© Перевод. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука^®

Дорогие читатели!

В последние годы я неоднократно навещал Альфреда Шклярского, и наши многочасовые беседы всегда заканчивались моими вопросами о том, как же сложится дальнейшая судьба героев книг про Томека. И когда автора цикла не стало, мне показалось само собой разумеющимся завершить роман, набросок которого был уже готов. Свою главную задачу я видел в том, чтобы верно следовать замыслам и стилистике Альфреда Шклярского.

Пока я писал роман, перед моим мысленным взором возникали всё новые подробности последней истории: Салли в гробнице, пребывание героев в Нубийской пустыне, путешествие по Нилу к его истокам.

Семья пана Альфреда передала мне его архив, и я принялся штудировать литературу о Египте, о Ниле…

Так и появилась на свет заключительная книга о приключениях Томека Вильмовского, сопутствовавшего юным любителям этого цикла без малого сорок лет. Исполнилась мечта Салли побывать в Долине царей[1], исполнилась мечта читателей, с нетерпением ожидающих продолжения романа-реки.

Адам Зельга

Ночь опустилась внезапно. Яркий закат всего через несколько минут обратился в пресловутую тьму египетскую. Мир объяла темнота. На безоблачном черном небе замерцали звезды. Неспешно выплыла огромная луна. В ее серебристом сиянии вырисовывались неясные контуры пирамид, каменная фигура сфинкса-льва с головой человека. А стелящийся над песками полупрозрачный туман создавал впечатление, что эти величественные сооружения висят в воздухе.

В это уже позднее для обычных туристов время к подножию пирамид приближались двое мужчин с загорелыми на тропическом солнце лицами. Оба были в полосатых галабеях и темно-красных фесках[12]. Вместе с ними шла женщина в длинном темном платье. Как и у всех мусульманок, ее голову покрывала большая черная шаль. Этих людей нетрудно было принять за местных жителей, но на самом деле то оказались заядлые путешественники, многое повидавшие на самых разных континентах, – неразлучные друзья-поляки Томаш Вильмовский и капитан Тадеуш Новицкий. Женщина, австралийка по происхождению, была женой Томека по имени Салли.

Все трое остановились у подножия монументальных гробниц. В свете луны, в сиреневом тумане, поднимавшемся над быстро остывавшими песками, их взорам предстало поразительное, незабываемое зрелище. Первым, как всегда, нарушил молчание капитан Новицкий:

– Над чем это вы так задумались? – нетерпеливо поинтересовался он.

– Вид пирамид пробудил мое воображение и оживил воспоминания, – ответил Томек. – Ты только подумай, капитан. Ведь когда-то греческий историк и путешественник Геродот, прозванный отцом истории, как и мы сейчас, смотрел на эти гробницы фараонов, и было это четыреста пятьдесят лет назад до нашей эры. К тому времени пирамиды стояли здесь свыше двадцати веков! И все-таки не этот факт, как он ни поразителен, взволновал меня. Освещение, сама здешняя обстановка напомнили мне о нашей первой экспедиции в Африку[13]. Помнишь, Тадек, Лунные горы? Их вершины вздымались ввысь в точности так же, как вершины этих пирамид.

– Подожди, подожди… что-то припоминаю… Ах да, горный массив Рувензори на границе Уганды и Конго! Мы отправились за гориллами и окапи, да-да, теперь вспомнил. Неплохой был вид, но это из-за нависавших низко туч. А тут – ни одной!

– Все верно! Зато здесь воздух наполнен пылью пустыни и туманом.

– Ох, мальчики! – вмешалась Салли. – Неужели вы не понимаете, что с вами говорят тысячелетия?

– Голубка ты наша сизокрылая, да как же мы можем об этом забыть, если ты все время нам об этом напоминаешь?

– Ну уж я-то знаю, что из сказанного мною в твоей памяти ничего не останется.

– Ты думаешь? Ошибаешься! Разбуди меня ночью, и я тут же скажу: гробница Хеопса[14] возведена четыре с половиной тысячи лет тому назад, и только подготовка путей для перевозки строительных материалов заняла десять лет, а еще двадцать – сооружали саму гробницу. По сто тысяч каменщиков, плотников и чернорабочих работали три месяца в году, когда разливался Нил. Сколько же бедняг расстались здесь с жизнью! Не могу избавиться от мысли, что вокруг нас витают тысячи душ, не могу забыть о тех, кто отдал жизнь в угоду тщеславию фараонов. Да, ты права – здесь с нами говорят тысячелетия…

Салли невольно поежилась и плотнее закуталась в шаль. Помолчав, девушка произнесла:

– Я как-то не задумывалась об этом до сих пор… Конечно, без стольких жертв было не обойтись… Но ведь не только тщеславие побуждало фараонов возводить такие величественные гробницы. Древние египтяне верили, что человеческая душа бессмертна. После того как человек умирает, его душа превращается в тень и переносится в мир мертвых, который находится между Небом и Землей. Однако даже там душе все еще необходимы средства для существования. Вот поэтому умерших погребали в гробницах куда более прочных, чем обычные жилища.

– Знаю-знаю, ведь ты уже не раз об этом рассказывала, – снова прервал Салли Новицкий. – Я считаю все это языческими верованиями и обычаями. Многие египтяне, должно быть, думали так же, как и я, если не гнушались воровать спрятанные в гробницах ценности. Фараоны начали строить гробницы только из гордости. Другие люди ограничивались менее дорогостоящими мастабами[15], которых здесь полным-полно.

– Фараонов почитали как богов. Испокон веков выше них не было никого как среди живых, так и среди мертвых. – Салли не давала сбить себя с толку. – В мастабах хоронили высших придворных, чтобы они могли и дальше служить своему правителю в загробной жизни. Даже быть похороненным в тени гробницы фараонов считалось величайшей честью.

– Ничего удивительного, что в Египте давно хозяйничают иностранцы, поскольку сами египтяне тратили время на построение гробниц и языческие обряды, – подытожил Новицкий.

– Ну-ну, капитан, а сам-то ты разве не хотел, чтобы тебя похоронили у ног прекрасной рани Алвара[16], о которой ты столько рассказывал… – съехидничала Салли.

Все рассмеялись над этой шуткой, но через мгновение Томек возобновил серьезный разговор:

– Это правда, что захватчики чувствуют себя здесь как дома. Уже две с половиной тысячи лет, то есть со времени персидского вторжения, в Египте правят чужеземцы. Этой землей владели эфиопы, гиксосы, ассирийцы, вавилоняне, персы, греки, римляне, турки, французы, а в настоящее время власть принадлежит британцам, которых египтяне ненавидят.

– Что-то мне кажется, они тут надолго не задержатся, – заметил Новицкий. – Все громче слышатся речи о Египте для египтян.

– В любой момент может произойти взрыв, – сказал Томек. – Египтяне уже показали свои когти тридцать лет назад.

– Тридцать лет назад, говоришь? Подожди, подожди… Или ты имеешь в виду восстание Ахмеда Араби-паши?[17]

^– Да, именно! Восстание против англичан!

– Я в ту пору был еще сопляком, но все же припоминаю эти драматические репортажи в газетах. В Каире и Александрии погибли десятки европейцев, а британский консул получил тяжелое ранение. Громили лавки, жгли дома. Тогда англичане обстреляли Александрию из корабельных орудий и подавили восстание, но сейчас земля все сильнее горит у них под ногами.

– Египтяне не любят англичан, это естественно. Кто вообще в здравом уме любит захватчиков?!

– У нас, между прочим, британские паспорта, – напомнил Новицкий. – Поэтому я бы не советовал мозолить глаза египтянам и таскаться по разным закоулкам.

– Дорогие мои, я думаю, опасность преувеличена, – вмешалась Салли. – В этих одеяниях вы так похожи на арабов, что я жду не дождусь, когда вы начнете носить с собой коврики для молитвы. Меня, однако, оставьте в покое, я не буду закрывать себе лицо на улице.

– Не ворчи, голубка! – отшутился Новицкий. – С волками жить – по-волчьи выть. А что касается рани Альвара, – обиженно добавил он, – так и ты бы ей в пояс кланялась уже хотя бы потому, что она относилась к нам, полякам, а особенно… кхм, к одному, с большой теплотой.

– Капитан… – попытался остановить Новицкого Томек, но Салли, к счастью, ничего не услышала и с энтузиазмом продолжила лекцию.

– Египтянам нет смысла ненавидеть всех европейцев. Ведь не все же они приходили в Египет ради завоеваний. Как бы то ни было, Наполеон уничтожил пятисотлетнее жестокое господство мамелюков[18], заложил основу европеизации Египта. Доставленные им в Египет сто пятьдесят французских ученых основали в Каире Институт Египта, изучали историю и культуру Древнего Египта. Художник Денон[19], рискуя жизнью, исследовал старинные памятники в долине Нила и делал их наброски. Научные открытия французов впервые после эпохи Древнего Рима воссоздали для мира забытую культуру и историю Древнего Египта.

– С этим не поспоришь, – согласился Новицкий, – однако…

– Я еще не закончила, – перебила его Салли. – Солдаты Наполеона обнаружили знаменитый Розеттский камень, благодаря которому историк Шампольон[20] расшифровал таинственные египетские иероглифы. Во многом благодаря этому открытию стало возможным прочитать надписи на стенах дворцов, храмов и гробниц, а также перевести тексты папирусов, проливающих свет на драматическую историю долины Нила.

– Розетта? – заинтересовался Новицкий. – Небольшой порт на берегу западного рукава дельты Нила? И что за магический камень там нашли?

– В нем не было никакой магии. Во время фортификационных работ в городке Рашид, который тогда европейцы называли Розеттой, расположенном на берегу Нила, в нескольких десятках километров от Александрии, солдаты отыскали базальтовую плиту. На ней были высечены три текста, два из них на древнеегипетском языке, начертанные древнеегипетскими иероглифами и египетским демотическим письмом[21], и один на древнегреческом языке. Как выяснилось позже, текст содержал благодарность жрецов из Мемфиса[22] за милости, оказанные им Птолемеем Пятым[23]. Сравнение текстов, записанных в трех вариантах, дало ключ к решению загадки иероглифов.

– Действительно, непростая находка, – согласился Новицкий. – Неудивительно, что французы решили вывезти эту плиту.

– Хотели, да не вышло. Наполеону пришлось спешно возвратиться во Францию, а оставленная им в Египте армия вскоре потерпела поражение от англичан. После капитуляции французы должны были вернуть все награбленные ценности, в том числе и Розеттский камень. И все же французские ученые успели снять с надписей на плите копии и слепки, а сама она находится сейчас в Англии.

– Интересно, как она выглядит, – сказал Новицкий.

– Я видела ее в Британском музее в Лондоне. Это черная базальтовая плита размером со стол. На отполированной поверхности сверху вниз в три ряда высечены три текста. Она установлена на вращающейся подставке под стеклом так, чтобы ее можно было осмотреть с обеих сторон.

– Интересные вещи рассказываешь, голубка! Судя по всему, в Англии ты времени зря не теряла. О Египте осведомлена не меньше профессора истории, – оценил Новицкий. – Не поспоришь с тобой, но я знаю и другое. Французы правили здесь твердой рукой и всячески притесняли египтян. Не оставили о себе хороших воспоминаний. Честно говоря, я тоже не питаю к лягушатникам добрых чувств. Не могу простить Наполеону то, что он обманул поляков. Только Косцюшко раскусил его и отказался иметь с ним дело.

Косцюшко (Костюшко), Тадеуш Анджей Бонавентура (1746–1817) – национальный герой Польши. Участник Войны за независимость США (1776–1783). Руководитель польского восстания (1794), в бою был ранен, взят в плен и заключен в Петропавловскую крепость. В 1796 г. помилован Павлом I, эмигрировал в США. В 1798 г. вернулся в Европу, жил во Франции и Швейцарии.

– Печально, но правда, – вмешался Томек. – Наполеон обманул ожидания поляков, а они пролили за него столько крови, в том числе в ходе Египетской экспедиции. Вспомнить хотя бы Сулковского, Лазовского[24], генерала Зайончека[25], позже наместника в Царстве Польском.

– Я читал роман об Юзефе Сулковском[26], адъютанте Наполеона. В битве у пирамид он командовал гусарами и получил семь рубленых ран и три огнестрельных. Хорошо знал арабов и говорил по-арабски. Повстанцы в Каире зарубили его. – Новицкий всегда был готов поддержать разговор, если речь шла о Польше.

Сулковский, Юзеф (1773–1798) – польский офицер, служивший адъютантом Наполеона Бонапарта. Сражался в Русско-польской войне (1792); принял участие в восстании Тадеуша Косцюшко (1794), в Итальянской (1796–1797) и Египетской (1798–1801) кампаниях, организованных Наполеоном. В последние месяцы жизни поляк написал три очерка: «Письмо с Мальты», «Заметки о египетской экспедиции» и «Описание пути из Каира в Эль-Сальхия».

Оживленно беседуя, все трое шли по каменистой равнине, потом остановились перед вырисовывающейся в темноте могучей фигурой сфинкса. Салли, так близко к сердцу принимавшая события времен минувших, попыталась вернуть настроение, владевшее ими в начале этой лунной ночи.

– Сколько необыкновенных вещей мы бы узнали, если бы эти величественные пирамиды могли говорить, – со вздохом произнесла девушка. – Ведь они воочию видели владык мира: Александра Македонского[27], Юлия Цезаря, Марка Антония, царицу Клеопатру, Наполеона. Ну и вашего Сулковского, если он участвовал в битве у подножия пирамид, – добавила она, желая угодить друзьям. Но ее реплика только подлила масла в огонь спора.

– Битва у пирамид разгорелась отнюдь не у их подножия. – Томек счел своим долгом внести кое-какие уточнения и, как обычно, сделал это с присущей ему скрупулезностью. – Битва, в которой победили французы, происходила на западном берегу Нила в четырнадцати километрах от пирамид, у местечка Имбаба, сейчас это пригород Каира. Романтическое название возникло позже, и, скорее всего, потому, что Наполеон произнес свою знаменитую речь перед солдатами перед началом сражения: «Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид!»

– Видимо, все так и было, – согласился Новицкий. – Но ты только посмотри на сфинкса. Разве не ядра так изуродовали голову льва с человеческим лицом?

– Действительно, на его голове явно видны следы пушечных ядер, но это дело рук мамелюков за несколько сотен лет до прихода сюда французов. Они никак не могли уничтожить сфинкса и поэтому стали использовать его в качестве мишени для стрельбы из орудий.

– Правда? – изумился Новицкий. – И египтяне не протестовали против такого вандализма?

– Тогда египтяне еще не понимали, какое наследство досталось им от фараонов, а захватившие Египет мусульманские фанатики сделали все, чтобы уничтожить следы великого прошлого Египта.

– Вы оба правы, но лишь отчасти, – вмешалась Салли. – Сфинксу отбил нос дервиш[28] – мусульманин Саим ад-Дахр, которого возмутило, что монумент особо почитали местные жители.

– И теперь выходка того мусульманина обеспечивает приток туристов, – пошутил Томек.

– Да, наш «хеопсик» учуял, что безносым он куда более популярен, – в тон другу добавил Новицкий.

Однако неугомонная Салли, будто их не слыша, продолжала:

– Арабы принесли с собой в Египет собственную культуру, развитые науку и искусство, и они намеренно уничтожали египетские памятники. При строительстве нового Каира в качестве стройматериалов использовались фрагменты монументальных памятников эпохи фараонов. Из древней столицы Египта, Мемфиса, арабы вывозили порталы, колонны, даже стены храмов. Разбирали триумфальные арки времен римского владычества. Вот эта возвышающаяся над Каиром крепость, возведенная при султане Саладине[29], сложена из камней небольших пирамид. К тому же и природа сделала свое черное дело. Ведь еще в древности пески пустыни занесли сфинкса так, что на поверхности оставалась только одна огромная голова. Таким и увидел его Денон[30] и запечатлел на одном из рисунков.

– Ты хочешь сказать, что до этого никто не обращал внимания на сфинкса? – снова изумился Новицкий.

– Если мне не изменяет память, фараон Тутмос Четвертый велел расчистить песок вокруг сфинкса и окружить изваяние стеной из обожженного кирпича, но песчаные бури вновь засыпали монумент, и песок еще не раз пришлось убирать!

– Я слышал, в Египте есть множество сфинксов, но этот – самый знаменитый, – вспомнил Новицкий. – А вообще-то, интересно, каким все-таки образом они приволокли сюда целую скалу?

Салли только и ждала этого вопроса. Она увлеченно принялась рассказывать о создании сфинкса. Сообщила, как после окончания возведения пирамиды Хеопса дорогу для перевозки камней превратили в платформу, ведущую от нижнего к верхнему храму, который тогда сооружали у подножия пирамиды Хефрена[31], сына Хеопса. Как на первом отрезке новой платформы наткнулись на монолит, сохранившийся здесь со времен существования каменоломни. Формой скала напоминала лежащего льва. Из нее высекли фигуру громадного зверя в пятьдесят метров в длину и двадцать – в ширину, наделив его лицом фараона Хефрена. Обращенный на восток сфинкс с ликом Хефрена стал символом стража пустыни, символом тайны.

Салли уже не могла остановиться. Объяснила, что гробница состояла не из одного строения и что пирамида являлась главной ее частью. Расположение отдельных элементов архитектурного ансамбля было тесно связано с ритуалом погребения фараона. Впоследствии это облегчило исследование общественных отношений в Древнем Египте и так далее и тому подобное.

В какой-то момент Новицкий, человек весьма любознательный, перестал слушать бесконечную лекцию Салли. Он незаметно для товарищей осматривался и глубоко вдыхал воздух, будто зверь в предчувствии опасности. Знавший друга как себя, Томек тут же сообразил, что капитан чем-то взволнован.

– Тадек, что случилось? – вполголоса осведомился юноша, вглядываясь в окружающую их тьму.

– Запах какой-то… – пробурчал Новицкий и тут же повернулся к Салли, которая внезапно умолкла. – Ты рассказывай, рассказывай, голубка, не обращай на меня внимания. Только не отходи никуда, оставайся между мной и Томеком.

Салли, знавшая капитана так же хорошо, как ее муж, и привыкшая к неожиданностям во время охотничьих экспедиций, тут же все поняла. Как ни в чем не бывало она продолжила рассказ о том, что современные исследователи и археологи обнаружили внутри пирамид.

Томек верил в безошибочное чутье Новицкого. Если его что-то насторожило, то не просто так. От пирамид веял холодный ночной ветер. По примеру Новицкого Томек глубоко втянул воздух и тихо сказал:

– Вроде бы попахивает прогорклым жиром…

– Верно, это и встревожило меня, – согласился Новицкий. – Где-то поблизости прячутся арабы. Они готовят на оливковом масле, и потому их одежда пропитана его запахом.

Салли ненадолго умолкла, но Новицкий тут же обратился к ней:

– Значит, ты говоришь, что в пирамиде Хеопса ничего не нашли, а в гробнице Хефрена оказался лишь пустой саркофаг.

– Только в пирамиде Микерина[32] оставались каменный саркофаг и гроб из кедрового дерева, в который положили мумию царя.

– А что с ним случилось? – спросил Новицкий, беспокойно озираясь.

– Корабль, который должен был перевезти их в Англию, потонул неподалеку от побережья Испании. Трехтонный каменный саркофаг затонул, а гроб несколько дней носило по волнам, потом его выловили и выставили в музее в Лондоне.

– Внимание! Арабы укрылись справа у подножия сфинкса, – прошептал Томек.

– Вижу, вижу, и сзади к нам тоже приближаются, – пробормотал Новицкий. Достав трубку, он набил ее табаком.

– Скоро рассветет, так что на нас нападут сейчас, – чуть ли не шепотом произнес Томек. – По-видимому, их много, иначе бы они не осмелились.

– Отец предупреждал, чтобы мы не шлялись по ночам, – негромко укорила его Салли.

– Не переживай, голубка, нам это не впервой, – успокоил ее Новицкий. – Бери-ка лучше мой кольт и в случае чего стреляй под ноги.

Салли, взяв револьвер, спрятала его под одеждой. А Новицкий тем временем беззаботно попыхивал трубкой.

– Сейчас они возле сфинкса, приближаются… – прошептал Томек.

– Займись ими, а я теми, что позади. – В голосе Новицкого явно чувствовалось оживление, он обожал подобные авантюры. Неторопливо выбив трубку, он молниеносно развернулся.

Двое бугаев в галабеях и тюрбанах как раз поднимались с земли. Вооруженные короткими толстыми дубинками, они бросились на Новицкого, а тот, ни секунды не мешкая, ударом ноги послал им в физиономии добрую порцию пустынного песка.

– Ибн-эль-кель! – хрипло выругался один из налетчиков, пытаясь проморгаться.

– Семью оскорбляешь?! – разъярился Новицкий. Как и любой моряк, он в совершенстве владел разноязыкой бранью. Одним прыжком подскочив к бандиту, он с размаху нанес ему удар в челюсть.

Тот повалился на песок. Второй нападавший, до сих пор не пришедший в себя из-за песка в глазах, отбросил дубинку и выхватил длинный кривой бедуинский тесак. Новицкий тут же отпрянул, сорвал с себя галабею и мгновенно набросил ее на голову арабу. В тот же миг прогремел выстрел, а за ним раздался вопль.

«Салли!» – мелькнуло в голове Новицкого, и он тут же повернулся к друзьям.

Пока капитан расправлялся с двумя верзилами, еще трое накинулись на Томека и Салли. Один с палкой атаковал Томека спереди, другой, подкравшись сзади, схватил его за горло. Достойный ученик Новицкого, Томек прекрасно владел приемами рукопашного боя. Юноша вдруг резко нагнулся и перебросил противника через плечо. Салли тоже не теряла времени даром. Едва бандит успел замахнуться на нее палкой, как девушка, стремительным движением вытащив кольт, нажала на спуск и выстрелила в песок прямо у ног нападавшего. Пуля, отрикошетив от каменистой поверхности, ранила одного из злоумышленников.

Бандиты явно не ожидали выстрела, как, впрочем, и яростного и умелого отпора. Это здорово охладило их пыл – мало-помалу они стали отступать к деревьям, растущим у берега Нила. Самый первый из нападавших, которому досталось от Новицкого, перед тем, как броситься в бегство, погрозил кулаком и злобно прокричал:

– Джихроб бейтак!

Новицкий захохотал:

– Он пожелал, чтобы сгорела моя халупа! Ну и черт с ним! Пусть катится! Смотрите, уже светает!

Небо, еще черное над Каиром, на востоке начинало светлеть. Холмы Эль-Мукаттам розовели. Лучи восходящего солнца рассеивали расстилавшийся над Нилом туман. Со стороны города стали доноситься призывы муэдзинов к утренней молитве. Наступало утро еще одного знойного дня.

– Давайте-ка отправимся домой, – вполголоса предложила Салли. – Отец уже должен вернуться, и, наверное, вместе с господином Смугой…

– Да-да, пора идти, – согласился Новицкий. – Ну что ж, Томек, начало недурное, а когда приедет Ян, будет еще интереснее.

Азартно потирая руки, он многозначительно посмотрел на друга.

Несколько опечалило всех известие о том, что с ними не будет Смуги. Его, как и Збышека, задерживали в Манаусе новые серьезные обязанности. После окончания последней экспедиции он стал партнером в фирме «Никсон-Рио-Путумайо».

В отличие от Карских, никого не убедили объяснения Смуги. Его краткая речь свелась к тому, что, мол, он не много потеряет, поскольку «в Египте уже бывал», а затем, по обыкновению, Ян замолчал и закурил трубку.

Не впервые жизнь разводила друзей подобным образом, чтобы потом вновь свести, и эти встречи всегда приносили им радость. Поэтому Вильмовские и Новицкий отбывали в Лондон не только в хорошем настроении, но и преисполненные надежд.

Однако по прибытии в Лондон обнаружились всякого рода трудности, большие и не очень, из-за чего продолжение поездки откладывалось. Сначала оказалось, что неизменному участнику охотничьих экспедиций, псу Динго, предстоит длительное лечение в ветеринарной клинике. Нарыв на левой лапе – память об экспедиции в Бразилии – никак не желал затягиваться. Не все было ладно и с яхтой Новицкого, отданной во временное пользование знакомому Гагенбека, который отправился на ней в плавание по Средиземному морю. Выяснилось, что во время шторма яхта повредилась, ей предстоял долгий и дорогостоящий ремонт. Знакомый Гагенбека, сознавая свою ответственность, намеревался выкупить яхту, и Новицкий скрепя сердце принял это предложение.

– Собственная яхта у моряка с варшавского Повислья? Да это все равно что роскошную хризантему приколоть к полушубку, – беспечно бросил капитан, старательно скрывая от друзей свое огорчение. И тут же приобрел билеты на пассажирское судно, идущее в Александрию.

Незадолго до отплытия из Манауса неожиданно пришла телеграмма. В ней Ян Смуга уведомил об изменении обстоятельств, которые теперь позволяли ему отправиться в Египет, и просил помочь ему с поездкой. Смуга предложил, чтобы Вильмовские с Новицким дождались его в Каире, где он уже снял для них удобную частную квартиру.

Во время плавания на корабле заинтригованные друзья Смуги терялись в догадках – что же могло заставить Смугу столь неожиданно изменить решение. Известие о его приезде, разумеется, весьма подняло настроение Томека и Новицкого – сейчас, когда они избавились от усталости, оба в глубине души опасались, как бы эта чисто туристическая поездка в Египет не оказалась слишком уж спокойной и монотонной. А с прибытием Смуги, судя по всему, скука им не грозит.

Гагенбек (Хагенбек), Карл (1844–1913) – немецкий дрессировщик, зоолог, коллекционер диких животных, основатель зоопарка в Штеллингене около Гамбурга – первого в мире, в котором животным были созданы естественные природные условия. В 1908 г. выпустил книгу «О зверях и людях», в которой подробно рассказал о выстроенной им новой системе акклиматизации и содержания диких животных в зоопарках.

Хоть Ян Смуга и был их старым другом, с которым они пережили столько трудных и радостных дней, в каждой новой экспедиции они открывали для себя много нового о нем. Так, выяснилось, что Ян изучил сигнальную систему негритянских тамтамов в те времена, когда он помогал племени ватуси сражаться против немецких колониальных войск на южном побережье озера Виктория. В другой раз обнаружились его связи с выдающимися путешественниками-исследователями. Оказалось также, что он участвовал в рискованных экспедициях вместе с пандитами[34], проникавшими в страны Центральной Азии. А в последней экспедиции друзья убедились, что Смуга был на короткой ноге с вождями индейских племен, сопротивлявшихся белым поработителям. Сколько же еще подобных сюрпризов скрывали извилистые пути его судьбы? Может, отыщется и тот, который так или иначе связан с Египтом?

Неожиданная перемена планов и сообщение, что Ян Смуга рассчитывает на помощь друзей, – все это могло означать лишь одно: предстоит нечто необычное. В этом сомневаться не приходилось. Не напрасно отец Томека, дольше всех знавший выдающегося зверолова, не раз повторял, что за Смугой тенью следуют удивительные события.

Уже почти три недели они отдыхали в Каире, не спеша знакомясь с городом. И вот как-то утром пришло известие, что судно, на котором Смуга отправился из Англии, скоро прибудет в александрийский порт. Анджей Вильмовский тут же выехал в Александрию, чтобы встретить друга, а слегка утомленные Каиром молодые Вильмовские, дабы скоротать время, придумали себе ночную прогулку в Гизу[35] «под надзором» Новицкого. Вот только они никак не ожидали, что прогулка принесет им столько впечатлений.

Когда на извозчике они возвращались домой, уже светало.

– «Кто не видел Каира, тот не видел ничего», – вздохнула Салли.

– Что ты сказала, голубка? – думая о своем, спросил Новицкий.

– Просто повторяю древнее арабское присловье, – ответила Салли. – Знаете ли вы, что «Каир» означает «Победитель»?

– Ну, если ты это утверждаешь… – уставший Томек явно не хотел вступать в дискуссию.

– Вся история началась… с голубки. – Салли ничуть не обиделась на отсутствие интереса к ее рассказу. – Но сначала здесь располагалась крепость под названием Вавилон.

– А позднее тут правили римляне, – вставил Томек.

– Именно так. В конце концов сюда добрались арабы. Их предводитель, Амр ибн аль-Ас, в 640 году заняв Александрию и тогдашнюю столицу Мемфис, двинулся на восток.

– И остановился в окрестностях старой части нынешнего Каира.

– Да, там, где Нил разделяется на рукава, образуя дельту, в месте, где росли полузасыпанные песком пальмы.

– И разбил свой лагерь? – все же позволил втянуть себя в разговор Новицкий.

– Совершенно верно. Он вынул из ножен украшенный драгоценностями меч, провел им линию на песке и отдал приказ: «Здесь быть моему шатру». Кстати, по-арабски Эль-Фустат означает «шатер». Но вернемся к нашей истории. Утром оказалось, что наверху шатра свила гнездо голубка. Это признали добрым предзнаменованием и поставили на этом месте первую в Африке мечеть, похожую на шатер, и назвали ее Амра. А вокруг храма начал разрастаться старейший район Каира, именуемый в память славной победы Эль-Фустат.

– А с какого времени он носит свое нынешнее название? – допытывался Новицкий.

– С десятого века, когда власть перешла к династии Фатимидов. Легенда гласит, что над Эль-Фустатом появилась идущая от планеты Марс светящаяся полоса, и поэтому столица получила имя Эль-Кахира – по арабскому наименованию планеты Марс, что в переводе означает «Победитель».

Открытая извозчичья пролетка[36], запряженная исхудавшей клячей, неторопливо катилась по дороге вдоль берега. Среди садов и пальм, освещенных утренним солнцем, над каналом белели виллы, потом появились старые обшарпанные дома, а ближе к реке – современные многоэтажные здания. Пролетка въехала на мост, соединяющий западный берег Нила с островом Эр-Рода. Внизу по мутной илистой воде проплывали фелюги[37] и огромные баржи с высоко задранными носами, груженные разными товарами: сеном, сорго, арбузами, зелеными дынями, сахарным тростником, глиняной посудой. Для того чтобы пропустить суда с высокими мачтами и с большими, наполненными ветром треугольными парусами, у всех каирских мостов через Нил средняя часть была оборудована подъемником.

Едва пролетка въехала на остров, как араб-извозчик повернулся к пассажирам и на ломаном английском гортанно возвестил:

– Остров Эр-Рода! Здесь недалеко есть ниломер[38], на южном мысу, не хотите посмотреть?

– Нет, езжай дальше и подгони свою клячу – мы хотим побыстрее попасть домой, – по-английски ответил ему Новицкий и, обращаясь к сидящим напротив Вильмовским, добавил по-польски: – Нам надо поторопиться: может, сегодня придет известие от отца? Вообще-то, я слышал кое-что о египетских устройствах для измерения уровня воды в реке. Вдоль Нила их целая цепочка, и за пределами Египта тоже.

– Ничего удивительного, Нил – это жизнь и смерть для египтян, – заметил Томек. – Еще древнегреческий историк Геродот писал, что Египет является даром Нила, а его существование полностью зависит от этой одной-единственной реки, у которой нет притоков и которую не подпитывают дожди… Река, которая целых тысячу пятьсот километров течет по одной из самых страшных пустынь на Земле. Исчезни Нил хотя бы ненадолго, для Египта это обернулось бы катастрофой.

– Я читала, что египтяне измеряют уровень воды в Ниле с незапамятных времен. Основываясь на тщательно записываемых результатах измерений, они определяют будущий урожай и величину податей, – продолжила тему Салли. – Записи ведутся непрерывно с 622 года, нигде в мире нет ничего подобного. Ниломеры устанавливали в каждом храме, во всех городах и селениях, располагавшихся поблизости от реки. Результаты замеров посылали в Каир.

– А что, ниломер на острове Эр-Рода самый старый? – полюбопытствовал Новицкий.

– Да нет, но он построен в 716 году, первым после прихода арабов, – уточнила Салли.

Извозчичья пролетка ехала узкими запустелыми улочками и вскоре достигла моста, соединяющего остров Эр-Рода с расположенным на восточном берегу Нила Старым Каиром. Они быстро миновали не очень широкую здесь реку. Далее параллельно набережной тянулась длинная улица Каср-аль-Айни, доходившая до юго-западного квартала.

В городе, как и всегда, с самого рассвета царили шум и оживление. В толпе прохожих, облаченных в длинные белые и полосатые галабеи, тюрбаны и фески, попадались по-европейски одетые мужчины – служащие учреждений и фирм. Женщин встречалось не много, все в черных длинных платьях, с прикрытыми платками лицами. Перед магазинчиками, у которых нередко отсутствовали передние стены и витрины, продавцы громко нахваливали восточные и западные товары. Некоторые раскладывали их на тротуаре, развешивали по стенам домов. Брадобреи, портные, сапожники, чистильщики обуви, вообще ремесленники работали прямо на улице, расположившись на тротуарах. На переносных лотках громоздились цитрусовые, овощи, жарились нанизанные на шампуры куски баранины, рыбы. Воздух наполняли запахи оливкового масла и чеснока.

Не меньшая суматоха царила и на проезжей части. По улице уже ходил электрический трамвай, он курсировал от площади Тахрир до Старого Каира. Египтянам полюбился этот вид транспорта, более удобный, чем конка[39]. Вагоны были увешаны гроздьями пассажиров. Люди теснились на подножках вдоль всего вагона. Трамваю приходилось ехать медленно, он то и дело останавливался, вагоновожатые отчаянно трезвонили, пробивая дорогу в толпе пешеходов. Совсем рядом катились тяжелые двухколесные возы, запряженные ослами, лошадьми или верблюдами. Возницы равнодушно покрикивали на неосторожных пешеходов. Нередко за арабом-возницей восседали его жены. В бурливой толпе повозок и людей с цирковой ловкостью лавировали ребятишки, несущие на головах громадные круглые корзины со свежим хлебом. То тут, то там проталкивались характерные фигуры разносчиков воды с большими кувшинами; меланхолично вышагивали ослы, навьюченные корзинами с овощами, мешками с пшеницей, тюками соломы, корзинами кирпича. В ногах путались собаки, кошки, дети в куцых рубашонках. Улица была полна говора, криков, воплей.

Ночная прохлада отступала, становилось все жарче. Извозчик, старый араб, снял абайю[40], оставшись в традиционной галабее. С самого начала поездки он мерил подозрительным, сверлящим взглядом одетых в арабские одежды европейцев и сопровождавшую их женщину с открытым лицом. Старик ничему не удивлялся, ведь за свою извозчичью жизнь чего он только не насмотрелся, однако его неприязнь к пассажирам возросла, когда те отвергли предложение осмотреть ниломер. Тогда извозчик попробовал подступиться иначе:

– Вы христиане? – спросил он.

Когда Новицкий ответил утвердительно, араб предложил:

– Здесь недалеко есть домик, там жил Иисус с семьей. В коптском квартале…

– В другой раз, добрый человек, – отделывался от него капитан, – сейчас мы хотим вернуться домой.

Извозчик пожал плечами, бормоча что-то себе под нос. Разочарованный, он подумал: что за непонятные чужеземцы – выдают себя за арабов, шляются по ночам да еще и спешат непонятно куда! Разве это туристы? Что у них в голове? Может, и за поездку не заплатят? Такого с ним еще никогда не случалось, однако в тот день этот пожилой араб был явно не в духе.

Едва только страшное подозрение возникло в голове старика, он внезапно натянул поводья своей клячи. Ничего подобного пассажиры не ожидали – сначала их прижало к сиденьям, а потом бросило вперед. Если бы Томек не успел подхватить Салли, та наверняка бы оказалась под колесами экипажа.

– Ах ты, черт возьми! – выругался по-польски Новицкий. – Ты что вытворяешь?

Араб соскочил с козел и стал что-то кричать, энергично жестикулируя. В его непонятной речи слово «бакшиш» было самым знакомым.

– Чего тебе надо? Что случилось? – горячился Томек.

Вокруг их пролетки собралась шумная толпа. Арабы, египтяне, турки размахивали кулаками и орали. Салли сумела разобрать только одно слово – «даншавай».

– Томми! Томми! – позвала она мужа, торопливо совавшего арабу деньги.

Едва получив их, извозчик принялся сам утихомиривать разъяренных каирцев.

– Томми! Да скажи им, что мы не англичане, а поляки!

Томек тут же подхватил:

– Ноу инглиш! Поляк! Польша! Боланда![41] Бола-а-анда!!!

Было неясно, поняла ли его разгневанная толпа, но суматоха улеглась так же внезапно, как и возникла.

Новицкий, сжимавший в кармане рукоять револьвера, вынув руку, вытер пот со лба.

– Все из-за этого старого идиота, – вполголоса заявил он Томеку. – Надо бы его вразумить.

– Успокойся ты, Тадек! Сами хороши. Что они могли подумать, увидев нас в арабской одежде?

– Они приняли нас за англичан, поэтому и взбесились, – взволнованно объяснила Салли. – Я поняла это, когда они стали выкрикивать название одной местности в дельте Нила, где пять лет тому назад во время охоты английский офицер случайно застрелил крестьянку. Об этом писали в газетах. Начались беспорядки, было ранено трое египтян и трое англичан, один из которых потом скончался. Британцы расценили это как бунт и арестовали свыше десятка феллахов[42]. А четверых англичане повесили.

Помолчав, она добавила спокойно:

– Я заметила, что, несмотря на все эти вопли, толпа, однако, соблюдала порядок. Все так неожиданно началось и закончилось, будто кто-то ими руководил.

– Вот-вот, – согласился Новицкий. – Я уже собрался выхватить револьвер… И, обратите внимание, они ведь не осмелились наброситься на нас, а только вопили и бранились.

– Стало быть, методы англичан оказались…

– Ошибочными, Томек, ошибочными, – закончил за друга моряк. – Как мне кажется, свободолюбие в Египте пустило корни.

– Пустить-то пустило, все это очень здорово. Но для одной ночи точно чересчур, – поморщилась Салли.

– Правильно говоришь, голубка! Хорошенького понемножку, – подвел итог Новицкий.

– В общем, да. – Англичанина не оскорбила прямота поляка. – В особенности в этой части света… Об этом свидетельствуют и весьма древние источники.

– Очень древние? – перебил англичанина Смуга.

– Довольно-таки! В шестнадцатом веке до нашей эры, например, когда началось царствование восемнадцатой династии[43], были разграблены все гробницы знати, – ответил дипломат. – Один мой знакомый, археолог Говард Картер[44] рассказывал мне о судебном разбирательстве по делу о разграблении гробниц фараонов, произошедшем несколько тысяч лет тому назад. Подробное описание случившегося сохранилось на папирусах эпохи Рамзеса Девятого[45]. Тогда государство переживало смутные времена. Процветала коррупция, а власть была крайне слаба. За сорок лет сменилось восемь фараонов. При таких обстоятельствах всегда растет преступность и жажда легкой наживы овладевает разумом людей, – продолжал англичанин. – Все началось с заурядной взаимной зависти правителя восточной части Фив[46] Пезера и его товарища – правителя западной части Фив – Певеро. Так вот, этот Пезер, получив сведения о кражах из гробниц в западной части, поспешил доложить об этом их главному начальнику Хамвезе. Хамвезе учредил для расследования специальную комиссию.

– Поступил, как и полагалось.

– Просто у него не было другого выхода.

– И что же выяснила эта комиссия?

– Ей предстояло установить, действительно ли разграбления происходили в подобных масштабах. Пезер в своем докладе сообщил точное число разграбленных гробниц.

– Видимо, обладал такого рода сведениями.

– Вот именно. Складывалось впечатление, что он располагал и шпионской сетью по ту сторону Нила. И не учел лишь одного…

– Чего?

– Члены комиссии, а не исключено, что и сам Хамвезе, получали выгоду от преступлений.

– Пройдоха был этот тип, как его там? Пе…

– Певеро…

– Да-да, Певеро. Ох уж эти имена, – вздохнул Смуга. – Для уха славянина они звучат очень похоже. Но, возвращаясь к нашему разговору, как я понимаю, комиссия ничего не обнаружила, верно?

– Во всяком случае, не подтвердила сведений Пезера. По мнению комиссии, оказалась вскрыта одна царская гробница, а не десять, как убеждал Пезер, и две, но не четыре гробницы жрецов.

– И расследование прекратили?

– Ну разумеется. Расхитили почти все частные гробницы, но это же не могло служить основанием для предъявления обвинений почтенному Певеро.

– Так и приходит конец мечтам о справедливости.

– О нет! Это лишь конец первого раунда… Наутро Певеро на восточном берегу Нила устроил настоящую манифестацию против Пезера. Нетрудно представить, что пережил этот человек, когда ему закатили кошачий концерт.

– Вероятно, он сильно переживал.

– Да он просто потерял голову от злости. Выбежал из дома, поругался с одним из зачинщиков и пригрозил, что обратится прямо к фараону.

– Не самый мудрый шаг. Сразу видно: этот Пезер не принадлежал к числу искушенных политиков.

– Ну, я бы так не сказал. Первый бой он проиграл, и второй тоже: Хамвезе призвал его на суд, где Пезер, сам будучи членом судейской коллегии, признал, что донесение его ошибочно. Но вот из третьей схватки он вышел победителем. Несколько дней спустя арестовали восьмерых преступников, в папирусе перечислены даже их имена. В ходе следствия, которое испокон веков здесь заключается в основном в том, что к признанию вынуждают при помощи ударов по пяткам и ладоням, они подтвердили донесение Пезера.

– И правда, занятная история. Рад, что услышал ее от вас. Непременно поделюсь ею с моими друзьями, дожидающимися меня в Каире, и в первую очередь с Томашем Вильмовским. Его хлебом не корми, дай послушать подобную байку.

– Вы упомянули Вильмовского… Томаша? Кажется, я уже слышал это имя. Он имеет отношение к Королевскому географическому обществу?

– Томаш состоит в нем. Вероятно, оттуда вы его и знаете. Он выступал несколько раз с докладом о папуасах, а в последний раз говорил об индейцах из джунглей Амазонки.

– Конечно, я же слушал его, теперь припоминаю… Весьма способный молодой человек. Означает ли эта ваша встреча с друзьями в Каире подготовку к экспедиции по Египту?

– Отнюдь, – рассмеялся Смуга. – На этот раз мы решили просто отдохнуть. Давно это откладывали.

– Вдвойне вам завидую – и отдых прекрасный, и общество весьма недурное. Хотя, признаюсь, я рассчитывал заинтересовать вас не столько историей, сколько сегодняшним состоянием рынка предметов искусства, – сказал англичанин.

– Простите, я вас не совсем понимаю.

– Видите ли, в последние годы Египет на этом рынке снова вошел в моду. Недавно, причем не только в Англии, появились папирусы, предметы культа и повседневного обихода, ценные украшения. И все доставляется из Египта, но какими путями – неизвестно. Это явление достигло таких масштабов, что не приходится сомневаться в существовании организованной шайки контрабандистов.

– И это вас так заинтересовало? – с наигранным равнодушием осведомился Смуга.

– Не буду скрывать – да. Мне поручена миссия, как бы это сказать, детективного характера. Вы же меня знаете. И вам известно, что я для подобных дел не гожусь. Ибо я – скорее ученый, чем политик, и уж тем более не сыщик. Увидев вас здесь, на корабле, решил, что это подарок судьбы. Миссия, о которой я упомянул, куда больше подходит вам. Разве не так? – Англичанин решил завершить свои рассуждения вопросом.

Смуга ответил уклончиво, что никак не могло быть воспринято в качестве категорического отказа. Собеседники побеседовали, как бы между прочим, о связях с частными коллекционерами, об участии во всем некоей загадочной персоны, пока, в конце концов, не дошли в своем разговоре до той точки, когда уже никак нельзя обойтись без деталей, не раскрыв при этом истинных мотивов.

Не обнаружив в манере Смуги ничего выходящего за рамки обычной вежливости, британец решил сформулировать свое предложение в иной форме.

