

— Отчего же, спрашивайте.

— Начну с первого. Это правда, что вы привлекали курсантов для работы у вас на даче?

— Гм… забавно. А вы не покажете, где у меня дача?

— Не понял. У вас что, нет дачи?

— Нету. И никогда не было.

— Интересно. То есть привлекать курсантов работать на даче вы не могли…

— И не мог, и не привлекал.

— Тогда следующий вопрос. Точно также написано, что вы привлекали курсантов для работ в вашем гараже.

— Ещё забавнее. А вы не подскажете, где мой гараж?

— Это что, у вас и гаража нет?

— И гаража нет. И автомобиля тоже нет, чтобы его в гараж ставить.

— Вот это дела. А в анонимке с таким «знанием дела» расписано как вы и многие другие офицеры привлекаете курсантов для работ. Кто на даче, кто в гараже, кто себе квартиру ремонтировать. Кстати, а к ремонту квартиры привлекали?

— Здесь грешен. Привлекал.

— ?!…

— Да вот пару лет назад делали летом ремонт в квартире. Средний сын помогал. Он как раз ещё курсантом был. А еще несколько лет до того и старший. Так что, здесь чистая правда — курсантов к ремонту привлекал! И, даже, школьника эксплуатировал — младшего, — с выражением серьезности на лице выдал Чобиток.

Зависла пауза. Каперанг недоуменно похлопал глазами, а потом громко рассмеялся.

— Валентин Александрович, ну вы и шутник!

— Какие шутки? Как никогда серьезен.

— Это ж что получается? Всё это полные выдумки? Ну, если по вам всё враньем оказалось, то и так всё понятно, остальных тогда я и опрашивать не буду.

«А, может быть, кому-то из списка просто повезло, что меня первого опросили?» — про себя подумал Чобиток.

— Валентин Александрович, формальную, неприятную часть разговора на этом будем считать завершённой. Следующий вопрос не по теме. Тут во время поездки в Киев случилось ещё одно забавное совпадение. Мне в поезде встретился ваш знакомый.

— Да ну? И кто же?

— Генерал из «комитета»… Мне билет через комендатуру заказывали. Наверное, поэтому мы в одном купе СВ* и оказались — ему тоже бронь выдали. Сели в вагон. Он предложил по рюмочке армянского за знакомство. Слово за слово. Он, как узнал, что я в КВТИУ направляюсь, говорит: «А у меня там хороший знакомый есть, начальник кафедры Танков». Я спрашиваю: «Это вы не про Валентина Александровича?». «Точно, — говорит, — про него, про Чобитка. А вы что, тоже знакомы?!»

—————

* СВ — спальный вагон. Советский СВ был аналогичен купейному, с той разницей, что в спальном по две пассажирских полки вместо четырех.

—————

— Мир тесен. И как комитетчика зовут?

— Даниил Матвеевич, причём сам представился как Данила Матвеевич.

Зависла небольшая пауза. Валентин Александрович поверх очков уставился в потолок, вспоминая кого он может знать в КГБ с таким именем. Сходу вспомнить не удалось. Мысленно абстрагировался от «здесь и сейчас» и решил пробежаться назад по годам…

— Послушайте, а ему сейчас где-то в районе шестидесяти?

— Где-то так.

— Вспомнил! Был у нас в академии бэтэвэ, в шестидесятые — начале семидесятых, особист подполковник. Как раз Данилой Матвеевичем звали. Он меня по окончанию адъюнктуры пытался в Комитет переманить. Говорил, что специалисты нашего профиля требуются. Но у меня планы на научную и преподавательскую работу были. Чтобы сразу не отказывать, ответил, что с женой посоветуюсь. Ну, и чтобы не получилось, что обманул, в самом деле посоветовался. Она сказала: «Ни за что, хочу спать спокойно!»

— Да, он говорил, что вы в академии пересекались.

— Тогда точно он.

— Так вот, у него в гостинице «Москва» номер забронирован. Просил перезвонить, сказал, что хотел бы встретиться, если вы не против, — с этими словами Сергей Алексеевич достал из кармана вырванный из блокнота листок в клеточку, на котором был записан телефон гостиницы и номер комнаты.

— Тогда вы не возражаете, если я тут же и перезвоню? — взяв листок, спросил Чобиток.

— Конечно.

Дозвонившись в гостиницу, Валентин Александрович попросил соединить с указанным на листочке номером. На той стороне переспросили кто звонит, ответил официально: «полковник Чобиток». После этого сразу соединили.

Даниил Матвеевич оказался тот самый, он был на месте. Через некоторое время разговора Валентин Александрович повернулся к каперангу:

— Сергей Алексеевич, наш общий знакомый приглашает на ужин и, если вы не возражаете, то и вас тоже. У вас поезд на Москву не сегодня?

— Ужин — не возражаю. Поезд завтра, никто не предполагал, что я управлюсь так скоро.

— Мы будем оба, — сказал Чобиток в трубку. — Куда и во сколько прибыть?.. Да, подходит. Так… Так… Записал, будем!

После чего договорились встретиться с каперангом в восемнадцать ноль-ноль у Главпочтамта на площади Октябрьской революции. Валентин Александрович показал на атласе города, купленным моряком на вокзале, рекомендованные к посещению достопримечательности города. После чего открыл вторую дверь в кабинет, выходящую в коридор управления училища, и попрощался с Сергеем Алексеевичем до вечера.

Ближе к вечеру на площадь Октябрьской революции оба попали почти одновременно. Валентин Александрович от училища приехал на восемнадцатом троллейбусе и как раз издалека увидел хорошо заметную черную форму Сергея Алексеевича, спускавшегося по Софиевской улице.

Валентин Александрович повёл гостя мимо Главпочтамта, через «трубу» (так мы в курсантские годы называли переход под Крещатиком у метро «Площадь Октябрьской революции»), мимо монумента с фонтанами, открытого к 60-летию Великой Октябрьской социалистической революции, в сторону гостиницы «Москва». Сергей Алексеевич по пути делился полученными впечатлениями от знакомства с городом.

Площадь Октябрьской революции в Киеве. В центре гостиница «Москва». Середина 1980-х

Даниил Матвеевич, седой подтянутый мужчина с загорелым лицом, в летнем светлом костюме сидел в фойе гостиницы с раскрытой газетой. Первым его узнал и позвал Сергей Алексеевич. Гэбист оторвался от газеты, посмотрел в сторону входа в гостиницу, откуда к нему направлялись два старших офицера, сложил газету и встал навстречу.

После обычных приветствий он обратился к Чобитку:

— Валентин, ничего, что я по старой памяти на «ты»? — спросил он и, получив знак согласия, продолжил: — Ты не удивляйся, что старый комитетчик пятнадцать лет спустя вдруг про тебя вспомнил. Я, можно так сказать, на заслуженном отдыхе. Когда товарищ каперанг про тебя напомнил, такая, понимаешь ли, ностальгия накатила… А под коньячок, сам понимаешь, ностальгия особенная. Ну, я и решил, а не повидать ли мне старого знакомого Вальку Чобитка?.. Так что, если вдруг чего подумал, это просто стариковский каприз, с моей бывшей, — последнее слово он выделил интонацией, — работой никак не связано… Ну что, товарищи, не желаете ли передислоцироваться в ресторан для совместного времяпрепровождения?

Некоторое время спустя, после легкого перекуса, пары тостов за встречу и обмена первыми впечатлениями, на противне подали фирменное горячее блюдо мясо «Снежок» — выложенные ровным слоем кусочки говядины под слоем нарезанной соломкой картошки, перемешанной с шинкованным луком, и сверху слой майонеза, присыпанного тертым голландским сыром. Официант тут же при посетителях поделил блюдо на порции и лопаткой разложил по тарелкам.

На некоторое время разговор затих, офицеры с энтузиазмом уплетали основное блюдо. Со словами «Ух, хорошо!» Даниил Матвеевич налил себе в стакан «Пепси», неспеша запил и задал вопрос:

— Валентин, давай сознавайся, не обманул ли меня пятнадцать лет назад, что в науку пойдешь. Докладывай, как там твои научные успехи?

— Будто вы сами не знаете.

— Ну ты и нахал. Как будто кроме тебя у меня других забот всё это время не было. Что ты кафедрой Танков заведуешь, это я в курсе. А в остальном… Я же не шутил, наша встреча в самом деле спонтанная. Как в семидесятые наши дороги разошлись, с тех пор в твоё личное дело не заглядывал. Давай, давай, не стесняйся, рассказывай. Докторскую защитил уже?

— Нет, докторскую не писал.

— А что так? — разочарованно переспросил генерал.

— Потому что в прошлом году ВАК присвоил мне звание профессора и без докторской диссертации.

— О! Молодец, поздравляю! Постой, а как так может быть, что профессор, да без докторской степени?

— В положениях ВАК расписаны пункты, когда кандидату наук в качестве исключения может быть присвоено звание профессора. Я под эти исключения вполне подошёл. Знаете, как забавно смотрелось, когда соискатели к своему списку трудов прикладывали метровую стопку брошюр, журнальчиков и институтских сборников с их статьями и комиссия в них ковырялась. А у меня список трудов сопровождался только тремя учебниками. Первый по теории нелинейных систем подрессоривания танка, написанный ещё в Академии, и два написанных уже здесь и изданных Воениздатом — по теории движения самостоятельный и по конструкции и расчету в соавторстве с кафедрой. Когда председатель ВАК посмотрел, то сразу сказал: «Товарищи, тут по-моему всё предельно ясно. Непонятно, зачем надо было Валентина Александровича вызывать, у меня к нему вопросов нет, а у вас?» Вопросов не было. Всё решилось за несколько минут. С одной стороны, очень приятно. А с другой, знаете, как обидно было, что меня телеграммой из училища вырвали из отпуска, мы с семьей у родственников в Ессентуках гостили. Я рванул в Киев, чтобы взять форму и уже в форме в Москву. А там оказалось, что моё присутствие не требовалось.

— Мда, Ессентуки, Киев, Москва, снова Ессентуки… И это для присутствия на одном заседании. Специально не придумаешь, — задумчиво произнес генерал и после небольшой паузы переключил внимание:

— Сергей Алексеевич, судя по тому, что вы полдня выполняли экскурсионную программу, значит ваши служебные вопросы разрешились быстро и успешно. Если это не гостайна, не поделитесь, в чем это наш Валентин Александрович провинился, что к нему проверяющих из Главного штаба ВМФ засылают? — Даниил Матвеевич с хитрым прищуром покосился на Чобитка.

— Поскольку Валентина Александровича упрекнуть не в чем, то не вижу никаких препятствий. Что ж, если вам интересно…

После этого Сергей Алексеевич кратко пересказал суть поступившей в Министерство обороны анонимки и в лицах беседу с Валентином Александровичем.

По завершении рассказа Даниил Матвеевич рассмеялся:

— Ну ты, Валентин, и даешь! «Покажите мою дачу». Юморист. Ой, не могу, держите меня семеро, со стула упаду!