– Насколько я помню, вы имеете в Египте весьма полезные связи. Мне жаль, что я так и не перетянул вас на свою сторону. И все же я так просто не сдамся. Может быть, вы переговорите с вашими друзьями, причем не требуя от них каких-либо конкретных обязательств. Буду вам крайне признателен, если вы изыщете время и вместе с вашими молодыми товарищами навестите меня как-нибудь в каирском консульстве.

Это Смуга спокойно мог обещать англичанину.

Еще раз поразмыслив над деталями разговора, он поднялся с постели, оделся и раскурил неизменную трубку.

Солнце поднялось уже высоко. По палубе фланировали редкие пассажиры. Шел пятый день после выхода судна из порта Триеста, где оно задержалось на полдня для пополнения запасов угля. Это был обычный рейс из Англии в Бомбей[47]: на борту корабля находились почтенные английские джентльмены, в большинстве своем направлявшиеся в Индию. Судно принадлежало компании «Ллойд» и носило громкое название «Клеопатра». Установленный на нем мощный двигатель обеспечивал скорость в двадцать узлов[48]. Судно приближалось к Ионическим островам. Вдали высились вершины гор Албании, еще покрытые снегом. Справа виднелся остров Корфу, скалистый в северной части, с развалинами древнего города на востоке, а в остальном холмистый, очаровательный, тихий, весь в зелени садов. Корабль вошел в порт завезти почту, после чего продолжил путь.

Третье подсемейство баклановых птиц, заключающее в себе около 9 видов, составляют олуши (Sulinae). Оно характеризуется странного устройства клювом, который длиннее головы и на верхней челюсти состоит как бы из двух слоев. Представителем их может служить олуш, или глупыш (Sula bassana). Окраска его, за исключением буро-черных маховых перьев, белая. Глупыши живут по всем морям Северного полушария, начиная с 70-го градуса северной широты до тропиков, и предпочитают определенные острова или береговые места. 〈…〉 Походку его едва ли можно назвать даже ковылянием; плавает он также не очень хорошо, несмотря на свои хорошо развитые плавательные ноги. Полет же хотя не так превосходен, как полет буревестника и других длиннокрылых птиц, все же очень хорош. Как искусный нырок, он промышляет свою добычу на лету, кидаясь со значительной высоты в воду, и погружается в нее с такой силой, что часто разбивается о подводные скалы.

На следующий день «Клеопатра» миновала мыс Тенарон на полуострове Пелопоннес, самую южную точку Европы, а вскоре и остров Крит. Приближался Африканский континент. За судном летело все больше птиц. Смуга увлеченно следил за довольно крупными экземплярами – около метра в длину с размахом крыльев в полтора метра, стаей сопровождавшими корабль. Это были олуши. На земле они очень неуклюжи и беспомощны, к тому же неимоверно доверчивы, ведь подпускают людей вплотную к себе. Поэтому отлов птиц и сбор их яиц привели к значительному сокращению колоний этого вида. Олуши отличались белой окраской, темными, почти черными кончиками крыльев.

«С этими яркими лапами, желтоватой головой, с длинными, слегка загнутыми клювами и заостренным длинным хвостом, они так напоминают клоунов… Клюв похож на хвост, а хвост как клюв», – размышлял Смуга, не подозревая о том, что не ему одному пришло в голову такое сравнение. Смешными зверолову показались и их крики, напоминавшие хохот и свист… Вдруг стая птиц взмыла вверх и потом ринулась вниз, атакуя косяк рыбы. Минуту спустя большинство олушей вынырнули, зажав в клюве добычу.

Солнце припекало, и всеми на судне овладела дремотная лень. Матросы и пассажиры были заняты поисками тени. Тишину нарушали лишь шум воды и крики птиц. Смуга, поддавшись общему настроению, оперся на перила и задумчиво глядел вдаль… Внезапно на палубе раздался шум. И тут же, словно чертик из табакерки, на палубу выскочил маленький грязноватый человечек, за которым гнался крепкий матрос.

– Держите его, хватайте! – кричал он.

Он уже почти догнал мальчишку и собирался его схватить, но тот каким-то образом увернулся. Появились другие матросы.

– Вот, прятался в бельевой, – передавали они друг другу.

Привлеченные неожиданным событием пассажиры, не скрывая любопытства, следили за погоней, но никто не собирался в ней участвовать. Мальчишка же не сдавался. Казалось, его вот-вот схватят, но в самый последний момент он увертывался и бросался в противоположную сторону. Пространство вокруг беглеца сужалось, шансов выбраться оставалось все меньше. Когда один из моряков схватил парнишку за рубаху, тот вырвался, оставив одежду в руках преследователя, огляделся и отчаянно что-то крикнул. Поняв, что иного выхода нет… он прыгнул за борт! Причем буквально в двух шагах от стоявшего у перил Смуги, с самого начала с возмущением наблюдавшего за погоней. Пассажиры и члены экипажа невольно ахнули.

– Человек за бортом! Человек за бортом! – три продолжительных звонка оповестили о происшествии на корабле.

– Стоп машина! – раздалась команда.

Смуга не ждал, когда судно развернется. Одним прыжком перемахнув за борт, он пролетел несколько метров и очутилась в воде. Кто-то из моряков бросил мальчику спасательный круг. Смуга краем глаза заметил, что круг бросили неточно. Корабль понемногу отдалялся.

«На такой волне ему сразу не развернуться», – мелькнула у Смуги мысль, когда он мощными гребками плыл к мальчику. Тот хаотично бил руками по воде, и Смуга тут же сообразил, что беглец либо не умеет плавать, либо запаниковал. Но тут мальчишка ушел под воду, и Смуга потерял его из виду. Нырнув, он заметил утопающего и подплыл ближе. В отчаянии мальчишка неожиданно обхватил Смугу за шею. Тот, успев сделать глубокий вдох, сам погрузился в воду. Под водой утопающий мальчик ослабил хватку и попытался выплыть наружу и глотнуть воздуха. Воспользовавшись этим, Смуга перевернулся в воде и ногой оттолкнул от себя тонувшего, после чего попытался подобраться к нему сзади. И подобрался! Повернув мальчишку на спину и схватив за волосы, он потащил его за собой, стараясь держать его голову над поверхностью воды. Мальчишка вроде чуть успокоился. Тут, к счастью, подплыла спущенная с возвращающегося корабля шлюпка, и моряки втащили в нее Смугу и мальчика, а пару минут спустя все уже были на палубе. Мальчиком занялся судовой врач, а Смуга, пошатываясь, направился к себе в каюту.

Он лежал на койке, когда кто-то тихонько постучал в дверь.

– Открыто! – отозвался он.

Вошел стюард.

– Капитан просит вас к себе, – сообщил он с легким поклоном.

Стюард проводил Смугу в каюту капитана. При виде поляка обожженный солнцем морской волк поднялся и радушным жестом пригласил его войти.

– Заходите, прошу вас. Вы на такое решились…

– Да, пришлось чуточку поволноваться, – слабо улыбнулся Смуга, усаживаясь у небольшого столика.

– Не каждый отважится на подобное. Ведь вас вполне могло бы затянуть под винт… Мне такое уже приходилось видеть…

– Просто не оказалось времени раздумывать. В подобных случаях надо действовать без промедления.

– Вы – великолепный пловец.

– У меня были великолепные учителя, – в тон ему ответил Смуга. Перед его мысленным взором возник Новицкий. Тот выделывал в воде разные штучки, которым неведомо где и от кого научился. «Небось на своем любимом Повислье», – мелькнула догадка, и Смуга добавил: – Они бы мной гордились…

– Мы тоже. Разрешите, я вам налью рюмочку.

Вошел стюард с подносом.

– Вечером хочу пригласить вас на небольшой прием в вашу честь, – сообщил капитан.

– Ну, это уж чересчур. Меня в первую очередь волнует судьба нашего безбилетника.

– Судя по его рыжей шевелюре и выговору, это коренной ирландец. Правда, пока он мало что сказал, и мы на время оставили его в покое. Пусть отдохнет.

– Переживает?

– Несомненно. Перепуганный до смерти ребенок. Ему лет двенадцать, не больше.

– Однако предприимчивый парнишка. Столько дней так хитро скрывался!

– Хотите взглянуть где?

– Хочу.

Смуга с капитаном спустились вниз. За расположенными рядами каютами пассажиров первого класса находилась бельевая комната. Там, в уголке, за горой грязного постельного белья, и прятался беглец.

– Уютно устроился, – заметил капитан. – Ни за что не заметишь сразу. – Капитан огляделся. – Здесь еще не прибирали. Идемте.

– Минуточку. – Смуга склонился над бельем и поднял подушку. Под ней лежала полотняная сумка на ремне. Они заглянули в нее. Засохшие хлебные корки, ломоть заплесневелого сыра, немного одежды и фотография – двое мужчин, молодая женщина, видимо жена одного из них, и группа детей.

– Вот и весь его багаж… Эй, прибрать здесь! – крикнул капитан проходившему мимо стюарду.

– Слушаюсь, сэр! – по-военному четко ответил тот.

Мужчины возвратились в каюту капитана. Обоих интересовало, как мальчишка сумел попасть на корабль, а еще больше – как он добрался из Ирландии аж до Италии.

– Спросим его, когда он чуть опомнится, – сказал капитан.

Смуга вновь заглянул в сумку, взял фотографию, долго в нее всматривался, потом подал капитану. Тот вернул ее, заметив:

– Типичное семейство ирландской бедноты.

– Это верно, – задумчиво согласился Смуга. – Но вот эти двое мужчин… Такое впечатление, что я их где-то уже встречал.

Капитан и Смуга решили заглянуть в лазарет. Молодой корабельный врач обнадеживающе улыбнулся им.

– Мальчик спит. Он очень исхудал. Голодал, наверное, но силы восстановит быстро.

– Вы с ним разговаривали?

– Он замкнулся, не хочет говорить. Во сне все время повторяет имя «Патрик» и зовет мать.

Смуга и капитан были явно растроганы.

– Этому мальчишке досталось на орехи, – заключил поляк.

И в эту минуту парнишка открыл глаза, потер их и огляделся. Когда Смуга склонился над ним, мальчик в испуге закрыл лицо руками.

– Не бойся, никто ничего плохого тебе не сделает. Мы – твои друзья.

Его слова прервали рыдания. Детское лицо исказилось, из глаз хлынули слезы. И тут мальчонка неожиданно обнял Смугу за шею.

– Ну-ну, все хорошо, хорошо, сынок, – успокаивал его путешественник. Непривычный к подобному проявлению чувств, он неловко прижал мальчика к себе.

Капитан и судовой лекарь молчали, охваченные глубоким волнением.

– Как тебя зовут, парень? – спросил капитан, чтобы прервать гнетущую тишину.

– Меня-то… Патрик.

– Красивое имя, – заметил врач.

– Вот что, Патрик, ты нас здорово перепугал. Ну и устроил ты нам… гм, приятный сюрприз, – начал расследование капитан. – Расскажи, пожалуйста, как ты оказался на корабле.

– Как я здесь оказался… Два грузчика тащили большой багаж. На большом тюке лежал маленький, он упал, я тут же его поднял и понес… Потом положил этот тюк и стал искать место, где меня не заметят. Всюду было полно народу, а я хотел спрятаться. Потом кто-то отпер это помещение, где белье складывают, я там и затаился.

– И все время оставался там?

Мальчик снова умолк.

Его решили оставить в покое. Потом, уже умытого, переодетого и накормленного, пригласили в каюту капитана. Там собравшиеся внимательно выслушали бурную историю его короткой жизни.

Мальчик родился в Белфасте в бедной семье в ночь под Новый год и новый век. Многие ирландцы эмигрировали тогда за океан. Отец и дед «безбилетника» поплыли в Австралию и нашли там золото. Они вернулись на родину, однако дедушка, истощенный и больной, вскоре умер. Отец же впутался в какие-то тайные союзы и погиб в ходе подавления антибританских беспорядков. И вот мать осталась одна, в нужде, с кучей детей.

– А я, – продолжал юный ирландец, – был самым старшим в семье. Отец и дед рассказывали мне, как они нашли золото. Когда они нашли его, все в доме жили хорошо. А вот когда дед умер, а потом и отец погиб, стало просто невмоготу.

Внимательно слушая мальчика, Смуга лихорадочно копался в памяти. В какой-то момент он взял фотографию, найденную в сумке беглеца, и стал всматриваться в нее, затем закрыл глаза и сосредоточился, прикрыв лицо руками. А мальчик продолжал:

– Вот я и подумал, что тоже найду золото в Австралии и снова у нас все будет хорошо. И собрался в путь.

Далее следовал рассказ о пароме, на котором Патрик попал в Англию, потом о том, как он ловко проник на борт британского парохода. Вся эта история могла бы показаться ложью, если бы рассказчиком был не кто иной, а сам ее герой.

Смуга еще раз взглянул на фотографию. «Откуда мне знакомы эти лица?» Он внимательно изучал облик мужчин. Оба высокие, стройные, со светлыми бородами, в темных костюмах. Похожи, как братья.

– Где, ты говоришь, они нашли золото? – перебил он мальчика.

– В Австралии, – ответил тот, – я же сказал…

– В Австралии, в Австралии… – сосредоточенно повторил Смуга. – А ты не… – В его голосе прозвучали весьма необычные нотки. Присутствующие не могли не обратить на это внимания. – А фамилия твоя, парень, случаем, не… О’Донелл?[49]

Все были поражены. Воцарилось молчание, его прервал изумленный не меньше других юный ирландец.

– Да, верно, сэр. Меня зовут Патрик О’Донелл.

– А это твои отец и дед, – указал Смуга на фотографию.

– Верно, а это моя мама, братья и сестры. А вот это я! – добавил мальчик.

Смуга раскурил трубку, уселся поудобнее в тесном кресле и выпустил дым.

– Ну что же, – начал он, – пути судьбы неисповедимы. Видишь ли, Патрик, я знал твоего отца и деда. Мы познакомились в австралийском буше[50] и там вместе с друзьями занимались отловом диких животных для зоопарка. Твоих родных схватили бандиты, которые хотели их ограбить. Мне с товарищами удалось им помочь.

Юный Патрик слушал его с пылающим от волнения лицом, вспоминая вечерние рассказы отца и деда, в которых оба с теплотой отзывались о загадочных, но очень добрых звероловах.

Когда вечером Смуга вместе с мальчиком переступил порог салона, все вскочили, шумно рукоплеща. Оба застыли в явном смущении. Когда все снова сели, слово взял капитан:

– Дамы и господа! Разрешите представить вам героев дня. Вот они: Ян Смуга и Патрик О’Донелл.

Когда аплодисменты смолкли, торжественно внесли праздничное блюдо.

– Наш китаец-кок приготовил это в вашу честь, – пояснил капитан. – Утром мы были свидетелями необычной рыбной ловли. И вот эта акула с чрезвычайно вкусным и нежным мясом. Знатоки прозвали это мясо «морской телятиной». Истинный деликатес. Рекомендую также гордость китайской кухни – блюдо из плавников.

Раздались аплодисменты и в адрес кока, который в тот вечер превзошел самого себя. К концу ужина пассажиры собрали для юного Патрика весьма приличную сумму денег, чтобы помочь тому вернуться на родину.

* * *

Продолжение рейса обошлось без происшествий: судно приближалось к Александрии. Сначала вдали показался маяк, заблестели на солнце минареты мечетей, затем стали различимы мачты пришвартованных в порту кораблей, и, наконец, из моря появилось побережье Африки и раскинувшийся на нем среди стройных финиковых пальм огромный город.

Смуга вместе с мальчиком-ирландцем стояли на палубе.

– Может, даже проплывем мимо одного из чудес света[51] – развалин знаменитого маяка на острове Фарос, – говорил он.

– Чудес света? – вопросительно повторил Патрик.

– Да, семь знаменитых древних сооружений, большинство из которых находится именно в Египте, – пояснил стоявший рядом английский дипломат.

– В Египте? Чудеса света? – Мальчик не переставал удивляться.

– В разных перечнях указываются разные объекты – пирамиды, Долина царей, Колоссы Мемнона[52], ну и наш маяк, – объяснил англичанин.

– Это первый морской маяк в мире?

– Первый. И очень высокий. Одни приводят цифру в сто восемьдесят метров, другие – в сто двадцать. Свет маяка был различим почти за тридцать километров.

– А когда его построили? – расспрашивал мальчик.

– Возвел его архитектор Сострат[53] с острова Книдос в конце третьего века до нашей эры. Находится маяк, как я уже говорил, на острове Фарос, который соединяется с побережьем мостом, сооруженным по распоряжению Александра Македонского.

– Это тот маяк, что мы видели?

– Нет, это новый маяк, а тот, увы, не сохранился. Верхние этажи провалились еще во втором веке, а оставшиеся перестроили в мечеть, которая в четырнадцатом веке была разрушена землетрясением.

– Так этот остров называется «Маяк»?[54] – допытывался ирландец.

– Нет, всё как раз наоборот. В английском языке название острова используется для обозначения специальных сигнальных морских сооружений. Да и в других языках тоже.

Тем временем к борту корабля пришвартовалась лодка с лоцманом, и тот успешно провел пароход в порт.

Юному Патрику, как когда-то Томеку, грезилось неизвестное, великое приключение.

Человек, с которым у них была назначена встреча, жил в тупиковой улочке в высоком доме с огромными дверьми, с висевшим на них бронзовым молоток. Ахмед ас-Саид бен Юсуф уже давно не спал. Как всегда, его разбудил призыв муэдзина, оповещающего о том, что «молитва праведнее сна». Одеваясь, Ахмед вспомнил о предстоящей встрече с чужестранными гостями, и его тут же охватили сомнения и неприязнь, хотя звонивший из консульства отзывался об этих людях весьма положительно. Однако египтянин предпочел принять их дома, где визит могли заметить лишь близкие да соседи, а не на работе. И сейчас задумался, как одеться – то ли в европейский костюм, то ли в арабскую одежду. «Что произведет лучшее впечатление», – ломал он голову, сощуривая черные, и так узкие, глаза. В целом же Ахмед оказался доволен, поскольку знал, что посетителей привел к нему вопрос конфиденциального характера, а это свидетельствовало о доверии. А египтянин, согласно утверждениям его же родственников, ради собственных интересов готов был на все. Уверенность вернулась к нему, как только он решил предстать перед гостями в облачении правоверных мусульман и угостить их скромным арабским завтраком.

Полностью готовый и одетый, хозяин отдал распоряжения слугам.

– Бисмалла[73], – как обычно сказал он самому себе, приступая к работе и глядя на выведенные над дверьми первые слова Священной книги – Корана.

Ахмед несколько опешил, увидев среди гостей женщину и ребенка, но тем не менее пригласил всех к столу. Подали фул[74] с яйцами, горячий свежий хлеб, тарелочки с сыром, лимоном и специями: солью, перцем, различными видами паприки – от сладких до самых острых. Как раз острая приправа и привлекла Патрика, который, воздав ей должное, тут же зашелся кашлем. Хозяин дома едва заметно улыбнулся.

– Это шатта[75], – предостерег он, – очень острый перец!

Во время завтрака пили крепкий, сладкий, горячий, мятный чай. На десерт подали пирожные и фрукты – манго, бананы, фиги, абрикосы, апельсины и громадную гору разных видов фиников. Патрику больше всего понравились басбуса – пышные пироги с сушеными фруктами. Хозяин предложил гостям кофе и попросил свою жену увести к себе Салли с Патриком. Наступило время серьезного разговора, так что присутствие женщин и детей было ни к чему.

Патрика и Салли пригласили на женскую половину дома. Жена хозяина провела через свои владения. Салли больше всего понравилась машрабия – нечто вроде оконца-балкончика с темно-зеленой деревянной решеткой. Через ее узкие щели арабские женщины, оставаясь невидимыми, могли разглядывать происходившее на улице. Салли, стоя у окна, наблюдала за оживленным уличным движением и размышляла о нелегкой участи жены араба. Внезапно ее внимание привлекла странная фигура.

Феллах либо бедный араб. В толпе он явно чувствовал себя неуверенно. Казался испуганным, потерянным. Робко озираясь и то и дело останавливаясь, он направлялся к дому Ахмеда. Остановившись у входа, араб огляделся еще раз, после чего постучался.

– К вам гость, – обратилась Салли к жене Ахмеда.

Та выглянула через решетку.

– А, это Садим.

– У него такой перепуганный вид, – подметила Салли.

– Это новый слуга моего мужа. Он из деревни, которая неподалеку от Долины царей. Муж принял его по рекомендации одного знакомого. Садим, видно, никогда не бывал в большом городе, вот поэтому ему и не по себе, – пояснила хозяйка.

– Да, это заметно, – улыбнулась Салли. «Из Долины царей! Какое совпадение», – подумала она.

Садим вошел в дом, а женщины отвели Патрика на крышу. Там обнаружился сад, в котором росли жасмин и фасоль. Здесь важно расхаживали куры, а из-под ног взлетали голуби. Сад выглядел ухоженным – повсюду можно было видеть большую заботу о месте, где отдыхала жена египетского сановника.

Женщины обменялись соображениями по вопросам приготовления пищи, и Салли даже записала парочку рецептов египетских блюд.

Мужчины тем временем заканчивали беседу. Ахмед старался быть как можно приветливее, но не сказал ничего нового. Он подтвердил, что да, кое-что слышал и читал в газетах о контрабанде, но ведь этим занимаются с незапамятных времен.

– У нас есть сведения, что след ведет в Каир. – Смуга явно пытался вытянуть из араба побольше фактов.

– В этой стране абсолютно все проходит через Каир, – уклончиво ответил хозяин. – Мне трудно оценить имеющиеся у вас сведения, я ведь не служу в уголовной полиции. – Тон его стал заметно резче, чувствовалось, что тема его раздражает. Но тут же, чтобы сгладить впечатление, предложил посетить знаменитую мечеть Аль-Азхар, самый красивый храм в городе тысячи мечетей, как называли Каир.

В этой мечети располагался университет, в котором многие века обучались самые выдающиеся знатоки Корана. Через ворота – а их было шесть – Ахмед ввел своих гостей на Сахн – главный внутренний двор, вымощенный белыми мраморными плитами. Вокруг тянулась внутренняя галерея, опиравшаяся на колонны с арками. Посередине журчал фонтан. Вода из разных кранов стекала в бассейн, где правоверные перед молитвой омывали руки и ноги.

В одном из уголков дворика на корточках сидели ученики из разных стран мусульманского мира. Кого здесь только не оказалось! Бросались в глаза высокие, стройные тунисцы в разноцветных галабеях. Лекцию старого, бородатого, облаченного в темную галабею и рыжеватый плащ наставника слушали и коренастые персы в темных тюрбанах; берберы с толстыми губами и глазами навыкате; и низкорослые худощавые сирийцы с острыми чертами лица, в белых куфиях, с черными налобными повязками. Египтяне-старцы, сидевшие рядом с молодыми, внимательно вслушивались в слова учителя. Поражали воображение элегантные фигуры марокканцев и ливийцев в европейской одежде. Ахмед кивнул старому шейху[76], ведущему занятия с разношерстной группой студентов. Тот ответил поклоном, сложив руки как для молитвы.

В восточном крыле мечети помещался приют для слепых, Завият эль-Умьян.

– Это одна из самых распространенных у египтян болезней – воспаление глаз, ведущее к слепоте, – объяснил Ахмед. – Эти люди страшно несчастны.

Так оно и было. Вид незрячих потрясал душу. Они выставляли напоказ невидящие, покрасневшие и гноящиеся глаза, обнажали шрамы и язвы, чтобы пробудить сочувствие у прохожих.

– Ради Аллаха, – взывали они, прося о подаянии.

Обитатели приюта вместе с нищими и паломниками поджидали имамов, раздававших через день – по давней традиции – оливки, хлеб и фул.

Простившись с хозяином, путешественники зашли в кофейню утолить жажду. За выставленными на тротуар столиками сидели мужчины, пили кофе. Почти все курили, кое-кто играл в триктрак[77]. Некоторые нагло глазели на Салли, но приставать к девушке не решались – она была в сопровождении мужчин.

– Ова![81] Ова! – или: – Варда![82] Варда!

Чудом, а возможно, благодаря ловкости погонщиков, нашим героям удалось не остаться без ног, не столкнуться с другими седоками, не переехать какого-нибудь разиню чистильщика обуви, торговца, разносчика воды, собирателя навоза.

В конце концов, по распоряжению Смуги погонщики успокоили ослов. Звероловы уже были неподалеку от руин старого Вавилона и остановились, задумчиво оглядывая остатки некогда великолепных зданий, полузасыпанные желтоватым песком пустыни. Новицкий, отерев пот со лба, выдохнул:

– Ну и скачки!

– Темпераментные ребята эти погонщики! – согласился Смуга. – Хотя я сам вроде держусь в седле, но так мастерски править ослами да вдобавок в такой толчее я бы ни за что не смог.

– Дядя! – признался Патрик. – Это все я!.. Это я попросил своего проводника ехать быстрее.

– Ну и ну, – только и смог сказать Новицкий.

Далее они ехали уже куда спокойнее, снова блуждая в лабиринте улочек, пока наконец не добрались до цели.

– Абу-Сарга![83] – громогласно объявил самый старший из проводников.

Убогое обшарпанное сооружение ничем не напоминало самый древний христианский храм в Каире. Путешественников тотчас же окружили полуголые ребятишки, повели их извилистыми коридорами во дворик и ввели в храм. Те, что постарше, завернув рукав, показывали знак креста, намалеванный на руке зеленой краской. В преддверии храма в пол был вделан огромный сосуд с водой, предназначенный для омовения рук и ног перед службой. В дни празднеств здесь были места для женщин, мужчин и духовенства. Убранство церкви выглядело крайне убогим, христианские мотивы переплетались с элементами арабской культуры. Новицкий и Смуга шли вслед за Патриком сперва по деревянному, затем по глинобитному полу, прикрытому на восточный манер потертыми ковриками. Под ногами шуршала вездесущая пыль пустыни. У алтаря с парой свечей и крестом заканчивалось богослужение. Дым от кадила[84] уходил вверх под самый свод. Алтарь окружала деревянная, напоминающая иконостас, ширма, увешанная дощечками из слоновой кости и дерева. Барельефы изображали сцены из жизни Христа. Среди этой экзотики Мария, Иисус, Иосиф и ослик показались полякам на удивление родными. Волнение подступило к горлу, а мысли улетели куда-то далеко.

Священник, склонившись в глубоком поклоне, подал служке кадило. В эту же минуту из группы стоявших у алтаря прихожан выбежал человек и, вырвав из рук растерявшегося служки священную утварь, молниеносно скрылся, прежде чем кто-либо успел опомниться. По церкви пронесся крик, все выбежали во двор, но вскоре ни с чем вернулись в храм. В этой суматохе Смуга с Новицким потеряли Патрика. Никакие расспросы не помогали – никто мальчика не видел, другие же прикидывались, что не понимают по-английски.

Не помогли и немногие арабские слова, которые знал Смуга, а может, копты просто не хотели их понимать. Мальчишка же будто в воду канул. И только перспектива отхватить приличный бакшиш наконец отворила память и уста.

– Видел, видел! – воскликнул кто-то. – Ваш мальчик побежал вон туда! – И махнул рукой в сторону одного из закоулков.

Другие присоединились к нему и тоже начали размахивать руками, показывая в противоположном направлении.

– Туда! Нет, туда! – спорили арабы.

Тут священник-копт, решив утихомирить прихожан, стал расспрашивать их, а поскольку прилично изъяснялся по-английски, поляки вполне его поняли.

– Похоже, мальчишка бросился за вором, – сказал он.

Священник не позабыл упомянуть и о том, что кадило – гордость церкви и сама по себе ценная вещь, поскольку было украшено бриллиантами.

Выросший в закоулках Дублина, Патрик не потерялся и не упустил из виду быстрого и ловкого вора. Юный ирландец крался, минуя людей, повозки и животных. К счастью, вор и не пытался петлять и прятаться, будучи уверенным, что его никто не преследует. Мелькающей за ним маленькой фигурки он не заметил.

Патрика, можно сказать, ноги сами несли, он и не раздумывал, бросаясь в погоню за воришкой. Благоразумие пришло к нему позже. Наконец-то и он сможет доказать всем, что способен на поступок, отблагодарить старших, стереть память о минуте слабости, когда Смуга видел его плакавшим, убедить всех, что он не только смелый, но и достаточно взрослый и что ему вполне можно доверять. Патрик был в восторге и сразу понял, что от него требовалось.

Мальчик стал запоминать детали. «Вот рядом с этим домом – храм, – отмечал он в памяти. – А вот целый ряд лавок. Справа развалины, слева – домишки. А там, у спуска, – поворот».

Вслед за вором Патрик шел в сторону реки, потом вдоль бульваров по дороге, которая вела к острову Гезира, где раскинулся целый город на реке. Люди жили на лодках, барках, плотах – в зависимости от достатка. Здесь, судя по всему, проживала беднота. Людей встречалось не много, но Патрик, в его европейской одежде, старался не попадаться им на глаза. К счастью, не было нужды забираться вглубь этого непонятного квартала, поскольку лодка, на которой, скорее всего, жил преследуемый, стояла одной из первых в длинном ряду.

Тем временем близилась весенняя прохладная ночь. Темнота наступила внезапно, температура вдруг резко упала. Патрик все еще выжидал, укрывшись за горой ящиков, хотя уже начинал мерзнуть. И все же он терпеливо следил за лодкой и думал, как бы незаметно вернуть похищенную собственность коптов. Мальчик старался ничего не упустить: ни одной преграды по дороге к лодке. Когда все вокруг погрузилось во тьму, в домах замигали светильники. И в лодке, за которой он наблюдал, тоже. Вор, очевидно, жил один, к нему никто не входил и не выходил. Съежившись от холода, Патрик наблюдал за ночной жизнью городка на реке. Люди ужинали, пели, укладывались спать. Мало-помалу гасли огни, замирало движение. Тишину нарушали лишь поскрипывание трущихся борт о борт барок, плеск воды, шум течения реки. В конце концов, погас огонь и на той лодке, за которой наблюдал Патрик. Было уже поздно, наверное за полночь, когда он стал к ней подкрадываться – при свете луны, тихо, как кот, останавливаясь и прислушиваясь. Так мальчик добрался до берега, а затем и до трапа, вошел на палубу и быстро подскочил к двери жилого помещения. Дверь свободно висела на двух петлях и скрипела в такт легкому колыханию волны. Это было очень кстати. «Значит, попасть внутрь нетрудно», – подумал Патрик. С минуту он стоял не двигаясь, потом наконец решился и толкнул дверь. Раздался скрип, прозвучавший в ушах юного ирландца громом.

«Р-р-раз! Вошел!» – приказал самому себе Патрик. Его все еще трясло от холода, но азарт согревал. Он стоял, вслушиваясь в тишину, ожидая, пока глаза не привыкнут к темноте. Внезапно его поразила мысль: «А что, если вор спрятал кадило? Как я его найду?»

Но того, что в помещении слишком темно и свободно передвигаться будет затруднительно, Патрик не учел. Вот он почти у цели – и такая неудача. На столике у постели он разглядел контуры масляного светильника. До него долетало ровное дыхание спящего на кровати человека.

«Он так крепко спит… Я зажгу светильник и найду», – прошептал Патрик, пытаясь подбодрить себя.

Мальчик на цыпочках приблизился к столику, высек огонь и зажег светильник, прикрыв огонь рукой, чтобы не разбудить спящего. И счастье улыбнулось ему! В углу, на груде разных предметов, лежало кадило. Патрик поставил светильник на край стола и, взяв украденную вещь, начал потихоньку пробираться к двери.

Он даже не заметил, что спокойное ровное дыхание спящего прекратилось и что проснувшийся человек следит за ним, Патриком, из-под полуопущенных век. Когда смельчак проходил мимо кровати, мужчина внезапно схватил его за руку. Мальчик принялся извиваться, как угорь, и мужчина, хотя и был сильным, не смог его удержать. Патрик заметался вокруг стола, беспорядочно размахивая кадилом. Шаткий стол вдруг наклонился от его движений, и светильник повалился на кровать, разбрызгивая горящее масло. Хозяин лодки схватил одеяло и стал гасить огонь, а Патрик, воспользовавшись этим, выбежал в темноту. В речных жилищах загорелись лампы, появились люди. Увидев выбежавшего из лодки мальчишку, кое-кто пустился за ним в погоню. Патрик стал петлять. «Всё как тогда на корабле, – думал он на бегу. – Только прыгать некуда, да и дяди нет рядом…»

* * *

Коптский священник убедил Смугу и Новицкого, что ночные поиски ни к чему не приведут. Они приняли его любезное приглашение и старались поддерживать разговор, несмотря на растущую тревогу.

– Ослы – действительно занятные животные, – сказал капитан.

– И здесь они совсем не такие, как у нас в Польше, – добавил Смуга.

– Наши ослы крупнее, но ленивее и упрямее! – усмехнулся Новицкий. – А ваши, милые создания, мне очень понравились. Хотя когда они понеслись как сумасшедшие, то кости мне перетрясли так, что я до сих пор еще в себя не пришел. – Он потянулся. – И ревут неплохо, не хуже корабельной сирены. Зато какие трудяги… И выносливые, просто диву даешься.

– Мы, наверное, неслись, как на скакуне, – предположил Смуга.

– Да, понравились мне ваши ослики, – повторил Новицкий. – Должен признаться, что однажды меня самого назвали ослом. Это произошло в детстве в Повислье, районе Варшавы. Есть там одна старая церковь Святой Троицы. Мой почтенный папаша, хоть и социалист, говаривал: «Бог еще никому не помешал» – и посылал меня, к величайшей радости матери, каждое воскресенье в костёл[85]. Учился я и Закону Божию. Был там один ксендз[86] – старый, седой, худой как щепка. Все его любили, и я тоже, только учеником я оказался не очень послушным, да на каверзные вопросы был горазд. Как-то раз ксендз взял меня за ухо и, вздохнув, произнес: «Ну и осел же ты… Asinus asinorum saecula saeculorum»[87]. И с этого времени меня сажали отдельно от всех.

– Ослы, о которых мы читаем в Библии, – послушные, тихие, мудрые животные, – заметил священнослужитель. – О них упоминается в двадцати шести стихах Ветхого Завета, а о верблюдах – только в двадцати. Осел – единственный из всех животных удостоился чести везти на своей спине Господа нашего Иисуса Христа. С осликами в Библии можно сравнить только агнца.

– Верно, верно! – согласился Новицкий. – Когда пророк Валаам не пожелал слушаться Бога, с ним заговорила ослица. Вообще, это животное считается олицетворением мудрости. Мне это все объяснил тот ксендз, когда я уже не на шутку обиделся, но мы с ним все же помирились.

– Что же, милейший мой Тадек, оказывается, и осел не всегда бывает ослом! – улыбнулся Смуга и продолжил: – Мои самые ранние воспоминания тоже, если можно так выразиться, связаны с религией. Оба моих деда – и со стороны отца, и со стороны матери – участвовали в восстании поляков 1863 году против завоевателей. Один из них дожил до восьмидесяти лет, мне было тогда три года. Помню все, как в тумане. Детали мне рассказали родители.

Я тогда остался дома один, а все пошли прощаться с умирающим. Я заигрался, забыв, что дома никого. И вот передо мной возникла расплывчатая фигура, в которой я узнал любимого дедушку. Он мне улыбался. А я стоял и смотрел на него. Он вроде как махнул мне на прощание, а потом постепенно исчез. О его смерти мне сообщили на следующий день, только я не поверил. «Это неправда, – протестовал я. – Он вчера приходил ко мне. Неправда, что дедушку погробили!» Это я так выразился. И описал им свое видение.

– Я тоже пережил нечто подобное, – подхватил Новицкий. – Я уже тебе рассказывал, Ян, мой сон[88]. А может, это была явь? Однажды я проснулся, а передо мной какая-то фигура. Некто с лицом, закрытым монашеским капюшоном, все повторял одну фразу: «Ты и так не умрешь своей смертью, ты и так не умрешь своей смертью». Я всего себя исщипал, но то оказалась реальность, не сон! И, сожри меня кит, вся моя жизнь подтверждает эти слова!

– Я всегда предсказывал тебе, Тадек, что ты не умрешь в своей постели, – перебил его Смуга.

– Через многие необыкновенные события к нам обращается Бог наш, – этими словами священник подвел итог неторопливой беседе, которую путешественники вели, чтобы скрасить беспокойную и так долго тянувшуюся ночь.

Еще вечером он просил своих единоверцев помочь всем, чем можно. Теперь оставалось только ждать. Поляки отдавали себе отчет в том, что поиски мальчика в этом огромном городе, где не любят европейцев, где есть такие кварталы, куда и полиция остерегается заглядывать, – дело очень сомнительное. Настал момент, когда обходить этот вопрос молчанием стало невозможно. Они попробовали взвесить шансы. Особенно беспокоился Смуга.

– Мальчишка бросился догонять вора. Это же опасно!

– Но ведь ты сам, Ян, говорил, что это очень смышленый пацан, – успокаивал его Новицкий, добавив, что и сам не раз в этом убеждался.

– Но он же еще ребенок!

– Ты лучше покажи мне мальчишку, который способен принимать такие смелые решения, – не уступал моряк.

– Скорее безрассудные, – со вздохом ответил Смуга. – Всегда надо взвешивать за и против…

– «Но силы измеряйте стремлением благим», – процитировал поэта[89] Новицкий.

– Мы всегда должны учитывать вероятность успеха… А что вы, отец, думаете об этом? – обратился Смуга к священнослужителю, который молча слушал их.

Он ответил:

– Бог учит: «Или какой царь, идя на войну против другого царя, не сядет и не посоветуется прежде, силен ли он с десятью тысячами противостать идущему на него с двадцатью тысячами? Иначе, пока тот еще далеко, он пошлет к нему посольство просить о мире».

– Не соглашусь, шанс есть всегда, – возразил Новицкий. – И мы не раз ставили все на одну карту.

– Только если у нас не было иного выхода, – уточнил Смуга.

Незадолго до рассвета раздался стук. Копт поднялся, открыл дверь. На пороге стоял низкорослый человек, с ног до головы закутанный в галабею с капюшоном, плотно прилегающим к голове. С минуту он стоял молча и наконец сказал голосом, срывающимся от усталости:

– Я это… Это я, дядя!

– Патрик! – в один голос выкрикнули Смуга и Новицкий, срываясь с места. Из-под капюшона выглянула бледная, усталая, веснушчатая физиономия. Мальчик вручил священнику вновь обретенное кадило и утонул в объятиях друзей.

Когда все чуть успокоились, Патрик подробно описал, что с ним произошло:

– Ну вот… я… бежал… Нет, я головы не терял, как там… ну, на корабле. Дядя ведь говорил, что выход есть всегда и не надо сразу ломиться очертя голову. Я увидел, что на веревке сушится белье, и спрятался. А потом выбрал вот это, оно поменьше… И он как помчался за мной! Но не догнал! – Глаза у мальчишки горели.

Новицкий шепнул Смуге:

– Ну и что теперь делать с этой одеждой?

– Вернуть, разумеется, – тоже шепотом ответил Смуга.

Так и поступили. Позднее они сообщили все полиции, к которой их отвел священник. Вместе с двумя египетскими стражами порядка путешественники отправились на баржу, естественно никого там не застав. Соседи, понятное дело, ничего не видели и не слышали. Тем и закончилось опасное приключение Патрика в Каире.

Только на следующий день поляки и мальчишка снова смогли посетить святое место и спокойно все осмотреть. Копт-священник ввел их в церковь и с поклоном указал на прямоугольный вход, через который по деревянной лестнице можно было спуститься в пещеру, где, как гласило предание, во время путешествия из Египта останавливалось Святое Семейство. Прибывшие осмотрели нишу, где спал младенец Иисус, небольшой грот, превращенный в склеп. Побывали в расположенном рядом с церковью недавно основанном коптском музее.

Теперь они могли спокойно поговорить со священником на интересующую их тему. Друзья получили от хозяина в дар коптские крестики; он вручил им рекомендательное письмо к своему другу, живущему неподалеку от Луксора, куда они рано или поздно должны были попасть, если хотели начать поиски в Долине царей. Путешественники уже возвращались домой, а Новицкий все еще бурчал себе под нос:

– Кит тебя слопай! Если бы я верил в переселение душ, точно бы подумал, что это юный Томек вселился в нашего Патрика. Как пить дать.

– В Александрии он появился в конце 1784 года. Подхватил лихорадку, чудом выжил. Отсюда, переодевшись в платье местных жителей, совсем как мы у пирамид, отбыл в Каир и там три месяца прожил у одного купца-венецианца, после чего вернулся в Европу.

– Наверное, так же, как и мы, томился со скуки в этом душном городе, – вставил Новицкий.

– Я бы так не сказал, особенно если учесть события последних дней, – сменил тему Смуга.

– Я ждал этого, Ян, – улыбнулся Вильмовский. – Мы пока что не так много знаем, а нам нужно ответить на много вопросов. Как напасть на след расхитителей гробниц? Кто такой загадочный Железный фараон, которого разыскивает полиция стольких стран? На самом ли деле расхитители отыскали гробницу Тутанхамона – фараона, о котором почти ничего не известно? Есть люди, всерьез сомневающиеся в ее существовании.

– Анджей, я согласен с тобой, – кивнул Смуга. – Мне и самому очень хотелось бы выслушать, что вы расскажете.

Салли давно уже задумчиво рассматривала сделанные Смугой фотоснимки. Больше всего ее заинтересовала история подноса с фигурками.

– Они и правда очень красивые и вполне могут быть из гробницы Тутанхамона, – заключила она.

– Брр, – перебил ее Новицкий. – В этом Египте, кажется, эти могилы вечно будут нас преследовать!

– Салли, зачем такие вещи клали в гробницу? – спросил Томаш.

– Об этом можно долго говорить, – ответила Салли. – Все связано с представлениями древних египтян о загробной жизни. Точнее, с работами, которые после смерти предстояло выполнить обитателям загробного мира.

– Разве и там нужно было работать? – с выражением явной грусти на лице спросил Новицкий.

– По египетским поверьям, жизнь в загробном мире являлась повторением жизни земной, – пояснила Салли. – За богатых все работы выполняли слуги. Но позже возникла идея, что каждый должен работать сам. Даже богач!

– О, вот это правильно! – воскликнул Новицкий.

– Подожди ликовать, – умерила его энтузиазм Салли. – И это сумели обойти.

– Каким образом? – скривился моряк.

– Сначала с помощью магических заклинаний, позволявших умершему избежать физического труда, а затем всяких магических статуэток – ушебти.

– Как-как? – переспросил Новицкий.

– Ушебти, – повторила Салли. – Фигурки, избавлявшие фараона от физического труда.

– Ясно, голубка! Значит, и там справедливости не отыщешь, – скривился Новицкий.

– Выходит, поднос с фигурками подарил скончавшемуся Тутанхамону тот, кто его любил, кто желал, чтобы и в загробном мире он не перетрудился, – заключил Томек.

– Именно так! – задумчиво сказала Салли. – И этот кто-то очень-очень любил усопшего.

– Откуда тебе это известно?

– Материалом для ушебти обычно служило дерево, а эти – очень ценные, потому что изготовлены еще и из алебастра и золота.

Новицкий рассмеялся:

– Неплохо задумано… Может, в могилу фараону эти фигурки положила жена… И вовсе не обязательно из большой любви. Поспорить готов, что она и после его смерти хотела им помыкать.

– Что ты несешь! – обиделась Салли.

– Нет, правда! Вряд ли ей было по душе, когда муж воевал или забавлялся, переодеваясь в пастуха… Интересно, в какой роли он изображен в четвертой, пропавшей фигурке? Бьюсь об заклад, что он там в костюме охотника.

Салли зарделась от охватившего ее гнева. Но не успела она ответить, как вмешался Смуга.

– Меня больше волнует: зачем оторвали четвертую фигурку?

– Может, это талисман, который решил забрать с собой наш Фараон? – высказал догадку Томаш.

– Почему ты считаешь, что к этому причастен наш Фараон? Может, ее оторвали за тысячу лет до этого? – возмутилась Салли.

– В общем, как бы там ни было, фигурки нет, – решительно пресек домыслы Новицкий. – И потом, хватит с меня Каира, грязищи, грохота и вони… Пора сдвинуть с места старые кости…

– Наверное, ты прав. Нечего здесь больше делать. – Салли сразу сообразила, что у него на уме. – Едем в Долину царей!

– Хочу напомнить: на следующей неделе истекает срок аренды жилья, поэтому нам и правда пора отсюда уезжать, – не терпящим возражений тоном подытожил старший Вильмовский.

– Ну ладно, – согласился Новицкий. – Считайте, мы в Долине царей – и что дальше?

– Начинаем следить, – подсказал Томек.

– Лучше всего будет спровоцировать врага на ответные действия.

– Превосходная мысль. Но каким образом?

– Ну… Объявим, что мы… ну, хотя бы… Торговцы тем же товаром, – полушутя-полусерьезно предложил Новицкий.

– Нас примут за конкурентов, а это небезопасно, – возразил Вильмовский.

– Так именно это нам и нужно, – настаивал моряк.

– Предлагаю кое-что поинтереснее, – предложил Смуга. – Давайте выдадим себя за коллекционеров.

Все приумолкли, сраженные этим гениально простым предложением.

– Нам ведь уже приходилось действовать под чужими именами, – с серьезной миной напомнил Новицкий. – И все было в порядке… Но я, парень с Повислья, и в роли богатого аристократа…

– Почему бы и нет, – рассмеялся Смуга. – Состоятельный прусский юнкер Броль…[94]

– Ладно-ладно, Ян, – обиженно произнес в ответ моряк. – Но только при условии, что ты выступишь в роли русского царя.

Все рассмеялись от души, напряжение спало. Незамысловатый проект Смуги представлялся всем вполне реальным. Только Вильмовский-старший рта не раскрыл – он явно над чем-то сосредоточенно раздумывал, но в конце концов высказался:

– Хоть на минуту прислушайтесь к голосу рассудка. Я предлагаю разделиться. Одни поедут на юг как богатые коллекционеры, другие – как обычные туристы. Тогда у нас будет как бы охранная группа…

– Верно говоришь, отец, – подхватил Томек. – Вряд ли коллекционеры путешествуют группами. Свои дела они проворачивают без шума. Четверо – это уже многовато.

– Мне не слишком нравится, когда мы действуем по отдельности, – задумчиво произнес Смуга. – Но на сей раз это наилучшее решение.

– Как правило, Ян, мы догоняем тебя, – усмехнулся Новицкий.

– Как тогда в Индии? Помните? Мы гнались за Смугой через всю страну[95], – добавил Томаш.

– Пусть на этот раз будет кто-то другой, – предложил Смуга. – А я буду отвечать за безопасность всего предприятия.

– Правильно, Ян! Думаю, лучше всего, если это будет Томек. Вид у него что надо, он так и лопается от энтузиазма молодости, да и жена его – девушка знающая, – вслух размышлял Вильмовский-старший.

– И я так считаю, – поддержал его Смуга. – Кто еще с ним?

– Как кто? – искренне возмутился Новицкий. – Я, уважаемые господа, я!

– Да какой из тебя аристократ? Сам только что говорил… – напомнил ему Смуга.

– А при чем здесь аристократ? Ведь Томеку потребуется… слуга! Лакей! Верно, ваша светлость? – И Новицкий застыл перед молодым Вильмовским в угодливом поклоне.

Эта идея всех развеселила.

– Что ж, Ян, – вздохнул Вильмовский, – теперь мы, старичье, оказались вдвоем.

В эту минуту Патрик – вновь оживившийся, едва разговор зашел об экспедиции, – услышав стук в дверь, подбежал и отпер ее. Взору присутствующих предстал мужчина в расцвете сил, облаченный в элегантный фрак. Смуга поднялся в полном изумлении:

– Абир, ты ли это?

– Салам! – ответил гость. – Я пришел вам помочь.

Абир полностью одобрил представленный ему план, и далеко за полночь они со Смугой горячо что-то обсуждали. Проходивший мимо Томек услышал, как египтянин настаивал:

– Ты должен ехать! Это дело рассорило вас, но прошло уже столько лет. И вы уже не враги, а время лечит раны. Я с ним говорил, он многое осознал. И помни, он может помочь, ведь знает о том, что делается в стране, и о плохом, и о хорошем.

Томек вернулся в свою комнату. Он не хотел подслушивать, но все никак не мог заснуть, размышляя о Смуге. Столько лет дружили, но этот человек до сих пор оставался для Томека загадкой. Чем он занимался в прошлом, какими были повороты его судьбы, почему он покинул родину, хотя к этому его никто не принуждал? Вот и в Египте у него вдруг возникли какие-то дела, которые он предпочитает ни с кем не обсуждать. Какая драматическая тайна связана с его прошлым пребыванием здесь, в Египте? Томек от души сочувствовал другу, из услышанного стало ясно, что Смуге все эти воспоминания в тягость.

Наутро Абир дополнил их план, уточнил массу деталей.

Он предложил, чтобы Томек и Салли с сопровождающим их Новицким и Патриком отправились бы на круизном пароходе, отплывающем вверх по Нилу через несколько дней.

– Это очень характерно для эксцентричного богатого молодого европейца, вдобавок любителя Египта и коллекционера древностей, – аргументировал он.

Без долгих обсуждений доводы были приняты, тем более что Новицкий очень хотел вновь оказаться на воде.

Что касалось Смуги, тот выезжал раньше других с Абиром в оазис Эль-Файюм, и, как повелось, не объяснив, для чего и зачем. Вильмовский-старший решил к ним присоединиться. По задумке Абира они могли выйти с купеческим караваном, покидавшим Каир через два дня. Невзирая на почти гарантированное опоздание, сроки которого при таком способе передвижения определить заранее представлялось почти невозможным, вторая группа все же смогла бы своевременно присоединиться к первой благодаря железнодорожному сообщению между Эль-Файюмом и избранным местом встречи – Луксором.

Таков был план, а остальное зависело от случая.

– Ой, брат, брат… Огромная! Если до Луксора, то они будут стараться доплыть туда как можно скорее, а если на определенное количество дней, мы будем двигаться еле-еле…

– Тогда до Луксора, – решил Томаш.

Компания вернулась домой, чтобы уложить вещи. Наутро, простившись со Смугой и Вильмовским, отправились в порт. Здесь подписали договор, заверенный властями. Согласно условиям первого пункта и в подтверждение факта подписания договора Томек приобрел барана, называемого капитаном харуф, чтобы совместно съесть его в начале пути и тем самым ублажить джиннов[98]. Затем, вручив капитану задаток и простившись с Абиром, они взошли на борт.

На дахабие было две мачты: одна спереди, другая на корме. К ним крепились треугольные паруса, производившие впечатление слишком больших для такого суденышка.

– Уж не лететь ли мы собрались? – недоумевала Салли.

– Ошибаешься, голубушка моя. Прислушайся к тому, что тебе говорит старый морской волк: наше судно толкает ветер, заставляя его преодолевать течение.

Помимо капитана и рулевого, команда состояла из десяти человек. «И как они только умещаются на этой скорлупке?» – подумал Томек, видя, что на корме, напротив будочки кока, под рубкой рулевого находилось всего лишь три каюты. Как раз в эту минуту к трапу подбежал неряшливого вида человек.

– Стойте! Подождите! – закричал он.

Томаш и капитан подошли к борту.

– Кто нанял лодку? – спросил незнакомец по-английски и по-арабски.

Рейс указал на Томека.

– А! Так этот уважаемый господин нанял кораблик! Я вижу, пассажиров на нем не много, а я ужасно спешу. Не возьмете ли вы нас с другом и нашими людьми?

– Мы плывем в Луксор… – неуверенно начал Томек.

– А нам нужно дальше, но от Луксора все же будет ближе. Очень вас прошу! Нам непременно нужно ехать. Думаю, мы договоримся.

– Сколько вас?

– Семеро.

– В таком случае вы можете рассчитывать только на одну каюту… – Томеку не хотелось быть нелюбезным.

– Благодарю вас. Нас это вполне устроит. Огромное вам спасибо.

Он тут же начал выкрикивать что-то стоявшим неподалеку людям. На борт взошли два европейца в сопровождении пятерых арабов. Европейцы заняли каюту, арабы расположились на палубе.

– Важные персоны, судя по всему, – шепнул Новицкий Томеку. – Даже не представились.

– Кажется, я проявил нерешительность, и они ею воспользовались, – проговорил молодой Вильмовский, изучая попутчиков. – А они ведь тоже спокойно могли нанять судно.

– Вот именно! Странно, что не наняли. Видимо, им захотелось поехать непременно вместе с нами, – вслух размышлял Новицкий.

– Ладно, – улыбнулся Томек. – В конце концов, их всего-то семеро.

– И это говоришь ты? – удивился моряк.

Прибывшие не выглядели слишком привлекательно – неряшливо одетые, небритые. Разговаривавший с Томеком еще мог расположить к себе, но его спутник принадлежал к тем, кто невольно вызывает подозрение. Высокий и широкоплечий, он исподлобья разглядывал окружающих. В его глазах застыли презрение и высокомерие. В руках незнакомец держал корбач[99], и чувствовалось, что он хорошо им владеет. С самого начала он не вымолвил ни слова. На борт он поднялся молча, даже не кивнув, – лишь щелкнул корбачом, будто заявив собственность на это суденышко. Казалось, пятеро сопровождавших их арабов панически боятся белых. Арабы были тощие, пришибленные, жались друг к другу. Когда матросы перекрикивались или пели, они молчали и грустно смотрели по сторонам.

Никто из этой компании с самого начала не вызывал симпатии Динго. Пес, когда встречался с ними, глухо и злобно рычал. Перед отплытием Новицкий достал какой-то узелок и обратился к Томеку:

– Слушай, братишка, должны же мы плыть под каким-то флагом. Хотя бы под этим!

Молодой Вильмовский с волнением развернул бело-красное полотнище и подошел к капитану:

– Это флаг моего самого крупного поместья.

Рейс собрал команду, выстроил ее на палубе и велел рулевому поднять флаг на мачту. Тот не успел этого сделать, как подлетел Патрик и собственноручно потянул канат. Продолжительный свисток возвестил египетский порт о том, что над Африканским континентом вновь реет польский флаг. Флаг страны, не существовавшей на картах мира, но жившей в сердцах ее патриотов. Капитан взял под козырек, матросы стали по стойке смирно, остальные без слов наблюдали за церемонией, а Томек с Новицким украдкой смахнули слезу. Патрик с гордостью смотрел на трепещущее полотнище.

Лавируя между кораблями и суденышками, парусник вышел из порта. Еще не пришедший в себя от волнения Новицкий, стоя у борта, вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Повернувшись, он увидел, что «человек с корбачом» глядит на него с иронией. Новицкий выдержал взгляд, и оба с минуту изучали друг друга глазами. Чужак сдался первым, и на его губах промелькнула издевательская ухмылка. Вскоре он исчез у себя в каюте. Тем временем их судно неторопливо миновало пригороды Каира – дома, мечети, дворцы, затем остров Эр-Рода и старый город. Им встречались десятки баркасов и фелюг, груженных хлопком, сахарным тростником, экзотическими плодами… Вот проплыла лодка с глиняной посудой, уложенной на высоком носу. Вокруг кипели зеленью берега Нила, вдали вздымались в небо пирамиды Гизы.

Ближе к ночи пассажиры, как могли, разместились по каютам. Салли с Патриком – в одной, Томек с Новицким – в другой. Третью каюту они уступили случайным попутчикам, но потеря оказалась невелика, ибо в каютах ничего, кроме койки, столика и стула, не было, разве что москиты, блохи, тараканы да клопы. В темное время суток насекомые отравляли существование жужжанием и немилосердно кусались. Томеку и Новицкому, уже многое повидавшим, это было не в диковинку, но никто особенно не торопился отойти ко сну.

Сначала Патрик будто появлялся в двух-трех местах одновременно, но, в конце концов, вообще куда-то исчез. Мальчишка давно уже обследовал все судно и теперь, присев в рубке, наблюдал за работой рулевого. Рядом с рубкой сидели, прислонившись к стене, два попутчика-европейца. До Патрика долетали обрывки английских фраз:

– Сегодня?

– Пока что нет, подождем, – последовал негромкий ответ.

– Время не терпит. Ты хоть не боишься? – задал вопрос первый собеседник.

Патрику послышался тихий смех, но он не вслушивался, его занимало другое. Если бы мальчик утром передал этот разговор Томеку, кто знает, каких неприятностей им удалось бы избежать…

В конце концов, всех одолела усталость, и они попытались заснуть. Задолго до рассвета Салли разбудил писк крыс. Это было уже слишком, она не выдержала и убежала на палубу. Закутавшись в теплую арабскую шаль, положив руку на голову Динго, категорически отказавшегося ночевать в каюте, она стала ждать рассвета. Девушка сонно перебирала воспоминания ушедших, как будто бы далеких лет.

«Что ждет нас впереди?» – подумала Салли, и вновь в воображении возникло лицо Смуги в клубах табачного дыма.

На востоке тем временем горизонт уже пожелтел, из-за пустынных скалистых вершин показались розоватые полосы, отражающиеся в зеркальных водах Нила. Из-за холмов выкатился шар солнца. Салли зашептала слова гимна Атону, приписываемые Эхнатону:

О живой Атон, твой восход прекрасен,Ты приносишь в жизнь утра свежий ветер;Как же ты велик – будет день твой ясен,Как же ты красив – будет день твой светел.Сотворил ты небо, что есть над нами,Чтобы видеть жизнь твоего народа,Наступает ночь – мы согреты снамиО тебе и ждем твоего восхода[100].

– О чем задумалась, голубка? – неожиданно прервал ее размышления Новицкий, вставший пораньше, чтобы приготовить завтрак.

Он чрезвычайно серьезно исполнял обязанность кока.

– Когда-то я из матросов выбился в боцманы, потом меня произвели в капитаны. Не так давно назначили генералом. Но надо уметь падать с вершин. Понижение так понижение! Продал яхту и получил свое, заделался слугой!

Новицкий никогда бы не признался, что обожал стряпать самые разные блюда. Сейчас решил приготовить типичный арабский завтрак. Новицкий вытащил из кафаса кухонную посуду, достал из запасов подаваемые тут к каждому блюду хлебцы-балади, напоминавшие лепешки. На кухне еще с вечера на медленном огне варились бобы с морковью, луком и помидорами. Сейчас варево напоминало густую кашу на молоке. Новицкий, попробовав, тут же сморщился.

– Пресно! Надо бы приправить! – оценил он приготовленное блюдо и добавил соль, перец, лимонный сок, протертый лук, чеснок, оливковое масло и томатный сок. Запах стал куда соблазнительнее, и Салли охотно попробовала.

– Великолепно! – согласилась она. – И пахнет совсем по-арабски.

С этими словами она втянула пахнувший чесноком и другими приправами воздух. Новицкий тем временем вытирал слезы после нарезания лука. Разрезав балади и вынув из них мякиш, они заполнили их приправленным фулом, а затем разбудили Томека и Патрика.

Плывшие на судне мусульмане, расстелив коврики, приступили к утренней молитве. Лорд-англичанин, к их удивлению, пригласил на завтрак обоих европейцев, капитана и рулевого «Хеопса», а у остальных попросил прощения, что, мол, не может их угостить, поскольку имеет в распоряжении единственного слугу, зато пообещал им щедрый бакшиш по завершении рейса.

Однако спокойное путешествие продолжалось недолго. Уже на следующую ночь, перед рассветом, когда и самые бдительные клюют носом, с гор неожиданно подул ветер. Моряк, дремавший у штурвала, его не ощутил. А ветер продолжал крепчать над внезапно вздыбившейся рекой. Парусник, неглубоко сидевший в воде, опасно раскачивался на волнах и кренился, готовый вот-вот перевернуться.

Первым проснулся Новицкий. Может, сработало безошибочное морское чутье, а может, он почувствовал, что в каюте вода. Сорвавшись с койки, он выскочил на палубу. Судно с раздутым ветром парусом неслось вперед, будто конь с развевающейся гривой. Рулевой что-то кричал. Новицкий мигом оценил обстановку.

– Парус! Сворачивай парус! – крикнул он по-польски, забыв, что никто его не понимает.

Не ожидая ничьей помощи, моряк один вступил в борьбу с непокорным куском парусины. И тут же ему пришла на подмогу быстро пробудившаяся от сна команда во главе с капитаном. Дело было очень нелегкое. Суденышко мотало во все стороны. В конце концов парус все же свернули, судно замедлило ход. До утра уже никто не сомкнул глаз.

– Наше счастье, что все обошлось, – облегченно вздохнул Новицкий. – При такой мелкой осадке надо постоянно следить за ветром.

Очевидно, того же мнения был и рейс, ударом бича огревший заснувшего на вахте матроса. И не пожелал больше откладывать на потом церемонию задабривания Аллаха или джиннов.

Судно приблизилось к берегу, и один из матросов выскочил на сушу. Ему подали большой, толстый, заостренный на конце кол, который он и вбил в землю деревянным молотом. Таким образом судно встало на якорь.

Матросы зарезали купленного Томеком барана.

– Жаль, что так поздно, – печалился рейс, – а то плавание обошлось бы без неприятностей.

Пока освежеванный баран варился в котле, все расселись вокруг костра. Вскоре к ним присоединились жители ближайшей деревни, из которой, как оказалось, был родом один из матросов. Неведомо откуда появились музыканты. Играли дудки и флейты из тростника, рейс ритмично постукивал по дарбуке – обтянутому бараньими шкурами бубну, что до сих пор без дела стоял на палубе. Пиликала рабаба – арабский смычковый музыкальный инструмент. Остальные просто хлопали в ладоши. Самый молодой вошел в круг и начал танец, называемый в Верхнем Египте саиди. Вообще-то, он стоял на месте, а в ритм музыке двигалось все его тело. Понемногу к нему присоединились и другие. Из европейцев в танце участвовал один Новицкий, в умениях совсем не уступая хозяевам этой земли.

Празднество продолжалось почти до утра, однако Томек и Салли, а с ними и Новицкий удалились пораньше из-за Патрика. Несмотря на заверения капитана, что дальше все пойдет без осложнений, Томек запретил оставлять парус на ночь. С той поры они часто ночевали в палатках на берегу. Путешествие из-за этого замедлилось, зато стало безопаснее.

На пересеченных каналами пахотных землях как раз начиналась уборка клевера, льна и пшеницы, их вязали в снопы и переправляли по каналам. Рос и хлопок – белое золото Египта. Женщины в длинных черных одеждах, сидя на полях с полунагими детьми, заботливо укрывали за земляными валами хрупкие коробочки хлопка, поворачивали коробочки поменьше к солнцу, пололи и рыхлили землю, с необыкновенным терпением и тщательностью осматривали листики, уничтожая мелких вредителей.

Во время стоянки Абир рассказывал Вильмовскому, как важно для Египта возделывание хлопка и как оно трудоемко.

– За лето мужчины еще не раз будут поливать эти кусты с желтыми цветами. К уборке приступают, когда начинают лопаться коричнево-черные коробочки. Стебли срезают, женщины отделяют белые пушистые комочки хлопка от коробочек, а дети собирают в корзину обрезки. Очищенный хлопок ждет торговца из Каира или Александрии. Затем следует продолжительный торг, чем он длиннее, тем для феллахов лучше. Крестьянин – в красной феске и голубой рубашке – пытается доказать, что его хлопок превосходен, а торговец то и дело обнаруживает в нем какие-то изъяны, в то время как он должен быть безупречно белым и блестящим. Они взаимно убеждают друг друга, шутливо препираются, бранятся, но в конце концов приходят к согласию. Собравшиеся вокруг соседи хлопают в ладоши, общинный писарь составляет договор: столько-то за хлопок, столько за масло и корм для скота из семян.

– Хлопок – основное достояние Египта? – Вильмовский старался поддержать интересный для него разговор.

– Совершенно верно! Особенно со времен Мухаммеда Али и Гражданской войны в Америке[102]. Ради хлопка, ради его орошения возведена плотина в Асуане. Старой системы бассейнов, что известна с незапамятных времен, уже не хватает.

– А в чем состояла эта система?

– Долина Нила поделена поперечными каналами на прямоугольные поля разных размеров. От пустыни ее ограждал защитный вал. В период разлива реки вода текла по каналам на поля, затапливая их на высоту один-два метра, и так стояла пятьдесят дней. Затем вода спадала, уходя тем же путем в Нил, а на полях оседал плодородный ил.

– Интересно, а когда начинался разлив реки?

– Летом она называется «нили» – период разлива. Здесь этот период начинается в июле, а на юге страны – на пятьдесят дней раньше. Праздник разлива отмечали радостно, шумно, ни дать ни взять карнавал в Венеции. Наивысший подъем воды отмечался в сентябре, затем она постепенно спадала. Весь период разлива продолжался около ста дней.

– Это значит, что сейчас Нил должен быть мелким? – спросил Вильмовский.

– Верно, как раз с марта до июня уровень воды в реке самый низкий, – ответил Абир.

– А что бывает, если в один из годов уровень Нила оказывается слишком низким?

– Вот с таким явлением мы и имеем дело последние двенадцать лет. Раньше это означало бы голод. Веками здешние жители молились о шестнадцати локтях подъема воды на ниломерах, ибо это было равносильно достатку. Когда прибор показывал пятнадцать, четырнадцать локтей, в домах царили покой и радость, при тринадцати локтях урожай считался удовлетворительным, а двенадцать означали голод. Может, именно поэтому памятник Нилу представляет собой мужчину с шестнадцатью детьми. Люди пытались выйти из положения разными способами. До нас дошли разные оросительные сооружения: шадуфы, тамбуры, или архимедовы винты, сакии.

– Но почему старой системы бассейнов перестало хватать? – возвратился к прежней теме Вильмовский.

– Мухаммед Али ввез в страну хлопок и сахарный тростник, а они требуют иного орошения. Хлопковый куст вообще не выносит разливов, ему необходим систематический полив.

– Теперь понимаю. Потребовалась новая искусственная система, связанная с плотиной в Асуане. В этом отношении Египет многим обязан англичанам.

– Можно было бы назвать новую систему заградительной. Да ведь не только в Асуане построены новые плотины. Есть они в Исне, Наг-Хаммади, Асьюте. Благодаря им обеспечивается запас воды на целый год.

– Но из-за этого пропадает несомый Нилом плодородный ил…

– Это так, – согласился Абир. – И все же система плотин позволила расширить площадь пахотной земли, вырвать у пустыни многие гектары…

Смуга, до той поры занятый наблюдениями за отдыхающими дромадерами, почти не вслушивался в разговор. Сейчас его внимание привлекла череда шадуфов. Все они выглядели одинаково. На конце длинной жерди висела веревка с ведром либо корзиной из лыка. Другой конец жерди держал человек, терпеливо набиравший воду с поля, расположенного ниже, и переливал ее выше, где у следующего шадуфа стоял другой феллах.

– Точно стая журавлей, – заметил Вильмовский.

– А мы в Польше так похожие колодцы и называем, – вступил в разговор Смуга.

– Это самый простой, ручной способ орошения. Очевидно, это очень бедная деревня, – объяснил Абир. – Феллахи ухитряются таким способом заливать водой полтора феддана[103] в сутки.

– А вот там, видишь? – спросил у Вильмовского Смуга. – Это сакия![104]

– В самом деле, – улыбнулся Вильмовский. – Корова ходит по кругу.

– Не корова, а буйвол, – в свою очередь рассмеялся Смуга.

Родоначальником домашних буйволов, разводимых на Дунае, в Египте, Индии и Закавказье, нужно считать не черного и не рыжего, а индийского буйвола арни (Bos arni), обитающего на юго-востоке Азии. Это животное – до 2–3 м длины, включая 60 см на хвост, при 1,4–1,8 м высоты в плечах. Голова у него короче и шире, чем у домашнего быка, лоб большой… спина с небольшим горбом. 〈…〉 Небольшие глаза имеют дикое, задорное выражение. Длинные, широкие уши торчат в стороны горизонтально. 〈…〉 Из внешних чувств его лучше всего развиты обоняние и слух. По характеру он сердит и капризен… (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

– Он ходит по кругу с завязанными глазами, чтобы не одуреть от этой монотонной ходьбы.

– Давай подойдем поближе, – предложил Смуга, – там столько детей.

Действительно, около сакии их крутилось множество. Некоторые подстегивали животное, чтобы оно не останавливалось. Привязанный к дышлу буйвол терпеливо отмеривал шаг за шагом, заставляя крутиться огромное деревянное колесо с прикрепленными к ободу глиняными либо кожаными ведрами, которые черпали воду из канала и разливали ее по желобам, распределяющим воду по всему полю. До одурения монотонному скрипу водоворота вторили детские голоса.

– Вы понимаете, о чем они поют? – спросил Абир.

– Наверное, о трудном и скучном деревенском житье, – внезапно погрустнел Вильмовский, ему вспомнились убогие польские деревни.

– Вовсе нет! Они поют о красоте жизни, о радости труда. Правда, припев весьма прозаический.

Приди, приди, моя овечка,Пусть будет полным кошелек.

– Да, это так важно – уметь радоваться тому, кто ты есть и чем занимаешься, – заключил Смуга.

– Это самое распространенное оросительное устройство. Во всем Египте вдоль Нила расположено более пятидесяти тысяч сакий или похожих на них архимедовых винтов.

Перерыв на отдых закончился. Караван миновал выросшее среди полей хозяйство, называемое здесь эзба. Пересек прелестный пальмовый лесок, направился по аллее акаций и сикомор. Вдали по-прежнему виднелся Нил, однако постепенно пропадали из поля зрения пальмы, лиловые в сиянии солнца, завершавшиеся пышными букетами лиственных крон.

Дорога вилась среди каменистых холмов, все реже встречались участки зелени, под копытами верблюдов хрустел песок. Караван вошел в глубокое ущелье, по обе стороны вздымались крутые, золотисто-рыжие скалы из известняка. Горячий ветер обжигал лица, нес по долине клубы белой пыли пустыни. Незадолго до наступления сумерек они остановились, чтобы отдохнуть. Следующую стоянку устроили лишь в полдень следующего дня, пересидев зной в тени песчаного ущелья. Абир решил забраться наверх, чтобы в последний раз окинуть взором Нил, его плодородные берега. Вильмовский-старший неважно себя чувствовал, а потому остался внизу. С Абиром отправились Смуга и молоденький пятнадцатилетний погонщик верблюдов. Они упорно взбирались в гору по крутой, узкой тропинке, временами превращавшейся в песчаную дорожку. Местами она была укрыта тенью, местами плавилась под солнечными лучами. Они вышли на полянку, покрытую горячим от жара песком.

Из-под ног выскочила ящерица. В ту же секунду из песка появилось нечто красно-коричневое, на лету перехватило зверька и скрылось среди камней.

– Сахбан! – пронзительно выкрикнул молодой араб и продолжал вопить душераздирающим страшным голосом. Смуга заметил еще одну крапчатую тень и выстрелил. Он попал и добил гадюку каблуком. Затем Смуга повернулся к ужаленному мальчишке. Тот сидел, прислонившись спиной к скале, и рыдал.

– Абир! – произнес зверолов бесстрастным голосом. – Беги скорее за проводником и Анджеем. Парня ужалила рогатая гадюка. Беги!

Абира мгновенно и след простыл, он понесся вниз сломя голову и громко кричал. Смуга склонился над молодым арабом и сказал, мешая английские и арабские слова:

– Я должен высосать тебе ранку. Успокойся, все будет хорошо. Будь мужественным.

Говоря так, он достал нож и тщательно вытер его о рукав, жалея, что у него нет хотя бы бутылочки рома для дезинфекции острия ножа. Он заткнул рот мальчика лоскутом галабеи, чтобы заглушить крики боли, зафиксировал укушенную руку. Мальчик успокоился и больше не вырывался. Он вырос в пустыне и потому прекрасно знал, что только таким путем можно спасти его жизнь. Он видел, как гибнут укушенные рогатой гадюкой животные. Страх отогнал боль. Смуга сделал несколько разрезов и расширил место укуса. Кровь потекла обильней. Он наклонился и начал отсасывать ее, то и дело сплевывая на землю. Но Смуга понимал, что, даже если мальчишка и не умрет в ближайшие минуты, шансов выжить у него не много.

Абир прибежал в лагерь. Выстрел и громкие крики собрали всех. Было ясно, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Вильмовский, не ожидая объяснений, схватил аптечку и оружие. Абир уведомил о происшедшем отца мальчика, тот взял теплые одеяла и стал подниматься в гору. За ним шли Вильмовский и еще несколько человек из каравана. Глазам путешественников предстала ужасающая картина. Смуга с окровавленным лицом прижимал к себе мальчика, а того сотрясала дрожь. Земля вокруг была красной и мокрой от крови. Вильмовский перебинтовал рану, отец мальчика завернул сына в одеяла и отнес в лагерь. Больного без перерыва поили простоквашей с водой, старательно следя, чтобы он был укрыт одеялами и обильно потел.

Вечером кто-то принес шкуру змеи, что вызвало дискуссию о гадюках и шансах мальчика.

– Это одна из самых ядовитых гадюк, – объяснил Смуга. – Но поскольку мальчик до сих пор жив, с каждым часом возрастает надежда, что он выкарабкается.

Абир внимательно разглядывал шкуру: крупный экземпляр, почти под метр. Шкура красноватая, покрытая разноцветными пятнышками.

– Голова у нее размозжена, а то бы мы увидели нечто вроде выступа над глазами, кожа там затвердевшая, ороговевшая, – продолжал Смуга. – Нужно быть крайне осторожными. Рогатая гадюка прячется весьма тщательно, зарывается в песок. Снаружи остаются одни глаза. А атакует она молниеносно. В основном охотится ночью. Когда сахбан нападает, это происходит так быстро, что спастись невозможно. Нам здорово повезло, что гадюк оказалось две. Когда появилась первая, я инстинктивно выхватил оружие и потому успел выстрелить в другую. Не очень точно, правда.

– Не говори так, Ян, ты сделал отличный выстрел, – не согласился Вильмовский.

– Нужна большая смелость, чтобы забить змею ботинком, – добавил Абир.

– Ну, это было нетрудно, гадюка свилась в кольцо, – усмехнулся Смуга.

– Остается надеяться, что мальчик выживет, – вздохнул Абир.

Когда на следующий день караван двинулся в путь, молодой араб был жив. Он то приходил в себя, то впадал в беспамятство. Абир проводил рядом с ним долгие часы, старательно укрывал одеялом, клал на лоб холодные компрессы.

За день до прибытия в Эль-Файюм стало ясно, что кризис миновал и сын проводника будет жить. Его отец не знал, как выразить Смуге свою признательность.

– Пусть Бог будет к тебе всегда милостив и позволит жить в райских садах. А твоим детям пошлет удачу и любовь к нему, Богу.

– Хорошо, что здесь нет Новицкого, – смеялся Смуга. – Он бы мне припомнил эти пожелания.

Тем временем караван подошел к озеру Карун. Прямо из пустыни они вступили в «край роз и вина». Прежде чем они расстались с караваном, проводник пригласил их погостить. В благодарность он подарил Смуге одного из своих верблюдов. Это был поистине королевский подарок. Смуга же оставил ему на память шкуру убитого сахбана.

Абиру хотелось еще побыть с мальчиком, который очень к нему привязался. А Смуга с Вильмовским решили прогуляться по берегу озера.

– Где ты только не был, Ян… Даже Египет прекрасно знаешь.

Смуга невесело рассмеялся:

– И всегда за мной следом идут самые необычайные события – ты это хочешь сказать? А я уже от них устал.

Они долго шли молча, вслушиваясь в голоса природы.

– Временами мне приходит в голову, что жизнь дается человеку как миссия и ему не остается ничего иного, как принять ее, – проговорил Вильмовский.

Они присели на берегу озера, в укромном уголке, в тени пальм. Смуга, прищурившись, всматривался в горизонт:

– Может, ты и прав… А в Египте я бывал, причем неоднократно. В последний раз в период напряженности между англичанами и местными жителями. Томек с Новицким в это время странствовали по Мексике, а я получил письмо, которое и послужило причиной моей поспешной поездки в Индию. Тогда я зарабатывал на жизнь как следопыт и охотник. У английских офицеров и дипломатов я пользовался популярностью, поскольку поддерживал неплохие отношения с местными жителями. До сих пор помню эту охоту… Я должен был ею руководить. В последнюю минуту мне пришлось уехать на несколько дней, и я попросил своего знакомого заменить меня… Когда я вернулся, здесь наступил ад. Один из офицеров застрелил жену феллаха из деревни Даншавай, неподалеку от которой шла охота.

Смуга умолк. Вильмовский незаметно наблюдал за ним, размышляя, каких же усилий стоит этому могучему человеку сохранять внешнее спокойствие. Он был знаком со Смугой уже много лет. Знал, что в трудную, опасную минуту лицо друга застывало, а взгляд становился холодным, словно сталь. Прям как сейчас. С той лишь разницей, что теперь он не смотрел в лицо опасности, а вглядывался внутрь себя.

– В ответ феллахи напали на охотников. По обе стороны оказались раненые, а один человек – к несчастью, это был англичанин – скончался от ран… Друзья говорили, что, если бы я не уехал, до схватки бы дело не дошло. Может, они и правы. Я хорошо знал феллахов, они мне верили. Ценили меня и англичане. Впрочем, что уж, прошлого не вернешь. Но это еще не все. Еще раньше стало известно, что в определенных кругах египтян растет национализм. Англичане очень этого боятся. Поэтому инцидент расценили как бунт. И я ничего не смог сделать, хоть и пытался разубедить их.

Смуга умолк. Он будто вновь мысленно обдумывал аргументы, которые мог бы тогда использовать.

«Я знаю, что погибший служил офицером, но это все же был несчастный случай. Трагическое стечение обстоятельств. Престиж армии не будет ущемлен, если приговор окажется мягким. Я хотел бы предупредить о тяжелых последствиях, если будет наказана вся деревня. Сколько же еще трупов вы хотите?»

Помолчав, он снова вернулся к теме:

– Потом говорили, что только благодаря усилиям отдельных людей, в том числе моим, удалось избежать более сурового приговора. А так… Ну, повесили четырех феллахов… «Всего четырех», если дословно. Остальных выпороли… Это произошло в июле 1906 года.

Смуга не спеша достал трубку, предложил табак Вильмовскому, оба закурили. Вдали прогремели два выстрела. Взлетели стаи птиц. Кто-то, видимо, охотился. Проскользнули две фелюги, мимо медленно проплыл рыбак.

– Трудно тебя винить, Ян, – сказал Вильмовский.

– Да я себя и не виню, только чувствую свою ответственность, – уточнил Смуга. – Это фатум, злая судьба… Тысячу раз она будет тебе благоприятствовать, а один раз – нет… Видишь ли, Анджей, один из повешенных был родственником самого близкого мне в Египте человека. Более близкого, чем Абир… Он сын копта и арабки, что редкость в Египте. К нему мы и едем. Он занимает почетную должность шейха, то есть старосты общины. Но, независимо от должности, это известный и уважаемый человек… Мы не виделись с ним с того самого июля, он меня во всем обвинил и не хотел видеть. Я его понимал. Ну а потом… Потом я уехал в Индию. Казалось бы, столько лет прошло, но стоило вновь увидеть Египет, как все опять нахлынуло.

* * *

Почти в то же самое время те же воспоминания тяготили душу еще одного человека. Юсуф Медхат аль-Хаддж – шейх небольшой деревеньки неподалеку от Эль-Файюма мысленно взвешивал на весах прошлое. Тогда он служил надиром[105] одного из округов в дельте Нила и по должности отвечал за ту злополучную охоту. Он мог бы воспротивиться ее проведению, хотя и заведомо знал, что протест ничего не даст. Однако он верил человеку, который должен был ею руководить. Позднее он решил, что этот человек не оправдал его доверия.

Это событие разлучило их еще беспощадней, чем могли сделать годы, а теперь он должен был посмотреть в лицо дружбе, от которой когда-то отказался в порыве отчаяния и презрения. Чувствуя неуверенность, он ждал этой встречи так же, как и Смуга, вновь и вновь переживая давнее происшествие.

Юсуф Медхат аль-Хаддж не знал, как принять старого друга в своем доме. Он только думал, что тогда солнце светило так, как сегодня…

* * *

Абир, Смуга и Вильмовский остановились в Эль-Файюме в уже знакомой Абиру гостинице. Утром они отправились в деревню. Друзья пришли туда уже в полдень. Они не спеша пересекли площадь, обогнали навьюченного осла и женщину, а потом спешившего куда-то верхом на верблюде мальчика.

Они остановились у порога внушительного дома, отличавшегося от других своей ухоженностью, сошли с верблюдов. Хозяин ждал их у порога. Вильмовский присмотрелся к нему. Видный, высокий, облаченный в белую галабею, с благородными чертами лица. Иссиня-черные густые волнистые волосы, седеющая узкая бородка еще больше усиливали впечатление спокойного достоинства. Он стоял молча.

– Здравствуйте, – обратился хозяин к Смуге и с легкой иронией добавил: – Эфенди![106] – И свободным широким жестом пригласил всех в дом.

Разговор, несмотря на усилия Абира, не клеился. И Смуга, и Юсуф обходили щекотливую тему, словно боялись ее тронуть.

Первым отважился Смуга:

– Прошло уже несколько лет, как я отсюда уехал!

– Я помню, – ответил Юсуф.

– Меня вызвал брат, он умирал, – пояснил Смуга.

– Я знаю, что это такое, когда умирает близкий. И внезапно.

– Значит, мы оба это знаем.

В разговор вступил Абир.

– Ваши сердца трепещут, – торжественно произнес он. – Пусть беседа успокоит их трепет, послужит бальзамом для ваших ран. Мы оставим вас вдвоем.

Абир с Вильмовским погуляли вдоль канала, орошавшего поля конопли и льна.

– Раньше коноплю выращивали только как дурманящее средство, – пояснил египтянин. – А Мухаммед Али приказал возделывать ее повсеместно, поскольку не хватало парусины для флота. А так как не было и леса для кораблей, он велел сажать акации. Вот они и растут здесь с пальмами и оливковыми деревьями. Только в самом Эль-Файюме посажено тридцать тысяч оливковых деревьев.

Когда они вернулись, Смуга вкладывал в руки Юсуфа уздечку своего верблюда. В Эль-Файюме они купили для него новую дорогую упряжь и седло. Молодое животное выглядело прекрасно.

– Пусть этот дар говорит тебе о доброте и силе дружбы, – произнес Смуга.

– Старая мудрость гласит, что «верблюд никогда не забывает обид», – усмехнулся Юсуф. – Хорошо, что человек – не верблюд. Сегодня я получил верблюда и вновь обрел друга.

Он заставил верблюда опуститься на землю и взобрался на него. Медленно, торжественно объехал двор.

– Отличный молодой дромадер, он будет долгие годы служить моему дому.

Атмосфера разрядилась, все говорили более свободно, шутили. Вспоминали старые времена, обсуждали политику.

– Что поделывают твои сыновья? – спросил Смуга.

Юсуф улыбнулся:

– Поговорка говорит, что у верблюда свои дела, а у погонщиков свои… У сыновей свои дела. Они вместе, но сейчас далеко. И выбрали трудную жизнь. Живут в Асуане, водят караваны вверх по Нилу, в Судан и дальше. Сердце отца часто беспокоится.

– Может, Аллах направит наши стопы в те места, – сказал Абир.

– Вы отправляетесь так далеко?

– Может быть, да, а может быть, и нет… До Луксора – это точно. Мы ищем расхитителей гробниц, – объяснил Смуга.

– Трудное дело… Но мудрые люди в Египте говорят, что у кого голова на месте, тот и шапку себе добудет.

– Но ведь феска украшает твою почтенную голову, – рассмеялся Смуга. – Мы еще мало знаем – так, кое-что слышали.

– Как говорят мудрецы, прежде чем решиться сделать шаг, проверь, есть ли у тебя ноги… Что вам уже известно?

Они рассказали ему все, что знали. Юсуф долго молчал, потом начал говорить:

– Аль-Хабиши, александрийский купец, порядочный человек. Если он советовал искать в Каире, это ценное указание. Хорошо, что вы ко мне приехали. Сюда тоже доходят кое-какие вести. Тот, кто хочет достичь своей цели, не спешит. Это хорошо организованная банда. Попробуйте поискать в деревнях вокруг Фив и среди тамошних торговцев. Но это все начало, руки этой банды, а откуда растут ее ноги? Кто и в какой порт доставляет товар? Если не в Александрию, то куда? Может, в Порт-Саид, может, в порт поменьше… Что же касается головы, то она обязательно должна быть в Каире…

– А Фараон? – спросил Абир.

– Ну, это вряд ли кто-то важный, хотя он может многое знать, – ответил Юсуф. И, помолчав, добавил: – По-моему, он посредник.

Все задумались.

– Меня удивляет, – снова начал Юсуф, – что Ахмед ас-Саид, очень близкий хедиву человек, ничего не знает. Я бы ему не доверял.

– Почему? – заинтересованно спросил Смуга.

– Просто предчувствие. О нем говорят, что из корысти он готов осла в хвост поцеловать.

Последние слова Юсуфа их очень обеспокоили, и они решили как можно быстрее возвратиться в Эль-Файюм. Смуга старался подробнее вспомнить разговор с чиновником хедива. Не скрыл ли чего-нибудь от него Ахмед? Чем они себя перед ним выдали? От ответа на этот вопрос зависело многое. Томек и Салли могли подвергаться опасности.

Патрик побежал за Динго, и они оба принялись пугать птиц, те на минуту взлетали, чтобы тут же сесть снова…

– Во времена фараонов об этих птицах говорили так: они любят свою родину настолько сильно, что вдали от нее умирают от тоски, – с чувством произнесла Салли.

– Может, эти особи как раз вернулись из чужих стран или…

– Или?..

– Или мы перенеслись в эпоху фараонов. Ты только посмотри на эту природу, на людей… Ничего тут не изменилось за тысячу лет…

– Может, мы и в самом деле перенеслись в эпоху фараонов. Это большое счастье увидеть ибиса – неотъемлемого спутника лунного бога Тота. Бога этого представляли в человеческом обличье, но с головой ибиса. Белое ожерелье ибиса символизировало солнечный свет, а голова и шея – лунную сень. Убийство ибиса считалось преступлением, его признавали священной птицей.

Красный гусь, фламинго (Phoeni-copterus roseus) белого цвета, с нежным розовым отливом; верхние кроющие крылья красные, маховые перья черные. Родина этой птицы – страны, окружающие Средиземное море; она предпочитает для жительства приморские озера с соленой и стоячей водой. Всякий, кто видел фламинго тысячами, будет согласен с восторженными отзывами наблюдателей, наслаждавшихся этим великолепным зрелищем. 〈…〉 Поодиночке фламинго почти никогда не встречаются; большей частью их видишь во множестве, занимающихся сообща охотой. Они боязливо избегают тех мест, где им может угрожать какая-нибудь опасность, быстро улетают от приближающейся лодки и вообще пугаются всякого незнакомого предмета, так что образ их жизни на свободе наблюдать нелегко. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

– Так же, как многих других животных и птиц, – добавил Томек.

– Именно. В Египте чтили кошек, крокодилов, жуков-скарабеев, цапель, быков, собак, шакалов, павианов, львов…

– Как в Индии с их культом священных коров, это обожествление наверняка связано с какими-то другими, нерелигиозными причинами.

– Естественно, ибис – полезная птица, он поедает змей, насекомых, червей, мелких пресмыкающихся, – подтвердила Салли. – Более всего ценилось, что он питается яйцами крокодилов. Ах, Томми, ты только посмотри, как прекрасны эти фламинго!