Даниил Матвеевич с минуту весело смеялся, потом выражение его лица начало меняться, брови сдвинулись, смех затих, он уставился взглядом в стол, на лице застыло выражение печали и… брезгливости, что ли?

— Даниил Матвеевич, с вами всё в порядке?

Генерал ответил не сразу, он продолжал таращиться в стол, после чего негромко произнёс:

— Ха-ха-ха… — четко, с расстановкой выговорил он. — Это в самом деле было бы смешно, если бы не было так грустно… Ведь какая-то мразь эту анонимку написала! Зачем?! Что этой мрази не хватает в жизни?.. Вы же помните двадцатый съезд, где Никитка изобличал культ личности? Конечно, легко было спихнуть всё на одного Сталина, мол он злой кровожадный гений, а мы все такие белые и пушистые… А доносы Сталин писал? А на допросах он своих знакомых японскими и польскими шпионами называл? Приходилось мне по службе сталкиваться с такими… с такими… Если захотите, расскажу я вам историю, как свела меня судьба с одним таким, наверное, известным вам персонажем.

А пока про японских шпионов… Во времена, когда мы порядок на западной Украине наводили, был у меня начальник майор госбезопасности. Заслуженный мужик. Полвойны в партизанском отряде руководил диверсионной группой и заодно немецких провокаторов успешно выявлял, оттого их отряд и пережил несколько карательных операций. Он в тридцать седьмом в Сибири служил. Попал к нему на допрос один подозреваемый в сотрудничестве с японцами… Ну, майор, он тогда сержантом госбезопасности был, и спрашивает: «Вас, гражданин японский шпион, сразу расстрелять или будете рассказывать?» Этот «японский шпион», недолго думая, сразу и начал колоться. Сдал своих «подельников» в шпионской деятельности, человек десять назвал. Взяли тех, и те колоться начали, тоже как соловьи запели, тоже куча фамилий. В общем, целая шпионская сеть была выявлена. Человек сорок. Несколько человек из них ни в чем не сознались, этих в лагеря отправили, а остальных — в расход, а что с ними, с предателями, еще делать? Офицерам, раскрывшим шпионскую сеть, награды и повышения…

Когда Берия в тридцать девятом с ежовщиной начал разбираться, стали и это дело пересматривать. А там, оказывается, кроме противоречащих друг другу оговоров и самооговоров и нет ничего. Провели новое следствие, выявилось, что всё это фигня на постном масле. Тех, которые не сознались и сидели в лагере, выпустили, расстрелянных реабилитировали. Посмертно. А этого сержанта, в числе прочих следователей НКВД, самих к расстрелу приговорили, но, повезло, заменили на пятнадцать лет. Ну, а во время войны он написал рапорт и отправился на фронт искупить кровью. Учли, что он не враг советской власти, а просто по неопытности, будучи молодым оперативным работником, так сказать «перестарался».

Это я к чему рассказывал?.. А, вот, вспомнил. С одной стороны, да, вроде бы невиновные люди пострадали. А с другой. Ну ладно, ну со страху и перепугу ты оговорил себя — это ещё можно понять. Но, ты же вместе с собой оговариваешь и топишь других!

Да, они не шпионы, да расстрел не заслужили. Но ведь оговорили себя, смертельно опасную клевету несли про других. А ведь этих, других, потом тоже расстреляли!.. Расстреляли! Почему? Потому что ты, тварь дрожащая, своим длинным языком их убила! Ведь те, которые не сознались, они же выжили. Я, поначалу, когда узнал эту историю… — нам, молодым, её рассказывали как поучительную — одно время сопереживал: «Как же так, невинные люди, были расстреляны из-за ошибки следствия…» А потом встретился с одним известным персонажем… И, знаете, с тех пор уверен: не было среди этих расстрелянных невиновных. Ты, тварь, оговорил себя, оговорил других, приговорив их к смерти своим языком. Значит, виновен! Хоть и не шпион.

Даниил Матвеевич замолчал, откинулся на спинку стула. Выныривая из воспоминаний, отсутствующим взглядом осмотрел зал ресторана. Через несколько секунд его напряженное лицо расслабилось, взгляд стал осмысленным, он посмотрел на собеседников.

— Вот такая петрушка, — снова заговорил он. — Извините, товарищи офицеры, увлёкся. Ненавижу. Клеветник хуже фашиста!

— Данила Матвеевич, а что за известный персонаж? — после наступившей паузы спросил Валентин Александрович.

— Персонаж. Какой персонаж?

— Вы сказали, что как-то встретились с таким известным, после чего считаете, что клеветник хуже фашиста.

— А! Да. Ты такого писателя Солженицына читал?

— Гм… Фамилию слышал. Ага, вспомнил! В «Новом Мире» рассказ помню был, вот название вылетело из головы…

— Это, скорее всего, повесть «Один день Ивана Денисовича». И как впечатления?

— Точно! Оно. Как писателя я его из своего списка тогда вычеркнул. Язык зубодробительный, читать тяжело. Сюжет невнятный. Что и зачем сказать хотел? Да ещё какая-то нездоровая антисоветчина. Непонятно, зачем эту дрянь печатали.

— Оценку разделяю. Я бы сказал примерно так же и менее культурно, но моё мнение было бы предвзятым… Свела меня как-то судьба с этим деятелем. Он же во время войны был на фронте, офицером, не совсем на передовой, но всё же боевые награды имел. А тут, понимаете ли, война к концу близится, а жить-то хочется. Вот наш Александр Исаевич — а на самом деле Исаакович — и начал думать, как же ему с фронта пораньше слинять, чтобы его случайно не убило… Он и придумал слать письма знакомым, даже случайным, где нёс всякую околесицу про Сталина, планировал антисоветский заговор, делая вид, что совсем не знает про военную цензуру. Его и всех адресатов, вполне естественно, повязали…

Эта тварь их специально подставила, а некоторые из них честных интеллигентов из себя строили. Идиоты. Делали вид, что никаких писем не получали, выгораживали его. Эти загремели всерьёз и надолго. Сам же Александр Исаевич отделался, по сути, лёгким испугом и, представьте себе, в местах заключения отбывал, будучи… сексотом! «Честные» не выдали сдавшего их сексота! Какая ирония. Он, будучи в заключении, раком заболел. Тут бы и конец истории, да его наши врачи в лагерной больнице прооперировали и вылечили! И что? Слинял на Запад, накатал лживую похабщину «Архипелаг ГУЛАГ» про ужасы советских застенок — хороши ужасы, когда в этих «застенках» даже таких подонков от смертельной болезни излечивали. Мало того, он потом в ихнем американском сенате выступал, призывал по СССР, «оплоту тоталитаризма», превентивно ядерный удар нанести. Какова сволочь, а?

В сорок седьмом году он обитал в одной из шарашек в Москве, а я, тогда лейтенант госбезопасности, приехал с западной Украины и, не поверите, в качестве арестованного сутки провёл с Солженицыным в одной камере.

Даниил Матвеевич сделал паузу, разлил коньяк по рюмкам, поднял свою, отсалютовал ей, без слов опрокинул, закусив долькой лимона, и с молчаливого согласия собеседников продолжил…

Перрон Киевского вокзала в Москве почти обезлюдел. Недавно прибывший пассажирский поезд «Киев — Москва» опустел, большинство пассажиров и встречающих уже разошлись. Трудяга «Сушка»* в голове поезда устало выпустил в стороны лишний пар, собираясь остаться здесь на непродолжительную стоянку.

—————

* «Сушка» — пассажирский паровоз серии СУ (сормовский усиленный).

—————

Рядом с открытой дверью одного из вагонов стоял Данька в новенькой повседневной форме лейтенанта госбезопасности. Свежепошитый по фигуре мундир, практически не ношенные тщательно начищенные хромовые сапоги и юный вид двадцатилетнего молодого человека могли подтолкнуть к мысли, что перед нами свежеиспеченный выпускник Высшей школы НКВД. Но внимательный взгляд мог заметить планку с боевыми наградами на левой стороне груди и справа нашивку красного цвета за лёгкое ранение. «Когда успел? Больно молод, а война уж два года как закончилась», — вероятно как-то так могли подумать некоторые встречные, глядя на Данилу.

Вокруг стояла та самая тишина, которая может быть только в большом городе. Издалека доносился лёгкий равномерный фоновый шум Москвы, неподалеку ворковали голуби. С соседнего перрона слышен размеренный звук метлы. Поднятая ей пыль весело поблескивала в косых лучах утреннего солнца, пробивавшихся через остекление здания.

Данька, задрав голову, с интересом рассматривал огромный свод, лежащий на множестве ажурных металлических арок. Он отвлеченно неспешно размышлял, к какому же архитектурному стилю может принадлежать такая конструкция. То ли конструктивизм, то ли модернизм, а, может, что-то третье?

Прибыл пассажирский поезд. Киевский вокзал в Москве, 1948 г.

Отчетливо, но негромко донеслось знакомое вступление оркестра и слова песни:

Москва, пл. Дзержинского, 1940-50-е гг.

Сидя в московском кабинете «крёстного», подполковника госбезопасности, который привлёк его на службу в органы, Данила рассказывал о произошедшем за три года так, как будто держал отчет — спокойно, рассудительно и беспристрастно. Но опытный собеседник подмечал насколько трудно молодому человеку держать лицо, как иногда мимолетно вспыхивают в глазах искры, пробегают боль, грусть, сожаление.

— Да, брат, чтобы от такого дерьма мир отчистить, золотари нужны из нержавеющей стали. Но нет таких, приходится таким как мы — из плоти и крови, — резюмировал подполковник рассказ молодого коллеги.

После подполковник объяснил Даньке круг обязанностей и задач на новом месте.

— Ну, а для начала устроим тебе маленькую стажировку. Небольшое внедрение для получения оперативной информации, — закончил подполковник вводную часть.

— И в чем же моя стажировка будет заключаться конкретнее?

— В одной подшефной организации, неподалёку, есть у нас сексот, секретный сотрудник то бишь. Или, простыми словами, осведомитель — стукач из числа осужденных. Так вот, сексот этот вызывает определенные подозрения в чрезмерном сочинительстве. Уже неоднократно замечено, что в своих докладах он нередко приписывает источникам то, что они не могли говорить.

— Не могли или не говорили?

— А вот это и требуется установить. Есть подозрения, что у стукачка этого фантазия буйная. Он такие романы от лица собеседников пишет, что чуть ли не каждый на высшую меру напрашивается. Ну, один раз, ну два, но не все и каждый! А ценность осведомителя в чем должна заключаться? А она должна заключаться в достоверности и беспристрастности. Добытая информация не должна быть искажена его субъективными оценками и пристрастиями, а слова передаваться не как он их понял, а как услышал. И только после того, как беспристрастно сообщил исключительно факты, обязательно надо узнать и его субъективную оценку — отдельно. Казалось ли ему, что собеседник уверен в своих словах или прослеживается фальшь, какое было выражение лица, испытывал ли к собеседнику приязнь или антипатию и почему. Это субъективно, но тоже важно. Твой объект — Солженицын Александр Исаевич. Бывший офицер, можно сказать воевал.

— Можно сказать?