– Да, это малые фламинго, их тут целая колония.

По воде бродила, опустив клювы, стая крупных белых птиц с розоватыми краями крыльев и розовыми лапками. Они взбалтывали ил, вылавливали из него растения, основную их пищу. Салли позабавило их сходство со страусами, зарывающими голову в песок. А Томек высмотрел-таки, кого подстрелить, и снял с плеча штуцер. Вскоре на землю попадали голуби и горлицы. Динго с энтузиазмом бросился за ними.

До вечера компания преодолела совсем небольшой участок пути, а усталость вынудила ее стать на якорь и переночевать на судне у берега. Никому не хотелось ставить палатки. Новицкий, раздобыв где-то густые сетки, повесил их на дверях обеих кают.

– Может, они уберегут твой сон, Салли, – сказал он. – Завтра утром я подам завтрак. Я разбужу ваше сиятельство, граф, вернее, милорд. – Новицкий важно поклонился Томеку.

– О господи, может, я все-таки высплюсь, – вздохнула Салли, а Томек добавил на манер молитвы:

– Пусть сетка эта ограждает слух наш от жужжания, а тела – от укусов. Они чешутся немилосердно.

Глубокой ночью чьи-то быстрые руки крепко связали человека, дремлющего у штурвала. Он очнулся уже с кляпом во рту, успев увидеть темные фигуры, крадущиеся к пассажирским каютам. Чтобы предупредить спящих под рулевой рубкой, он тихонько, но ритмично начал постукивать ногой по полу.

У дверей каюты, в которой расположились Томек с Новицким, остановились четверо. Европеец с револьвером шепотом отдавал распоряжения вооруженным длинными ножами арабам. Вожак выразительным жестом провел рукой по горлу и рванул дверь.

Томек с Новицким спали крепко, но годы странствий и множество опасностей выработали у них какое-то шестое чувство. Они проснулись почти одновременно. Томек потянулся за кольтом – подарком Салли.

Новицкий спросил шепотом:

– Братишка, слышишь?

– Что-то происходит. Кто-то так мерно стучит, будто хочет предостеречь.

– Какое-то движение снаружи…

В эту самую минуту нападавшие попытались прорваться в дверной проем, однако, не подозревая о существовании защитной сетки, запутались в ней. Один из атакующих взмахнул длинным ножом и рассек сетку, но тут же вылетел из каюты с пулей в плече. Новицкий вихрем рванулся за ним, но выстрел с близкого расстояния полоснул его по щеке и на минуту оглушил. Томек промахнулся и вдруг почувствовал страшную боль в руке. Его ударили бичом, и он выронил оружие. Динго напал на одного из арабов, тот отбивался от него ножом. Но тут уж и Новицкий пришел в себя и расправился с очередным нападавшим, попросту выбросив его за борт. И тут же с быстротой, которой от него никто не ожидал, кинулся на европейца с бичом. Яростно обрушился на иностранца, и оба упали на палубу. Противник моряка вскочил первым и теперь мог воспользоваться корбачом, который в его руках превращался в страшное оружие. Бич щелкал, свистел, извивался, будто змея. Новицкий чудом избегал ударов, но ему стало казаться, что противник с ним забавляется. Бич со свистом коснулся его волос.

– Теперь на очереди ухо, – услышал он хриплый, издевательский голос.

Тогда Новицкий, не поднимаясь, перекувыркнулся в сторону противника и рванул его за ноги. Разгорелась рукопашная схватка, а в ней бич был ни к чему. Томек молниеносно схватил свой кольт, и постепенно перевес сил склонялся в сторону поляков. Прежде чем друзья успели осознать, что может означать отсутствие второго европейца, тот внезапно появился на палубе.

– Спокойно! – кратко бросил он.

Этот окрик подействовал на Новицкого с Томеком гораздо сильнее выстрела из револьвера, который был у европейца в руке. Рядом с ним, у стены своей каюты, стояла Салли с заложенными на затылке руками, а сам он держал за волосы Патрика. Томек замер, а Новицкий оттолкнул противника и прекратил схватку, хотя тот явно не желал сдаваться. Напротив, с жестокой усмешкой на губах европеец замахнулся бичом…

– Тихо, Гарри, говорил же я тебе! – властно повторил его товарищ. – А ты, – он повернулся к Томеку, – ну-ка бросай оружие.

Томек положил револьвер на палубу, рядом с собой.

– Медленнее! – приказал тот. – И успокой собаку.

Томек свистнул Динго, тот притих у его ног. «Я нахожусь слишком далеко, чтобы кинуться на него, он успеет выстрелить в Салли… Может, натравить на него пса? Нет, это слишком рискованно. Что, черт побери, им нужно?» – проносились в его голове хаотические мысли.

– Что вы от нас хотите? – безотчетно повторил Томек вслух. Краем глаза он одновременно уловил, что на крыше каюты Салли появились темные очертания могучей фигуры. – Так что же вы, черт возьми, хотите от нас? – спросил он, уже повысив голос.

– Подтолкни в мою сторону свой револьвер, – прозвучал спокойный ответ.

Не успел Томек шевельнуть ногой, как просвистел корбач, и кольт заскользил по палубе. Раздался громкий смех Гарри.

И вдруг события вновь начали разворачиваться с быстротой молнии. С крыши спрыгнула могучая фигура капитана. Под его тяжестью злодей, который угрожал Салли, рухнул на палубу, выпустив из рук оружие. Патрик отреагировал мгновенно – он поднял и бросил Томеку его револьвер. Томек на лету перехватил кольт и выстрелил в бегущего к нему араба. Сейчас же в схватку включилась команда судна, выступив на стороне атакуемых. Злоумышленники бросились на берег. Новицкий оглядывался в поисках Гарри, но тот без труда расправился с двумя матросами, пытавшимися его схватить, и тоже подскочил к борту. Прежде чем перебраться на берег, он повернулся, взмахнул корбачом и крикнул Новицкому:

– Мы еще встретимся, ты, кусок мяса!

На корабле остались лишь два араба: один был ранен, второй обезврежен членами команды. Томек взглядом поискал Салли. Она все еще стояла, прислонившись спиной к стене каюты, и держала в руках отобранный у нападавшего револьвер. Другой рукой она удерживала на поводке совсем уж растерявшегося пса, он рычал на каждого проходившего мимо араба. Томек обнял Салли, но лишь на мгновение – у той уже было много работы. Как и пристало дочери австралийских первопроходцев, она тут же занялась ранеными. Сперва она перевязала Новицкого, лицо которого порядком пострадало, а одежда порвалась.

– Счастье снова на твоей стороне, Тадек, смерть прошла на волосок от тебя. Если бы пуля пролетела чуть правее…

– Если бы, голубка, если бы… Слишком много я повидал всякого, чтобы так бездарно погибнуть, – весело подмигнул он Салли.

Остальные обошлись собственными силами. Занялись и раненым с плечом, насквозь пробитым пулей. Рану присыпали слоем пороха и подожгли его, а затем полили рану горячим оливковым маслом. Раненый не издал ни звука, но… потерял сознание от боли. Потом Салли перевязала плечо.

Запропастившийся куда-то Патрик вновь появился на палубе.

– Все они сбежали, – сообщил он.

– Ох уж этот мальчик, – вздохнул Новицкий, погладив его по голове. – Они же могли с тобой такое сделать…

– Да они меня совсем не видели, дядя, – успокоил его Патрик.

Дальше стоять на якоре не было никакого смысла, тем более что вновь подул ветер.

В пути настало время для подробного следствия. Вопросы задавал Томек, переводил капитан. Из ответов пленников следовало, что нападение совершили ради грабежа.

– Не очень-то я в это верю, – поделился своими сомнениями Томек, когда допрос закончился. – Маловероятно, чтобы такой ничтожной добычей, как мы, могли бы соблазниться два европейца.

– Сто бочек протухшей ворвани! – выругался Новицкий. – Да ведь они хотели нас убить.

– Я чувствовала, что угрожавший мне револьвером был готов выстрелить. Это ужасно жестокий человек, – сказала Салли.

– Но повод, Тадек, какой у них был повод? – По голосу Томека чувствовалось, как он напрягся.

– Да ведь мы, братишка, не на экскурсию отправились, – вспылил моряк.

– Ты видишь здесь связь с делом Фараона?

– А как еще можно все объяснить?

Здесь наконец в разговор удалось включиться Патрику, он и передал содержание непонятного тогда, в первую ночь, разговора.

– Значит, они о нас знают? – поразился Томек.

– Видимо, да, – согласился Новицкий.

– Но откуда? Неужели нас кто-то предал?

– Откуда мне знать?

– Может, что-то выяснится, когда мы отдадим пленников в руки властей. – Томеку не хотелось расставаться с иллюзиями.

– Руки властей… ну-ну. – Тон Новицкого не оставлял сомнений, что он об этом думает.

– У нас нет другого выхода, Тадек. Это же бандиты…

– В конце концов, нам они ничего такого уж плохого не сделали, а свое получили. У меня есть задумка… Я поговорю с капитаном, – может, он их уговорит. Я пообещаю их отпустить, если они скажут правду.

– Возможно, ты и прав, – смягчился Томек. – Только мне как-то не хочется говорить им это…

– Ваше сиятельство! Да ты ни о чем таком и не знаешь! А они попросту убегут, когда их будут перевозить в тюрьму.

– Делай что хочешь! – решил Томаш.

Новицкий пошел вести переговоры. Вдали уже показались белые и серые минареты Бени-Суэйфа, возвышающиеся над пальмовыми рощами. Появились трубы сахарных заводов и фабрик по переработке хлопка, их в Египте становилось все больше.

– Еще день дороги отсюда на запад, и там, у красивого живописного озера Карун – при фараонах его называли Моэрис, – расположен оазис Эль-Файюм, – напомнила Салли.

– Надеюсь, отец и Смуга уже туда добрались, – добавил Томаш.

А ветер тем временем гнал судно к набережной городка Бени-Суэйф. Рядом с причалом находились постоялый двор и уютная кофейня, стены которой были увиты зеленеющим плющом. Она живописно расположилась на берегу, под раскидистым деревом. Вдали, среди старых деревьев, виднелся дворец бея, а за ним огромные казармы. Не успели они пристать к берегу, как Новицкий завершил следствие.

– Ну, братишка, раскололись они…

– И что?

– Это бедные люди из какой-то деревеньки неподалеку от Каира. Белые поставляли им опиум и гашиш, а когда у арабов не хватило денег на наркотики, предложили участвовать в нападении, а заплатить обещали нашим добром.

– А те двое белых?

– О них им ничего не известно. Привозили товар из Каира или посылали через посредников.

– Из Каира, – задумался Томаш. – «След ведет в Каир». Так сказал Смуга в Александрии. Зачем в таком случае мы едем в Долину царей?

– К истокам, ваше сиятельство, к истокам… Ведь краденые вещи идут оттуда, – усмехнулся Новицкий.

Задумавшись, Томек даже не заметил, как они подошли к берегу.

Новицкий с капитаном отвели пленников в британские казармы, чтобы передать их в руки властей. Матросы засели в таверне. Патрик выгуливал Динго по берегу. Салли и Томек зашли в кофейню, где на них бросали любопытные взгляды. Оба заказали кофе.

– Надеюсь, Нил не будет больше на нас гневаться, мы ведь принесли ему в жертву барана, – заметила Салли, глядя на лениво текущую реку.

– Для древних эта река была божеством. – Томек понизил голос.

– Разумеется. Гневный, разбуженный Нил разбивал лодки, топил людей, уничтожал все на своем пути. Ему приносили жертвы, бросали в огонь плоды, яйца, кур, индюков, других животных.

– Так что мы задобрили разозлившегося великана, – улыбнулся Томаш. – То есть это сделал Новицкий. Видимо, Нил узнал в нем родную водную душу, хоть наш друг влюблен в другую реку.

– Нил… Самая длинная[108], самая загадочная река на земном шаре, – задумчиво сказала Салли. – Ничего удивительного, что реке приписывали творческую мощь.

– Если бы не она, страну поглотила бы пустыня, – добавил Томек.

– С незапамятных времен через Египет шли завоеватели. Но самая большая битва идет здесь между пустыней, которую древние отождествляли и со злым божеством, и с добрым божеством – отцом Нилом.

– Ты права, есть в этой реке какая-то таинственность. Даже ее истоки обнаружили совсем недавно.

– На карте это «божество» напоминает финиковую пальму. Ее ствол – долина Нила, увенчанная дельтой. Старое предание говорит, что, когда Бог лепил тело человека, с его руки на Египет упала крошка ила и на ней выросла финиковая пальма. И первые слова Корана записаны были на пальмовых листьях, а не на папирусе. И в раю растут прежде всего пальмы.

– Поэтому пальма относится к здешним святыням. За нанесение ей вреда или за ее уничтожение раньше сурово наказывали, – продолжил молодой Вильмовский.

– А свежие, сушеные, маринованные, приготовленные всякими другими способами финики составляют одну из основ здешнего питания.

– Вся долина Нила усажена этими пальмами.

– О дельте Нила говорят, что она имеет форму опрокинутой пирамиды, где вершина – Каир, а основание – Дамьетта и Розетта.

– Вся жизнь здешних жителей сосредоточена в долине и дельте Нила. Как подумаешь, действительно Геродот был прав, когда называл Египет даром Нила…

Томек еще не успел закончить фразу, как увидел возвращающихся Абдуллу и Новицкого. Те рассказали, как прошел их «визит» в английскую казарму. Томек, хотя и несколько сдержанно, все же выразил неудовольствие тем обстоятельством, что пленные по дороге сбежали, а когда они остались одни, сказал своему «слуге»:

– Ты, наверное, был прав, Тадек, они очень бедные люди. Дай бог, им еще повезет в этой жизни.

Он не знал, что все произойдет как раз наоборот…

Сообщение о нападении на европейцев вызвало, по словам Новицкого, своего рода сенсацию. Английский офицер заявил, что со времен Мухаммеда Али нападений на европейцев практически не случалось. Приговоры выносились суровые, и их приводили в исполнение. Вплоть до сегодняшнего дня кое-где наводят ужас развалины сожженных деревень.

* * *

Многочисленные селения, плодородные берега мало-помалу уступали место пустыне. На остановках путники часто делали короткие вылазки, во время которых убедились, что пустыня – это не только песок, но прежде всего твердый, покрытый щебнем грунт. На краю пальмовой рощицы они заметили двух шакалов. Над оазисами кружили стаи птиц – гусей, уток, гагар. Томек иногда охотился, чтобы разнообразить меню. При звуке выстрела оазис оживал. Шум, свист, крики взлетающих пернатых… Они кружились, били крыльями, снова возвращались в свои излюбленные места, а Динго разыскивал подстреленных особей. Салли все высматривала священного ибиса, но, увы, больше он им не попадался.

После того как они избавились от сомнительных попутчиков, поездка стала гораздо приятнее. Путешественники все больше сближались с командой, а Новицкий и Патрик просто подружились с этими людьми. Моряк почти не расставался с капитаном. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что тот, как правоверный мусульманин, не разделяет его, Новицкого, любви к ямайскому рому, но даже это обстоятельство не помешало им как-то ночью просидеть до самого утра.

Через двадцать дней они пристали в Асьюте, столице Верхнего Египта, главном городе коптов, пополнили там запасы продовольствия. Еще через четыре дня миновали местность Кин, называемую в древности Кинополь, которая располагалась на пути караванов, идущих в Мекку. В четырех днях пути по пустыне на восток, на берегу Красного моря находился порт Эль-Кусейр, там паломники садились на корабли. Наконец, в середине апреля путники достигли Луксора. Пустыня здесь уже местами доходила до самого Нила, а цепь Ливийских гор, казалось, была на расстоянии вытянутой руки. По берегу непрерывной полосой тянулись сады, засеянные травой и хлопчатником поля, оросительные системы. Разнообразие в пейзаж вносили длинные ряды дум-пальм[109].

Салли оказалась просто очарована. Она много лет ждала этой минуты. С восторгом она смотрела на остатки каменной набережной, помнящей времена фараонов, и в ее воображении рисовалась картина богатого, живого, наполненного людьми города. Салли почудилось, что еще миг, и она увидит сановника, которого несут в паланкине, колесницы воинов, Харона, перевозящего умерших из Эль-Карнака и Луксора в Западные Фивы… Она грезила наяву, не слыша, как Томек повторяет уже в который раз:

– Салли, любимая, мы на месте!

Да, они были в городе, который постепенно раскрывал тайны, хранившиеся тысячелетиями.

Молодые Вильмовские были поражены как внезапно вспыхнувшим раздражением старого приятеля, так и его способностью запоминать сложные термины.

– Пусть я превращусь в сардинку из консервной банки, если совсем скоро не стану знатоком египетского искусства. – Моряк громко вздохнул. – Что у тебя там в запасе, голубка? Давай вытаскивай, жду с нетерпением. Один только храм в Луксоре тебя волнует? Я бы уж предпочел, к ста чертям, поехать и посмотреть на тех покойников напротив.

– То ты одно говоришь, то другое, капитан. – Салли почувствовала себя полностью обезоруженной. – Мы же здесь только со вчерашнего дня, а уже посмотрели весь храмовый комплекс в Эль-Карнаке, который занимал северную часть Фив. А в Луксоре, бывшем когда-то южной частью города, всего один храм.

– Да, здесь с балкона все как на ладони, – упирался Новицкий.

– Мы можем себя почувствовать как солдаты Наполеона, которые добрались сюда в погоне за мамелюками, потерпевшими поражение в битве у пирамид. Они принесли в дар оружие, чтобы выразить свое восхищение этими храмами. – Салли опять понесло. – Его построил Аменхотеп, отец того фараона, что пытался изменить в Египте веру.

– Помню, помню, – ответил Новицкий. – По имени Эхнатон… тот, который изменил в имени бога одну букву.

– Да, он, Эхнатон, или Аменхотеп Четвертый, – дополнила Салли.

– И зятем которого в свою очередь был Тутанхамон, – добавил Томаш.

– Ладно, пусть так. Прекрасный храм, возведенный вдоль Нила, имеет протяженность в двести шестьдесят метров, как солидный океанский корабль. – Новицкий заметно успокоился. – Ну, раз мы вернулись к этому, как его… Ту… там… Туман… Хам. – Моряк запутался похлеще Патрика. – Кит меня проглоти, поломаю я с этим фараоном язык. Раз о нем зашла речь, возьмемся за дело и начнем разведку. Для чего же мы сюда приехали?

– Странно, что ты помнишь столько подробностей из лекций Салли и не можешь запомнить имя этого фараона.

– У меня всегда было плоховато с именами. Да и с тобой, Томек, не лучше, помнишь, сам рассказывал. – Новицкий уже снова пришел в привычное для него хорошее настроение.

– Старая история… – вздохнул Томек.

– Ты ничего мне об этом не рассказывал, – надула губы Салли, любившая слушать рассказы о школьных годах мужа.

– Да случая не представлялось. Это было в Польше, в русской школе. Учитель не хотел переводить в следующий класс моего приятеля Тымовского.

– А Тымовский и Вильмовский – очень похожие фамилии, – вставил Новицкий.

– Да, и вдобавок как раз в тот день Красавцев, так звали учителя, забыл очки, а без них он ничего не видел[113]. Ну, я и вышел к доске отвечать за своего приятеля.

– Вот так история! – засмеялась Салли.

Но тут Новицкий снова напомнил, что пора заняться делами.

– Давайте дождемся группу нашей охраны, – предложил Томаш. – Происшествие на судне доказывает, что о нас знают.

– Но это вовсе не мешает нам немного осмотреться, – решительно возразил Новицкий. – Отправляйтесь-ка вы утром на сук[114], обойдите лавки, поговорите с торговцами. А я пройдусь по своим делам. И обещаю, что каждый день буду выводить Динго на прогулку, как и пристало порядочному слуге, – не буду сваливать это дело на Патрика. А при случае… Хорошо бы было еще навестить того священника, о котором нам говорил тот копт из Старого Каира.

Новицкий явно решил положить конец осмотру достопримечательностей.

– Тот коптский монах живет где-то недалеко от деревни Мадинет-Хабу, – ответил Томек, прекрасно понимавший старого друга. Юноше и самому уже надоел город с его закоулками и узкими улочками, тянуло к открытым пространствам.

День начался с прогулки по базару и ближайшим лавкам. Томек, одетый в элегантный белый костюм из легкой ткани и такую же шляпу, выглядел безупречно. В одной руке он держал белый зонтик, в другой – модное тогда «устройство» от мух, чем-то похожее на лисий хвост.

– Тебе непременно нужно купить себе монокль! – издевался Новицкий, окидывая приятеля критическим взглядом. – Непременно.

Моряк легко дал себя уговорить пойти вместе с ними, отказавшись пока от собственных планов. В прекрасном настроении они отправились вчетвером, вместе с Патриком, на ближайший сук. Они-то думали, что сук в таком небольшом городишке, как Луксор, будет куда скромнее каирского. Ничего подобного! Те же шум, вонь и толкучка, только что площадь была гораздо меньше. Больше всего здесь было, конечно, овощей и фруктов: фиников, помидоров, оливок, лимонов, апельсинов, каких-то неведомых кореньев и трав. Зерно лежало в сундуках, мешках и узлах, а плоды прямо на песке, особенно такие крупные, как дыни и тыквы. Хватало и отвратительных мясных прилавков, где преобладала засиженная мухами баранина. Продавцы время от времени отгоняли их какими-то похожими на флажки опахалами.

С десяток детей тут же предложили европейцам свои услуги в качестве гидов и носильщиков. Патрик вдумчиво выбрал двоих, и все отправились за покупками. Купили массу фруктов. Они здесь были более свежими, чем в гостинице. Друзьям приходилось проталкиваться среди лотков и женщин с закрытыми лицами. Их взгляд был устремлен на товар, никак не на продавца. Вот какой-то покупатель присел на корточки и яростно принялся торговаться с сидящим на земле торговцем финиками. Тот чмокает, всячески противится, но цену снижает, и вот они уже ударили по рукам. Салли тоже торговалась, услышав цену, не раз снижая ее чуть ли не в десять раз. Наконец они смогли добраться до прилавков с яркими тканями и разными сувенирами, среди которых попадались кое-какие древние вещички. Обошли лавки, где молодой английский аристократ интересовался в основном реликвиями, связанными с XVIII династией. Юные гиды оказались в этом деле хорошими помощниками, за что их и наградили солидным бакшишем.

Подобные экскурсии повторялись еще не раз. Путешественники приобрели несколько мелочей, в которых Салли усмотрела кое-какую ценность. Вечером Томаш с Новицким прогуливались по самым темным городским закоулкам, узнавая город с наименее известной стороны. В поисках каких-нибудь реликвий из времен, близких Эхнатону, они провели немало бесед, наладили кое-какие связи. Друзья быстро дали понять торговцам, что их нужно уважать: благодаря урокам Салли звероловы не поддавались попыткам всучить им всякую ерунду. Большей частью встречи проходили в гостинице, где Салли оценивала стоимость вещей, доставляемых «торговцами», а Томек проводил переговоры. В любом случае они старались закончить дело бакшишем, чтобы не оттолкнуть мелких торговцев. Однажды вечером какой-то человек, закутанный в арабскую одежду, скрывавшую его внешность, на ломаном английском языке подтвердил, что знает, где можно приобрести раритеты эпохи Эхнатона. Томек тотчас же вручил ему однофунтовую банкноту. Начался торг. Новицкий был бы не против своими методами ускорить переговоры, однако доверял безошибочному чутью товарища. В конце концов они выяснили, что можно кое-что узнать в расположенной на другом берегу Нила деревне Эль-Курна[115].

– У кого в Эль-Курне? – допытывался Томек.

Однако из араба больше ничего не удалось вытянуть даже путем обещания более щедрого бакшиша, и вскоре он растворился в темноте.

Как-то ночью, одевшись в арабскую одежду, они сидели в переполненном кафе на берегу Нила. Играла музыка, почти все курили: местные жители – наргиле, европейцы – преимущественно сигары либо трубки. Томаш с Новицким нашли место в темном углу. Рядом одиноко сидел с чашечкой кофе человек в белом костюме. Они негромко заговорили по-польски.

– Мы все еще очень мало знаем, – сказал Томаш.

– Ну не так уж и мало, – возразил Новицкий. – Последние сведения могут оказаться очень ценными.

– Если они правдивы.

– Проверим… Должен тебе признаться, братишка, надоела уже мне эта пустыня. С тех пор как дует этот проклятый хамсин, я чувствую себя так, словно вокруг постоянно бушует шторм, – громче сказал Новицкий.

Сидевший рядом человек вздрогнул и чуть наклонился к ним, будто прислушиваясь. А Новицкий продолжал:

– И чертов песок хрустит повсюду, даже на зубах. Неужели, тысяча дохлых китов, не прекратится этот проклятый ветер? С меня уже хватит.

– Хватит? Неужели такого могучего человека, да еще поляка, так легко смог побороть слабый ветерок? – прервал его речь сосед на чистом польском языке.

– Разрази меня гром! – воскликнул Новицкий. – Земляк!

– Бывает. Разрешите представиться: Петр Беньковский[116].

– Томаш Вильмовский и Тадеуш Новицкий. – Друзья были приятно удивлены.

– Возможно, вы намеревались инкогнито вернуться на родину? А может, это новое вторжение в ислам? – шутливо вопрошал новый знакомый. – Или вы хотите своей одеждой подчеркнуть, как наши земляки благодарны дружественной Турции?

– Присаживайтесь к нам, – пригласил его Томаш. – Что за встреча!

Беньковский – профессор Ягеллонского университета в Кракове – участвовал в австрийской археологической экспедиции, работавшей в Верхнем Египте, в двадцати километрах на север от первого нильского порога, в местности под названием Эль-Кубания. Работы только что завершились, и поляк решил еще раз посетить памятники, приводившие его в восторг. Живо заинтересовавшись друг другом, они беседовали уже не меньше часа.

– Египет – это просто рудник для историков, особенно для археологов, – говорил Беньковский. – И рудник весьма глубокий. На самых нижних разрезах – фараоны, выше – греко-римский Египет, перемешанный с христианством, сразу под поверхностью – арабский Египет. История этой страны необыкновенно богата.

– В том числе и грабежами. – Томек попытался перевести разговор на интересующую их тему.

– Хм… это так… До сегодняшнего дня все стремятся урвать что-то для себя, – согласился Беньковский. – Это обстоятельство выгодно и торговцам, и… ворам.

– Кто-нибудь с этим борется?

– Я в деталях не знаком с чисто уголовной стороной дела, но кое-что слышал…

– Может, расскажете и нам что-нибудь поучительное? – обаятельно улыбнулся Томек.

– С удовольствием. Это одна из самых известных в наших кругах историй. Дело было ровно тридцать лет назад. До профессора Гастона Масперо – директора Египетского музея в Каире – дошли сведения, что некий араб вовсю торгует ценными документами и вещами из Долины царей. Местная полиция оказалась бессильна. Масперо поручил заняться этим своему помощнику Эмилю Бругшу. Тот отправился в Луксор и там оповестил всех, что, дескать, покупает разные античные реликвии. Ему кое-что приносили, но он искушенный знаток и обмануть себя не дал. В конце концов он напал на след, когда ему продали статуэтку из давно опустошенной гробницы.

Масперо́, Гастон Камиль Шарль (1846–1916) – французский египтолог и археолог. Под его руководством проводились археологические раскопки и исследования Египта, обогатившие науку множеством новых данных. В частности, им был обнаружен тайник с царскими мумиями в долине Дейр-эль-Бахри. В 1881 г. Масперо основал в Каире французский Институт восточной археологии.

– Ну, тут уж он ухватил быка за рога? – вставил Новицкий.

– Естественно, Эмиль уцепился за этот след, заявив, что ему нужно больше подобных вещей. Уже пару часов спустя к нему явился высокий, здоровый, бородатый араб и предложил кое-что на продажу и в гораздо большем количестве. Это был Абд ар-Расул из деревни Эль-Курна.

Новицкий и Томек обменялись быстрыми взглядами. Их след вел к этой деревне. Теперь они слушали с большим вниманием.

– Частный детектив приказал арестовать араба, – продолжал тем временем Беньковский.

– И что, араб признался?

– Куда там… Это был крепкий орешек. Не проронил ни слова, даже когда его хлестали розгами по пяткам. И вся деревня стеной встала на его защиту.

– Жаль, – вздохнул Новицкий.

– Самое интересное началось потом. Спустя несколько дней Абд ар-Расул пришел в полицию и во всем признался.

– Этот несгибаемый араб? Может, совесть замучила? – изумился Новицкий.

– Если бы… Дело было в разладе внутри шайки. Вернувшись из тюрьмы, Расул потребовал себе за молчание половину прибыли от торговли.

– Стало быть, не смогли договориться, – хмыкнул Новицкий.

– Разумеется! Дошло до драки, и разозлившийся Расул обратился в полицию.

– М-да, чего только не творят из-за денег, – вздохнул Томек.

– На этот раз они помогли правосудию, – сказал Беньковский. – Благодаря этой афере состоялось одно из самых ценных открытий в Долине царей.

– Наверное, нашли мумии, похищенные людьми Абд ар-Расула, – догадался Новицкий.

– Вот именно! И какие ценные мумии! – подтвердил польский археолог.

– Неужели там были фараоны? – спросил Томек.

– Почти, – подтвердил Беньковский. – Когда-то давным-давно грабежи стали такой напастью, что даже охрана и жрецы принимали в них участие, и тогда один из фараонов приказал перенести мумии всех своих предшественников в одну общую гробницу.

– Вот это похороны проводили! – воскликнул Новицкий.

– Однажды ночью жрецы тайно собрались и перенесли останки по узкой горной тропе, после чего похоронили их в общем склепе.

– Воображаю себе настроение на этом погребении, – заметил Томек, а Новицкий спросил:

– И что, эту гробницу не разграбили?

– Нет! Это сделал только герой нашей истории. Он открыл вход, спустился на веревке по вертикальной шахте и нашел тридцать семь фараонов, их жен и дочерей. И потом, не торопясь, продавал оттуда по одной-две мумии вплоть до того события, о котором я вам рассказал.

– Вот так сенсация! – восхитился Новицкий.

– Еще бы! Она возмутила весь Египет. Когда мумии везли вниз по Нилу в каирский музей, люди высыпали на берег и вели себя как на похоронах кого-то близкого. Мужчины стреляли в воздух, женщины причитали, плакали…

– Как все это необычно, – произнес Томек.

– Необычно! – задумчиво согласился Новицкий.

Беньковский, разумеется, пообещал показать им самые известные памятники Города мертвых. Что любопытно, Новицкий и не подумал этому воспротивиться. Договорившись обо всем, друзья вернулись в гостиницу.

* * *

Салли чувствовала бы себя уверенней, если бы они не предпринимали ничего до прибытия Смуги.

– Мы переправимся на другую сторону и посмотрим на эту деревню, Эль-Курну, – уговаривал Новицкий.

– А при случае что-то и разузнаем, – поддержал его Томек.

– Тем более у нас будет гид, – наседал Новицкий, вдруг проявив необычный для него энтузиазм к осмотру достопримечательностей.

– Гид? – искренне удивилась Салли.

Они рассказали ей о встрече с земляком.

– Ну, раз вы с ним договорились, – сдалась Салли, – придется ехать.

Оставив у портье записку для Смуги, они наняли двух арабских слуг, в том числе таббаха, или повара, и переправились на пароме на другой берег Нила – река в этом месте оказалась не шире Вислы в Варшаве. Вода была мутной, илистой. Таббах, немного говоривший по-английски, предложил путникам попробовать воду:

– Кто ее выпьет, тот никогда не забудет вкуса и вернется…

– Попробуй, голубка, насладись вкусом, – обратился Новицкий к Салли. – Ты ведь так хочешь узнать Египет.

– Я и без этого вернусь, и охотнее всего с тобой, Тадек. – В Салли пробудился мятежный дух.

– Меня сюда никто и ни за что снова не затянет, хоть живую мумию предложи. – Моряк плюнул в воду. – Господи, и во рту песок хрустит.

Они разбили лагерь в тени деревьев, неподалеку от Колоссов Мемнона. Место выбрали просто идеальное. Благодаря своему расположению оно позволяло совершать вылазки в любом направлении. Салли к тому же утверждала, что это одно из самых романтических мест в округе.

Когда поставили палатки, Салли с помощью беспечного, но жаждущего деятельности Патрика приступила к обустройству лагеря. Новицкий же предложил:

– Нам сейчас здесь нечего делать, – пройдемся-ка до того «курятника». Надо брать быка за рога.

– Только, мальчики, будьте осторожны, – предупредила их Салли.

«Мальчики» посмотрели друг на друга, расплылись в широких улыбках. Оба были как минимум на голову выше Салли.

Эль-Курна, деревенька, которая виднелась из их лагеря, располагалась на восточном краю Ливийской пустыни. Всего с десяток лачуг, разбросанных на пологом холме. Они быстро дошли до нее по извивавшейся среди полей тропинке и провели там немало времени, ничего не обнаружив, разве что наняли ослов и погонщиков для экскурсии с Беньковским в Город мертвых.

В их планы входило добраться туда как можно скорее и осмотреть там все за один день. Кроме того, впервые они собирались не только отправиться в горы, но и углубиться в пустыню. Обстоятельства не позволяли взять с собой Патрика. С этим были согласны не только «дядюшки», но и вечно потакавшая мальчику Салли. Но поскольку его не взяли даже в ту краткую вылазку в «курятник» – как называл деревню Новицкий, – юному ирландцу решили все же подсластить пилюлю, поручив надзор над лагерем и арабами-слугами на время отсутствия старших. Естественно, Патрику оставили в помощь и ради компании надежного Динго и обещали в самом ближайшем будущем взять на более легкую и не такую опасную экскурсию.

На следующий день на рассвете молодые Вильмовские и Новицкий встретились у пристани с Беньковским. По каменистому ущелью они направились к долине Дейр-эль-Бахри. По обе стороны высились рыжие, коричневатые и лиловые обрывы, изредка пересекаемые желтыми полосами песка.

– Мне это напоминает Татры ранней весной либо поздней осенью, – сказал Новицкий. – Только те скалы другого цвета – серые, темно-синие, черные и кое-где покрыты снегом, как эти – желтым песком. Я был ребенком, когда меня вывезли в горы, и с тех пор я их не люблю.

Довольно унылое настроение, соответствующее окружающему пейзажу, усиливалось еще холодными серыми тенями, заполнявшими все узкое ущелье, дно которого никогда не видело солнца.

Сначала дорога шла прямо, затем пошла слегка вверх. За одним из крутых поворотов обрывистый склон вел к долине Дейр-эль-Мадина. Временами приходилось спешиваться, чтобы осторожно вести ослов дальше. В этих случаях животным надевали на глаза шоры, иначе от испуга они могли свалиться в пропасть.

– Во времена фараонов, возможно, здесь существовало селение, где жили ремесленники и рабочие, высекавшие и украшавшие гробницы. Потом в этих местах были коптские монастыри, – пояснил Беньковский.

Из Дейр-эль-Мадины пологий переход вел к Дейр-эль-Бахри.

– Именно здесь находится укрытие, где спрятали мумии фараонов Нового царства, его-то Расул указал властям ровно тридцать лет назад. Еще с километр, и мы увидим храм Хатшепсут[117].

Они вышли прямо к храму.

– Потрясающе! – воскликнула Салли.

– Ничего красивее вы в Египте не увидите, – негромко произнес Беньковский. – Здесь отошли от канонов придуманного людьми искусства и взяли пример с природы.

И действительно, храм вплотную примыкал к огромной, возносившейся на сто с лишним метров скале.

– Такое впечатление, что эта скалистая стена пристроена к храму, – произнес ошеломленный Томек.

Они долго стояли, всматриваясь в трехступенчатые террасы этого поражавшего воображение сооружения. Каждая из них заканчивалась опирающейся на колонну галереей.

– Не все еще раскопали, работы здесь не на один год, – продолжал Беньковский. – Когда-то террасы были зеленого цвета, благодаря разбитым на них цветущим садам и пышным деревьям… Возможно, и по этой причине храм называли «великолепнейшим из великолепных».

– Сколько же все это стоило, – вздохнула Салли.

– Даже без зелени храм выглядит внушительно, – признал Новицкий. – Прямо мощный корабль с могучим парусом.

– А у тебя одно только море в голове, – кивнул Томек.

– А что, недурное сравнение. – Салли взяла капитана под защиту. – Хотя храм в большей степени сливается с природой, чем корабль, который на море выглядит инородным телом.

Новицкий ничего не ответил, но на лице его ясно читалось, что с мнением Салли он категорически не согласен.

Вскоре они остановились на ночлег, а на следующий день снова, сев на ослов, двинулись к Долине царей. Поначалу ехали вдоль Нила, чтобы повернуть на северо-запад, на дорогу, огибающую Дейр-эль-Бахри. С обеих сторон вздымались высоченные, глубоко изрезанные горные гребни, ниже превращающиеся в песчаные склоны, кое-где испещренные высохшими серыми кустистыми зарослями. Местами ущелье переходило в тенистые распадки, там приятный холодок смешивался с жаром воздуха. Через два часа мучительного пути по жаре и в пыли, во время которого им не встретилось ни одной живой души, поскольку в здешних местах обитаемы были лишь несколько пещер у подножия гор, они увидели, как узкая дорога вливается в широкую котловину.

– Вековой опыт научил фараонов, что видные издалека пирамиды не обеспечивают вечного покоя. И тогда придумали новую систему захоронения, – разъяснил Беньковский. – В гористой, изрезанной ущельями долине, в разных укромных уголках пробивали в известковых скалах крутой, почти двадцатиметровой длины коридор, он вел в скрытые под землей помещения. В одном из них размещалась сокровищница, в других – богатое приданое покойника, в самом низу находились саркофаг с мумией и урны с внутренними органами царей. После похорон вход в гробницу надежно засыпали.

– Однако и эти гробницы, несмотря на все предостережения, не спасали от разграблений, – заметила Салли.

– Вы правы, – согласился Беньковский. – Хотя их и разместили в отдалении от населенных мест, у подножия самой высокой в округе горы, арабы называют ее Эль-Карн, а древние египтяне звали Святой Горой или Вершиной Запада.

Направившись к горе, путешественники задержались, чтобы взглянуть на проводимые в Долине царей археологические раскопки. Издалека они ничего интересного собой не представляли. Просто группа арабов под надзором европейца в пробковом шлеме доставала корзинами землю и пересыпала ее в большие ящики либо прямо в стоящие на временных рельсах вагонетки, толкаемые вручную. Весь процесс сопровождался монотонным хоровым пением.

Никому не захотелось здесь задерживаться, кроме, пожалуй, Новицкого, взгляд которого привлекла фигура надсмотрщика. Что-то в ней показалось ему знакомым. Но уже приближалось самое жаркое время дня, и он тоже поддался общему расслабленному настроению, тем более что всех вскоре захватил спор об обратной дороге: возвращаться ли по удобной северной дороге, как предлагал Беньковский, или узкой горной тропкой, ведущей в Дейр-эль-Бахри. Этого очень хотела Салли, особенно когда Беньковский упомянул, что этот горный переход отличается удивительно красивыми видами.

Путешественники не знали и не могли знать, что их заметили и следили за ними с той самой минуты, как они въехали в Долину. Надсмотрщик, едва завидя их, моментально затесался в группу рабочих, перекинулся парой фраз с одним из них, тот сейчас же бросил работу, сел на осла и поспешно куда-то удалился. Поблизости не было никого, кого мог бы удивить столь внезапный отъезд.

Небольшая кавалькада, еще не так давно наблюдавшая за раскопками, переждав зной в тени скал, разделилась на две группы, и каждая выбрала свою дорогу назад. Беньковский, прихватив ослов и погонщиков, двинулся на север, Салли с Томеком и не вполне довольным Новицким, не любившим лазание по горам, выбрали горную тропу.

Поначалу путешествие по тропе оказалось легким, но вскоре появились первые трудности: по обеим сторонам обрывистых известковых скал зияли пропасти. Внизу слева теперь была видна вся Долина царей. Справа – берег Нила: плодородная низменность с разбитыми на квадраты полями, в отдалении – деревеньки Эль-Курна и Мадинет-Хабу, Колоссы Мемнона, пальмы на горизонте.

Ярко светило солнце, понемногу склоняясь к западу. Легкий порыв ветра временами поднимал клубы сибаха, но путников это не смущало. Часа за два до сумерек небо потихоньку стало менять цвет. До этого серо-голубое, оно становилось все более красным. Воздух как будто все больше наполнялся пылью, стало трудно дышать. Даже желтый обычно песок стал казаться красным. Первым заметил это Новицкий:

– Что-то происходит, братишка. Все красно и в ушах звенит… – Он попытался поглубже вздохнуть.

– Затишье… как перед бурей, – ответил Томек. – Давайте ускоримся.

– Еще чуть-чуть – и идти станет проще. – Салли старалась их подбодрить.

– Лучше бы поискать какое-нибудь укрытие, – поторопил их Новицкий.

Раз и другой поперек тропинки пробежала полоска песка, издали послышался какой-то шелест. Когда друзья взглянули вниз, Долины уже почти не было видно, Нил же, напротив, вырисовывался очень четко и как-то потемнел. Краснота шла как раз оттуда. Все более густевший сибах дул им в лица. Становилось страшновато. Они прижались к скале, ощупывая ее в поисках расселины, углубления, чтобы можно было втиснуться и укрыться от растущей силы ветра. Внезапно клубы сибаха поднялись совсем высоко, закрыли солнце и тут же опали. В эту же минуту Салли почувствовала спиной углубление в скале, втиснулась туда и втянула за собой Томека. Съежившись в полукруглой небольшой нише, они услышали ужасающий свист, быстро перешедший в вой. Ветер гнал волны песка. Путники закрыли лица от острых, болезненных ударов.

Молодые Вильмовские не знали, что с Новицким, надеялись – хотя его не было видно, – что он где-то рядом. Томек искал его на ощупь, но натыкался лишь на скалы.

Юноша попробовал высунуться наружу, но не смог преодолеть силу ветра. Впрочем, он бы все равно ничего не увидел. Если бы они с Салли не прижались друг к другу, то не заметили бы, что находятся рядом. Мощь ветра, хотели они того или нет, удерживала их в тесном углублении скалы. Песок проникал всюду, – казалось, еще немного, и совсем их засыпет. Ужас усиливался темнотой и страшным беспокойством за Новицкого. Один-единственный порыв такого ветра мог снести человека в пропасть. Оставалось только ждать и надеяться…

А буря все продолжалась. Как много времени прошло – пять, десять, пятнадцать часов? Томек и Салли не знали. Их мучила жажда, и, хотя у обоих еще осталась вода во флягах, они берегли ее, как могли, думая о пропавшем Новицком. Они с трудом дышали сквозь пропитавшиеся пылью платки. Губы и горло горели от песка. Вильмовские попеременно дремали, присев в своем укрытии, потом вставали, отряхивая песок, чтобы через минуту опять присесть и забыться беспокойным сном.

Наконец ветер утих, выглянуло солнце. Все вокруг было засыпано песком. Долина царей напоминала городок, покрытый желтым снегом. Кое-где мелькали люди, пытаясь навести какой-то порядок. Местность по другую сторону горы пострадала меньше. Нил блестел по-прежнему, зелень пальм вселяла веру в победу жизни. Подгоняемые тревогой, Томек и Салли пустились на поиски. Может быть, спасся, пережил, может, его не сбросило ветром в пропасть… Если так, ему срочно нужна помощь.

Чуть подальше тропа пологой петлей сходила вниз, образуя примерно двухметровую впадину, а потом шла вверх. Сейчас эту впадину почти до краев заполнял песок.

– Томми, Томми, посмотри сюда! – вдруг позвала его Салли.

Они сделали несколько шагов вниз. Томек смахнул песок с едва видневшегося темного предмета.

– Господи Боже! – охрипшим голосом воскликнул он.

Это была правая, обутая в крепкий ботинок нога Новицкого. Они срочно принялись разгребать песок. Моряк лежал на животе, втиснув голову в небольшое углубление. Когда они переворачивали его на спину, им показалось, что он застонал. Томек приложил ухо к груди Новицкого, а Салли профессиональным жестом взяла руку, ища пульс. Он бился слабо, но ритмично.

– Жив, – вздохнула она сквозь слезы.

– Тадек! Тадек! – повторял Томек, вглядываясь в приятеля покрасневшими глазами.

Они подняли его и прислонили к скале.

– Воды, Салли, воды! – поторопил ее Томек.

Они приложили фляжку к губам моряка, наклонили его голову назад. Он сделал несколько глотков и, не открывая глаз, попытался что-то сказать, но только шевельнул губами. Наклонившись, Томек прочел по губам знакомое:

– Я-май-ка!

Они лихорадочно начали искать и действительно рядом с бурдюком[118] с водой обнаружили и заветную фляжку. Глоток любимого напитка, и Новицкий открыл глаза. Весь в синяках, измученный, он кашлял и отряхивал песок. Вскоре он уже смог самостоятельно подняться и заговорить.

Оказалось, порыв ветра свалил его на землю и понес в сторону впадины. Капитан пробовал встать, но ничего не получилось, ветер дул слишком сильно. Тогда Новицкий стал искать место, где было легче дышать. И нашел его между двумя обломками скалы, что, видимо, и спасло ему жизнь. Новицкий, прикрыв голову рубашкой, дышал в углублении между обломками скалы. Вскоре он уснул или потерял сознание. Подробностей он не помнил.

По положению солнца следовало, что наступает полдень. Буря, должно быть, продолжалась около двадцати часов.

Переждав зной в том же самом скалистом углублении и отдохнув, друзья двинулись наконец в Дейр-эль-Бахри. Казалось, что все самое трудное уже позади, как вдруг… исчезла дорога. Она снова стала видна в каких-нибудь тридцати-сорока сантиметрах, но за вертикально обрывающейся пропастью. Глубоко на дне вырисовывались очертания третьей, самой высокой террасы храма Хатшепсут.

– Ах ты, сто бочек тухлой селедки, – выругался моряк, со вздохом отчаяния привалившись к скале. – Нет уж, это точно мой последний поход в горы.

– Зато, Тадек, мы можем прямо сейчас попасть в гробницу, в объятия царицы, – с юмором висельника заметил Томек.

– Только хоть ты, голубка, не говори сейчас, как это прекрасно, – простонал Новицкий. – Лучше вообще ничего не говори.

Салли – в отличие от мужчин – чувствовала себя в своей стихии. Точно так же, дрожа от переизбытка чувств, как когда ей пришлось прыгнуть в многометровую пропасть с террасы храма, затерявшегося в южноамериканских дебрях, она оттолкнулась от обрыва и была уже на другой стороне. Мужчинам не оставалось ничего другого, как последовать ее примеру. Новицкий, бросив вниз скептический взгляд, покачал головой, сделал глубокий вздох и благополучно приземлился с приличным запасом расстояния. Томек справился не хуже. Пропетляв среди скалистых выступов, они спустились по крутому склону горы в Дейр-эль-Бахри, где Беньковский уже в сильной тревоге собирал спасательную экспедицию. Они сердечно распрощались с ним и с опозданием на целые сутки вернулись в свой лагерь вблизи Колоссов Мемнона, где их радостно приветствовали Динго и перепуганный Патрик, при их виде почувствовавший огромное облегчение.

Салли проснулась, с облегчением вздохнула, увидев Томека рядом. Она пересказала свой сон за завтраком, однако ночное видение засело в голове молодой женщины и сильно беспокоило.

– Очевидно, Осирис к нам расположен, – улыбнулся Томек.

Однако Новицкий не разделил его веселья:

– Сны бывают вещими. Может, это предостережение?

– Ну, ты был всегда чертовски суеверен, – уже в открытую рассмеялся Томек.

– Ой, не шути, братишка! Осирис – важная персона, – заметил Новицкий не то шутя, не то серьезно.

– Чем сегодня займемся? – быстро сменила тему Салли.

– Мы кое-что обещали нашему мальчику, и он это заслужил, – напомнил Новицкий. – Хотя с другой стороны… признайся, Томек, может, тебе не терпится нанять с десяток арабов и где-нибудь в уголке пораскапывать древние реликвии? Так забавляются все здешние европейцы. А вдруг найдем какую-нибудь древнюю гробницу и назовем ее именем Салли.

– Не шути, капитан, сам ведь говорил, что с таким не шутят.

– Да говорил-говорил, – отбивался Новицкий. – А ведь мы с тобой, братишка, были бы первыми поляками, ищущими здесь сокровища.

– Хватит пока приключений, подождем отца и Смугу, – твердо произнес Томек. – Давайте-ка выберемся в Мадинет-Хабу, коптскую деревню. Вы же помните, что нам дали рекомендательное письмо к одному из ее жителей? Знакомому того коптского священника, которому Патрик оказал в Каире такую ценную услугу? Может быть, что-нибудь узнаем? Во всяком случае, ничего лучшего, особенно для Патрика, нам не придумать, – заключил Томек.

Если бы только молодой Вильмовский знал, как скоро эти слова сбудутся с точностью до наоборот!

– Ну что ж, решили так решили. У тебя, братец, есть голова на плечах! А я и запамятовал об этом письме, – сдался Новицкий. – Мне бы лишь не ползти на вершины, а так я с вами.

– Тебе как слуге, Тадек, к лицу помалкивать, – весело засмеялся Томек.

– Ой, братишка, не дразни меня, – ответил на то моряк и, намекая на сон Салли, шутливо добавил: – А то на другой берег не перевезу.

Отдых, чувство общности, мягкое сияние утреннего солнца отодвинули в прошлое напряжение недавней борьбы с безжалостной стихией. Полякам хотелось вдоволь насладиться наступившей разрядкой, и они выбросили из головы все тревожные мысли. Лишь Салли не покидало беспокойство. Все еще находясь под впечатлением сна, она не могла удержаться от напоминаний о необходимости соблюдать осторожность. Тем более что девушка решила остаться в лагере, чтобы привести в порядок свои заметки.

– Милая ты моя голубушка… Да от нас всё как от стены горох, ты ведь и сама в этом убедилась.

Новицкий со смехом комментировал предупреждения Салли, когда в их лагере появился Беньковский. Он приехал проститься. По этому случаю все планы поменялись: беседа с интересным гостем была важнее. Новицкий вернулся к теме, которую раньше они, как он выразился, только «начали», и задал вопрос археологу:

– А вы здесь, на раскопках, наверное, первый поляк?

– Один из первых, – поправил Беньковский. – Первым был граф Михаил Тышкевич[123].

– Опять аристократ, – скривился Новицкий.

– В 1861 году он вел раскопки в Эль-Карнаке. Нанял шестьдесят крестьян, сам сидел в плетеном кресле под зонтиком, следил, чтобы землекопы ничего не украли.

– Бездельник! – Новицкий никак не хотел распроститься с нелюбовью к аристократам.

– Но ему пришлось быстро свернуть свои дела, как раз в это время ввели правило, что нужно получать официальное разрешение на раскопки.

– Что-нибудь он раскопал? – заинтересовался Томек.

– Так, мелочи: алебастровую статуэтку Исиды, чернильницу, несколько скарабеев, деревянную шкатулку, золотое кольцо…

– Одним из первых поляков, подошедших к Египту с научной точки зрения, был Юзеф Сулковский, – сказал Томек. – Он первый египтолог – выходец из нашей отчизны, так ведь?

– Ах, господи, – вздохнул Новицкий, – когда же придет время для поляков, которые смогут трудиться под собственным знаменем, во славу своего края, а не на чужой службе.

– Вы верно сказали, – поддержал его Беньковский. – Только ведь мы, поляки, и на чужой службе работали для Польши.

На минуту все трое задумались. Потом Беньковский продолжил:

– А вы знаете, что в австро-венгерском посольстве в Каире работают двое поляков, Антоний Стадницкий и Тадеуш Козебродский. Они помогают, чем могут, своим соотечественникам. Благодаря их связям здесь, в Египте, сделал блестящую карьеру молодой археолог Тадеуш Смоленский.

– Не слыхал о таком, – заинтересовался Томек.

– Он приехал в Египет в 1905 году поправить здоровье, и, благодаря поддержке наших дипломатов, его взял к себе сам Гастон Масперо. Смоленский быстро достиг выдающихся результатов. Масперо считал его одним из самых талантливых среди своих сотрудников. К сожалению, в 1909 году он умер от болезни легких.

– Не везет так не везет, – вздохнул Новицкий. – Мало того что взъелись на нас соседи-захватчики, так еще и хворобы разные утаскивают на другие материки и уничтожают там самых лучших…

– Вы, конечно, правы, – произнес Беньковский. – Смоленский болезненно переживал разлуку с Польшей. Он писал друзьям, что мечтает трудиться на родине и для родины, но, раз уж судьба того не хочет, честь поляка требует, чтобы появился хороший египтолог с Вислы.

– Браво, браво! – воскликнул Новицкий. – Всегда узнаешь поляка.

В таких приятных разговорах прошел почти весь день. На прогулку до Мадинет-Хабу путешественники отправились где-то около четырех часов, совсем замучив нетерпеливо ждущего их Патрика. Пошли пешком, не торопясь, сначала посреди полей, затем, как обычно, по песку. Деревенька размещалась в небольшой котловине среди гор. Друзья уже видели пальмы, сады, куполообразные хатки. По дороге, естественно, обсуждали Беньковского, его бесценные для них знания о здешних памятниках.

Патрик освободился от опеки над собакой, которая осталась с Салли, и потому лез, по своему обыкновению, в самые неподходящие места, а их среди скал хватало. В небольшой впадине, куда он вознамерился спуститься, ему почудились какие-то неясные фигуры. Патрик остановился и хотел было побежать обратно, к Томеку и Новицкому. Но тут из-за скал появилось несколько людей, они ступали беззвучно, будто привидения. Один схватил мальчика, который не успел даже вскрикнуть и предупредить «дядей». Моряк обернулся в последнюю минуту, и на него упала огромная сеть. Он безуспешно бился в ней, успел еще заметить неподвижно лежавшего на песке Томека, затем последовал удар по голове, и он тоже потерял сознание.

Друзья не почувствовали, как их связали и потащили в темное ущелье, где уже ждали приготовленные верховые лошади. Привязанные к лошадям, без сознания, они отправились в неведомое путешествие.

Оставалось только изо всех сил стиснуть зубы.

Ночь была холодной, разница температур между полуднем и полночью составляла градусов двадцать. Пленники не смогли уснуть ни на минуту, молчали, вслушиваясь в голоса пустыни. Где-то ухала сова, песчинки, перекидываемые ветром, терлись друг о друга и издавали удивительно мелодичные звуки. Едва только рассвет согрел пленников теплом, караван двинулся в путь. Пленников не кормили, но и не завязывали глаза, и они могли рассмотреть своих врагов. Их было восемь человек. Все с тюрбанами на головах, лбы блестели от жира и пота, лица прикрыты от пыли. Все, кроме Гарри, вооружены примитивными карабинами и длинными ножами, напоминающими саблю.

Путь проходил по дну огромного, изрезанного потоками дождя ущелья хамады, в свете дня определить это оказалось легко. Дорогу путники, по всему видать, знали прекрасно, им ни разу не попадались засыпанные камнями переходы.

Сидя на верблюде за одним из похитителей, Патрик выглядел напуганным и примирившимся с судьбой. Однако он твердо верил, что его «дяди», когда придет время, найдут выход. Какой, он не знал, но был уверен в одном: чтобы вернуться, надо запоминать дорогу. И сразу же решил, что этим надо заняться именно ему, ведь с высоты верблюда местность была хорошо видна. В его памяти непроизвольно отпечатывались все подробности.

Из ущелья процессия похитителей выехала прямо на барханы. Они с трудом забирались на вершину каждого песчаного холма, откуда открывался вид на бесчисленные волны следующих. Пейзаж напоминал застывшее озеро или море. Приходилось искать более пологие склоны, чтобы спуститься вниз. Однако они чаще всего оказывались такими крутыми, что кони пятились и тревожно ржали. Новицкому и Томеку утром развязали ноги, и они старались удержаться в седлах, но со связанными руками это плохо удавалось, хотя они и были великолепными наездниками. Вокруг царила глубокая тишина, раскаленный песок слепил глаза, в воздухе струилось марево.

Наступил полдень, а всадники все еще ехали вперед. Когда наконец они остановились, обоих друзей стащили с лошадей, и они упали лицом в песок. Томек выплюнул песок, пытался протереть залитые потом глаза. Эти попытки вызвали взрыв издевательского смеха.

– Кто вы? – задал вопрос Вильмовский-младший. – И чего вы от нас хотите?

Вожак жестом приказал остальным молчать. В наступившей тишине слышалось лишь лошадиное фырканье.

– Ты на самом деле желаешь это узнать, гяур? – спросил вожак по-английски. – Ну тогда гляди: ты в первый и последний раз видишь Железного фараона.

Он склонился над пленниками. На полуприкрытом лице горели фанатичным огнем глаза.

– Я не убью вас. Это сделает солнце. – Его голос звучал холодно. – Здесь правит Владыка Долины, а не вы, проклятые гяуры!

Вот и все. Всадники сели на верблюдов и коней, сразу пошли в галоп. Поднялась пыль, наступила тишина.

– А ведь мы, братишка, пропали, – выдавил из себя Новицкий.

– Попробуем освободиться.

В лучах палящего солнца они попробовали было развязать руки, но услышали топот лошадиных копыт. Кто-то возвращался галопом. Наездник остановил коня прямо перед ними, осыпал их песком так, что они инстинктивно опустили головы. Железный фараон наклонился и, злобно смеясь, бросил на песок гурту[126] с водой.

– Я – милостивый властитель! – выкрикнул он и, снова разразившись смехом, тут же исчез из виду.

В молчании друзья поспешно освободили руки от пут. Развязали Патрика, потянулись к гурте. Каждый позволил себе несколько глотков воды.

– Уф! – Новицкий растирал запястья. В этой жаре руки у него задеревенели, как на морозе. И добавил с мрачным юмором: – Ой как еще пить хочется…

Патрик подавил рыдание.

У них не было сил, чтобы поискать хоть какую-то тень, но жара постепенно спадала. Немилосердное солнце клонилось к горизонту. Они снова выпили по глотку воды.

– Ну, моряк! – сказал Томек. – В путь!

– Давай, у нас нет выхода.

Новицкий и Томек отдавали себе отчет в том, что в такой безнадежной ситуации они еще не оказывались: без пищи, в пустыне, с таким количеством воды, с которым, даже если запас распределить, на этой жаре хватит на два-три дня. Шансов, честно говоря, не оставалось никаких. Но с ними был мальчик, за которого они отвечали и который нуждался в их поддержке. Да и сами они не привыкли сдаваться без борьбы.

– Нам надо добраться до колодца, у которого последний привал устраивали.

– Гм… Уж не знаю, видел ли ты небо… Мне кажется, мы ехали все время на запад. Покрыли километров пятьдесят.

– За все время?

– Нет, с сегодняшнего утра, от того колодца.

– Надо до него добираться. Воды у нас не много.

Действительно, в гурте оставался с десяток литров.

– Может, и хватит, – вздохнул Новицкий. – А потом…

– Если не дойдем до колодца… – начал было Томаш, но, взглянув мельком на Патрика, закончил иначе, чем собирался: – …то придется искать воду!

– Наши похитители явно на это не рассчитывали, – буркнул Новицкий.

– Так для чего оставили нам гурту?

– Так, смеха ради… У этих людей здорово развито чувство юмора, – ответил моряк.

– Жаль, что его хватило только на несколько литров. Я бы больше оставил. – Томек продолжал шутить, явно из жалости к мальчику.

Но именно Патрик их поторопил.

– Дядя! Ну пошли же, – весьма решительно потребовал он.

– Да, давай двигаться, – сказал Томек. – Авось не заблудимся.

– Где уж тут заблудиться. – Новицкий, которому досталось больше всех и на чьем лице еще были видны следы побоев, улыбнулся Патрику. – Только лучше все-таки сначала подумать, а потом уж идти.

– Лучше всего прямо на запад! – решил Томек. – Впрочем… Послушай, Тадек, ты помнишь карту? В окрестностях Наг-Хаммади Нил поворачивает точно на восток и течет до Кены километров семьдесят. А затем плавной петлей направляется на запад.

– Думаешь, мы внутри этой петли?

– Конечно! И можем направиться на север к району Наг-Хаммади.

Новицкий с минуту молчал.

– Не думаю, что это разумно, – покачал он головой. – По-моему, лучше возвращаться по своим же следам.

– Да, и еще одно, – напомнил Томек. – Не знаю, заметил ли ты… Когда нас тащили по пустыне, мы миновали два-три вади[127], даже какое-то время ехали по дну одного. Все они вели с юга на север. Если мы пойдем вдоль них, доберемся до Нила.

– Так-то оно так, – проворчал Новицкий. – Только их сперва еще найти надо.

Тут неожиданно в разговор вмешался Патрик.

– Дядя… Я знаю, как найти. Тут везде песок… Но за тем вон барханом я хорошо помню… дерево… А от дерева далеко видно. Там есть такая скала. Мы прошли справа от нее. А потом…

– Замечательно, парень! – Изумленный Томек не дал Патрику договорить.

И Томек, и Новицкий удивились не на шутку. Конечно, они знали, что Патрик мальчик наблюдательный, но чтобы в полные страха минуты запомнить такие детали!

– Ну так идем!

– И, как говаривал мой дедушка из Яблонны: «Да поможет нам Бог», – добавил Новицкий.

С вершины бархана они действительно заметили низкорослые кусты.

– Трудно назвать это деревом, – усмехнулся Томек, – но за неимением лучшего…

– Да нам бы хоть каплю влаги, – вздохнул Новицкий.

Они попробовали добраться до стебля сухолюба, но этому помешала очень толстая броня из песчинок, твердая и неломающаяся. Они сдались и решили пару часов передохнуть. Прежде чем заснуть, прижавшись друг к другу, Томек достал носовой платок и расстелил его на песке. По совету юноши и остальные сделали то же самое. Когда, отдохнув, они отправились в путь, платки из-за резкого снижения температуры ночью пропитались влагой, и из каждого удалось выжать по нескольку капель воды.

Ночь выдалась ясная, бледный свет луны освещал дорогу. Патрик уверенно указывал путь. Как он и предупреждал, вдали возвышалась скала. Бодрым шагом все трое направились на восток. Еще до рассвета они миновали песчаные барханы и оказались в хамаде, усыпанной островками песка.

Некрасивая наружность и ночной образ жизни гекконов всегда возбуждали в людях к ним недоверие и враждебное отношение. В древности их считали очень ядовитыми и вредными во многих отношениях. 〈…〉 …Все это не более как вымысел, подсказанный несомненно отвратительной, страшной наружностью этих на самом деле совершенно безобидных животных. Единственные неприятности, которые они доставляют людям, заключаются лишь в том, что они очень любят поселяться в человеческих жилищах и наряду с огромной пользой (как, например, истребление вредных насекомых) причиняют часто беспокойство своим присутствием. С наступлением ночи, а иногда и днем, гекконы беспрестанно бегают по стенам и потолку, откуда иногда сваливаются, причем у них обыкновенно отламывается хвост. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 3.)

Томек шел первым, то и дело оборачиваясь, обговаривая направление с Патриком и Новицким.

– Они двигались какой-то известной проезжей дорогой, поэтому нигде не останавливались и не плутали, – заключил он.

– Жаль, что ее не обозначили, – буркнул моряк.

– Ее обозначила природа – верно, Патрик?

– Нужно идти туда, – сказал мальчик, показывая в южном направлении. – Там два больших камня.

Рассвет застал их у этих камней, между которыми был заметен след высохшего потока. Когда они сели, рядом пробежал геккон. Заметили путники и тушканчика.

– Раз здесь есть животные, значит есть и вода.

Прежде всего бросается в глаза голова с большими кожистыми или покрытыми только редкими волосами ушами, с большими же живыми и кроткими глазами, широкими ноздрями и необыкновенно длинными усами. 〈…〉 Передние ноги имеют 4 пальца с острыми когтями и недоразвитый большой палец с ногтем. Задние ноги в 6 раз длиннее передних, трехпалые… средний палец несколько длиннее боковых… 〈…〉 Мягкая, шелковистая шерсть – темно-песочного цвета, внизу – белого. Самый обыкновенный вид – египетский тушканчик (D. aeguptiacus), премилый зверек, длиной до 17 см; хвост его – до 21 см; распространен в Северо-Восточной Африке и прилегающих к ней странах Западной Азии. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 1.)

– Вода, вода… Только о ней и говорим, черт ее возьми. Надо бы немного вздремнуть, – сказал Новицкий. – Жутко хочется пить.

Томек с тревогой глянул на него. Сам-то он чувствовал себя вполне сносно. Патрик, сосредоточенный на своей роли проводника, тоже выглядел бодро. Новицкий же явно страдал. Его могучее тело потело вдвойне, вдвойне же и подвергалось воздействию солнечного жара. Томек решил выделить ему дополнительный глоток воды.

Моряк наклонил гурту. В ту же минуту послышалось хлопанье крыльями. Над ними пролетела стая рябков.

– Птицы тоже показывают дорогу на юг, – сказал Томек. – Останьтесь здесь и ждите меня.

Новицкий был в состоянии отупения и лишь кивнул в ответ, понемногу погружаясь в сон. Патрик захотел пойти вместе с Томеком. Оба направились по руслу вади и летящих птиц. Высохшее русло оказалось единственным в поле видимости. Становилось все светлее, вскоре из-за горизонта вынырнуло солнце, температура сразу повысилась на несколько градусов. Через полчаса они дошли до поворота русла. Местность здесь явно понижалась, вновь поднимаясь лишь за поворотом.

– Дядя, – произнес Патрик, – тут должна быть вода.

– Тихо. – Томек схватил его за руку. – Тихо!

С минуту он вслушивался.

– Ты ничего не слышишь, Патрик?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Будто комар пищит…

На этот раз звуки были совершенно отчетливыми. Над их головами неведомо откуда появился целый рой этих насекомых.

– Э-ге-ге, парнишка! Давно я не слышал такой прелестной музыки! – воскликнул Томек.

– Это вода, она должна, должна где-то здесь быть! – радостно подхватил Патрик. – Идем!

Томек поспешил за ним. Мальчик спустился на самое дно русла, вытянул перед собой руки, словно пробуя что-то на ощупь.

– Здесь! Здесь! – закричал он, показывая на чахлую, пожухлую растительность в глубине крутого изгиба обрывистого берега. Песок во многих местах был довольно глубоко раскопан. Когда они подошли ближе, из одной ямки вылетело несколько рябков.

– И они ищут воду, – догадался Томек. – Просто не верится, что птицы могли вырыть такие глубокие ямы.

Путники принялись углублять воронку, но давалось им это с трудом. В горле першило, донимал зной. К счастью, крутой берег заслонял от солнца, даруя желанную тень. Но тут с востока подул довольно сильный ветер. Он не только сводил на нет результаты их труда, засыпая прорытую с таким трудом яму, но и поднимал клубы пустынной пыли, вызывая сухой туман, настолько густой, что Томек с Патриком едва различали друг друга. Только через несколько часов они добрались до влажного, прохладного песка.

Увы, но вода присутствовала лишь в таком виде. Видимо, она залегала намного глубже, потребовалось бы копать несколько дней. Оба стащили с себя рубашки и майки и вместе с носовыми платками зарыли их в мокром песке, прижав камнями. Несколько часов спустя отрыли одежду и таким образом утолили жажду и даже пополнили гурту. Они решили провести здесь ночь. Томек оставил Патрика, чтобы он продолжил собирать драгоценную жидкость, а сам вернулся к Новицкому.

Юноша застал друга у камней, спящего. Новицкий выглядел очень плохо. Горячий лоб, опухшее лицо, покрасневшие глаза, тени под ними. Тем не менее, проснувшись, он не потерял задора истинного варшавянина.

– Ах ты, сто бочек пересоленной селедки, – тут же придумал моряк подходящую к их нынешнему положению прибаутку. – Ну как? Нашли воду?

– В общем, да. В получасе ходьбы отсюда.

– Все кости у меня ноют, братишка, – пожаловался Новицкий. – Но ради этой чудесной влаги готов с тобой пойти хоть на край света. Не удивлюсь, если она покажется мне вкуснее ямайского рома.

Старался пошутить и Томек:

– Никогда еще не слышал такой печали в твоем голосе, Тадек.

– Я сейчас человек голодный и мучимый жаждой, – ответил моряк. – Только вечером, в холодке, глоток рома оказался бы как нельзя кстати. Согрел бы душу, разогнал бы кровушку, да и кости бы не так болели.

С трудом поднявшись с песка, он потянулся, застонал от боли и пошел за Томеком.

– Эх, дождичек бы сейчас, – вздохнул Новицкий.

– Выше голову! Воду мы нашли, не так много, но пока что хватит. Говорят, что в пустыне больше людей утонуло, чем умерло от жажды. Здесь уж если идет дождь, хоть редко и недолго, зато это настоящий ливень. Русла и впадины моментально заполняются водой и превращаются в бурные реки, которые сметают все живое на пути.

Томек старался держаться бодро и уверенно, но его крайне беспокоил вид моряка. «Эти покрасневшие глаза… – думал он. – В них боль и лихорадка. Что будет, если Новицкий совсем расклеится? Что будет, если потеряет зрение?»

Они достигли поворота, где Патрик старательно собирал воду и уже почти наполнил гурту. Он подал ее Новицкому, тот откинул голову назад и выпил сразу с литр.

– Тьфу, – сплюнул он. – Ужасная.

Вода имела гнилостный вкус, к тому же отдавала горькими травами. Несмотря на это, моряк через минуту добавил:

– Но какая же вкусная!

Все трое рассмеялись.

Ночь они провели то в дремоте, то снова просыпаясь. Ранним утром Томека и Новицкого разбудили крики Патрика:

– Дядя! Это… это… город! Я вижу! Город!

Сорвавшись с места, они подбежали к нему.

И действительно, вдали виднелись стены, дома, мечети, даже, казалось, замечалось какое-то движение. От легкого ветра колыхались чудесные кроны финиковых пальм.

– Как близко! – радовался Патрик. – Ура, мы спасены!

Мираж, однако, длился лишь несколько минут, потом изображение начало подрагивать, расплываться, а вскоре и совсем исчезло. Патрик заплакал.

– Это называется фата-моргана, – тихим голосом объяснил Томек, гладя мальчика по голове. – Очень редкое явление, оно появляется утром либо вечером. Из-за разреженности воздуха бывают видны местности, находящиеся на расстоянии ста километров. Жители пустыни называют миражи «перевернутой страной».

В плаче Патрика чувствовалась вся тревога, которую мальчик испытывал уже несколько дней. Это было внезапное горькое разочарование, хотя сам он того и не ведал. Мужчины позволили ему выплакаться, потом Новицкий взял его за руку.

– Хватит, братишка! Достаточно. – И пока мальчик тщетно пытался успокоиться, добавил: – Ты же храбрый ирландец. Что бы сейчас сказали отец и дедушка?

Патрик улыбнулся сквозь слезы:

– Все в порядке. Я знаю, что ты, дядя Тед, мне как дедушка, а дядя Том – как отец. Надо быть храбрым!

Новицкий с Томеком обменялись улыбками.

– Ну что ж, братишка, – произнес моряк, – двигайся.

В тот день они на собственной шкуре убедились, что может сделать с человеком пустыня. Томек настаивал на том, чтобы пройти как можно больше. Он ничего не говорил, но видел, что с Новицким что-то не в порядке. Моряк старался держаться молодцом, не подавать вида, но шел практически вслепую, с закрытыми глазами, пытаясь хоть чуточку защитить их от пыли и солнца.

Раскаленный воздух легонько подрагивал, создавая необыкновенные, фантастические оптические иллюзии. Несущаяся куда-то далеко-далеко пыль пустыни ощущалась пылающим костром, взлетала подобно змею, вращалась, опадала. Солнечные лучи преломлялись так, что предметы отражались, как в зеркале воды, создавая образы озер или луж. Отдыхая в уютной тени, Новицкий высказался с редкой для него серьезностью:

– Шальная она, пустыня. Видишь воду, идешь к ней, а это море песка. Пусть я превращусь в кита, но это дьявольские штучки.

– Бахр эш-шайтан, – шепнул Томек.

– Что ты там толкуешь, братишка?

– Это по-арабски, – прохрипел Томек. – И значит «море дьявола». Местные так это называют.

– С каких это пор ты знаешь арабский?

– Только парочку занятных словечек.

Дальше путники шли, уже привыкнув к пустынным миражам. То, что издали казалось возвышенностью, вблизи оказывалось лишь довольно крупным камнем. Клочки травы представлялись густым лесом, небольшие возвышенности вырастали до небес. Тем, что они не заблудились, друзья были обязаны железной последовательности Томека и прямо-таки необъяснимой наблюдательности Патрика, который научился безошибочно отличать характерные природные явления от миражей.

Новицкий слабел. Он сам это чувствовал, и его охватывал ужас. Он страшился не столько смерти, сколько хлопот, которые доставит Томеку, к тому же несшему ответственность за ребенка. Глаза у него слезились и, кажется, начинали гноиться. Ему вспомнились десятки встреченных в этой стране слепых. «В Египте на двоих египтян приходится по три глаза» – так здесь говорили. И его мучила страшная жажда, мысли о воде стали навязчивой идеей. Временами ему мерещилось, что он сидит в яме, полной воды, и пьет, пьет, пьет без конца; что блаженно плавает в пресноводном прозрачном озере. Томек давал ему пить вдвое чаще, чем себе или Патрику, но раза два приходилось чуть ли не силой отнимать у него гурту. Моряка преследовали галлюцинации, временами он бредил в лихорадке.

С едва живым, почти ослепшим Новицким, со смертельно усталым Патриком они все-таки дотащились до желанного колодца. Это был огромный успех. Не заблудились, не выбились полностью из сил. И оказались у источника воды, в том месте, которое должно быть известно тем, кто странствует по пустыне.

Вода заполняла широкий ров глубиной около шести метров. Одна его сторона была из скального грунта, другая – из песчано-гравийного. Томек тут же подал моряку гурту с водой, тот выпил ее до последней капли. У колодца стоял большой глиняный кувшин с привязанной к нему веревкой. Они набрали воды, утолили жажду. Вода была холодная, чистая. Томек полил водой опухшее лицо Новицкого, наложил холодные влажные компрессы на глаза. Ночью юноша спал плохо, прислушивался к пустыне и ее постоянным обитателям – животным. Где-то завыл шакал, квакали пустынные жабы[128]. Ближе к утру зажужжали москиты, появились вездесущие противные мухи. Новицкий проснулся, чувствуя себя немного лучше.

– Ох, братец, еле дышу. Глоток рома поставил бы меня на ноги.

– Слушай, Тадек, давай поговорим, пока не проснулся Патрик. До воды мы добрались, треть дороги миновали. Что дальше?

– Как что? Идем дальше…

– Вот уж не знаю – мальчик измучился, да и ты… болеешь.

Наступило молчание. Наконец Новицкий спросил:

– Что ты предлагаешь?

– Здесь есть вода, а значит, и жизнь. Я оставлю вас и пойду за помощью в ближайшее поселение. Возьму с собой гурту. Одному мне ее хватит надолго, дольше, чем троим. И, кроме того…

– Кроме того? – повторил Новицкий.

– Кроме того, сюда явно захаживают люди. Проводники караванов, местные бедуины знают колодцы в пустыне. Кто-нибудь из них вас здесь обнаружит.

– Может, вместе их дождемся?

– Нельзя, так мы потеряем единственный шанс. Я должен попробовать. Поцелуй за меня Патрика.

Они обнялись.

– С Богом, братишка, – произнес моряк и перекрестил Томека.

От сияния поднимавшегося над пустыней солнца становилось светло. Только в глазах и душе Новицкого царила ночь.

Салли выбежала из палатки с горящими щеками, забыв обо всем на свете.

– Откуда это у тебя?

Садим ответил на ломаном английском:

– Твой муж найти. Он меня присылать и сказать: жена приди, я найти гробница.

– Гробница? Гробница Тутанхамона?

– Я не знать. Иди со мной. Я провести.

– Я сейчас буду готова.

Было очевидно, что Салли уже ничто не удержит. Однако гонец торопил.

– Идти сразу, скоро темно.

Напоминание о приближении ночи возымело обратное действие и несколько остудило горячую голову девушки. У Салли хватило здравого смысла и хладнокровия, чтобы написать несколько слов Смуге и послать слугу с запиской в «Уинтер палас». Покончив с приготовлениями, она последовала за гонцом.

Садим делал вид, что идет в направлении Мадинет-Хабу, но напрасно, – Салли не обращала внимания на дорогу. Она все еще разглядывала четвертую фигурку, полная вопросов, сомнений и мечтаний, то и дело взвешивала ее в руке, подозревая, что под слоем позолоты что-то скрыто. «Может, она пустая внутри и содержит какие-то тайные надписи? Может, папирус с заклятиями? – думалось ей. – Она же неспроста такая легкая».

Динго побежал следом за Салли, но Садим резко этому воспротивился, и девушке пришлось вернуть собаку обратно. Пес был недоволен, глухо ворчал. Обычно Салли обращала внимание на его поведение, но сейчас ее переполняла радость, она чувствовала себя на пороге большого археологического открытия. Найти захоронение Тутанхамона, вот это будет сенсация! Сгорая от нетерпения, Салли то и дело задавала гонцу вопросы:

– Когда, где, как обнаружили гробницу?

– Ничего не знать, ничего мне не рассказать, – повторял Садим, словно заведенный.

Смеркалось, когда по извилистым тропкам они дошли до Долины царей. Салли почувствовала страх, в ней постепенно нарастала тревога.

– А где Томек? Ведь уже ночь. Может, придем сюда утром?

Садим заметил ее колебания.

– Муж велел сегодня… болеть… – И, видя беспокойство Салли, хитро добавил: – Не так сильно. Немного.

Салли проверила, лежит ли в кармане револьвер, и уже без колебаний двинулась за ним.

«А где Новицкий? Почему он сам не пришел за мной?» – лихорадочно вертелось у нее в голове, но прежде, чем она успела задать вопрос, Садим объявил:

– Это здесь!

Они прошли между двумя скальными монолитами, которые прикрывали отверстие, напоминавшее вход в пещеру. Садим зажег глиняный светильник, их тут много стояло в ряд, и подал его Салли. Себе взял другой. Наклонив голову, он переступил порог. Сначала, первые восемь-десять метров, коридор шел горизонтально, а потом резко, круто, почти вертикально уходил вниз. В стенах были отверстия, ведущие в боковые камеры. Девушке так хотелось туда заглянуть, но Садим очень спешил.

– Муж потом показать. Сейчас нет времени. Он больной, – бессвязно повторял он.

– Да где же он, в конце концов?! – почти уже закричала Салли.

– Внизу. В комнате, где мумии.

Они быстро миновали склепы с сокровищами, с посмертным приданым покойника, пока не дошли до ряда расположенных в самом низу склепов, там должен был находиться саркофаг с мумией, урна с внутренними органами. Пискнула под ногами мышь. В глубине главного помещения трепетал огонек.

– Муж там! Иди! – Садим легонько подтолкнул Салли.

Салли посмотрела ему в глаза и заколебалась.

– Иди! Иди! – поторопил он.

Девушка решилась, быстро преодолела последние метры и вошла в помещение. Здесь она остановилась в изумлении. В склепе никого не оказалось, как не оказалось и саркофага, зато в скальных нишах покоились обернутые в белое полотно тела умерших много лет назад египтян. Салли пронизал холод. Она обернулась в поисках проводника. Но тот исчез.

Теперь она поняла, как была наивна, как легко позволила заманить себя в ловушку. «Точно! Знаю, где видела этого человека с испуганными глазами», – вдруг вспомнила она. «Новый слуга» – так жена важного чиновника хедива в Каире ответила на ее, Салли, вопрос. «У меня тогда мелькнула мысль: какое странное стечение обстоятельств, что этот человек пришел из тех мест, куда мы собираемся». Она воспроизвела эту сцену у себя в голове во всех деталях. «Возможно, им было о нас известно и они с самого начала за нами следили, а мы-то старались их отыскать. Теперь все сложилось в логическую цепочку: нападение на корабле, исчезновение мужчин, ловушка для меня». Девушка предположила, что, может, и мужчины поддались на обман опасного врага.

Салли не собиралась ждать в бездействии, она решила как можно быстрее вернуться в лагерь. Но ей не пришлось долго идти. Послышался гул падающих камней. Порыв ветра едва не погасил светильник, который она судорожно сжимала в руке. Еле переводя дух, Салли подбежала к выходу. Ее остановила стена из камней, и тогда Салли поняла… Ее засыпали, погребли заживо.

С минуту девушка не могла пошевелиться. Потом взяла себя в руки: все-таки она была дочерью австралийского первопроходца, женой путешественника. Салли вернулась в склеп с мумиями, там погасила свой светильник, видя, что в светильнике, горящем в склепе, есть еще запас масла. Фигурку она поставила так, чтобы на нее падал свет.

«Раз уж я здесь, – подумала Салли, – осмотрюсь, может быть, и найду какой-то выход».

Не надо было быть большим знатоком, чтобы понять, что здесь кто-то основательно поработал, нарушив достойное спокойствие гробницы.

– Когда же такое могло произойти? – прошептала Салли. – Давным-давно или сейчас?

В мерцающем свете она внимательно огляделась. Что-то блеснуло, Салли наклонилась и подняла небольшой острый стилет[129]. Она осторожно его осмотрела. На базаре она видела десятки подобных.

– Вот, значит, как, – снова шепнула она. – Кажется, я попала туда, куда надо. Может, именно это мы и искали?

Салли решила внимательней осмотреть мумии. Подошла к ним поближе. Из-под ног юркнула испуганная ящерица. «А где летучие мыши, почему их здесь нет?» – мелькнула мысль.

У мумии, над которой она наклонилась, оказались разрезаны повязки. Видимо, грабитель искал спрятанные между ними ценности, украшения, амулеты. «Неужели отсюда брались реликвии, которые мы ищем? Разве такое возможно? – спрашивала сама себя Салли. – Ведь гроб Тутанхамона не найден, а этот тоже явно не он. Здесь не могут быть мумии фараонов, их здесь столько… слишком уж много». Она освещала мумии одну за другой, внимательно их рассматривала. Не было сомнений: их обыскивали.

«Наверное, этого избежала только гробница Тутанхамона? – Салли почти произнесла эти слова вслух. – Нет, невозможно, – ответила она сама себе. – Ведь гробницы грабили с незапамятных времен. Отчего одного лишь Тутанхамона должна была минуть эта участь? Нет, это невозможно!»

Девушка уже почти забыла о своем трагическом положении.

«А может быть так, что кто-то разграбил и ту гробницу, перенес сюда часть сокровищ из нее и погиб? Другие же воры через много веков нашли это место и делают вид, что открыли гроб легендарного фараона».

Мысли так и мелькали в ее голове. И вдруг из противоположного угла донесся какой-то весьма странный звук, чем-то похожий на вой:

– А-а-а-а… А-а-а-а, – то тихо, то громче, то выше, то ниже, как какая-то экзотическая восточная мелодия.

Салли вытерла пот со лба.

– Почудилось, – громко проговорила она, пытаясь вернуться к своему занятию.

Но тут тишину снова нарушил вибрирующий стон.

– А-а-а-а… А-а-а-а. – И плач перешел в визг.

Теперь уже по-настоящему напуганная Салли едва удержалась от крика, зажав рукой рот. Пламя светильника в ее дрожащей руке заметалось, отбрасывая на стены странные пляшущие тени. На какое-то мгновение наступила тишина. Покоящаяся в одной из ниш белая фигура явно пошевелилась. Показались обмотанные белым ноги. Мумия постепенно выпрямилась. Тишину опять прервал стон:

– А-а-а-а…

Салли сразу вспомнила все жуткие рассказы о мести тех, чей покой был нарушен. Она застыла как парализованная, с горящим еще светильником в одной руке и со стилетом – в другой. Девушка совсем забыла, что в кармане у нее револьвер. Да и что сделаешь покойнику? Наконец она шевельнулась, начала тихонько, не сводя глаз с загадочной мумии, продвигаться по стене туда, откуда пришла. Однако мумия проделала то же самое, преграждая ей дорогу. В мерцающем свете масляной лампы зловеще блеснули странно яркие глаза…

Но Салли уже преодолела сковывающий ее ужас, найдя опору в воспоминаниях. Она увидела перед собой лицо мужа, безмятежный облик Новицкого, спокойные черты Смуги, мягкую улыбку Вильмовского. «Ах, Томми, Томми», – вздохнула Салли и, вернувшись к действительности, решила защищаться.

– Покойник ты или нет, уйди! Уйди, а не то убью! – крикнула она.

Салли подняла стилет. Пламя светильника задрожало и погасло. Наступила темнота. Салли швырнула глиняный сосуд в сторону белой фигуры. Ужасный стон раздался совсем рядом:

– А-а-а-а… А-а-а-а…

Она почувствовала прикосновение скользких пальцев к своей шее, кто-то жестко сжал ее руку со стилетом. Стилет упал, скользкие пальцы сжимались на шее девушки. Страшный неустанный вой продолжался. Салли боролась, но слабела, постепенно теряя сознание.

* * *

– Садим!

– Да, господин!

– Ты хорошо себя показал.

– Да, господин!

– Ты заслужил награду.

– Да, господин.

– Держи! – И ему бросили кошелек.

– Благодарю, господин!

– Не благодари, лучше молчи! И помни, что я – Владыка Долины!

Садим с суеверным страхом всматривался в темноту, в которой в одно мгновение растворился вожак. «Я – убийца», – думал он, сжимая деньги в руке.

– Может быть, что-то из этого и выйдет, – сказал Смуга. – Попробуем! – И он подсунул Динго блузку Салли.

Динго старательно обнюхал блузку, поднял на Вильмовского умные глаза и уверенно взял след. Они бежали за ним по узкой скалистой тропе, делавшей резкие повороты. Тишину прерывало повизгивание собаки, хруст песка под ногами да их тяжелое дыхание. Динго опередил хозяев, скрывшись между двумя скальными монолитами. До путников донесся его протяжный вой. Они увидели, как он обнюхивает заваленное камнями отверстие в скале. Здесь след обрывался.

Все трое посмотрели друг на друга. Абир, будто разом лишившись сил, опустился на камень.

– Господи Боже! – прерывающимся голосом произнес Вильмовский. – Что они сделали с моим ребенком?

Смуга сохранял спокойствие.

– Давайте подумаем, что здесь могло произойти! – обратился он к своим спутникам.

– А что тут думать? Они вошли в пещеру, и их засыпало, – ответил Абир.

– Вошли? Кто вошел? – Вильмовский начал приходить в себя.

– Ну кто… Жена вашего сына и этот… гонец.

И только в эту минуту они осознали, что гонца послал Томек. Неужели все оказались заваленными? Новицкий, Томаш, Патрик, Салли и гонец? Кто еще мог с ними быть? Никто не вымолвил ни слова. Первым, кто начал разгребать камни, был Вильмовский.

– Успокойся, Анджей, – остановил его Смуга. – Нам нужны люди и снаряжение.

– Вы идите, – ответил Вильмовский. – А я останусь.

– Не надо терять надежды. Мы не знаем, что и где засыпано. Может, они живы.

– Тем более спешите.

Их прервал Абир:

– Ради Аллаха! Тише!

Смуга успокоил собаку, Абир приложил ухо к скале.

– Аллах керим! Кто-то стучит! – воскликнул он.

Вильмовский со Смугой опустились у стены на колени. Действительно, кто-то равномерно по ней ударял: три коротких удара, три длинных, снова три коротких и молчание. Потом опять то же самое.