— Ну, как бы на фронте был и награды получал, но и не на передовой. В артиллерийской разведке пристроился.

— Так эти ж, разве, не на самом передке?

— Разведка разная бывает. Этот в роте, как она там правильно называется? Слухачи, ну, которые по звуку контрбатарейную борьбу обеспечивают. Они во вторых эшелонах ошиваются. Больше тебе знать про объект не требуется.

— Это почему же, если я его разрабатывать буду?

— Потому что твоя задача будет заключаться в том, чтобы отыграть подследственного. В таком качестве посидишь у нас день-два в КПЗ вместе с объектом в одной камере. О чем-то, естественно, будете разговоры разговаривать. Я знаю, что память у тебя отличная, ты должен будешь все эти разговоры дословно записать…

— А… эээ…

— Что? Боишься уподобиться стукачу? Во-первых, твоя задача не стучать, а дословно запротоколировать всю беседу. Включая твои реплики, причем, их — в особенности! Поэтому с самого начала запоминай, от и до. Во-вторых, это оперативная разработка — мы должны выяснить надежность нашего осведомителя. Для него ты тоже будешь объектом разработки, но на тебя он будет именно стучать, то есть не беседу дословно докладывать, а то, что он посчитает нужным и важным. А мы потом сопоставим. Именно поэтому от тебя требуется запоминать буквально каждое слово!

Что ты должен сделать в ближайшие два дня? Разработать легенду. Почему тебе не предлагается уже разработанная легенда? А это и есть первая часть твоей стажировки: ты самостоятельно разрабатываешь свою легенду, где учился, чем занимался, за что и почему к нам загремел, а не в милицию. И так далее, и тому подобное. Глубина проработки такая, чтобы никто не заподозрил, что ты подставной. Вторая часть стажировки — отработка легенды в полевых условиях. Вопросы?

— А можно сразу вариант предложить?

— Вот так, прям сходу? Ну, попробуй.

— А что, если моя легенда — я сам?

— Расшифруй.

— Я, это я. Совершил должностное преступление, арестован и под следствием. Тогда ничего выдумывать не нужно, и я ни на каких мелочах не проколюсь. Играть лейтенанта госбезопасности мне не надо, я и так он!

— Гм… допустим. И какое преступление ты совершить успел, если в Москву только сегодня явился?

— А вот в дороге оно и случилось! Ну, например, если уж все достоверно, я же не один ехал, а с подопечным, который успел в бандеровцах побывать. Давайте представим, что это настоящий матерый бандит, которого я доставлял сюда, а он по дороге сбежал.

— Так, интересно. И, когда его вез, в каком качестве этого делал?

— Начальника караула. Я и четыре бойца охраны.

— Но ты-то офицер госбезопасности, а не конвойных войск.

— Так я в Москву по переводу все равно ехал, вот меня с оказией и подрядили!

Подполковник встал, подошел к окну, задумался…

— Мороженное хочешь? — неожиданно спросил он.

— А?

— Мороженное, спрашиваю, хочешь? Ты ж московское, наверное, и не пробовал ещё. Тут на площади холодильный лоток каждый день выставляют. Я пошлю бойца, чтобы сгонял. Да не стесняйся, по глазам вижу, что хочешь. Я и сам съем.

— Ну, если можно… — неуверенно протянул Данька.

Подполковник уже держал трубку телефона. Набрав номер дождался ответа и кому-то сказал:

— Виталя, не хочешь за холодненьким метнуться? Как обычно, я угощаю. Мне два возьми… Да не заболит горло, второе для гостя. — Нажав на рычаг телефона пальцем, он пояснил: — Виталя — водитель, всё о моём здоровье печётся…

Подполковник положил трубку, достал из кармана несколько купюр и мелочь, отсчитал и положил на край стола. После этого продолжил:

— Что ж, идея мне нравится. Чем меньше притворства и правдивее легенда, тем проще ей следовать. Раз легенда в целом готова, то затягивать не будем, завтра приступим к реализации. Сейчас какие есть вопросы?

— Я так и не понял, почему мне не нужны подробности про объект?

— Вы же в камере по легенде впервые встречаетесь. Если ты с его делом подробно ознакомишься, то можешь случайно оговориться, показать свои знания про него, чего быть не должно. Я и так тебе лишнего сказал, по-хорошему ты и имени знать не должен — там все равно познакомитесь. Но имя все же надо, да и фотокарточку покажу. Это чтобы накладки не случилось. Охрана будет не в курсе, ты для них реально арестованный. Вдруг, по какой-то причине переиграют, да в другую камеру определят. А ты и не поймешь, что не с тем человеком камеру делишь. Ну, хорошо, значит ты про себя и так все знаешь, надо детально проработать твое путешествие и побег конвоируемого…

Минут через десять заглянул сержант, он передал скрученный конусом пакет из газеты, в котором лежало две упаковки эскимо и получил заранее отсчитанные деньги.

С перерывом на обед отрабатывали легенду до конца рабочего дня.

За спиной закрылась дверь камеры, звякнули засовы и замок. Данька, держа в руках перед собой одеяло и подушку, немного постоял, оглядывая двухместную камеру предварительного заключения. Мельком с безразличием глянул на сидящего на нарах мужчину, про себя отметил: «Он». Тот с удивлением уставился на лейтенанта МГБ в форме, но без фуражки и ремней. Удивление не наигранное, значит про сокамерника, опять же для пущей достоверности, ему пока ничего не рассказывали.

Второй день пребывания в Москве был насыщенным, поэтому вечером, когда его привели в камеру, специально изображать усталость не было необходимости. Данька коротко бросил:

— Вечер добрый, — это прозвучало устало и безразлично, как обычная дань вежливости.

— Здравствуйте, мил человек! — вроде как даже радостно и заинтересованно ответил сокамерник, изобразив широкую улыбку.

«Как-то он угодливо и подхалимки лыбится», — заметил про себя Данила и, не обращая внимания на попытки сокамерника начать беседу, застелил нары, отметил наличие матраса, что откровенно порадовало — пришлось как-то пару суток провести на гауптвахте с голыми нарами и повторять этот опыт не хотелось, — снял гимнастёрку и, сбросив сапоги, тут же с безразлично брошенным «спокойной ночи», улегся и через несколько минут мерно засопел…

Из «шарашки», где в это время Александр Исаевич отрабатывал по своей основной специальности математиком (или, вернее, библиотекарем), его выдернули после обеда якобы на допросы по новому делу. Следователь же ему объяснил, что надо будет разговорить сокамерника и составить на него рапорт.

И вот осуждённый Солженицын смотрел на спину безмятежно спящего лейтенанта госбезопасности, в нарушение режима улёгшегося до отбоя. «Ну, ничего, посмотрим, как ты потом будешь спокойно спать», — ехидно подумал сексот.

Утром, сразу после завтрака, Солженицына увели на «допрос». Минут через пять пришли и за Данилой.

Ввели в кабинет подполковника. Тот, отпустив конвойного, спросил:

— Завтрак ел?

— Да, вроде того… — неуверенно ответил Данька.

— На казённых харчах не разжиреешь. На, перекуси, — подполковник сдернул газету, прикрывавшую тарелку с бутербродами, достал две кружки и налил в них чай из термоса.

— Ну что, как первые впечатления? — продолжил он вопросом.

— Да пока особых и нет. Я никакой заинтересованности не выказал и улегся спать.

— Правильно. Его уже, наверное, проинструктировали и вернули в камеру. Объект, под видом слухов от охраны, будет в курсе, за что тебя задержали. Вот тут можно будет и втянуться в беседу. А ты для достоверности здесь пару часиков побудешь. Чтобы время зря не терял, вон стопочка папок с документами тебе к изучению. Задача ясна?

— Так точно!

— Куда камерные двери открываются? — вдруг спросил подполковник.

— В коридор.

— А правильно как?

— Вот так и правильно.

— Почему?

— Чтобы из камеры не заблокировали, подперев, и из любого места коридора было видно открытую дверь. А вы почему спрашиваете?

— Верно. А спрашиваю… Встречал одного деятеля в Ленинграде, молодым сотрудникам рассказывал, что камерная дверь должна открываться вовнутрь камеры, а где не так, значит это строил идиот. Пока я ему наше ведомственное пособие «Тюремное дело» тридцать девятого года издания под нос не сунул, не успокаивался… Мороженное будешь?

— Ещё спрашиваете!

За спиной снова зазвенели засов и запоры. Данька буркнул:

— День добрый.

— И вам, гражданин лейтенант госбезопасности, здравствуйте. Извините за любопытство, а это не вы бандеровца вчерась отпустили? — ехидно прищурившись, спросил сокамерник.

— Что значит, отпустил?! — переспросил Данька, усаживаясь на свои нары. — Не отпустил, а упустил! Сбежал он… А вам-то какое дело? И откуда про побег знаете?

— Мне и нет особого дела. Просто, услышал, охрана трепалась…

— Я бы этим трепачам языки укоротил!

— Да ладно, гражданин лейтенант, дело житейское. Отпустили и отпустили!

— Вам с первого раза непонятно?! Он сбежал!

— Да-да, так всем и говорите!.. Кстати, Александр Исаевич.

— А?

— Меня зовут Александр Исаевич. Солженицын.

— А! В таком разе, Данила Матвеевич.

— Очень приятно, гражданин лейтенант. Вы, Данила Матвеевич, не грустите, что украинца отпустили, украинцы тоже люди. Мы, русские, должны понимать их тягу к свободе…

— Какой свободе? — повысив голос, перебил Данька. — Что вы несете?! Я сам украинец, родом из Харькова! Вы не сильно много на себя берете, от имени украинцев тут выступать с националистической буржуйской пропагандой? А бандеровцы — пособники гитлеровских фашистов!

— Молодой человек, мы же не на политинформации, — ехидно ухмыльнулся Солженицын, — немецких фашистов уже два года как нет.

— А гной от них остался! Бандеровцы — злобные твари!

— Зачем же вы целый народ называете…

— Какой народ?! Я сказал «бандеровцы»! Их несколько тысяч. И эти твари вытворяют такое, что и гитлеровцы редко когда творили!

— Не преувеличивайте. Борьба за свободу всегда сопровождается…

— Чем?! — выкрикнув, переспросил Данька. — Чем сопровождается? Вырезанием польских сёл? Сжиганием белорусских деревень? Если они «борются за свободу», почему они не воевали против немцев? Почему во время оккупации нападали на наших партизан? Почему участвовали в карательных операциях?

— На войне перегнуть палку каждый может.

— Это вы называете «перегнуть палку»?! А убивать грудных детей на глазах родителей, вспарывая живот, и засовывать их кишки матери в рот — эта мразь просто «погорячилась»? А насиловать бандой девушку только за то, что она учительница и убить её, расчленив тело — это твари «перегнули палку»?

— Фу, Данила Матвеевич, какие гадости вы пересказываете. И сочинил же кто-то подобное!

— Сочинил? Да я только вчера оттуда приехал! Это всё собственными глазами! Я это видел! Видел! Сам.