– Это SOS! – воскликнул Вильмовский. – Новицкий зовет на помощь, используя азбуку Морзе.

– Значит, он жив! Они живы!

Смуга схватил большой камень и начал ритмично бить по скале. Дав узникам знать, что спасение близко, он приступил к делу.

– Ты, Абир, собери в ближайшей деревне людей. Не жалей денег! Пусть несут лопаты, кирки, веревки, ведра… Все, что может понадобиться. Я бегу в лагерь за слугами. А ты, Анджей, оставайся здесь. И будь осторожен! Мы ведь не знаем, несчастный это случай или нет.

– Ты допускаешь, что их специально засыпали?

– А ты исключаешь подобное? Поэтому будь осторожен.

Оставшись один, Вильмовский огляделся. Скалы полностью скрывали вход в пещеру, наткнуться на него можно было лишь случайно. «Как хорошо, что мы взяли с собой Динго, он удивительно энергичный для своих лет. После болезни он будто обрел вторую молодость». Вильмовский погладил общего любимца.

Чувство, что он теряет время, вскоре стало невыносимо. Вильмовский-старший попытался разбирать камни, но быстро понял, что это бесполезно.

«До наступления сумерек остается несколько часов, – подумал он. – Стоит получше ознакомиться с местностью, это поможет организовать работу, когда придут люди».

Осмотревшись, Вильмовский заметил что-то вроде каменных ступеней, ведущих на самый верх. Неровные, по-разному отшлифованные природой, но пользоваться ими еще можно.

«Неплохая была задумка – лечить здесь мои недомогания. Я чувствую себя великолепно», – иронизировал Вильмовский сам над собой, поднимаясь на первую ступеньку. Он быстро одолел последующие и вскоре оказался на плоской вершине. Ему сразу бросились в глаза ведущее вглубь отверстие и аккуратно свернутая толстая веревка, лежавшая тут же в углублении. Вильмовский поднял небольшой камень и, бросив его внутрь, стал считать секунды.

– Одна, две, три… десять… двенадцать…

Он повторил процедуру еще раз.

– Что ж, – сказал он сам себе. – Глубже некуда.

Вильмовский померил веревку, в ней оказалось более пятидесяти метров длины. Он склонился над отверстием.

– Томек! Салли! Тадек! Патрик! – звал он. Ему вторило эхо из глубины, потом все смолкло. Вильмовский крикнул снова, но в ответ – тишина. Он колебался, не спуститься ли ему по веревке, но потом решил, что это будет неразумно, ведь сверху не было никого, кто бы мог ему помочь. Оставалось лишь терпеливо ждать возвращения Абира и Смуги. Вильмовский решил вернуться на то место, где он с ними расстался, но, едва он шевельнулся, снизу послышался женский голос:

– Я здесь! Здесь!

Он узнал голос Салли.

– Салли, как, все в порядке? – крикнул он.

– Да!

– Кто еще с тобой?

– …Никого. Я одна.

Эхо вторило их голосам, а волнение мешало понять друг друга.

– Подожди, скоро прибудет помощь! – прокричал Вильмовский, чтобы ее подбодрить.

Однако снизу послышался вопрос, которого Вильмовскому – хотя его и самого терзала тревога – хотелось избежать:

– Где Томми?

Эти слова упали, как тяжелый камень, который не сдвинуть.

Салли давно уже пришла в себя. Поначалу она никак не могла справиться со страхом, боялась открыть глаза, шевельнуться. Ничем не нарушаемая тишина понемногу придала ей храбрости, к ней возвращалась способность мыслить. Инстинкт самосохранения толкал ее искать выход из создавшегося положения.

«Надо как следует осмотреть пещеру», – наконец решила она. Усилием воли Салли приказала себе успокоиться. В конце концов, мумия оказалась живым человеком, а человек должен был, как и она, каким-то образом сюда попасть, а потом выбраться. Он мог воспользоваться тем же входом, но выйти через него уже не мог, поскольку вход завалило еще до того, как на нее напала «мумия». Очевидность этого придала Салли сил, и она направилась вглубь пещеры, внимательно разглядывая все вокруг.

Прежде всего Салли заметила падавший с высоты лучик света. Она поняла, что в этой непроницаемой тьме, в невидимом снизу пещерном своде должно быть отверстие. «Как туда добраться?» – задумалась Салли.

Над нишами, где покоились мумии, до высоты двенадцати-четырнадцати метров стена становилась гладкой, взобраться по ней не представлялось возможным. Лишь выше можно было опереться рукой или ногой на выступ или углубление. Без веревки ей туда не попасть. Медленно, словно песок в песочных часах, текли минуты. Салли приступила к действиям. Она возвратилась по темным коридорам к входу, при тусклом свете светильника начала переносить камни. Устав, она делала передышку, потом снова принималась за работу, хотя надежда совсем покинула ее. Неожиданно она услышала людские голоса, вой собаки.

«Помощь, – подумала она. – Динго!»

И начала с силой бить камнем о стену. С этой минуты события развивались стремительно. Вскоре она услышала голос Вильмовского и уже ждала спокойно.

– Салли! – крикнул наконец Вильмовский. – Бросаем веревку!

Через некоторое время она оказалась в надежных объятиях Смуги, который бережно поставил ее на землю.

По дороге в лагерь Салли рассказала все, что с ней приключилось.

– Одного не пойму, – закончила она уже за ужином. – Если они засыпали вход, к чему была еще эта несчастная «мумия»? Она меня так напугала, что не знаю, как и когда я потеряла фигурку. Я даже не успела ее как следует рассмотреть, – добавила Салли с неподдельной досадой.

– А я, кажется, понимаю, – ответил сквозь клубы дыма Смуга. Когда все посмотрели на него, он добавил: – Это дело рук безумца!

Наступила ночь, но наши герои не ложились спать. Нужно было действовать, и действовать незамедлительно. Объяснения Салли не оставляли сомнений в том, что Томек, Новицкий и Патрик попали в ситуацию не просто опасную, а ужасающую. В лагере на ночь осталась одна Салли; Вильмовский взял с собой одного из слуг-арабов и переправился на другой берег, чтобы сообщить о случившемся полиции. Смуга и Абир сели на ослов и поехали на встречу с монахом-коптом, жившим в одиночестве неподалеку от деревеньки Мадинет-Хабу.

Дорога шла по скалистым, каменистым, пустынным ущельям. Когда она спустилась вниз, неожиданно открылся вид на прекрасную долину с великолепным храмовым ансамблем. За ним раскинулись пальмы, сады, куполообразные строения Мадинет-Хабу. Но Смуга и Абир ничего этого даже не заметили. Было уже светло, когда они остановились близ развалин у деревни, перед увенчанной куполами небольшой коптской церковью Святого Теодора. Они прошли через узкие ворота в белой стене, окружающей храм. Монаха – представительного старца – путники застали копающимся в своем садике. Худощавый, высокий, с прямым носом и остроконечной белоснежной бородкой, он производил хорошее впечатление. На его загорелом лице выделялись чуть раскосые темные глаза. Он неплохо говорил по-английски. Монах склонил голову в знак приветствия и с радостью принял приветы от своего каирского друга.

– Вы христиане? – спросил он.

Смуга подтвердил, а Абир ответил:

– Я нет. Но я верю в единого Бога.

Старик кивнул и пригласил гостей войти в церковь. Внутри она выглядела довольно невзрачно: побеленные голые стены, скромный деревянный алтарь, украшенный какой-то любительской картиной. Над алтарем на стене висел большой крест, напоминающий древнеегипетский символ жизни. У подножия алтаря лежали букетики из цветов и трав. Глинобитный пол покрывали циновки, как в мечети. Монах опустился на колени. Молился он на арабский манер, отбивая поклоны. Смуге ничего не оставалось, как тоже опуститься на колени. Абир уважительно склонил голову.

Жилище отшельника было таким же скромным, как он сам и его церковь. Хозяин усадил гостей за стол, поставил перед ними кувшин с козьим молоком и тарелку с финиками. Потекла спокойная, неторопливая беседа. Когда гостям наконец удалось поведать о том, что их сюда привело, монах заметно обеспокоился:

– Вы говорите, они шли сюда, в Мадинет-Хабу и ко мне? У нас такое нередко бывает…

Он замолчал, задумавшись на минуту.

– Ну что ж, завтра воскресенье, будут прихожане. Я поспрашиваю, может, кто-то что-то видел. Я дам вам знать, пришлю кого-нибудь в лагерь, – подвел монах итог разговору.

Несмотря на усталость, гости, подгоняемые тревогой, не остались на ночлег и отправились назад, в лагерь.

Уже несколько дней Садим был в печали. Дети старались не попадаться ему на глаза, а на жену, которая осмеливалась его о чем-то спросить, он рявкал с такой злостью, что та в испуге убегала. По своему обыкновению к вечеру он вышел из дома и направился к скалам, окружавшим деревню. Ему хотелось посидеть над обрывом, отдохнуть, глядя на долину Нила. Солнце медленно клонилось к западу, когда он добрался до места.

– Садим, – вдруг услышал он свое имя и увидел вожака.

– Да… господин…

– Почему ты шатаешься вокруг лагеря гяуров?

– Я не шатаюсь, господин. Просто так…

– Ты ведь знаешь, что плохо выполнил задание.

– Нет, господин! Я сделал все, как ты сказал.

– Женщина жива и здорова.

– Я завалил проход…

– А она выбралась. Что ты на это скажешь?

– Я не знаю, господин.

Вожак шаг за шагом приближался к нему, а Садим шаг за шагом отступал к обрыву.

– Садим, ты собрался меня предать?

– Нет, господин, нет! Я… Я сделал все, как ты сказал.

– Я вижу измену в твоих глазах. Вижу…

Вожак захохотал диким смехом.

– Господин, – простонал Садим. – Пощади! Не убивай!

– Убивать тебя? Я? Тебя? Я, Владыка Долины, – тебя, прислужника? Я не убиваю людей! – Он сделал к Садиму шаг, второй, третий… Тот в ужасе, не отрывая взгляда от глаз вожака, резко отступил назад, закачался и рухнул в пропасть. Громкий крик заметался между скал, ему вторил короткий жуткий смех. Эхо разнесло этот крик и этот смех, будто горы разразились рыданиями.

– Я не убиваю людей, – повторил Фараон. – Они сами за меня это делают.

И он растворился в темноте.

* * *

Вильмовский вернулся в лагерь с двумя полицейскими из Луксора и целой командой рабочих. Один полицейский вместе с рабочими и Абиром немедля отправился к пещере, чтобы расчистить засыпанный проход, поставить охрану, составить рапорт. Второй, родом из деревни Эль-Курна, остался в лагере.

– Меня зовут Мухаммед Расул, – представился он. – Я привез с собой телеграмму из Каира для господина Смуги.

– Из британского посольства, – сказал Смуга и прочитал вслух: «О вас знают – точка – возвращайтесь немедленно».

– Вместе с телеграммой пришло распоряжение найти вас в луксорской гостинице либо на западном берегу Нила, – продолжал полицейский.

– Когда пришла телеграмма?

– Вчера вечером. Мы оставили ее в «Уинтер паласе», поскольку вы там значились.

– Увы, слишком поздно! Вы видите, в каком мы положении.

– Вижу! Мы этим делом занимаемся, уже давно ищем Фараона, да пока напрасно. Но о вашем приезде мы и понятия не имели, – сказал полицейский с упреком в голосе.

– Мы договорились встретиться здесь с друзьями. Если бы так и было, у нас оказалось бы достаточно информации, чтобы связаться с полицией, – пояснил Смуга. – А тем временем друзья исчезли, жену одного из них пытались убить.

– Сделаем все, что в наших силах, – ответил Мухаммед, употребив ничего не значащую фразу, которую произносят все полицейские мира. Затем добавил: – Я откомандирован в ваше распоряжение. Пока могу только сказать, что семья Расул не имела к этому делу никакого отношения. Кто-то хотел направить вас по ложному следу. Прошу принять мои заверения, что этот вопрос стал для меня личным.

– Господин Расул – прекрасный проводник, как и многие другие жители Эль-Курны, и большой знаток окрестных пустынь, – заметил Вильмовский.

Абир вернулся к полудню, а вечером прибыл посланец от монаха-копта из Мадинет-Хабу. Посланец бессвязно бормотал, естественно, по-арабски. Переводил, как обычно, Абир.

– Он видел двух мужчин и мальчика, европейцев. Направлялись к Мадинет-Хабу. На них напали арабы, связали, посадили на лошадей и верблюдов и поехали на запад. Этот человек все видел, поскольку прятался между скал. Он ужасно испугался и не хотел ничего говорить, но абуна[130] его убедил, и вот он пришел, чтобы все нам рассказать.

– Спроси, помнит ли он какие-нибудь подробности, – попросил Смуга.

Абир поговорил со свидетелем, потом сказал:

– Он говорит, что ничего особенного не может сообщить. Нападающие действовали так умело, и все произошло столь быстро, что ему мало что запомнилось. Кроме того, из-за борьбы поднялась туча пыли. Его только удивило, что некоторые из нападающих, собирающихся в пустыню, взяли лошадей.

Свидетель не сообщил ничего нового. Он ушел, довольный щедрым бакшишем, а путешественники окончательно убедились в том, что Томаша, Новицкого и Патрика похитили. Когда они известили об этом Расула, тот задумался.

– Этот человек сказал, что часть нападающих была верхом?

– Совершенно верно, – подтвердил Абир.

– Странно. Все очень странно. Это должно означать, что они не собирались везти их далеко. Необходимо обыскать ближайшие стоянки бедуинов. Так или иначе, рано утром отправляемся в пустыню.

События снова стремительно понеслись. На рассвете Смуга выехал с Расулом и его людьми, прихватив с собой Динго, тот мог понадобиться при обыске бедуинских стоянок. Вильмовский, Абир и Салли остались в лагере, чтобы на месте согласовывать поиски, поддерживать связь с властями. Полиция пока ничем особо не помогла, разве что направила Расула и двух полицейских, днем и ночью охраняющих лагерь. Кроме как сидеть сложа руки и ждать, поляки больше ничего не могли сделать. Хуже всех переносила это состояние Салли.

Перед наступлением вечера от нечего делать она отправилась к Колоссам Мемнона. К ней подошла какая-то арабка и с плачем стала ей что-то говорить. Немедленно рядом оказался вооруженный Вильмовский. Женщину отвели в лагерь, пригласили Абира.

– Ее прислал муж. Он зовет нас к себе, – перевел Абир.

– Опять ловушка?

– Она говорит, что муж умирает и хочет сказать нам что-то важное.

– Пусть скажет полиции.

Женщина долго что-то толковала.

– Она клянется Аллахом, что говорит правду, что никакой опасности нет. Муж боится чего-то или кого-то и не может говорить с полицией, потому и прислал ее почти ночью. Она удивлена, что взрослые мужчины боятся слабой женщины.

– Скажи ей, чтобы пришла утром.

– Утром будет поздно. Муж умирает.

– Твой муж… – начал было Вильмовский, но женщина продолжала говорить, и он замолчал.

– Она сказала, что наш враг убил ее мужа, Садима. Он умирает и просит, чтобы к нему привели Салли. Это он был ее проводником в пещеру, и он же засыпал проход, – перевел Абир объяснения женщины.

Вильмовского эти слова все еще не убедили, он неуверенно посмотрел на Салли, а та, подталкиваемая внезапным чувством, решила:

– Пойдем.

– Но… – начал Вильмовский.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, отец. Рискнем… Думаю, эта женщина говорит правду.

Абир перевел слова Салли, и женщина припала к ее ногам.

Деревня Садима располагалась неподалеку. Когда они увидели раненого, то сразу поняли, что дело идет к концу. Лишь каким-то чудом он пережил падение в пропасть, но жизнь в нем еле теплилась. В доме остались Салли и Абир в качестве переводчика, а Вильмовский вышел наружу.

Спустя час они встретились снова. Салли была явно взволнована, а из дома Садима доносились причитания. Абир тихо произнес:

– Скончался… Давайте поспешим, я знаю, где живет Фараон. Возможно, мы успеем, только нужно соблюдать осторожность, этот человек готов на все.

– Салли? – обратился к ней Вильмовский.

– Идемте, – повторила Салли. – Отец, народа в шайке немного, и в основном они разъехались. Вожак остался один, если только куда-то не исчез.

С готовым к бою оружием поляки последовали за уверенно ведущим их Абиром.

Они шли к Нилу мимо полей и садов. Деревня находилась на самом берегу реки, на краю стоял большой двухэтажный дом желтого цвета, стены которого украшал богатый восточный орнамент, из-за чего дом чем-то напоминал торговую лавку.

В окне на втором этаже горел свет. Полуоткрытые двери приглашали войти. Путешественники осторожно обошли дом. Поблизости никого не было.

– Войдем? – спросил Вильмовский.

Абир дотронулся до его плеча, прошептал:

– Предоставьте это мне.

Внутри дома царил беспорядок, будто кто-то страшно спешил, собираясь в дорогу. Абир тихонько пробирался по лестнице к освещенной комнате. Он заглянул внутрь. У стола, закрыв лицо руками, сидел старик. Он плакал, сквозь пальцы текли слезы.

– Салам! – произнес Абир.

Старик вздрогнул от неожиданности.

* * *

История оказалась весьма заурядной. Абир рассказал ее по дороге в лагерь. Старик являлся отцом Фараона. Будучи старостой деревни, он мечтал дать сыну образование и достиг цели, приложив немало усилий. Мальчик был таким способным, что окончил в Англии пользующийся хорошей репутацией университет. Только на родину, в свою деревню, он вернулся какой-то странный. Лазил по скалам, будто что-то искал. Надолго уехал на юг. Позднее появились большие деньги, начались непонятные поездки, он стал якшаться с подозрительными людьми. Сын вел себя с отцом высокомерно, пренебрегал его советами. Стал величать себя «Владыкой», «Железным фараоном», одеваться на манер древних египтян. В деревне его считали ненормальным. Людям из деревни он ничего не говорил о своих намерениях, а были они просто жуткими и ужасали отца. Сын полагал, что он установит здесь закон, изменит облик страны, вернет жителям этой земли власть над ней, выгонит всех чужеземцев. Очевидно, он распоряжался деньгами от тех дел, которые его люди вели в Европе, на севере Египта, а также на юге, в Черной Африке, а именно в районе озера Альберт.

– Озеро Альберт! – повторила Салли. – Да ведь это говорил и покойный Садим.

– Что ж, это означает, что, раз здесь земля стала гореть у него под ногами, Фараон сбежал на север или на юг.

– Вот-вот, между прочим, это диаметрально противоположные направления, – сыронизировал Вильмовский.

На следующий день с другого берега Нила приехали полицейские сменить товарищей по службе. Они привезли с собой газету «Аль-Ахрам», в которой была помещена краткая заметка под названием: «Сотрудник хедива – контрабандист». Она подтвердила подозрения Салли.

«Как мы ранее сообщали, в последнее время в некоторых странах Европы появились очень ценные древние реликвии, происходящие из Египта. Полиции многих стран вели поиск организаторов контрабанды. Большого успеха достигли наши службы, арестовав вчера в Каире Ахмеда А., одного из чиновников хедива. Он и оказался организатором крупномасштабной контрабанды. Подробности в следующих номерах», – переводил Абир.

– Ахмед А. – кто бы это мог быть? – соображал Вильмовский.

– Ахмед ас-Саид бен Юсуф, – ответил Абир. – Верно говорил наш друг из Эль-Файюма, что нельзя ему доверять. Он был прав.

– И был прав тот купец из Александрии, утверждая, что след ведет в Каир, – напомнил Вильмовский.

– Аль-Хабиши действительно порядочный человек, – ответил Абир.

К полудню вернулась спасательная экспедиция, привезла с собой смертельно измученного Патрика и тяжело больного, почти слепого Новицкого. Их обоих нашли у единственного в этом районе колодца, всего в дне пути на запад от Луксора. Вот только Томека с ними не было…

Из Кены и Луксора навстречу друг другу вышли небольшие, но весьма способные британские военные патрули. Их задачей было обследовать деревни феллахов, расположенные на западном берегу Нила. Луксорским отрядом руководил очень толковый сержант Уайт. Они только что покинули одну такую деревеньку. Командир поговорил со старостой, солдаты потолкались среди лачуг феллахов, высматривая, нет ли там чего подозрительного. Феллахи поглядывали на них недоверчиво, неохотно отвечали на вопросы. Сам факт, что пропавшего европейца искали в деревнях, вызывал страх и удивление.

– Почему вы ищете его по деревням, если он пропал в пустыне? Мы люди мирные и не таскаемся по пустыне. Нет, ни о чем таком мы не слышали, живем тихо и спокойно.

Повсюду Уайта встречали подозрительные или равнодушные взгляды.

Патруль ехал дальше на север, хотя смысла в поисках становилось все меньше. Уайт вытер пот со лба и обратился к ехавшему рядом солдату:

– В следующей деревне заночуем.

– Слушаюсь! – ответил солдат. – Лошади утомлены дорогой.

– Скоро нам должен встретиться отряд, который выехал из Кены.

К ним подъехал другой солдат.

– Господин сержант! Скоро полдень. Может, отдохнем?

Уайт оглядел подчиненных. И они, и их лошади были крайне измучены. Местность постепенно понижалась в сторону Нила и вроде подходила для отдыха. Сержант махнул рукой, отряд подъехал к реке. Напоили и расседлали лошадей, люди расположились в тени пальм, отдыхали, рассуждали, делились соображениями.

– Что это за персона такая, которую мы ищем?

– Половина Египта за ним гоняется.

– Если бы за каждым пропавшим так рыскали…

– И что его понесло в эту кошмарную пустыню?

– А если он пропал в пустыне, так чего ради мы ищем его на Ниле?

Уайт, любивший произвести впечатление на своих людей, ждал, пока они выговорятся.

– Том Аллан – человек, которого мы ищем, – оказался там не по своей воле, – приступил он к разъяснениям. – Его похитили! И мы, британцы, не можем позволить, чтобы у нас под носом творили, что вздумается. Могу еще добавить, что это не такой уж обычный человек. Его делом интересовались из консульства, специально приехал человек из Каира.

Солдаты были уже достаточно заинтригованы, но им следовало еще подождать. Сержант хотел продемонстрировать свою осведомленность.

– Слышали об этой каирской афере? – спросил он наконец.

– Я что-то читал в газете, – отозвался один солдат.

– Арестовали какого-то чиновника хедива за контрабанду.

Уайт кивнул:

– А знаете, о какой контрабанде речь?

– Что можно вывозить из Египта? Какие-нибудь трухлявые сокровища…

– Тот европеец, Аллан, торговал ими?

Сержант отрицательно покачал головой:

– Напротив! Он искал того торговца, а тот его перехитрил. Похитил Аллана, оставил его в пустыне, а сам сбежал куда-то на юг.

– Где его найдешь в этой глуши, в Африке?

– Говорят, у него там тоже есть дела, – прибавил Уайт. – То, что я вам скажу, не стоит повторять налево и направо…

Он снова сделал паузу, а солдаты, затаив дыхание, молча ждали. Уайт только слышал, что Железный фараон занимался подозрительными делами на юге, но хотел приукрасить свою историю.

– Слышали о торговце рабами?

– Да уж давно никто этим не занимается, – в ответе явно звучало разочарование.

– Здесь, может быть, и нет, но кто знает, что делается в Черной Африке.

– И этим занимается кто-то здешний? А кто он такой? Как его зовут?

– Это не так важно, – ответил Уайт. – Его знают как Владыку, Железного фараона. Советую вам хорошенько запомнить эти прозвища.

Уайт довольно усмехнулся, видя, какой эффект произвели его слова на солдат. Он оказался бы на седьмом небе от счастья, если бы знал, как недалек от истины.

Еще до наступления вечера они встретились с патрулем, вышедшим из Кены. Отрядам нечего было сообщить друг другу, в казармы они возвращались с пустыми руками.

На следующий день Уайт отрапортовал о поисках Вильмовскому, а тот закрасил красным всю территорию вдоль Нила, от Луксора до самой Кены. Незадолго перед этим он получил депешу о неудачных поисках от Наг-Хаммади до Дандары и Кены. Похоже, это был конец. Вильмовский сел у стола, обхватил руками голову. Надежды не осталось…

Никогда в жизни он не переживал такой трагедии: ни когда покинул родину, ни даже когда получил весть о смерти жены. В то время его спасла дружба Новицкого, а прежде всего мысль о сыне, оставшемся в разделенной между тремя государствами Польше. Вильмовский жил ради сына. Он пережил свое личное горе и выбрал небезопасную, но хорошо оплачиваемую профессию зверолова. Тогда Вильмовский познакомился со Смугой, и эта дружба стала одной из главных опор его жизни. Вместе они пережили столько всего, преодолели столько опасностей. И вот роковая черта… Все сомнения отпали: Томаш, единственный сын, пропал в пустыне.

Вильмовский утратил чувство пространства и времени. Мысленно он вернулся к одной из самых страшных минут в своей жизни. Через много лет, в Сибири, он нос к носу столкнулся с царским шпионом Павловым[131], из-за которого ему пришлось бежать из родного края. «Наконец-то мы встретились! Замечательно, жизнь за жизнь», – всплыли откуда-то хорошо запомнившиеся слова.

Вильмовский с трудом возвращался к действительности. Он с удивлением обнаружил, что стоит среди комнаты с судорожно вытянутыми вперед руками. Мужчина глубоко вздохнул, пытаясь преодолеть страшное напряжение.

– Ты не уйдешь от меня, Фараон! Даже если ты из железа, – тихо произнес он.

Ранним утром Вильмовский-старший переправился через Нил и появился в лагере у Колоссов Мемнона. Там его ждали Салли, Новицкий, Смуга, Патрик. Не было только Томека… Неужели отныне так будет всегда?

Ближе к вечеру к ним присоединился Расул, измученный не меньше других. Он отдал поиску массу сил, все свои умения и даже сердце. И не только потому, что у него были свои причины сорвать планы Фараона. Чем дольше он сотрудничал с этими потрясенными огромной болью людьми, тем больше ими восхищался. Они не сломились в столь драматической ситуации, вступили в схватку с безжалостной судьбой. И он знал, что они будут бороться до конца, пока не найдут пропавшего либо не отдадут злодея в руки правосудия. Он преклонялся перед тем, с каким достоинством несли они свое горе. Расул выпил сок, потом осторожно начал:

– Есть еще крохотный шанс.

Все обернулись к нему со вспыхнувшей надеждой.

– Совсем крохотный, но попытаться следует. Меня известили, что неподалеку отсюда появился небольшой лагерь кочевников-бедуинов. Возможно, они что-нибудь знают.

Все прямо-таки вскочили с мест.

– Едем! – жестко бросил Смуга. – Салли и Патрик останутся с Новицким. Динго, сторожи!

Пес проявил явное недовольство. Он чувствовал тоску хозяев и сам скучал без Томека. Внимания ему уделялось мало, один Патрик составлял ему компанию. Протестуя, Динго заскулил, но, послушный повелительному тону Смуги, тихонько улегся в углу.

Расул, Вильмовский и Смуга вскочили на оседланных коней и поскакали вперед. Едва утих топот копыт, как из палатки выбежал Динго, а за ним Патрик. Пес бросился по свежему следу, но его удержали свист и длинный поводок. Динго вернулся, умоляюще глядя на юного ирландца. Тот быстро огляделся. У палатки, где жили слуги, стояла еще одна оседланная лошадь, она пофыркивала в нетерпении, будто призывая в дорогу. Динго снова заскулил и натянул поводок. Так они оказались рядом с лошадью. Патрик погладил ее, а собака снова натянула поводок, и он выскользнул из рук мальчика. Раздался довольный лай, и пес, не обращая внимания на отчаянный призывный свист, бросился в пустыню.

Смеркалось. Вильмовский, Смуга и Расул издалека завидели костры, услышали пение. Когда они подъехали ближе к раскинутым на песке шатрам, пение утихло, у костра остался только один человек. Остальные попрятались в шатры. Щелкнули затворы винтовок. Расул спешился, бросил поводья Смуге и подошел к человеку, освещенному пламенем костра.

– Салам, – поздоровался он.

Тот с достоинством кивнул. Его явно успокоил вид полицейской формы, тем не менее он не отдал приказа своим людям выйти из укрытия. Смуга и Вильмовский не сходили с лошадей, готовые взяться за оружие. Расул начал беседу, тут же переводя ее содержание Смуге и Вильмовскому.

– Они кочуют в поисках соли. Крайне неразговорчивы. Были в Луксоре на базаре. Нет, европейцев в пустыне не встречали. Нет, заглянуть в шатры он не позволит, они их полная собственность. Смотри ты, он даже угрожает! А ведь знает, что имеет дело с представителями власти. Говорит: «Твой закон – не для сыновей пустыни». Этот человек – шейх из пустыни, гордится своей независимостью. Говорит, что он как ветер в пустыне. Завтра его здесь не будет.

– Все это довольно подозрительно, – прошептал Вильмовский.

– Да нет, не более чем примечательно, – возразил Смуга. – Таковы уж они, бедуины, вольные всадники пустыни.

Расул вернулся, сел на лошадь.

– Надо будет сюда вернуться, – сказал он.

Вильмовский только открыл рот, чтобы запротестовать, как до них донесся собачий лай. У костра появился Динго. Дальнейшие события замелькали, как в калейдоскопе. Тишину разорвал выстрел. Бедуин, целившийся в собаку из охотничьего ружья, схватился за плечо. Смуга, в руках которого еще дымился револьвер, стоял рядом с шейхом, приставив к его виску дуло револьвера. Вильмовский успел спрыгнуть с лошади и спрятался за ней, направив карабин в сторону шатров. Расул воздел руки и громко призывал всех к спокойствию. Вдобавок ко всему вдруг неожиданно появился запыхавшийся Патрик.

– Дядя! Я… – Его тоненький голосок неожиданно разрядил обстановку.

Вильмовский подозвал собаку, и Динго улегся, по-прежнему тревожно поскуливая.

– Что, песик, Томека чуешь? Томек? – повторил Вильмовский. Пес повизгивал и к чему-то принюхивался.

– Ян! Собака что-то чует.

– Пусть ищет.

Шейх велел своим людям успокоиться. Патрик оглядывал их расширенными от изумления глазами. Расул, не опуская воздетых рук, заверил всех в своих мирных намерениях.

– Ищи! – повторил сдавленным от эмоций голосом побледневший Вильмовский.

Собака залаяла и подбежала к шатру шейха. Вильмовский опустил оружие и пошел за ним.

– Не спускай с них глаз, Расул, – бросил он и вошел в шатер вслед за Динго.

Внутри находились две женщины, одна кормила ребенка грудью. Ничто не указывало на присутствие мужчины. Динго, напряженно принюхиваясь, вскочил на сундук. Тем временем появился шейх со своей вооруженной тенью – Смугой. Вильмовский почувствовал, что его лоб покрылся испариной. Смуга, увидев скулящую на большом сундуке собаку, побледнел. Он позвал Динго, ткнул револьвером шейха и жестом велел поднять крышку. Не очень охотно, со странной улыбкой на лице, бедуин откинул крышку сундука. Динго поднялся на задних лапах и потянул зубами какой-то предмет.

Это была гурта для воды. Вильмовский облегченно вытер пот со лба и глянул на Смугу. Тот жестом предложил шейху выйти. Вильмовский прихватил гурту и вышел следом.

– Вот что мы нашли! – показал он Расулу.

Тут вмешался Патрик:

– Дядя! Да это… Я знаю! Я ее узнаю! – воскликнул он. – Это тот мешок, что нам оставили. Дядя Том взял его, когда пошел за помощью.

Расул начал расспрашивать шейха. Тот пожимал плечами, но, когда полицейский приказал ему собирать пожитки и пригрозил арестовать, стал отвечать. Гурту они нашли в пустыне, возвращаясь из Луксора.

– Поедешь с нами и покажешь, где это было.

Шейх, все еще находясь под прицелом револьвера Смуги, обрушил на них лавину слов. Расул что-то терпеливо ему говорил.

– Расул угрожает шейху, что пересажает весь их лагерь, потому что гурта принадлежала европейцу, которого мы разыскиваем, – перевел Вильмовскому Смуга.

– Может, они еще что-то знают, – не сдавался Вильмовский.

– Подождем! – ответил Смуга. – Положимся на Расула.

Предпринятое Расулом расследование ни к чему не привело. Полицейский был уверен, что шейх говорит правду: бедуины нашли гурту в пустыне, неподалеку от Долины царей. Выбросил ли ее Томек, когда в ней не стало воды? Возможно, ее притащил туда шакал. Еще раз досконально обыскали окрестности вокруг того места, где нашли гурту. Безрезультатно. И Динго не взял следа.

Жестокая правда приняла наконец неумолимо ясные очертания, как бы долго они старались с ней ни считаться. Томек Вильмовский погиб в песках Сахары. Юношу поглотила пустыня. Пропала надежда найти его живым. Оставалось лишь желание найти его тело, чтобы с честью похоронить. Но и это казалось невозможным. В конце концов они насыпали на крохотном коптском кладбище памятный холмик. И над этой символической могилой Смуга дал клятву:

– Томек! Обещаю тебе! Не успокоюсь, пока не найду Фараона. А когда найду, приду сюда и расскажу тебе, что я с ним сделал… Да поможет мне Бог!

– Да поможет мне Бог! – эхом повторил за ним Новицкий.

Вильмовский молчал. Салли всхлипывала. Но и они думали о том же. Все покидали Луксор, задыхаясь от боли и ненависти.

Поезд миновал Идфу и повернул на юг. И тут вспыхнул очередной конфликт, на сей раз из-за собаки. Все тот же разговорчивый крепыш-араб довольно грубо отпихнул Динго, а тот в ответ зарычал. И снова полился поток визгливо выкрикиваемых раздраженным пассажиром слов.

– Что он там еще бубнит? – с заметным раздражением спросил Новицкий.

– Клянет собаку, называет ее паршивой тварью, – ответил Абир.

– И почему арабы терпеть не могут собак?

– По очень простой причине, – объяснил Абир. – Мы, мусульмане, не любим собак, потому что, как сказано в Священной книге, когда-то одна из них укусила Магомета за ногу.

Пейзаж за окном становился скучнее, однообразнее, берег Нила выглядел безжизненно, селения – беднее. По склонам скалистых гор, с каждым километром приближавшихся к реке, ютились уже совсем убогие деревеньки из сложенных из камня хибар. Глиняные лачуги, голубятни, курятники, участки кукурузы, изредка плодовые деревья. Нил и бескрайняя пустыня доминировали, куда ни глянь. Ничего удивительного, что настроение путников не улучшилось. Когда они проехали Ком-Омбо, Абир попробовал еще раз:

– Египтяне называют Асуан вратами юга, а суданские купцы – вратами севера. И это объяснимо. Город представляет собой естественную границу между севером и Черной Африкой. Экспедиции европейцев большей частью завершались в этих местах. В поисках истоков Нила здесь останавливался Геродот; сюда в южном походе добрался Александр Македонский, здесь была самая южная стоянка римских легионов. И только до Асуана дошли в погоне за мамелюками солдаты Наполеона.

– В Асуане заканчивались маршруты путешествующих по Египту поляков, Мауриция Манна[132], например, востоковеда Юзефа Сенковского или Владислава Венжика[133], – вставил Вильмовский и тут же умолк. Перед ним предстал образ Томека, так старательно собиравшего всякие сведения о пребывании поляков на разных континентах.

Сенковский, Юзеф (Осип-Юлиан Иванович Сенковский) (1800–1858) – востоковед, критик и журналист. Увлекся изучением Востока в годы учебы в университете, благодаря влиянию Иоахима Лелевеля (1786–1861). С 1819 по 1821 г. путешествовал по Турции, Сирии и Египту. В Египте уделял много времени исследованию памятников древности, а после привез в Петербург научные труды и древние арабские рукописи. Его серию очерков об этом путешествии опубликовали в журналах Петербурга и Варшавы. Сенковский считается одним из основателей российского востоковедения.

– Ну а я и не знал, что столько ваших соотечественников побывало у нас в стране, – с улыбкой заметил Абир, а Вильмовский, скрывая грусть, продолжил:

– Самым большим оригиналом среди них был Венжик. Вернувшись из Египта, он напечатал визитные карточки, в которых значилось, что он носит титул бея[134]. Один из его недоброжелателей пошутил: «Змеюке-бею нужны восхваления».

Анекдот был остроумным, но ни Смуга, ни Новицкий и не думали смеяться. Салли, казалось, вообще ничего не слышала, а Абир едва улыбнулся и вернулся к своей истории об Асуане:

– Асуан граничит с Нубией. Еще в древности здесь процветала меновая торговля. Отсюда же на строительство пирамид брали знаменитый асуанский розовый гранит. До недавних пор в городке существовал известный рынок рабов.

– Здесь также стоял большой караван-сарай[135], – добавил Смуга.

– А есть ли у нас возможность что-нибудь узнать в Асуане? – спросил Вильмовский.

– Так или иначе, нам следует плыть дальше, до озера Альберт, – ответил Смуга, а Новицкий сжал кулаки.

Салли по-прежнему сидела молча. Дремлющий у нее на коленях Патрик проснулся, протер глаза.

– Дядя, скоро приедем? – обратился он к Новицкому, а тот постарался ответить весело, но без прежней бодрости:

– Хороший у тебя нюх, парень, как у того «хеопсика» в Гизе. Сразу понял, когда надо вставать. Поезд заходит в порт… то есть, я хотел сказать, подходит к вокзалу.

Город еще тянулся много километров по восточному, гористому берегу Нила. Мелькали улицы, дома, пальмовый лесок, ухоженные сады.

Когда путники наконец вышли из поезда, их тут же окружила шумная толпа. Кого тут только не было! Берберы, бродяги, нищие, дети разных оттенков кожи. Бросались в глаза красивые девушки в нубийских одеждах, почти обнаженные, опоясанные по бедрам оригинальной, до колен, юбочкой с густой бахромой. Каждый предлагал свой товар: дубинку из черного, «железного» дерева, копье для охоты на крокодилов, шкуры леопардов, корзинки, страусиные яйца, длинные берберские ножи, которые носят на левом боку, на шнурке, который дополнительно обвязывают вокруг шеи. Кто-то пытался продать обезьянку на веревке, другие – бусы, головные уборы из перьев.

Едва они протиснулись через эту толпу, как их снова атаковали. На этот раз погонщики животных и извозчики, каждый из которых вопил что было сил:

– Возьми меня! Найми меня!

Больше всех отличился молодой нубиец, который приказал своему коню танцевать, и тот действительно начал заученно перебирать ногами. Все тянули руки за бакшишем. Лошади, верблюды и ослы фыркали, ревели, ржали…

Не без труда вся компания добралась до небольших извозчичьих пролеток, в которые были запряжены ослы. По широкому бульвару, тянущемуся вдоль Нила, доехали до гостиницы «Катаракт» и заняли номера на втором этаже с окнами, выходящими на заросший пальмами остров, что делил Нил на два почти равных рукава.

– Это Слоновый остров[136], – сообщил Патрику Абир.

– По-французски – Элефантина. В европейской географии принято это название, – добавил Вильмовский.

– Так он слоновый потому, что такой большой? – спросил Патрик.

– Нет-нет, – улыбнулся Абир. – Когда-то до этих мест добирались африканские слоны.

– Как там много садов…

– Да, но прежде всего Элефантина знаменита ниломером, его в 1870 году восстановил хедив Исмаил, и множеством храмов.

– Ради бога, не говорите мне больше о храмах, – вздохнул Новицкий. – Они на меня давят. Храм должен быть полон людей, тогда он живет… А эти здесь напоминают о смерти.

Все умолкли, стоя на балконе, наблюдая, как садится солнце. На скалистых вершинах шла удивительная игра цветов. Розовый цвет переходил в фиолетовый, чтобы затем уступить темно-синему. Горизонт, поначалу желтый, стал пепельным, потом серым, наконец появилась луна, слабо осветившая наступившую тьму.

* * *

Новицкий никак не мог заснуть, все ворочался на неудобной кровати, стоящей в комнате, которую они делили с Вильмовским. Где-то около полуночи он услышал приглушенный голос друга:

– Тадек, спишь?

– Да нет…

– Салли переживает эту трагедию гораздо сильнее нас.

– Верно. Вся ушла в себя. Вечно в печали. Ее не волнуют даже обожаемые пилоны, барельефы и гипостили… И молчит!

– Попробуй ее немного развлечь.

– Но как? – уже не впервые задался этим вопросом Новицкий.

– Займись этим, Тадек, подумай. Поговори со Смугой и Абиром. Возьми ее куда-нибудь с Патриком. Покажи что-нибудь… У тебя лучше всех получится.

– У меня? Да я ведь испытываю то же, что и она, – сдавленно произнес Новицкий. – Может, лучше Смуга?

– Смуга с Абиром пусть займутся экспедицией, в этом они мастера.

– Пусть меня кит слопает, если я справлюсь с таким заданием, Анджей.

– Справишься, раз надо. Салли угасает на глазах. Нельзя этого допустить. Достаточно того, что я потерял… что мы потеряли одного ребенка. – У Вильмовского задрожал голос.

Когда рассвет окрасил серые скалы Элефантины, а противоположный, высокий берег осветили солнечные лучи, придающие растениям и виллам оттенок песка, Патрик выручил Новицкого из трудной ситуации.

– Тетя! – обратился он к Салли, с надеждой заглядывая ей в глаза. – Пойдем погуляем.

– Куда, сынок? – спросила она мягко, но без тени интереса.

– Просто походим немного.

– Иди с кем-нибудь другим.

– А я… хочу с тобой. Пойдем! – решительно настаивал Патрик.

Ему помог Вильмовский.

– Идите-идите и прихватите с собой Новицкого. Ему тоже будет полезно. А нам надо к мамуру[137].

– Только вы там поскорее все уладьте, – уже без протеста согласилась Салли.

Сначала они зашли на сук, местный рынок. Прикрытый в центре высокой крышей, базар не особо отличался от каирского или какого-нибудь другого базара на Востоке. Патрика больше всего привлекли товары из Нубии, их тут оказалось в избытке. Его очаровали щиты из рафии и соломы, он охотно попробовал поиграть на глиняных барабанчиках и не утерпел – купил один. Новицкий приобрел для Салли ожерелье из лотоса и еще одно, благоухающее, из сандалового дерева. Крики, жесты, ритмичные песни продавцов должны были привлечь покупателя. У Патрика потекли слюнки при виде халвы, и Новицкий заплатил за большой кусок, вспомнив, как сам обожал в детстве это лакомство. Салли приобрела немного арахиса, фиников, апельсинов. Потом ее внимание надолго приковала лавка с глиняной посудой, привезенной из Асьюта, славящегося своими гончарами.

Новицкий, имевший перед выходом из гостиницы длительную беседу с Абиром, с большой уверенностью, заинтересованно выполнял роль гида.

– Сначала поедем к каменоломням, посмотрим на тот знаменитый обелиск, что считают незаконченным.

Извозчик вез их дорогой, шедшей среди красных гранитных скал. Приехав, они встали, закинув головы кверху, чтобы разглядеть верхушку огромного столба из гранита.

– А почему он незаконченный? – Этот вопрос Патрика поставил в тупик Новицкого и повис в воздухе. Моряк не знал ответа.

– Он просто начал растрескиваться, – помолчав, коротко пояснила Салли. – Вот его и бросили, перестали над ним работать.

Моряк облегченно вздохнул. «Наконец-то хоть пару слов произнесла», – подумал он и как ни в чем не бывало спросил:

– Какой он может быть высоты?

– Свыше четырехсот метров. – Салли по-прежнему отвечала кратко и без особой охоты.

– Ну и зачем эту штуку строили? – не отступался Новицкий, в шутку подражая Патрику.

– Это связано с культом Солнца. Обелиск также использовали как стрелки солнечных часов. Эти огромные столбы вырезали из гранита в Асуане и развозили в храмы по всей стране.

– Что ты такое говоришь, голубка? Ведь эта игрушка весит тонн четыреста!

– Может, и больше, – равнодушно подтвердила Салли.

– Тетя, а я видел такой большой столб в Лондоне!

– Конечно видел. Уже в древности вошло в моду вывозить эти огромные обелиски. Этим занимались ассирийцы, римляне, а совсем недавно начали и французы, англичане и американцы. Именно в Лондоне в 1880 году установили, как ее назвали, Иглу Клеопатры.

– Дядя! – с энтузиазмом воскликнул Патрик. – Вот вырасту и привезу тебе в Варшаву такой подарок.

– Не стоит, малыш, – ответил Новицкий. – В Варшаве есть колонна Сигизмунда.

При упоминании о Варшаве Салли погрустнела еще сильнее и больше уже не вымолвила ни слова.

За обедом Смуга рассказал о посещении мамура:

– Он очень приветливо к нам отнесся. Выдал соответствующий документ, он называется здесь фирман, обязывающий власти оказывать нам всяческую помощь. Затем отослал нас к аге, местному военачальнику. Тот хотел откомандировать с нами отряд солдат, но мы, поблагодарив, отказались.

После еды вся компания отправилась пройтись по бульвару вдоль Нила. В голубых, чистых, спокойных водах реки отражались солнечные блики. Песчаные берега поросли светло-зеленой травой. Погруженная в мысли Салли шла рядом с Вильмовским. Патрик дурачился сзади, идя с Новицким. Абир и Смуга обсуждали предстоящую экспедицию, она обещала быть крайне опасной. Они никак не могли решить, брать ли с собой Салли и Патрика. Салли-то ладно – та решала за себя сама, а вот имели ли взрослые право подвергать мальчика опасности без согласия его родителей?

– И что нам с ним делать? – огорчился Смуга.

– Клянусь Аллахом! Кажется, я знаю, – ответил Абир. – У нас же здесь есть друзья.

– Ты имеешь в виду…

– Да, я имею в виду сыновей Юсуфа Медхата аль-Хадджа, – перебил Абир.

– Я не уверен…

– Они считают тебя героем. Ты же учил их стрелять! Ты запал им в душу! Они тебя хорошо помнят.

– Ну что ж! Может, это неплохая идея.

– Клянусь бородой Пророка! Своим появлением ты обрадуешь их сердца. А когда они еще узнают, что на старые раны пролит бальзам прощения, они окажут тебе горячий прием.

Смуга дал себя уговорить. Но решение навестить сыновей Юсуфа, живущих в Асуане, он принял не только из-за Патрика. Сыновья Юсуфа были купцами, ведущими торговлю с Суданом, водили караваны вглубь материка. Возможно, удалось бы выйти с ними вместе? Так или иначе, от них можно получить немало ценных сведений.

Но сначала Смуга и Абир поехали на извозчике в Шелаль, где кончалась линия железной дороги и находился речной порт. Им нужно было узнать, есть ли места на судне, идущем в Вади-Хальфу, и купить билеты или нанять какой-нибудь баркас. Новицкий охотно составил бы им компанию, но отказался от этой мысли, поняв предупреждающий жест Вильмовского. Вчетвером, вместе с Салли, вновь позволившей Патрику себя уговорить, они направились на лодочную пристань в Асуане, откуда вместе с гидом поплыли на фелюге к плотине у первого порога на Ниле.

– Туда нельзя, – гид показал на восточный берег. – Вода сильная, большая, быстрая. Нельзя.

Проплывая между островками и скалами, они с удовольствием отдались очарованию поездки. День был знойный, но их освежали ветер и прохлада воды. Даже Салли немного повеселела, подставляя лицо ветру, вытирая с него водяные брызги. Вскоре они добрались до легендарной красно-бурого цвета асуанской плотины. Прошлись по ее верху. По одну сторону вода, устремляясь через несколько открытых шлюзов, с шумом падала в многометровую пропасть, с другой – расстилалось озеро.

– Я преклоняюсь перед гением англичан, – сказал Вильмовский.

– Ну, наверное, они еще и неплохо заработали на этом строительстве, – заметил Новицкий.

– Не сомневаюсь, но выиграл на этом прежде всего Египет.

Еще до полудня они попали на лодочную пристань на восточной стороне, поблизости от деревни Шелаль, откуда вместе со Смугой и Абиром должны были плыть на остров Филе. Друзья уже ждали их.

– У меня хорошая новость, – сразу же сообщил Смуга. – Послезавтра мы отплываем в Вади-Хальфу. Это будет быстрее всего.

Они сели в лодку с тремя гребцами.

– Я сам с удовольствием посмотрю, что стало с великолепным ансамблем храмов, посвященных Изиде и выстроенных на острове Филе в эпоху Птолемеев. Все имеет свою цену, – с грустью сказал Абир. – Строительство плотины привело к затоплению этого красивого островка. Летом островок полностью выходит из воды, а в это время года видны лишь колонны.

– Филе! – вздохнула Салли. – Место паломничества для древних египтян, греков, римлян. Можно сказать, последний оплот римлян, последнее убежище для спасающихся от преследователей коптов… Филе! Залитый водой Филе, – добавила она с сожалением.

– А вы знаете, что через монастырь, где расположен храм Изиды, проходит тропик Рака? – Вильмовский по-своему старался отвлечь всех от тяжелых мыслей, но в основном почти безуспешно.

На обратном пути они задержались, чтобы, расположившись у порогов, понаблюдать за состязанием пловцов – жителей близлежащих деревень. Молоденький бербер схватился за толстый ствол пальмы, сел на него и бросился в воду. Стремительное течение подхватило его, подбросило, затем швырнуло вниз, но он спокойно и умело держался на поверхности. Потом исчез в глубине, но тут же вынырнул на противоположной стороне. Вскоре пловец вернулся и попросил бакшиш. Потом появился другой пловец со связкой тростника в руке. Это был бедуин из соседнего лагеря бишариев – племени, кочующего неподалеку от Асуана и живущего на подаяния и мелкой торговлей.

Наблюдавшему за соревнованиями Новицкому пришла в голову идея – превосходная, как ему показалось. Вот подходящий случай, чтобы хоть немного развеять печаль Салли. Да, он знал, что делать.

– Минутку! – Он подозвал к себе бербера и попросил Абира быть переводчиком.

– Попробуем устроить международные соревнования. Кто еще?

Его тут же окружила толпа мальчишек, примерно в возрасте Патрика. Новицкий критически их осмотрел и выбрал еще двоих. Черного, как смоль, нубийца и невысокого парнишку с индусскими чертами лица. Затем он подошел к остальным, пригляделся к их странным плавсредствам и выбрал нечто вроде одноместной лодчонки, плоской и крохотной. Еще у кого-то взял весла с лопастями по обеим сторонам.

– Что ты хочешь делать? – забеспокоился Вильмовский.

– Ты сам хотел, чтобы я как-то развеселил Салли, – шепнул ему моряк по-польски, а по-английски громко заявил: – Когда-то плавали мы по Висле прямо на досках либо в корытах. И неплохо у меня получалось. Не бойтесь за меня!

Он разделся до пояса.

– Скажи этим соплякам, что первый, кто сюда вернется, получит двойной бакшиш, – попросил Новицкий Абира. – Начнем по твоему сигналу.

– Сдурел, ей-богу, совсем сдурел, – шепнул Вильмовский Смуге.

Патрик и Абир, находясь в одинаковом изумлении, дали волю эмоциям. Салли как будто несколько оживилась. Вильмовский в сомнении качал головой, а Смуга смотрел на все происходящее с чем-то вроде улыбки в уголках губ.

Тройка местных пловцов выглядела гномами рядом с Голиафом из Варшавы.

– Готовы? – спросил Абир.

Все серьезно кивнули.

– Начали! – скомандовал он.

Уже на старте моряк всех опередил. Другие сразу оседлали своих водных «скакунов», стараясь, балансируя, удержаться на них. Поскольку течение поначалу не было быстрым, они немало потеряли. Новицкий же выбрал другой вариант. Сперва он плыл, придерживая лодку и весла перед собой. Только когда течение стало сильным, он сел в свою «игрушку» и, удерживая равновесие с помощью весел, первым достиг противоположной стороны. Он опередил на пару секунд юного нубийца, за которым финишировали остальные.

– Гром тебя разрази, медведь ты эдакий, – приветствовал Новицкого Вильмовский. – Я не сомневался, что ты проиграешь.

– Я же говорил, что у меня есть опыт, – возразил Новицкий. – Сколько лет я учился разным морским штучкам.

– Но ведь не на реке же? – заметил Абир.

– Да ну… Чем тут хвалиться? Когда-то на такой крутой реке пришлось играть со смертью. Здесь-то что, забава… – произнес он совершенно серьезным тоном.

И приятное настроение развеялось как дым.

– Да что случилось? – с нетерпением повторил Смуга.

– Случилось?.. Старая пословица говорит, что лучше всех тот, кто замечает свои ошибки. Я вот мог иметь сыновей при себе, да не удержал. Позволил им уехать на юг, скитаться по Африке. И теперь я пла́чу. Мои сыновья… Дорогие мои Наджиб и Маджид… Они не возвратились из поездки.

– Застряли где-то в Черной Африке… – догадался Смуга.

– Должны были вернуться два-три месяца тому назад. Старые люди говорят, что мудрый ищет совершенства, а глупый – богатства. Они отправились туда, где опаснее всего. В Черную Африку, дальше Судана. Хорошо хоть прислали весточку из Судана. По крайней мере я знаю, что они хотели попасть на озеро Альберт, какое-то там у них выгодное дело.

Присутствующие переглянулись. Опять это название: озеро Альберт.

– В этой части Африки все может случиться. Официально в районе восточных африканских озер сферы влияния поделены, но на самом деле там соперничают французы, англичане, бельгийцы, немцы, – объяснил Абир. – Да к тому же еще племена противоборствуют. Там что угодно случается – и людоедство, и торговля рабами.

– Да ведь с этим давно покончено, – возразил Вильмовский.

– Официально – да! Но кто знает, что творится в укромных уголках джунглей, – покачал головой Юсуф. – Я слышал, вы отправляетесь на юг. Для меня это последняя надежда. Я все свое состояние отдам, только спасите моих детей! – умоляюще проговорил он.

– Дружище, – с теплотой в голосе ответил ему Смуга. – Да, мы идем туда, в неизвестность, чтобы разыскать преступника. Сами не знаем, вернемся ли мы. Но клянусь тебе, если только что-нибудь узнаю после того, как покончу с нашим делом, брошусь по следу, как гончая. Если найдем след… Обещаю тебе.

Притихший Вильмовский испытал вдруг чувство облегчения и сам был этим удивлен. Он очень сочувствовал Юсуфу и так хорошо понимал, что тот переживает. Но только теперь поляк осознал, как тяжело давалась ему охватившая его ненависть. Будто воздух, ему требовался иной повод для экспедиции. Неожиданно для самого себя он произнес:

– Если мы нападем на след… Если в этой Черной Африке мы нападем на след, мы готовы даже отложить наши планы, чтобы отыскать твоих сыновей.

У Юсуфа на глазах заблестели слезы:

– Пусть тебя вознаградит Аллах, брат, – сказал он, и Вильмовский принял к сердцу это исключительное, предназначенное лишь для близких, обращение.

А Юсуф продолжал:

– Я пошел бы с вами, но куда там – состарился…

– Ты расскажи нам подробнее, чем занимались твои сыновья, – прервал его Смуга.

– Мне мало что известно, они никому, даже самым близким, ничего не рассказывали. Просто привозили товар.

Смуга сменил тему.

– Откуда ты знал, что Ахмеду ас-Саиду нет веры? – спросил он.

– Я его хорошо знал. И догадался, потому что он не раз уже оказывался замешанным в разные подозрительные дела. «Нельзя доверять коту ключи от голубятни». А он из таких котов, что подкрадутся, притаятся и ухватят, что получше.

– Ахмед ас-Саид предал нас. Все наши неприятности начались из-за него, – заметил Вильмовский, а Смуга добавил:

– Ничего, мы с ним еще рассчитаемся!

Новицкий и Салли сидели молча. Экспедиция, задуманная как преследование преступника, на глазах меняла характер. Не только месть и чувство справедливости будут вести вперед ее участников. Они будут искать пропавших в Черной Африке сыновей Юсуфа.

Новицкий старался понять Вильмовского. Томека уже не вернуть, а у Юсуфа еще есть надежда. Но прощение – не в природе моряка. Нет, он не откажется от погони за Фараоном, пусть даже из-за этого рассорится с друзьями. Новицкий не мог сосредоточиться и был сыт по горло всякими соображениями. Ему стало душно и захотелось побыть в одиночестве. Он извинился перед всеми и вышел на улицу.

Моряк нервно прохаживался перед гостиницей и неожиданно столкнулся с каким-то выходящим из ближайшей кофейни человеком.

– Поосторожнее! – воскликнул Новицкий.

Тот поднял голову, снял шляпу, и Новицкий узнал Гарри. Поляк тут же схватил его за куртку, но Гарри вырвался и ринулся прочь по песчаной тропе куда-то в восточном направлении. Моряк без колебаний бросился за ним. Так они преодолели три, может, четыре километра и вдруг оказались среди развалин древнего Асуана. Новицкий, не привыкший к быстрому бегу, начал уставать, и хотя не потерял Гарри из виду, но и не приблизился к нему. Теперь они двигались вдоль старой стены, и моряку удалось сократить дистанцию. Гарри понял, что ему не скрыться, и остановился. Молниеносно атаковал Новицкого, умело уклонился от удара и сам попал моряку в плечо.

– Что, соскучился по мне, мерзавец? – прошипел Новицкий сквозь стиснутые зубы.

Гарри, все еще тяжело дышавший после быстрого бега, издевательски ухмыльнулся. Он взял себя за ухо и спросил:

– Помнишь?

Сказав это, он мгновенно замахнулся ножом. Новицкий сумел уклониться, резко откинувшись назад, но в эту же минуту получил сокрушительный удар в челюсть и упал на спину. Он еще услышал смех и французское слово «Адью!» – «Прощай!». Однако заметил, что Гарри исчез в какой-то расщелине. Новицкий осторожно заглянул туда, вот только в расщелине царила такая темнота, что он почуял неладное и решил вернуться сюда при свете дня.

Утром с ним пошли Абир, Салли и Смуга. Перед ними раскинулись развалины древнего Асуана, а за ними – гранитная пустыня, величественная, страшная, дикая. Розовый, серый, зеленоватый гранит в блеске солнечных лучей казался одинаково черным. Компания увидела какую-то стену, а Абир сказал:

– Это макбара!

– Макбара? – удивился Новицкий.

– Древнее мусульманское кладбище, устроенное по образцу захоронений фараонов.

– Давайте заглянем внутрь.

– Не советую, – предостерег Абир. – Не стоит нарушать покоя мусульманских кладбищ, если не хочешь остаться в Египте навсегда… с ножом в спине.

– Благодарю за предупреждение, – ответил моряк, которого эти слова совсем не убедили. – Если тому можно было, так могу и я.

Они подошли поближе, туда, где стена становилась ниже.

– А вон те домики – это что? – спросил Новицкий, поднявшись на цыпочки.

– Это как раз гробницы, – ответил Абир.

– Какие интересные, – продолжал Новицкий. – Совсем как жилые дома. А как в них хоронят покойников? Раскладывают по этажам?

Абир ответил не сразу:

– Умершие покоятся в нижней части, а наверху – помещения для приходящих сюда членов семьи.

– И часто приходят?

– Раза два в год, на целые сутки.

– Покойники лежат в гробах? – не унимался Новицкий.

– Это уникальное кладбище, такие арабские кладбища существуют только в Египте. – Араб как будто не слышал обращенных к нему вопросов.

Догадавшись, что Абир как мусульманин не хочет обсуждать эту тему, Новицкий поспешно проговорил:

– Мы отмечаем день умерших в ноябре и тоже посещаем тогда кладбища, чтобы почтить память ушедших близких. По-моему, ваши обычаи показывают, как вы чтите своих умерших родных.

– Да, мусульмане относятся к ним с величайшим почтением. – Абир снова дал втянуть себя в разговор.

Как следовало из его рассказа, мусульмане хоронили покойников в подземной части гробницы в двух помещениях, одно предназначалось для мужчин, другое – для женщин. Обмотанное простыней тело умершего укладывают на посыпанную пеплом землю. В надземной части гробницы находятся помещения для живущих членов семьи, которые два раза в год, в праздник малого и большого Рамадана[139], приходят навестить мертвых и побыть с ними весь день и ночь. Люди побогаче даже обставляют эти комнаты мебелью, чтобы было на чем спать и есть.

– Сейчас арабы уже не возводят таких дорогих гробниц, – говорил Абир. – Этот обычай канул в прошлое из-за всеобщего обнищания.

Слушая рассказ, Новицкий одновременно пытался увидеть на кладбище через стену. Оглядевшись, он подозвал своих спутников.

– Смотрите-ка, что там, за этой стеной. – Он явно был взволнован. – Подождите меня здесь. Если кто-то появится, дайте мне знать. Я войду и разведаю, что там и как. Нет ли там следов Гарри.

– Арабы в это время дня сидят дома, – заметила Салли. – Только туристы могут таскаться в такую жару.

– Лучше уж войдем все вместе, – решил Смуга.

Абир не возражал, только настороженно огляделся.

Одноэтажные гробницы были закрыты. Как у большинства строений в Асуане, крыш у них не имелось. Компания обошла кладбище в поисках какого-нибудь тайника. Однако все другие гробницы тоже оказались заперты. Вдруг Абир сказал:

– Внимание, вон у той гробницы кто-то сидит.

– Интересная гробница, – заметил Новицкий. – Хоть какое-то разнообразие в этой мрачной пустыне.

Одинокий пожилой человек в тюрбане, в просторной полосатой галабее никак не мог представлять угрозы. Он сидел на пороге гробницы. Лицо окаймляла буйная растительность. Гробница, перед которой сидел старик, напоминала часовенку с овальным входом. И вход был открыт. В середине стоял покрытый красной тканью катафалк.

Абир подошел к пожилому арабу, почтительно с ним поздоровался, заверил, что христиане с великим уважением относятся к почестям, какие мусульмане отдают своим умершим, и попросил разрешения как следует осмотреть оригинальную гробницу. Протянул ему бакшиш. Старец гневным жестом отказался, порывисто поднялся, отошел в сторону.

– Можете осмотреть гробницу, но поспешите, – сказал Абир. – И не входите внутрь!

Тем временем по другую сторону гробницы стали появляться люди. Поначалу их было только двое, но совсем скоро уже более десяти человек, выросших как из-под земли, злобными взглядами следили за каждым движением чужеземцев.

– Что-то тут затевается, – по-польски произнес Новицкий. – Давайте-ка отсюда убираться подобру-поздорову!

– Еще минуточку, – запротестовала Салли. – Гробница открыта. На всех остальных замки, а здесь приоткрыта дверца. Надо бы войти внутрь. Возможно, там тайник.

Маловероятно, но проверить необходимо.

Абир подошел к наблюдавшим и стал раздавать бакшиш. Все брали, не благодаря ни единым словом. Вперед вышел низенький, худой, сгорбленный старик в грязной галабее. Абир вступил с ним в разговор, тот с пониманием кивал головой. Когда Абир спросил, лежит ли в этой гробнице покойник, старик протянул руку и откинул занавеску, прикрывавшую продолговатый предмет, который они приняли за катафалк. Увидев это, араб, разрешивший осмотреть гробницу, подхватил с земли большой камень и двинулся к ним.

Абир тут же отошел, стал прощаться с рассерженным арабом, еще раз раздал всем бакшиш. Руки за ним протягивались медленно, как-то неуверенно, угрюмый блеск в глазах не сулил ничего хорошего.

Новицкий и Салли со Смугой медленно отступали в глубину кладбища, к пролому в ограждении. Абир отстал от них на несколько шагов, сгорбленный старик топтался возле него. Толпа арабов поначалу тоже потянулась за ними, но потом понемногу начала рассеиваться и в конце концов исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Абир подал не отходившему от него старику пачку папирос, немного сладостей. Тот, пряча подношения в галабее, прохрипел:

– Я здесь сторож, у меня есть ключи от больших гробниц.

Говоря это, он чуть распахнул галабею, показав два больших ключа, заткнутых за шнур, которым он был опоясан. Новицкий не удержался. Не говоря ни слова, он вытащил бумажник, и два египетских фунта перешли из рук в руки. Старик встревоженно огляделся, кивнул и пробормотал:

– Ладно, пущу вас и послежу, чтобы те не пришли. Плохо бы вам было. Давайте, только побыстрее.

Наконец-то они смогли попасть внутрь гробницы. Строение состояло из нескольких помещений, полом в них служил вездесущий песок, а вместо крыши – лазурное, сверкающее небо. В первых комнатах остались довольно свежие следы трапезы живых. В последней комнате, самой большой, хоронили покойников. У левой стены – мужчин, у правой – женщин, между ними – детей.

Старик страшно их подгонял, но все же впустил еще в три гробницы. Ни в одной никаких следов не было обнаружено. Когда компания покинула последнюю гробницу, расположенную у самого пролома в стене, Смуга поблагодарил старика, а Салли вручила какую-то мелочь. Прощаясь, Абир спросил, не навещал ли кто покойников в последнее время, но сторож ничего не ответил, лишь пожал плечами. Тайна осталась нераскрытой.

Рядом с гробницей, вызвавшей у них наибольший интерес, росла финиковая пальма. Старый араб сорвал зеленые продолговатые плоды, протянул их Смуге.

– Они съедобны? – спросил путешественник.

– Да, да! – подтвердил араб и жестами предложил попробовать.

Смуга разгрыз плод. Финик оказался без косточки и довольно твердым. Следопыт немного его пожевал, но через минуту рот его заполнился пеной странного неприятного вкуса. Смуга быстро отошел за гробницу и выплюнул эту гадость.

– Идемте отсюда, идемте, – подгонял он своих спутников, хотя они уже покинули кладбище. По дороге он рассказал об этом несчастном финике. Десны и язык немного одеревенели, рот все еще заполняла желтоватая пена.

– Какого черта ты берешь в рот всякую дрянь, растущую на кладбище? – рассердился Новицкий.

– Идемте быстрей в гостиницу, – торопила всех Салли.

Смуга, постоянно отплевываясь, догнал Абира, шедшего чуть впереди.

– Ты можешь сказать, что это за гадость? – спросил поляк.

– Разновидность финика, – ответил Абир. – Неужели тебя, человека, хорошо знающего Египет, нужно предупреждать?

– И самые умные люди иногда совершают глупейшие ошибки, – вздохнул Смуга. – Ты хоть скажи, разновидность эта съедобна?

– Вовсе нет! Выбрось ты их поскорее! – воскликнул Абир. – Это же яд!

Всю ночь и следующий день Смуге было не по себе. Он все-таки проглотил немного этой пены, образовавшейся во рту, но ничего серьезного с ним не случилось. Одеревенение прошло. Зачем этот старый араб предложил ему попробовать ядовитый плод, Смуга так никогда и не узнал.

На следующий день, сообщив полиции о последних событиях, группа выехала в Вади-Хальфу. В Асуане в семье Юсуфа остался Патрик, ему поручили опекать Динго. Все с сожалением простились с Абиром. Он был неопытен в таких делах и мог не выдержать тягот экспедиции.

– Считаешь, дух проснулся? – Кисуму поднялся с места и возвышался сейчас над колдуном.

– Да, да, он проснулся! Проснулся! – Колдун чувствовал за собой силу, ибо деревенские были на его стороне.

Кисуму снова сел. На них свалилось столько бед. Вождь, знакомый с христианским учением, позволил окрестить сына, но убежденность, что колдун общается с духами, сидела в нем столь же крепко, как и древние верования предков.

– Он его отметил! Отметил с детства, – шипел колдун. – Он его выбрал для себя, поселился у него в ноге. И сидит там!

Кисуму не мог оторвать от него глаз.

– Он хотел меня извести. Наслал льва, чтобы тот меня убил… Наслал льва… – шептал он почти в беспамятстве и уже сам не знал, о ком говорит – о сыне или о злом духе.

– Значит, ты понял, вождь. Пусть тебя бережет твой амулет, – уже спокойно проговорил колдун и тяжело поднялся.

Кисуму проводил его, потом снова сел и стал внимательно смотреть на Автония, и чем пристальней становился его взгляд, тем больше он замечал в глазах сына хищные отблески, какие запомнились ему в глазах льва.

Агоа тем временем снова рассказывала сказку:

– Однажды удав боа обвился вокруг лианы, чтобы побаловаться, как это делают маленькие мальчики. Как раз мимо проходил слон. Когда он увидел, что змей совсем беззащитен и сам себя связал, слон довольно рассмеялся. Он теперь был хозяином жизни и смерти пронырливой бестии.

«Смилуйся надо мной, слон! Смилуйся!» – умолял его змей.

«А что мне от этого будет?» – Слон поднял хобот и стал раскачивать лиану.

«Обещаю, что, когда бы ты меня ни позвал, я всегда приду к тебе на помощь».

Слон задумался. В его большой голове появилась мысль, что неплохо было бы иметь такого мощного союзника.

«Смилуйся, слон! – снова просил его боа. – У меня столько маленьких деток… Нехорошо лишать жизни их отца».

«И то правда», – подумал слон, но вслух сказал:

«А ты имел жалость к моим детям, которых душил в изгибах своего громадного тела? Да у них и возможности не было просить тебя о милости. Душил – и все… Брр…» Слон тряхнул и раскачал лиану. Боа взлетел к самым верхушкам деревьев.

«Не заслуживает милосердия тот, кто сам не знает жалости. Но я дам тебе шанс… Если ты успеешь развернуться и упасть на землю быстрей, чем я подниму и опущу хобот, чтобы тебя раздавить, ты будешь свободен».

А змею только того и надо было. Он и со слоном вел разговоры не потому, что рассчитывал на жалость, а просто искал способ выбраться из западни. Только слон начал опускать хобот, как боа молниеносно спустился на землю и обвился вокруг слона.

«Ха! Ха! Ха! – засмеялся он. – Теперь ты, господин слон, в моей власти. А у меня в сердце нет жалости. Так что умри!»

И змей стал кусать слона в его толстый живот. Однако слон перенес укусы спокойно, ведь у него на животе очень твердая кожа. Так же спокойно он поднял ногу и прижал шею змея. Тот застонал от боли, отпустил слона и снова стал умолять его. Но в ответ слон размозжил ему голову.

«Нет милосердия к тому, кто сам не знает жалости», – повторил он и хоботом забросил тело змея высоко на деревья, где над ним стали издеваться злые обезьяны.

Агоа закончила рассказ, а дети наперебой стали просить новую сказку.

– Расскажи, как змея соревновалась с леопардом.

– Нет! Об обезьянах и охотнике.

– О том, как газель обманула леопарда.

Кисуму с сожалением положил конец этой сцене. Он кивнул жене, чтобы она шла за ним, и сурово посмотрел при этом на Автония. Когда Агоа подбежала к нему, он наклонился и произнес:

– Ригилах-Сукуо.

Агоа с трудом подавила крик ужаса, прижав руку к губам. Перевела взгляд на играющего с детьми Автония. Мальчик казался веселым, а его увечье почти не было заметно.

Барабан колдуна не смолкал всю ночь. Колдун исполнял ритуальный танец, предшествующий жертвоприношению. Для него это был и танец победы. Он одолел вождя. Весы, определяющие, кто управляет в деревне, явно качнулись в его сторону.

В деревне никто не спал, все в ужасе прислушивались к звукам барабана. Им вторили джунгли своими ночными, таинственными голосами. К утру барабан затих, умолкли и джунгли. Раздавалось лишь тысячеголосое птичье пение. Наступал новый и прекрасный жаркий день. Люди поднимались, чтобы заняться своими трудами, ночные животные ложились спать, дневные выходили на охоту.

В деревне Кисуму этот порядок был нарушен. Из нее как раз выходило жуткое шествие, направляющееся к землям пастушьих племен бахима. Так хотел колдун, он объявил, что злые чары пришли оттуда. Вели плачущего Автония, корову, козла, собаку, несли кур.

Термиты (Termitidae) называются также белыми муравьями, потому что они, подобно этим насекомым, живут большими обществами и устраивают большие гнезда… 〈…〉 Термиты живут только в жарких странах… 〈…〉 Тело их продолговато-овальной формы, сверху несколько сплющено, голова и грудь занимают почти половину тела, лапки четырехчленистые и все одинаковой величины, крылья большие… легко отпадают, глаза обыкновенно выпучены и расположены по обеим сторонам головы… у большинства видов имеется пара простых глазков; рот хорошо развит, в особенности верхняя губа, которая оканчивается зубчатыми челюстями… 〈…〉 Ноги тонкие, но очень сильные. Цвет термитов очень разнообразен и представляет различные переходы от бурого до черного и светлого. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 3.)

Мальчик сквозь слезы смотрел на родную хижину, на озеро.

Процессия шла мимо пригорка над водопоем, где лев напал на его отца, мимо полянки, где часто прятался Автоний. На ней стояли холмики термитов. Он любил наблюдать за ними с тех пор, как отец привел его на эту полянку и стал тихонько постукивать по твердым, как броня, земляным холмикам. Молодые термиты кучками выскочили наружу, подумав, что идет дождь.

Кисуму велел то же делать и сыну. Собранные таким способом насекомые служили острой приправой к однообразной и невкусной каждодневной пище. Автоний часто приходил сюда, понимая, что термиты необыкновенно подвижны и обладают страшной силой. Куда бы они ни отправились, после них оставалась пустыня. Они способны очистить местность от падали или съесть целое дерево с корнями, стволом и ветками. Термиты пробуравливали в нем туннели, проникали в него изнутри и снаружи. Из остатков дерева они строили свои дома высотой в несколько метров, которые невозможно было разбить.

Автоний и восхищался термитами, и завидовал им. Он не сумел бы этого толком выразить, но старался им подражать. Невзрачный, тихий, увечный, он в то же время был уверен, тверд и подвижен, подобно своим любимым термитам. Из двух противоположных, казалось бы, предназначений этих африканских муравьев – уничтожать и строить – Автоний подсознательно выбрал для себя второе.

Сперва из земли, а потом из дерева он стал создавать похожие на сооружения термитов замки и изваяния.

И вот теперь с покорностью и сожалением сын вождя прощался с любимой полянкой, со своими братьями-термитами. Прощался он и с лучшим другом.

Два года назад Автоний наткнулся как-то на разоренное гнездо, следы крови и не умеющего летать и еще не оперившегося как следует птенца. Он поднял птенца, ощутил в ладонях его тепло, а затем стук крохотного сердца. Птенец быстро рос и вскоре сравнялся с мальчиком в росте. Когда он начал летать, Автоний был уверен, что птенец быстро о нем забудет. Вовсе нет. Птенец возвращался, постукивал коротким, широким клювом с острым крючком на конце, выпрашивал лакомство.

Автоний все еще думал о птенце, когда процессия достигла земель бахима. Люди Кисуму украдкой пересекли пограничный ручей, миновали полосу буша и снова углубились в джунгли. Здесь они остановились на самом краю, их путь закончился. Автоний в голос рыдал. Стражники переломали ноги животным, чтобы те не могли убежать, зарезали кур. Мальчика привязали к дереву, чтобы принести в жертву, вместе с которой из деревни должны были уйти злые духи. Колдун торжествовал, не подозревая, что совсем близко затаилась настоящая опасность.

* * *

События в Каире и Долине царей сильно поколебали то чувство всемогущества, которым давно уже упивался Железный фараон. Эти события пагубно отразились на его делах, сузили территорию деятельности. Его унизили, заставили скрываться. Он тяжело переживал свое унижение, но здесь, в Африке, вблизи озера Альберт, у него оставалось еще достаточно сил, чтобы властвовать без помех. Тут он мог приумножить богатства, начать восстанавливать утраченное.

С давних пор его люди, укрывшись близ тропинок в джунглях, хватали женщин, детей, одиноких мужчин либо просто выкупали их у вождей, чтобы потом продать в рабство. Теперь Фараон решил поставить это дело с большим размахом. Местность по берегам озера Альберт стала его временным пристанищем, государством, в котором живущие здесь негры были просто рабами. Фараон решил «очистить» территорию, по очереди захватывая деревни. На его пути встала и деревня Кисуму.

Ночь, выбранная для нападения, была сухая, тихая. Люди в деревне Кисуму безмятежно спали. Перед рассветом на краю джунглей показались отблески факелов. Через минуту хижины уже ярко пылали. Люди выбегали из них, устремлялись в сторону буша, чтобы укрыться в высокой траве. Но буш тоже горел. Им оставалось погибнуть в огне либо вернуться и попасть в руки нападавших. Многие пытались обрести спасение в джунглях, и кое-кому это удалось.

Людьми Фараона предводительствовал метис[156] по прозвищу Клинок. Это прозвище он получил из-за мастерского владения саблей, своим излюбленным оружием. Шестидесятилетний старик наглядно подтверждал известное изречение: «Бог создал белого, бог создал черного, а дьявол – метисов». Был он упитанным, но не толстым, коренастым, приземистым, с безжалостными глазами навыкате. Курчавые черные волосы, мясистые негритянские губы придавали лицу метиса выражение холодного равнодушия. Сидя по-турецки в чем-то вроде паланкина с навесом, который несли четверо невольников, одетый в легкие восточные одежды с кораллами на шее и золотыми браслетами на руках, он умело руководил отрядом из тридцати отпетых головорезов. Происходили они из разных частей Африки, но в основном из Занзибара, и из суданских племен под названием руга-руга[157], с незапамятных времен занимавшихся ловлей рабов. Опыт в этом деле у них накопился немалый. У некоторых наймитов имелось огнестрельное оружие, большинство же были вооружены саблями и дубинками. Каждый держал в руках узкое длинное копье и щит.

Деревню, которую они окружили ночью, со стороны джунглей защищал частокол, но со стороны буша преград не оказалось. Нападавшие намеревались загнать негров на берег озера, где их уже ждали лодки. Внезапность и численное превосходство являлись их главным оружием.

Когда Кисуму, разбуженный криком «улугус»[158], с оружием в руках выбежал на порог своего дома, деревня уже пылала, а людей гнали к озеру. Сопротивлявшихся безжалостно уничтожали. Вождь собрал вокруг себя с десяток воинов, решив пробираться в джунгли. Рядом бежал его старший сын, наследник, двадцатилетний Мунга. Юноша не потерял голову, не поддался панике. В схватку с нападавшими он не вступал, если только они не вставали на пути, в основном оберегал отца, который неуклюже ковылял. Джунгли были все ближе. К несчастью, Клинок заметил эту маленькую группу людей и, прихватив несколько отборных головорезов, напал на них у самого края спасительных зарослей.

Разгорелась короткая ожесточенная схватка. Мунга ловко заслонялся щитом от удара сабли и пытался сам ударить коротким боевым копьем. Однако его противник оказался искусным фехтовальщиком, он ловко уклонился и попытался достать Мунгу своим излюбленным клинком. Тот в свою очередь избежал удара. Так они и кружили друг возле друга, как лев и леопард. Сын вождя остался тем временем один, остальные воины полегли или вместе с его отцом исчезли в джунглях. Окруженный со всех сторон, он решил держаться до конца. Однако враги не собирались его убивать, он представлял для них слишком большую ценность. Молодой, атлетически сложенный, искусно владеющий оружием. За такого можно получить хорошую цену. В конце концов Мунгу ударили дубинкой по голове. Юноша без сознания упал.

На озере Альберт стояли в ожидании две длинные бочкообразные лодки, по восемь пар весел в каждой, называемые баркасами. В них загоняли и сажали на дно связанных невольников. Туда же сели и несколько бандитов. Сам Клинок занял место в собственном баркасе, в нем умещалось совсем не много людей.

Клинок сел на корме, под зонтиком, поскольку уже взошло солнце. Он был недоволен, слишком много негров сумело убежать в джунгли, слишком много хижин уцелело. «Надо бы сюда еще вернуться», – думал он, одновременно составляя в уме отчет шефу, в котором он предстал бы в наилучшем виде.

Лодки отдалялись от берега, направлялись на север, где у торговцев располагалось убежище. Пленники, связанные, обезумевшие от страха, сидели на дне баркасов, даже не сознавая, что произошло.

Мунга постепенно приходил в себя. Пут на себе он не чувствовал, – скорее всего, его, когда он потерял сознание, просто швырнули на дно лодки. В основном в ней находились женщины, дети и несколько легкораненых мужчин. Управлял лодкой стоявший на корме негр руга-руга. Стражники подкреплялись, щедро сдабривая пищу алкоголем. Шестнадцать чернокожих гребцов трудились в поте лица. О борьбе нечего было и думать.

Мунга боялся даже поднять голову, иначе кто-нибудь заметит, что он очнулся. В голове стучала одна мысль: «Надо бежать, пока плывем по озеру». Мысль перешла в решение, а решение в действие. Мунга сорвался, как пружина, перемахнул на корму, оттолкнул рулевого, и тот с плеском полетел за борт. Мунга нырнул в озеро. Раздались крики, прозвучал выстрел. Все смотрели туда, куда он прыгнул. Мунга же тем временем повернул под водой и поплыл не к берегу, а к середине озера. Прежде чем в лодке что-либо поняли, он сумел набрать воздуха и снова исчез под водой. На губах Мунга чувствовал солоноватый вкус родного озера. Когда он в очередной раз вынырнул, лодка виднелась уже вдалеке. Мунга огляделся и поплыл к восточному берегу. Только сейчас он понял, что силы покидают его. Раны причиняли мучительную боль. Усталость охватила все тело, а до берега было еще ой как далеко. Пловец терпеливо преодолевал метр за метром, время от времени отдыхал, лежа на спине. Но берег, находившийся, казалось бы, совсем рядом, приближался все медленнее. Мунга почувствовал страх.

Только теперь один из аскари смог освободить мальчика. Тот едва держался на ногах от ужаса и голода. По очереди со Смугой они донесли его до лагеря. Второй солдат остался сторожить леопарда, вернее леопардовую шкуру, пока из лагеря не придут негры, которые смогут ее снять и обработать.

Через два дня, ранним утром, Новицкий, Вильмовский и один из солдат вышли на очень низкий в этом месте берег озера Альберт. Там между горами и скалами на южном берегу озера они увидели зарево.

– Буш горит! – с тревогой произнес Новицкий.

Вскоре до них донесся какой-то необычный шум, в котором они распознали звуки боя. Они внимательно наблюдали за этой местностью, ожидая, как обернется дело. На озере тем временем появились две большие, напоминающие баркасы, лодки. Впереди шел небольшой баркас с зеленым флагом на корме. Новицкий следил за этой процессией в бинокль, затем передал его Вильмовскому.

– Трудно поверить своим глазам. Даже не пытаются скрываться.

– Невероятно, но это, видимо, рабы… – начал Вильмовский, но тут чернокожий солдат обратил их внимание на лодку, где что-то происходило. Слышались крики, звучали выстрелы.

Новицкий первым заметил, как рослый негр прыгнул в воду.

– Анджей! – крикнул он. – Этот негр, наверное, сбежал!

Сопровождавший их чернокожий солдат влез на дерево.

– Они отплыть! – сообщил он. – Он плыть!

Лодки быстро удалялись на север. Новицкий с Вильмовским подошли к кромке воды. Моряк оценивающе взглянул на мелькающую в волнах голову пловца и начал раздеваться.

– Что ты делаешь, Тадек? – удивился Вильмовский.

– Он ранен или ослаб. Ему не доплыть! – кратко ответил Новицкий и уже через минуту греб мощными руками, рассекая воду.

Помощь подоспела вовремя. Мунга с каждой минутой терял силы. Он уже начал сомневаться, что желанный берег вообще существует, но тут почувствовал, как его поддерживает чья-то сильная рука. От человека он не мог ждать помощи, а потому от всего сердца благодарил божество озера. Правда, выбравшись на берег, он заметил двух человек – еще одного белого и стоящего рядом негра-солдата. Тем не менее он опустился на колени перед своим избавителем, отбивая глубокие поклоны.

– Что ты такое делаешь, брат? – возмутился моряк.

– Он тебя благодарит! – перевел слова Мунги чернокожий солдат.

– И я благодарю его за то, что он позволил себя отбуксировать. – Новицкий тоже поклонился, комично поморщился и, многозначительно подмигнув Вильмовскому, добавил: – Ну вот, однажды в Африке меня уже признали божеством. Видать, снова повышение!

Мунга не знал, что и подумать об этих странных вазунгу[162], которые его спасли. Были ли это люди или добрые духи? Этот вопрос мучил его на протяжении всего пути, пока он шел за ними к лагерю, и сомнения возросли еще больше, когда Мунга увидел Автония, живого, здорового и явно чувствовавшего себя как дома в лагере странных пришельцев. Мунга любил брата, но не мог отступить от своей веры в магический обряд, во время которого Автония принесли в жертву, чтобы изгнать злых духов. Так что братья смотрели друг на друга с недоверием и едва обменялись парой слов.

Их поведение озадачило Смугу, он внимательно наблюдал за братьями. Смуге было известно, что благодаря миссионерам Автоний мог общаться на английском языке. Мальчик поведал ему о себе, о перипетиях своей судьбы. Но он не использовал английские слова, чтобы объяснить, что Мунга – его брат. «Тумбо модьё»[163], – сказал он, показывая на него и на себя.

Нельзя было также не заметить, что Мунга, относившийся крайне сдержанно к найденному при столь необыкновенных обстоятельствах брату, с каким-то суеверным восхищением не сводит глаз с Новицкого. Поразмыслив, Смуга подозвал моряка, и они отошли в сторону.

– Тадек, ты пока ничего не объясняй. Может, пусть лучше думают, что мы – добрые духи.

– Слушай, Ян, ты же никогда не одобрял ничего подобного, – возмутился Вильмовский, подошедший к ним как раз в тот момент и услышавший слова Смуги.

– Придет время, мы все объясним. А пока пусть думают что угодно. Это куда важнее, – подчеркнул Смуга.

Новицкий лишь рассмеялся в ответ:

– Ты ведь сам говорил, Анджей, что надо уважать чужие обычаи. И, черт меня побери, иногда это не так уж и плохо!

* * *

Деревня Кисуму не была сожжена дотла и понемногу возвращалась к жизни. Те, кто укрылся в джунглях, возвращались, чтобы похоронить умерших. Они обязаны были совершить погребальную церемонию, без нее души умерших не обретут покоя.

После плача, катания в пыли пришло время пиршества и танцев. Приготовили праздничную еду, все облачились в белые траурные одеяния из рафии, разрисовали лица мягкой белой глиной. Не успели все рассесться, чтобы начать тризну, как окружающая деревню стража дала знак, что приближаются чужие люди.

К берегу причалила небольшая рыбацкая лодка. Высадившиеся из нее люди двинулись по тропе, ведущей между густых зарослей прямо в деревню. Впереди шел Гордон, рядом с ним Мунга, а за ними Новицкий, Смуга и Автоний.

– Минутку, постойте! – позвал внезапно Новицкий. – Здесь что-то лежит.

Он зашел в заросли и вытащил оттуда большой барабан.

– Кит меня проглоти! Вот это находка!

Мунга, размахивая руками, что-то толковал Гордону.

– Он говорит, что барабан нельзя трогать, он принадлежит колдуну.

– Тогда почему этот барабан тут? – недоумевал Новицкий. Пренебрегая предупреждением, он рассматривал найденный предмет.

– Хозяин мог потерять его во время бегства, – ответил Гордон. – Вы обратите внимание на кожу, обтягивающую барабан, какая она твердая, упругая. Негры часто делают барабаны из слоновьих ушей.

– Ну и обычаи в этой Африке, – саркастически покачал головой Новицкий. – Одни стреляют в бедного сфинкса, другие губят слона, у него, видишь ли, уши, подходящие для барабана. Что за страна…

Тут к нему подошел Мунга и снова что-то стал объяснять, в его глазах одновременно отражались и страх, и решимость.