— Ну, а что вы хотели, это же война. Там всякое бывает. И законные трофеи. Меня если бы зимой сорок пятого не арестовали, так тоже не отказался бы с немками повесели…

— Что?! — перебил Данька, глаза его налились кровью, в висках стучало, он до хруста сжал кулаки и, начав медленно вставать с нар, произнёс по слогам: — По-ве-се-литься?! — Перед глазами лейтенанта стояло зверски растерзанное тело молодой учительницы.

— Но-но-но! Гражданин лейтенант, — заметив перемену в лице собеседника и готовые к бою кулаки, испуганно протараторил Александр Исаевич, — если вы сердитесь, значит неправы!

Сказалась специальная подготовка. Постояв напротив вжавшего голову в плечи Солженицына с минуту, Данька смог совладать с эмоциями. Он мысленно напомнил себе судьбу убийц учительницы — возмездие в этом случае произошло, а сидящая перед ним тварь не для того здесь находится. Тем более, он сексот и провокация — один из методов его работы. «Я забылся, это непрофессионально, — подумал Данька. — С другой стороны, забывшись, я повёл себя правильно, естественно, а это уже профессионально. Что дальше, психануть или успокоиться? Психануть — по-мальчишески, его харя моих кулаков не стоит. Взять себя в руки — профессионально».

Солженицын несколько лет спустя

Данька поиграл желваками, несколько раз сжал кулаки и неспеша снова опустился на нары. Глядя на оппонента прищуренными глазами, он негромко и медленно проговорил:

— Знаешь что, Александр Исаевич, я так думаю, что эту хрень про Юпитера, который сердится, придумали для таких мразей как ты…

— Что вы себе позволяете, молодой человек, да я старше, я вое…

— Молчать! — повысил голос Данька. — Я не всё сказал! Так вот, придумали для таких мразей как ты. Потому что любой честный человек на ложь, на подлость не может не сердиться. Честный человек не может мириться с ложью и подлостью, они выводят честного человека из себя, он сердится! Это подлецам все равно, они ложь и подлость принимают с улыбочкой и спокойствием. А теперь, поясни, пожалуйста, что ты там рассказывал про свободу для украинцев, и для каких?

— Я в подобном тоне не могу…

— А я могу тебя поспрашивать как, бывало, твоих любимых бандеровцев спрашивал. Вот только рукава закатаю…

— Ну, если настаиваете, — стукач испуганно пошел на попятную. — Надо проявить благоразумие! Раз уж поднялось националистическое движение, украинцы хотят отделиться, то пусть отделяются и поживут самостоятельно, если смогут. Украинцы имеют право говорить на своём языке, они имеют право получить вывески на украинском. Не надо их ловить, пытать, казнить. Вам так жалко одесских пляжей и черкасских фруктов? Пусть отделяются!

— Какой вы интересный. Для вас каждый украинец — бандеровец. Я вам отвечу не как офицер госбезопасности, а как украинец. Нам, украинцам, подачки подобных вам не требуются. Нас миллионы, кто боролся за советскую власть. Нас миллионы, кто на фронте, в тылу и оккупации работал и сражался против немецких фашистов. По сравнению с этими миллионами среди нас, украинцев, есть мизерная часть, эта мизерная часть воспитана фашистским режимом Польши, пошла на службу гитлеровским фашистам, а сейчас служит в интересах мирового капитала. На Украине, Советской Украине, в школах изучают украинский язык. Вывески в Киеве и Харькове на украинском, а эти города всегда говорили и говорят на русском. Никакого национального угнетения нет и свою ложь вы можете рассказывать безграмотным сокамерникам или шизанутым интеллигентам вроде вас самого. А «свобода» для бандеровской мрази, о которой вы так печетесь, это свобода быть паном над своими холопами, свобода убивать поляков и русских за то, что говорят на другом языке, а евреев за то, что евреи. И, да, за то, что они творят, мы их ловим и казним. Как положено, по закону. Жаль, что далеко не всех — гуманизм. А пытать… Кому вы, такие, нужны, чтобы вас пытать?..

Данька с отвращением посмотрел на Солженицына, не снимая сапог лёг поверх одеяла и повернулся набок лицом к стене. Несколько минут пролежал, собирая мысли в охапку, они бурлили и, как кони, разбегались в разные стороны. За этим занятием не заметил, как задремал.

Разбудил лязг запоров. В камере стоял вечерний полумрак. Открылась дверь.

— Товарищ лейтенант, на выход с вещами! — выпалил заглянувший охранник.

— А чё так?

— Да поймали вашего бандеровца! Дальше у вас уже в дисциплинарном порядке.

— Ну и ладушки!..

Начальник, посмотрев на физиономию освобожденного, ухмыльнулся и отправил прогуляться по вечерней столице с наказом развеяться, отдохнуть и завтра явиться свежим, готовым к труду и обороне.

Так и случилось. Явившись поутру в «контору», Данька был готов свернуть горы. Но тяжелее бумаги и чернильной ручки до обеда ничего держать не пришлось. Вручив писчие принадлежности, подполковник сказал:

— В отчёте объект разработки по имени не называть. Выбрать временный псевдоним.

— Почему временный?

— Он, как осведомитель, подписывается псевдонимом «Ветров», который знает куратор и мы с тобой. При служебном расследовании светить псевдоним стукача нельзя. В коротких докладах обычно пишем «объект разработки», «источник» или что-то подобное. У тебя же, как я понимаю, отчет получится немаленький, вот и присвой ему разовый псевдоним.

— Понял. Разрешите приступать?

— Валяй! До вечера управишься?..

Разговор в камере получился хоть и содержательным, но достаточно коротким, поэтому Данька управился до обеда. Подполковник, не глядя, положил листы в папку, закрыл её в сейф и позвал в столовую.

— Ну что, приступим? — доставая из сейфа папку, спросил он по возвращении с обеда. — Присаживайся, будем изучать твой роман. — Развязал тесёмки папки, поудобнее устроился на стуле, достал первый лист и начал читать:

— Начальнику… угу… Отчет… Та-ак… Объект разработки: Стукач… Гм! Ну, вполне, лишь бы не хер…

Читая отчет, подполковник продолжал бросать короткие реплики и комментарии. Данька решил, что это для того, чтобы ему было нескучно в ожидании. Через полчаса, прочтя отчет, подполковник резюмировал:

— Ну что ж, очень хорошо. Пишешь грамотно, излагаешь четко. «Стукача» отработал на отлично.

— В чем же я его отработал? Скорее он меня из себя вывел, — возразил Данька.

— Э, брат, нам же важно не то, что он тебя из колеи выбил, а то, что же он в своей кляузе по этому поводу накарябал!

— Что, уже успел?

— Конечно. Это ты тут полдня детали вспоминал, да разговор подробно расписывал. А Стукачу твоему вчера вечером и часа хватило, чтобы по его доносу тебя при желании в лагерь лет на десять отправить.

— Даже так? И что же такого «мой» Стукач настучал?

— А вот щас я тебе и зачитаю.

Подполковник снова развернулся к сейфу, достал из него ещё одну тонкую папку и раскрыл. Взяв верхний лист, вытянул перед собой и, подражая конферансье, объявил:

— Дамы и господа, спешите слышать! Куплеты лучшего стукача нашего уезда!

Сменив комедийный тон на рабочий, подполковник продолжил:

— Извини, отвлёкся, в молодости в театральное мечтал, да по комсомольской путёвке… Итак. Вводная часть нам неинтересна. Ага, вот: «Лейтенант признался, что отпустил конвоируемого бандеровца. Подозреваю, что по сговору с конвойными».

— Чего?! Это когда я в таком признался? Что он несет?

— Давай разберемся. Ты же всё слово в слово записал?

— В точности!

— Есть такой сволочной тип демагогов. Они про тебя могут говорить что угодно. А ты обязан оправдываться и опровергать. И если хоть один раз не опроверг его слова, значит, он считает, что ты согласился. Два раза он сказал «отпустил», и ты возразил. На третий раз он сказал «отпустил» и тут же завёл разговор о «свободе», переключив твоё внимание. То есть, не возразив третий раз, ты по его понятиям молчаливо согласился, а, значит, и признался.

— Ну, знаете ли…

— Я-то знаю. Читаем дальше, ага, вот: «… называл украинцев злобными тварями, пособниками гитлеровцев и утверждал, что их всех надо давить».

— Это к бандеровцам относилось, — уже спокойнее прокомментировал Данила.

— Понятное дело. Но вот так. Крепись, дальше ещё будет. Итак: «Оправдывал преступления немецких фашистов на территории СССР, утверждая, что они совершены украинцами».

— Ууууу, — только и смог выдавить Данька, прикрыв ладонью лицо.

— Дальше: «Разжигал ненависть к украинцам, утверждая, что они по своей злобе истребляют поляков, русских и евреев. Распространял слухи о не имеющих смысла зверствах украинцев. Смаковал подробности зверств, вероятно склонен к садизму». О, какой ты злобный негодяй, слушай: «Распространялся о совершении незаконных расправ и пыток сотрудниками МГБ в отношении подозреваемых, угрожал применить пытки в отношении меня». Та-ак, а ещё ты политически неблагонадёжен: «Критиковал политику Партии и Правительства, — и то и другое с большой буквы, чтобы ты не сомневался, — в отношении украинцев. Обвинял в излишнем гуманизме и утверждал, что их поголовно следует казнить». И ещё: «Критиковал языковую политику в Украинской ССР, клеветал, что в Киеве и Харькове не разговаривают на украинском языке». Подпись: «Ветров».

— Товарищ подполковник, как с подобным дерьмом можно иметь дело?

— Ну, кто-то же натуральное дерьмо вычерпывает. Вот и с таким дерьмом среди людей кто-то должен возиться! В общем, тут всё понятно. Тебе по стажировке зачёт, а по этому деятелю я пишу заключение о недопустимости использования в качестве осведомителя. По всем его предыдущим доносам будем проводить дополнительную служебную проверку…

Много позже Солженицын утверждал, что, согласившись быть доносчиком, он никакие доносы ни на кого не писал. Почему же, при этом, он даже в лагерях числился на блатных должностях для придурков (т. е. штатных стукачей) до сих пор остаётся загадкой.

Центральный железнодорожный вокзал в Киеве, 1980-е гг.

На следующий день после встречи в ресторане Валентин Александрович решил лично проводить Сергея Алексеевича, капитана первого ранга, с которым дважды его свела судьба. Из головы не выходил вчерашний рассказ Данилы Матвеевича…

С первого пути плавно тронулся и начал набирать ход поезд «Киев-Москва». Одновременно, следуя давно заведённой традиции, из репродукторов грянул марш «Прощание славянки». Услышав первые звуки знакомой мелодии, одиноко стоявший на перроне задумчивый полковник с танковыми эмблемами в черных бархатных петлицах встрепенулся, вскинул руку к козырьку фуражки в воинском приветствии и, пока последний вагон не проехал мимо, отдавал честь уходящему поезду…

https://youtu.be/fZ2iB5pklZQ?si=fn4Ip9LD7KYNTPQx

Чобиток Василий Валентинович

Киев, декабрь 2021 — сентябрь 2023 г.