– Он просит, чтобы вы оставили барабан, – перевел Гордон.

Новицкий с вызовом посмотрел в глаза негру, который не уступал ему в росте.

– А вы ему скажите, что белых чужие чары не берут, ведь они сами – колдуны.

Гордон перевел. Мунга отошел от них испуганно и покорно, а Новицкий спокойно сунул барабан в свой рюкзак.

Перед деревней по обеим сторонам тропинки стояли женщины, преграждая дорогу толстой лианой. Новицкий пригнулся, чтобы пройти под ней. Стоящие рядом воины подняли копья, а Мунга придержал задиристого моряка.

– Минутку, – объяснил Гордон. – Деревня – это табу[164].

– Табу? А что это значит?

– Чтобы пройти дальше, нам нужно дать выкуп на поминки, – продолжал терпеливо объяснять Гордон.

– Откуда вы это знаете? – полюбопытствовал Новицкий.

– Негры раскрасили лица белым… – начал Гордон.

– Это знак траура, – ответил за него Смуга.

Когда они вручили подарки для вечернего траурного пира, Мунга провел гостей к дому вождя – своего отца. Их сопровождали все без исключения жители деревни. Они что-то говорили, жестикулировали, показывая то на Мунгу, то на Автония.

Кисуму ждал на пороге своего дома. Гордон объяснил и так понятную цель их прибытия, – вернуть Мунгу и Автония, просил разрешения переночевать. При случае преподнес Кисуму подарки, которые были приняты.

Все проходило по ритуалу, пока не появился колдун. Автоний сразу спрятался за широкой спиной Новицкого. Кисуму явно утратил уверенность в себе. Смуга и Гордон заметили замешательство вождя, но с того места, где они стояли, не могли догадаться, в чем дело. Стоявший же несколько позади Новицкий сразу уразумел, что к чему. Он прижал мальчика к себе и внимательно разглядывал старца. «Как бы его перехитрить, – размышлял Новицкий. – Вот был бы с нами Томек…» – вздохнул он, и на его глаза навернулись слезы.

Вождь отвел гостям стоявшую на краю деревни хижину – круглую, покрытую похожей на купол соломенной крышей, с дверными и оконными проемами, заслоненными веревочными занавесками из лиан. Внутри было относительно чисто.

– Тот старик, колдун, явно что-то замыслил и… – заговорил Новицкий, но тут женщины внесли еду.

– Это вам Мунга прислал, – сказала одна из них.

– Что-то действительно не так. По обычаю, вождь должен вручить нам какой-то подарок, чтобы мы чувствовали себя в безопасности. Он проявил к нам неуважение. Принял подарки, а в ответ даже не поставил угощение, – подтвердил Гордон подозрения Новицкого. – Жаль, что с нами нет солдат. – Он был явно обеспокоен.

– Конечно, вступить в деревню целой армией – это вполне по-английски, вот только доверия таким путем не завоюешь, – с вызовом заметил Новицкий.

– Солдаты придут сюда вместе с Вильмовским завтра утром, – пресек спор Смуга. – Но лучше держать оружие наготове.

Новицкий больше не высказывался. Он сидел рядом с Автонием, который не хотел отдаляться от своих белых опекунов ни на шаг. Автоний уже не принадлежал деревне, он принадлежал духам, которым его принесли в жертву. Из бросаемых взглядов и агрессивной реакции жителей деревни Новицкий понял это яснее любых слов. Он отдавал себе отчет, что появление здесь мальчика могло быть ошибкой, за которую придется заплатить. Моряк также понял, отчего Смуга, обычно противящийся использованию первобытных суеверий обитателей джунглей, на этот раз изменил своим убеждениям.

В какой-то миг к нему пришло решение, и он, к недоумению друзей, начал готовиться ко сну. Улегся поудобнее на циновке, закрыл глаза.

– Тадек, ты что? – спросил Смуга. – Мы ведь скоро идем на пир.

– Неплохо бы перед этим вздремнуть, – ответил варшавянин, и вскоре раздался его трубный храп.

Вечером прибыл Мунга с приглашением на пир и танцы. Разбуженный друзьями Новицкий объявил, что присоединится к ним позднее, а сам с помощью Автония как переводчика пошептался о чем-то с Мунгой, тот же, проводив Смугу и Гордона к боме[165], куда-то исчез.

Обоих гостей усадили рядом с вождем, что было знаком расположения. Внесли большие, наполненные доверха рисом жестяные тазы, молоко, маниоку, завернутые в листья орехи и печенную в костре картошку. Перед вождем и гостями поставили миску с мясом кур и яйцами, в глиняные кубки налили какую-то подозрительного вида жидкость. Кисуму взял кубок, пригласил белых сделать то же самое, пояснил:

– Марафу!

– Пальмовое вино, – громко перевел Гордон и потихоньку предостерег Смугу, чтобы не пил много, вино может быть «подкреплено» какими-нибудь специями.

– Кали сана. – Кисуму как будто услышал и понял Гордона.

– Говорит, что оно очень острое, – сказал англичанин.

Вино действительно обжигало горло. Настроение пирующих все улучшалось. Смуга напрасно искал глазами Новицкого. Он заметил, что не видно и Мунги. Его охватило беспокойство, он не мог понять, что замыслил моряк.

А тем временем негры поглощали невероятное количество пищи. Смуга обратил внимание Кисуму на то, что так можно и заболеть. Вождь только засмеялся и объяснил, что у него есть прекрасное лекарство, полученное от белого целителя. Смуга, заинтересованный в том, чтобы вождь как можно дольше не пьянел, попросил более подробных объяснений. Кисуму кивнул одному из своих людей:

– Хупа!

– Это значит – бутылка! – шепнул Гордон.

Перед изумленными европейцами поставили большую корзину. Вождь сам развязал плотно прилегающую крышку, откинул ее, сунул в корзину руку и вытащил небольшую, может с четверть литра, бутылку, на дне которой оставалось еще немного жидкости. С благоговением, сосредоточенно он подал ее Смуге, проговорив при этом:

– Дава кали сана!

– Да это же популярное слабительное средство! – рассмеялся путешественник, но тут же наклонился, изучая надпись на бутылке. – Невероятно! – прошептал он.

– Что такое? – заинтересовался Гордон.

– А вы посмотрите, где это средство произведено! – предложил Смуга.

– «Краков, 1905 год», – прочитал Гордон. – Так это же польское лекарство!

– С ума сойти, – сказал Смуга и намеревался уже подступиться к вождю с вопросами о «белом целителе», как вдруг все замолчали. Смуга в недоумении поднял голову.

Перед костром стоял колдун в ритуальном наряде, властным жестом он поднял руку. Это был невысокий человек, со сморщенным мрачным лицом, с блестящими глазами и неестественно расширенными зрачками. Под наброшенной на плечи леопардовой шкурой не оказалось никакой одежды, лишь медные браслеты, переплетенные черными страусиными перьями, да яркий плюмаж, тоже густо усеянный этими же перьями, украшали его. В полной тишине он начал обрядовый танец, закрутился вокруг костра, посыпая в огонь какое-то зелье, издающее острый, неприятный запах. Высокий столб дыма поднялся в воздух. Свои ритмичные движения колдун сопровождал завывающим пением.

Сначала в пении, а потом и в танце ему стали вторить и жители деревни. Мужчины тесным кругом обступили костер, вождь и его гости очутились внутри этого круга. Они ритмично ударяли по своим кожаным щитам. Сзади подвывали женщины. Кисуму вытирал пот с лица, хоть ночь и была холодной. Он, правда, пока сидел, но уже начал подрагивать в ритме пения и танца. Смуга со значением глянул на Гордона, оба незаметно подготовили оружие.

– Попробуем выбраться, – прошептал англичанин.

– Да, это наилучший выход, – ответил Смуга.

Они потихоньку стали отступать назад, туда, куда не падали отблески костра. Их движения не остались незамеченными колдуном, внешне как будто полностью отдавшимся исполнению обряда. Он внезапно вырос прямо перед ними, начал что-то ритмично выкрикивать. Ему отвечал хор мужских голосов. Смуга внимательно вслушивался в этот своеобразный диалог. Спокойно достал трубку, горящим угольком раскурил ее и затянулся.

– Подождем еще немного, – шепнул он.

Гордон посмотрел на него с восхищением.

– Зачем? Надо отсюда уходить!

– Да, только еще не сейчас.

Дымок от трубки смешивался с дымом от костра.

– Когда же? – нервничал Гордон.

– Когда они совсем перестанут соображать в этом безумии.

– Но когда же? – не уступал Гордон.

– Скоро! Потом! – ответил Смуга. – Мы оба тогда выстрелим в колдуна и побежим! Только цельтесь как следует, прямо между глаз!

Напряжение росло. Колдун завывал все быстрее, хор отвечал ему все громче:

– Кто хочет отобрать у нас наши обычаи?

– Вазунгу! – проревел хор.

– Кто пришел вместе с охотниками за рабами?

– Вазунгу!

– Кто хочет отобрать наших жен?

– Вазунгу!

– Кто ненавидит чернокожих?

– Вазунгу!

– У кого кожа цвета траура?

– У вазунгу!

– Кто пришел с севера, чтобы захватить наш край?

– Вазунгу!

– Кто виноват в бузингизи?[166]

– Вазунгу!

– Кто наслал на нас льва-людоеда?

– Вазунгу!

– Кто не дал принести жертву?

– Вазунгу!

– Кто пришел в деревню, чтобы нас уничтожить?

– Вазунгу!

– Кого надо убить?

– Ваазуунгу-у-у!!!

Смуга погасил трубку, тихо спросил Гордона:

– Готов?

– Да! – ответил тот, доставая пистолет из кобуры.

В этот момент раздался дикий грохот барабана. В свете огня появилась небольшая процессия. Впереди шел Автоний и изо всех сил колотил в барабан колдуна, за ним Мунга, не имевший на себе никаких знаков траура, зато вооруженный до зубов, а следом – Новицкий в весьма необычном виде. Разрисованный черной краской, в наброшенной на обнаженный торс шкуре леопарда, которого застрелил Смуга, с полосками из леопардовой шкуры на руках и ногах, с латунным обручем на шее, с пучком сказочно ярких перьев в волосах и с кольцами в ушах. Вид у моряка был достойный, грозный и… комичный. Он воздел руки и громко крикнул:

– Басси![167]

Наступила тишина. Колдун, захваченный врасплох, оцепенел. Негры же, наоборот, будто протрезвели. Гордон убрал пистолет, Смуга еле сдерживал смех. Медленно двигаясь, подобно громадному медведю, Новицкий сначала обошел костер, потом неожиданно остановился перед колдуном. Указав пальцем на свою голову, он с нажимом произнес:

– Рас-Сукуо!

Это означало, что в голове моряка обитает добрый дух.

Колдун едва доходил Новицкому до груди, но храбрости ему было не занимать, поэтому он не сдвинулся с места. С минуту двое в зловещей тишине мерили друг друга глазами.

Затем Новицкий неожиданно наклонился над негром и одновременно сделал шаг вперед. Казалось, что колдун еще сопротивляется, но моряк шагнул еще, и колдун стал пятиться назад. Новицкий буквально наступал ему на ноги. Снова раздался рокот барабана, и моряк начал свою великую речь.

– Мы пришли, чтобы спасти вас. Рас-Сукуо! Рас-Сукуо!

Автоний перевел с английского, а Мунга выкрикивал каждую переведенную фразу в нужном ритме. В ответ раздался шепот, выражавший изумление.

– Но мы задержались, ибо требовалось убить леопарда, чтобы вернуть вам Автония. Я понятно говорю? Рас-Сукуо! Рас-Сукуо!

Сквозь поднявшийся шум стали пробиваться несмелые возгласы одобрения. Новицкий двинулся вокруг костра в несколько странном ритме: длинный шаг, два коротких, длинный, короткие. И снова.

– Спасли Мунгу. Верно? Рас-Сукуо! Рас-Сукуо!

– Верно! Верно! Истинная правда! – Многие уже осмелели.

Новицкий жестами приглашал к участию в ритмичной процессии.

– А теперь мы убьем льва, что пожирает ваш скот и ваших людей. Согласны? Рас-Сукуо! Рас-Сукуо!

– Хавала, буана![168] – выкрикнул Кисуму.

Он или поверил, или понял игру белого человека.

– Хавала, буана, – повторил за ними хор.

– Мы хотим вас спасти. Соглашаетесь? Рас-Сукуо! Рас-Сукуо!

– Хавала, буана!

– И мы вместе уничтожим ваших врагов! Рас-Сукуо! Рас-Сукуо! Рас-Сукуо!

– Хавала, буана!

Новицкий постепенно повышал голос, а последние слова прямо-таки прокричал.

Затем он стал тихо напевать какую-то мелодию, вскоре она зазвучала слышней. Ей в такт вокруг костра закружилась толпа вооруженных негров во главе с Мунгой. На пару со смешно наряженным моряком они втянули в хоровод всех мужчин. Колдун куда-то исчез.

Услышав первые звуки мелодии, Смуга закрыл лицо руками, чуть не плача от смеха. Гордон ничего не мог понять, а Новицкий уже полностью овладел обстановкой: в сердце Черной Африки он танцевал свой танец – один длинный шаг, два коротких, один длинный, два коротких.

– Вы знаете, что они танцуют? – задыхающийся от смеха Смуга наконец смилостивился над Гордоном.

Англичанин отрицательно покачал головой.

– Это полонез!

– Полонез?

– Да, польский народный танец! Один из самых известных: «Прощание с отчизной» Огинского, – пояснил Смуга и стал подсвистывать Новицкому.

– А я думал, – проговорил Гордон, – что польский народный танец – это мазурка.

– Нет, это наш народный гимн написан в ритме мазурки, – ответил Смуга, увлекая Гордона в хоровод.

* * *

Поздно ночью Новицкий собирал заслуженные поздравления.

– Как это тебе пришло в голову? – допытывался Смуга.

– Сначала мне вспомнился трюк Томека из той, прошлой поездки в Африку. Понимаешь, негры как дети. Если их чем-то удивить, они будут считать это сверхъестественным явлением.

– Но почему полонез?

– Ну, это как-то само собой вышло. Я думал о польке, обереке, но тут нужно было что-то помедленнее, посерьезнее… Ну и сплясал полонез. А неплохо получилось, верно? – похвалился моряк.

– Очень даже неплохо, – улыбнулся Смуга. – Стоит попугать негров еще чем-то польским. Тем более здесь уже есть польский след.

– Где? – живо отозвался Новицкий.

– Да вот вождь, когда был в хорошем настроении, показал нам бутылку с лекарством, изготовленным в Кракове. И откуда оно здесь взялось?

– Ха! – развеселился Новицкий. – Для нас, поляков, ничего невозможного нет!

– Ладно, хватит об этом. Давайте решать, что делать дальше?

– Теперь мы можем действовать, пользуясь поддержкой негров, – сказал Гордон. – Но сначала надо разобраться со львом.

– Дождемся Вильмовского, тогда пойдем на охоту, – предложил Новицкий.

– В таком случае пошли спать. Столько впечатлений за день! – завершил разговор Смуга. – Мы можем спокойно спать, пока нас охраняет Мунга.

– И Автоний! – рассмеялся Новицкий, показывая на свернувшегося в клубок, сладко спящего мальчика.

* * *

Измученные битвой и пиром, негры спали. Колдун удалился в джунгли, обдумывая планы мести. Бодрствовал один вооруженный Мунга. Он был безмерно счастлив, что существа, которых туземец почитал добрыми духами, оказали ему честь своей дружбой.

«Человек с севера», известный также под именем Железный фараон, нашел покупателей, наладил доставку. Он провернул немало таких сделок. Начинал с того, что ловил негров в джунглях тихо, без особого шума. Нападение на деревню Кисуму означало, что его деятельность приобретала еще больший размах. После одного такого «мероприятия» на пароход доставили двух купцов-арабов из Асуана. Были ли они похищены или прибыли по каким-то своим делам? Никто не ломал голову над этим вопросом. Во всяком случае, вскоре после вполне гостеприимного приема к ним стали относиться как к пленникам. «Человек с севера» принял такое решение: одного он намеревался отослать на золотой рудник, второго продать на Занзибаре.

Обитатели парохода не боялись огласки, ведь их деятельность разворачивалась на территории королевства Буньоро, не поддерживающего добрых отношений с европейцами. В своем недоступном обиталище они жили как у бога за пазухой – в безопасности и безнаказанно. Напасть на их штаб-квартиру можно было только со стороны озера. С востока и юга ее защищало болото, с севера – скальный выступ высотой более пятидесяти метров, с которого стекали многочисленные ручьи. Мелководье бухты кишело крокодилами.

Благодаря Маджиду немногочисленная экспедиция белых нашла необычное жилище довольно быстро. Участники экспедиции разбили неподалеку небольшой, хорошо укрытый лагерь и, как обычно, разделились на группы.

Смуга, Новицкий и Маджид притаились на скале, прямо над пароходом. Почти не двигаясь, сливаясь со скалистой поверхностью, они терпеливо ждали. Если бы они не знали, насколько опасно это место, оно могло показаться им абсолютно спокойным и даже приятным. Сквозь постоянный шум падающей воды доносились голоса птиц – то испуганной цапли, пролетавшей над ними, то пронзительный крик выслеживающего добычу ястреба. К вечеру оживилось водоплавающее птичье сообщество, потянулся куда-то клин диких гусей. К воде подлетали из травы зимородки и бакланы. Громадные марабу и ибисы бродили в поисках лягушек. Но тройка разведчиков, не спускавшая глаз с суденышка, не замечала окружающей их красоты. Каждый, казалось, погрузился в собственные мысли.

– А ты уверен, что этот пленник-европеец существует на самом деле? – шепотом спросил Смуга Маджида.

– Да, клянусь Аллахом! Я его не раз видел своими глазами. А как его стерегут! Вожак к нему относится с большим уважением. А иногда наоборот – кажется, что он его ненавидит, – уверенно ответил Маджид.

Все замолчали. Вскоре на пустынной до сих пор палубе началось какое-то движение. По обоим бортам выстроились по несколько человек с оружием на изготовку. Это были негры либо метисы, но руководил ими европеец. Увидев его, Новицкий взвился, как пришпоренный конь.

– Тысяча чертей! – энергично выругался он. – Да это же Гарри! Тот, с корбачом.

– Кто? – рассеянно спросил занятый наблюдением Смуга. Когда Новицкий коротко все объяснил, Смуга задумался: – Значит, он человек Фараона! Неужели убьем двух зайцев разом?

– Да и одного этого было бы неплохо, – изрек Новицкий. – У меня с ним свои счеты.

На палубе откинулись люки, из трюма стали появляться какие-то фигуры – невольники. Они щурились на ярком солнце, стояли, пошатываясь. В руках все держали по миске и кружке, им туда что-то наливали. Одни ели, присев на корточки, другие стоя. Невольников было не меньше сотни. Мужчины, женщины, дети… Некоторых снова затолкали вниз.

– Убирают трюм и выносят умерших, – вполголоса пояснил Маджид.

Трупы без всяких церемоний выбросили за борт на поживу крокодилам. Новицкий сжимал кулаки, а Смуга холодно и зло взирал на происходившее. За час со всем управились, и невольников снова загнали в трюм.

– Теперь должны вывести брата, – шепнул Маджид.

– А потом? – спросил Новицкий.

– А потом европейца.

Окрестности окутались лиловыми сумерками, на болоте громко заквакали лягушки. На фоне гаснущего неба повисли тучи москитов. Раздался писк проснувшихся летучих мышей, ласточки искали ночлег. На темное небо выплыл месяц, начав свое путешествие по небу и воде. Когда открылись двери коридора, ведущего к каютам, было уже слишком темно, чтобы разглядеть выведенного пленника. Но что-то в манере двигаться, может быть его силуэт, заставило сердце Новицкого бешено забиться. Его пронзила какая-то невыразимая печаль, перехватило дыхание от тоски при мысли об утраченном навеки. Друзья в молчании наблюдали за недолгой прогулкой пленника, потом смотрели, как бандиты готовятся ко сну. Со стороны озера выставили стражу. Ночь продолжалась, слышался лишь монотонный плеск падающей воды. Больше ждать было нечего, решили вернуться в лагерь и отдохнуть до утра.

Вильмовский приготовил для них еду, все расположились у маленького костра.

– Есть ли возможность освободить пленников? – спросил Вильмовский.

– Да, но легче всего предпринять это в джунглях, – задумчиво ответил Смуга. – Здесь вон какая охрана. Прорваться со стороны озера невозможно, на это нечего и рассчитывать.

– С военной точки зрения, – вступил в разговор Гордон, который уже послал солдат с рапортом и просьбой о подкреплении, – проще всего было бы занять скалы и потребовать сдачи. А не послушаются, так поджечь это осиное гнездо…

– Я не собираюсь принимать участие в резне, в которой погибнут невинные люди, – решительно воспротивился молчавший вопреки обыкновению Новицкий.

– Лобовая атака смысла не имеет, – повторил Смуга. – Тем более что негры боятся крокодилов.

– Пока будем терпеливо наблюдать и надеяться на благоприятные обстоятельства, – решил Вильмовский. – А сейчас пошли спать, скоро рассвет.

Новицкий никак не мог заснуть. Он поднялся, когда солнце еще не окрасило горизонт, хотя обычно вставал довольно поздно. Полежать, поваляться немного в постели, разглядывая стены и потолки, потянуться – все это он относил к приятной стороне жизни. Сегодня же его подгоняло какое-то тревожное нетерпение. У тлеющего костра уже сидели Вильмовский с Маджидом. Наскоро закусив, все трое отправились на вчерашний наблюдательный пункт. В тепле солнечных лучей кверху тянулся влажный воздух. Пароход был окутан туманом, а когда он развеялся, они могли наблюдать за утренней «прогулкой» невольников. На этот раз вместе с ними вышел и Наджиб, брат Маджида. Европейца же не вывели, и Новицкий обратил внимание Вильмовского на это обстоятельство.

Они шепотом обменялись мнениями о загадочном узнике, кто это может быть и при каких обстоятельствах он попал в неволю. В конце концов согласились с предположением Маджида, что это, видимо, какой-то христианский миссионер, в последние годы их в Уганде появилось очень много – и английских, и римско-католических. Они часто даже соперничали между собой. Поскольку миссионеры не всегда достаточно уважительно относились к местным, пусть и варварским обычаям, случалось, что их убивали. Тем не менее они внесли существенный вклад в уничтожение рабства в этой части Африки. Промышлявшие работорговлей мусульмане их ненавидели, что было вполне объяснимо.

Тем временем на палубе началось оживленное движение. Выносили стулья, лавки, принесли кресло с высокой спинкой.

– Что-то затевается, – прошептал Вильмовский.

– Похоже на суд. Будут кого-то судить, – произнес Маджид.

– Как это судить? – изумился Вильмовский.

– А вот так! Их вожак считает себя законным владыкой.

– Так ведь он сумасшедший!

Маджид кивнул:

– Клянусь Аллахом, так оно и есть.

Тем временем на палубе соорудили подобие зала судебных заседаний с креслом для судьи и столиком для обвиняемого. Сзади встали охранники и несколько негров-невольников, их специально вывели для этого случая.

Когда все было готово, появились два чернокожих стражника, одетые в одинаковые белые шаровары, такие же рубашки и жилеты, в руках они держали кривые сабли, за поясом заткнуты по два серебристых пистолета.

– Это личная охрана вожака. Безжалостны и очень опасны! – прошептал Маджид.

За ними торжественно выступал человек, облаченный в нечто, полностью повторяющее одеяние фараона. Бросались в глаза скрещивавшиеся на груди атрибуты власти: бич и скипетр, напоминающий пастуший посох.

«Салли!» – промелькнуло в голове у моряка.

– Точно как во сне Салли… – начал говорить Новицкий, но тут же оцепенел, увидев идущего вслед за Фараоном человека с корбачом. После всех вывели пленника, и теперь в свете дня его можно было как следует разглядеть.

У Новицкого перехватило дыхание, бинокль выпал из рук. Вильмовский хватал воздух ртом, будто его душили. Поляки забыли о Маджиде и его объяснениях, забыли обо всем на свете. Перед ними шел Томек. Истощенный, исхудалый, но живой. Живой Томек!

Нелегко было в это поверить, после дней и недель поисков, после всех метаний между надеждой и отчаянием. Но стоял ясный день, и со скалы все отлично просматривалось. Никаких сомнений, это был Томек. Положение, в котором он находился, было пока неясно и, конечно, опасно, но главное – он жив и невредим.

– Иисус, Мария! – шептал Новицкий. – Вы меня услышали! Вы меня услышали!

По щекам Вильмовского-старшего медленно текли слезы.

То, что ему снова встретился Томек, Фараону показалось необычным поворотом судьбы. Он ведь отдал парня на милость пустыни. А пустыня отчего-то решила вернуть своего заложника. Провидение снова поставило Томека на его, Фараона, пути. Как еще можно было расценить это событие, как не сверхъестественное знамение, неведомый обет, наложенный самим Богом.

«Инш Аллах[174], – думал Фараон. – Если сам Бог отменил вынесенный мною приговор, значит хотел мне что-то внушить».

Сперва в его больной голове родилась идея – взять Томека в дело! И он был уверен, что это вполне осуществимо. Фараон знал многих европейцев, знал их невероятную алчность. Им всегда что-то было надо: денег, славы, престижа, власти или хотя бы античных реликвий и самых обычных, мало чего стоящих сувениров… Томек отвергал все предложения. Сперва это изумляло Фараона, а потом стало раздражать, злить, как и то, что он в присутствии этого пленника так легко выходил из себя.

Со временем Фараон стал считать сопротивление Томека единственной причиной всех своих неудач, символом нависшего над ним рока. Ведь Владыке пришлось срочно бежать из Фив, а дела на севере страны замерли. И он пришел к решению прекратить внутреннюю раздвоенность, вызванную «зловещим» присутствием этого узника. Но как это сделать, имея дело с законом Божьим? И Фараон выбрал… суд.

Томек занял место напротив «трона», предназначенное для обвиняемого. Молодые люди мерили друг друга взглядами. В горящих глазах судьи пылали страдание и ненависть. В глазах же обвиняемого была лишь спокойная невозмутимость. Томек не питал иллюзий, спасти его могло только чудо. Все, что он мог противопоставить ненависти, – это достоинство.

Начался суд. Судья на безукоризненном английском задавал вопросы.

И каждый раз ответом ему было молчание. Томек держался так, будто все происходящее его не касается. Он устремил взгляд поверх палубы, вдаль, на окружающий и такой прекрасный мир. Повернул голову к расположенным рядом скалам, улыбнулся про себя.

Вновь наступила тишина. Томек, все еще с тенью улыбки на губах, с иронией и презрением взглянул Фараону в глаза. Тот, хоть и обескураженный поведением Томека – повседневно Фараон сталкивался лишь с трусостью своих подчиненных, – продолжал воспринимать устроенное им судебное заседание вполне серьезно. Ввели свидетелей, сначала двоих арабов. Их показания переводили обвиняемому. Из их слов следовало, что, руководя дахабие, Томек издевался над арабским экипажем, избил и выбросил на берег других пассажиров-арабов, чтобы присвоить взятое в аренду судно.

– Всех? – спросил судья.

– Нет, – ответили свидетели. – Некоторых он заковал в наручники и хотел посадить в английскую тюрьму.

Томаш вновь усмехнулся. «Вот, – подумалось ему, – как можно извратить правду». Те люди, которым по просьбе Новицкого устроили бегство, теперь свидетельствовали против него. Но тогда их было пятеро, а здесь только двое. Где же остальные?

– Сколько вас было? – Судья как будто читал мысли Томека.

– Пятеро. Но троих застрелили при бегстве, – ответили они.

– Кто в этом виноват? – последовал очередной вопрос.

– Обвиняемый.

«Вот, значит, как, – подумал Томек. – Трое уже погибли, а эти здесь, в центре Африки. Напрасно Новицкий тешил себя надеждой, что их может ждать лучшая судьба».

Был призван в свидетели и Гарри, обвинивший Томека в разграблении гробниц. Эту часть показаний перевели даже рабам-неграм, и они бросали на Томека взгляды, полные ужаса и гнева. Туземцы весьма чтили места вечного покоя своих умерших, и надругательство над захоронениями было страшным грехом в их глазах.

Молчание Томека сочли признанием вины. Его спросили, хочет ли он что-либо сказать, и, когда он отказался, «суд» удалился на совещание.

Фараон встал, перешел на корму, обернулся к востоку и приступил к выполнению какого-то обряда. Он то вздымал руки, украшенные символами власти, то опускал их. То бил земные поклоны, обращенные к солнцу, то застывал в неподвижности с закрытыми глазами. Стоял, повернувшись ко всем спиной. Шло время…

В сиянии солнца, кажущийся маленьким на расстоянии, в своем диковинном одеянии, он очень напоминал ушебти – магическую фигурку, пришедшую из незапамятных времен: неподвижная, будто застывшая в задумчивости статуэтка фараона. Томек подумал о Салли, мечтавшей перенестись в незапамятные времена фараонов. Вспомнил отца, теперь совсем одинокого. Новицкого, оставленного в пустыне. Смугу – образец для него, Томека. «Если бы они были здесь, если бы…» – печаль сжала в тиски его сердце.

Но судья уже возвратился к своему месту, чтобы огласить приговор.

– Обвиняемый – серьезный преступник, – прозвучал его голос. – Он заслуживает смерти. Будь я обычным судьей, приговор таким бы и оказался. Но я – милосердный властелин и не приговариваю его к смерти. Поэтому мой приговор следующий – «купание»! И это все.

Приговор должен быть приведен в исполнение на рассвете.

* * *

Три человека, скрывавшиеся в тени скалы прямо над пароходом, жадно ловили каждое слово.

– Я когда-то уже видел такой суд, – возбужденно прошептал Маджид, услышав приговор. – Утром метрах в двухстах отсюда привяжут маленький пустой челнок. Потом выведут приговоренного и бросят в озеро. Если доплывет до лодки, то спасен.

– Да ведь здесь полно крокодилов!

– Конечно! И благодаря этому приговор власти будет подтвержден сверхъестественными силами, – с горечью произнес Маджид.

– Ну так за работу. У нас впереди целая ночь, – поторопил их Новицкий.

Вернувшись в лагерь, они обсудили различные планы атаки. Вариантов было не много, так что вскоре был принят один-единственный и реально возможный. Смуга обговорил его с Гордоном.

– Вы ждете в челнах. Мы попробуем попасть на пароход сверху, с горы. Обезвредим охрану. Если это получится, вы сможете подплыть. Запомни: трехкратный хохот гиены – путь свободен. Если же нет, сами знаете, что делать. Мы Томека им не отдадим, лучше погибнем вместе с ним.

* * *

Огромный красный шар солнца клонился к западу, чтобы скрыться за горами. В близившихся сумерках все приобретало более четкие очертания – взгорья, лес, отдельно стоящие деревья. Поблескивали волны на озере. Лес умолк, чтобы потом ожить голосами ночных животных.

В небольшом лагере шли лихорадочные приготовления. Новицкий и Вильмовский передали Гордону прощальные письма к Салли, ее родителям, Карским. «На всякий случай», – как сказал Вильмовский. Только Смуга никому не писал. «У меня есть только вы», – кратко объяснил он.

В конце концов все дела были переделаны. Новицкий, Смуга, Вильмовский и несколько негров, возглавляемые Мунгой, ждали наступления ночи среди скал. Однако ее приход не обрадовал, поскольку она выдалась на удивление светлой, что увеличивало опасность операции. Негры плели длинные веревки из лиан, Вильмовский и Маджид следили за двумя стражниками, охраняющими судно со стороны озера. Время от времени они вставали, потягивались, ради разминки шагали взад и вперед по палубе. Тянулись секунды, минуты, часы… Смуга дремал, прислонившись к скале, Вильмовский смотрел в звездное небо, Новицкий старательно чистил оружие. Кто-то тронул его за плечо.

– Пора! – произнес Смуга.

Новицкий кивнул, выпрямился, глянул вниз.

– Брр! Сто тысяч китов! – вздохнул он. – Ну, раз надо, так надо.

Поляки решили спуститься в месте, защищенном скалистым обрывом, под шум маленького водопада. На высоте пяти метров они высмотрели удобный скалистый выступ, на нем можно было задержаться. Спустили первый канат с закрепленной на нем деревянной колодкой, он должен был обеспечивать дополнительную страховку. Первым стал спускаться Новицкий. Он обвязал себя лианами и задиристо заявил:

– Пожелайте мне удачи. Будет что рассказать внукам!

– Удачи! – жестом напутствовал его Смуга.

Новицкий двигался очень осторожно, стараясь спускаться как можно тише. К счастью, шум воды заглушал предательские шорохи и звуки. Первые несколько метров, когда вверху еще виднелась голова Вильмовского, руководящего неграми, которые постепенно отпускали накрученный на дерево канат, были довольно легкими. Потом он посмотрел вниз. «Жаль, что я не птица. Скорее уж напоминаю медведя», – пробурчал про себя Новицкий. Всем телом он прижался к скале, нащупывая опоры для рук и ног. Он передвигался дюйм за дюймом, одновременно проверяя страховочный канат. Пальцы у него скоро одеревенели. Новицкий не раз отдыхал, вдавливаясь в скалу. К скалистому выступу он добрался полностью изможденным, весь мокрый от пота и воды стекавшего водопада.

За ним стал спускаться Смуга. Оказавшись рядом, они с облегчением вздохнули. Первая часть дела была выполнена. Они посмотрели вниз. Хотя там было темнее, чем наверху, очертания судна вырисовывались вполне четко. Сверху им спустили небольшой негритянский одноместный челнок. Смуга высунулся из-за выступа, высматривая в темноте крокодилов.

– Надеюсь, они спят.

– А если нет? Может, еще не ужинали, – тихонько засмеялся Новицкий.

– Ну, раз ты такой молодец, так давай, – подбодрил его Смуга.

Почти бесшумно они спустили челнок на воду. Смуга кивнул Новицкому на находящегося неподалеку крупного крокодила, он напоминал толстое бревно. Казалось, что он спит либо вообще неживой. Но Смуга знал, как быстро крокодил умеет нападать. Пугливый на суше, в воде он страшен. Туловище могучей рептилии лежало на болотистом берегу, а хвост скрывался в воде.

– Пока что нам везет, – прошептал Смуга как можно тише. – Внимание, – предостерег он еще раз, – у них отличный слух.

– Большая честь для варшавянина – умереть в пасти крокодила, – пробормотал моряк. Он сосредоточился, проверил оружие и мягкими, точными движениями сошел в челнок, который немного осел под его тяжестью.

Так же бесшумно, как и Новицкий, в лодку забрался и Смуга. Напрягшись, чуть шевеля веслом, они поплыли к пароходу. Следопыт не раз вытирал пот со лба. Не спуская глаз с неподвижного туловища крокодила, они обогнули мощный хвост и прижались к борту. Смуга первым очутился на палубе. Совсем скоро уже оба, притаившись, внимательно оглядывались вокруг.

На фоне ясного неба четко обрисовывалась фигура одного из стражников, прохаживавшегося взад и вперед.

«Где второй?» – Смуга задал вопрос, подняв два пальца, а Новицкий отрицательно покачал головой.

Нужно было искать второго стражника. Бесшумно передвигаясь, они возносили молитвы, чтобы вовремя его увидеть и чтобы никто при этом не проснулся. Тем временем первый стражник приблизился к борту, помочился и подошел к какой-то каморке. Из нее вышел второй стражник, он, видно, там дремал. Они тихонько перебросились словами, после чего один улегся спать, а другой начал обход.

Смуга напал на него подобно леопарду, схватил сзади за шею, не давая крикнуть, и рукояткой револьвера ударил по голове. Со спящим все произошло еще проще. Вскоре стражники лежали связанные, с кляпами во рту. В безмолвии тропической ночи раздался хохот гиены: раз… другой… третий…

Новицким и Смугой владела теперь одна мысль: как быстрее разыскать Томека. Расположение кают им было известно наизусть, они по сто раз повторяли сведения, полученные от Маджида, проверяя друг друга. С оружием в руках они смело отправились вниз.

* * *

Томека держали в помещении, когда-то служившем кладовкой для инструментов, попросту в темной норе. Сидя в ней днем и ночью, он исхудал и побледнел, но его общее состояние оказалось неплохим благодаря упорно повторяемым физическим упражнениям и тому, что духом он был не сломлен. В ту ночь он вообще не спал, ему хотелось провести последние часы своей жизни в полном сознании. Время тянулось долго, кругом царила тишина. Возможно, первый шелестящий звук юноша отметил еще в подсознании. Потом стал прислушиваться. Да, он не ошибся. Осторожные, крадущиеся шаги. Все ближе… Затихли… Неужели кто-то остановился у дверей его темницы? Тихий, чем-то знакомый звук покашливания. Томек кончиком пальцев стал мягко стучать по двери.

– Братишка! – донесся до него шепот. – Это ты?

Томеку подумалось, что ему снится.

– Тадек! Ты здесь? – прошептал он, прижавшись к двери.

Послышался едва слышный скрип двери… и он уже в объятиях друзей. Смуга торопился.

– Надо освободить рабов и захватить вожака.

– Я покажу его каюту, – предложил Томек.

Новицкий дал ему револьвер.

– Иди со Смугой, а я выйду на палубу и открою люки.

– Где остальные стражники? – Вопрос задал рассудительный, выдержанный, готовый действовать Смуга.

– Спят в каютах по коридору. А некоторые на палубе, – прошептал Томек.

– Сначала освободим рабов. Они помогут нам обезвредить охрану, – горячился Новицкий.

– У меня другое предложение, – не согласился Томек. – Давайте запрем стражников в их каюте.

– А как? – Смуге сразу понравилась эта идея.

– Двери на колышек, и дело с концом. Я ведь тоже так был заперт.

– За дело! – потер руки Новицкий.

С этим они справились быстро и без шума. Задвижки оказались весьма основательными, даже крепким мужчинам было не под силу сломать их.

– Сидят теперь, как сардины в банке, – радовался Новицкий. – Я открываю люки.

– Томек, теперь Фараон, – решил Смуга.

До сих пор удача сопутствовала им, как старый добрый друг. Смуга и Томек подошли к двери большой каюты. Смуга взялся за ручку, пробуя открыть дверь. Она была заперта на засов изнутри.

– Ян, я останусь здесь, – сказал Томек. – А ты иди, помоги Новицкому.

– Ладно. Стреляй точно в цель. И не забывай о его личной охране.

В эту минуту тишину уже понемногу рассеивающейся ночи нарушил крик. Смуга выскочил на палубу. Новицкий как раз открывал люки. Кричал Гарри, он даром времени не терял, целился в приближающиеся негритянские челноки.

– Нет! – громко выкрикнул Смуга.

Гарри вздрогнул, и пуля, не попав в Гордона, которому она предназначалась, задела плечо негра.

Бандиты, спавшие до этого на палубе, открыли беспорядочную стрельбу. Челноки тем временем причалили к борту. Гордон еще не вскочил на палубу, а Смуга уже схватился с двумя противниками. Один был сразу застрелен, другого, которому пуля задела щеку, свалил с ног сильный удар в челюсть. Отряд Гордона взял ситуацию под контроль. Кое-кто из бандитов уже сдался солдатам Гордона, с другими еще сражались негры. В битву вступили и невольники, через открытые люки выбравшиеся на палубу.

На этот раз Новицкий уже не упустил Гарри.

– Наконец-то! – воскликнул он и бросился в атаку.

Гарри чудом избежал столкновения, и моряк врезался в поручни. Он тут же обернулся и насмешливо ухмыльнулся. Новицкий долго верил, что должен победить Гарри, чтобы они могли вернуть Томека. Гарри медленно отступил, ожидая очередной атаки.

Моряк же по-кошачьи пружинисто приближался к врагу. Неожиданно противник отскочил в сторону и резко согнулся, однако Новицкий моментально разгадал его намерения и опередил его. Ногой он оттолкнул рукоятку корбача, отшвырнул его к разбросанным на палубе вещам. Одновременно последовал удар. Гарри чуть замешкался, и кулак моряка попал ему… в ухо. Новицкий не выдержал и громко рассмеялся.

– Теперь в ухо, – повторил он хорошо запомнившиеся слова. – А на это что скажешь? – И выразительно показал на подбородок.

Гарри, в черепе которого гремел целый оркестр, прохрипел:

– Попробуй! – И атаковал сам. Его кулак едва задел лицо моряка, а ответный удар в челюсть отбросил к стене каюты.

Тут уж Новицкий ураганом накинулся на Гарри. Левой рукой схватил его за рубашку у горла, прижал к стене. Сжал правый кулак, чтобы нанести решающий удар, но увидел помутневшие глаза противника, опустил занесенный кулак и оттолкнул Гарри. Тот медленно осел на палубу и не попытался подняться.

– Все, хватит с тебя! – признал Новицкий и почувствовал огромное облегчение. Он усмехнулся про себя, подошел и вытащил из-под груды вещей корбач. Победоносно щелкнул им над головой.

А Смуга тем временем спустился к Томеку. Молодой Вильмовский, побледневший от эмоций и усилий, нес вахту у дверей каюты Фараона.

– Не пытался выйти? – удивился Смуга.

– Нет, – ответил Томек.

– А стражники?

– Все еще не успокоились, пробуют освободиться. Слышишь?

– Я пришлю тебе людей. Стреляйте в каждого, кто выйдет.

Томек только кивнул, понимая, что иного решения нет.

На палубу все еще выводили невольников. Некоторые были в наручниках, другие – такие ослабевшие и больные, что им приходилось помогать. Гарри и его уцелевших людей стерегли солдаты Гордона.

– Тадек! – позвал Смуга. – Возьми людей, надо помочь Томеку.

Когда они оказались внизу, Смуга повысил голос:

– Открывай! Тебе ничто не поможет, ты окружен.

Ответом была тишина.

– Высадим двери, – предложил Новицкий.

– Только не забывайте об охране, – предупредил Смуга.

Моряк изо всех сил пнул замок, через минуту дверь распахнулась настежь и на пороге появился негр. Он замахнулся на Новицкого саблей. Тот уклонился. Раздался глухой звук выстрела, и негр ничком повалился на палубу, а сабля застряла в двери. Смуга спокойно убрал револьвер.

– Я же говорил: осторожно! – бесстрастно произнес он.

Все заглянули внутрь каюты. На постели лежал какой-то человек. Казалось, что он спит, но на прикрывавшем его одеяле виднелись пятна крови. Зрелище было не из приятных.

Смуга, Новицкий и Томек задержались в дверях. Вот человек, приведший к трагедии стольких людей. Способный, деятельный, но с разумом, охваченным болезненной, лютой идеей. Друзья так до конца не разгадали ее. Их победу отравил вкус горечи.

Новицкий все-таки приблизился и открыл лицо лежащего. Оно было черным! Значит, это не Фараон! Скорее всего, второй негр, служивший его личной охраной. Только теперь они заметили широко открытый иллюминатор. Новицкий выглянул из него и, побледнев, повернулся к друзьям.

– Там полно крокодилов, и они словно взбесились, – неохотно сказал он.

Выглянувших вслед за ним Смугу и Томека тоже охватил ужас.

– Принял смерть, которую уготовил мне, – прошептал Томек.

– Пойдем. Нам теперь здесь нечего делать, – резко бросил Смуга.

– Подожди немного. – Томеку хотелось осмотреть каюту.

На стене висели регалии фараоновой власти. Под ними на столике рядом с подсвечником стоял предмет под наброшенным на него лоскутом золотистой ткани. Под ней засверкала статуэтка фараона в охотничьем убранстве. Первым ее взял в руки Смуга.

– Салли говорила, что для золота она слишком легка. Совершенно верно.

– Ты прав, Ян, – подтвердил и Томек, загадочно улыбаясь.

– Что опять за этим кроется? – нетерпеливо спросил Новицкий.

– Когда-нибудь я вам об этом расскажу. – Томек забрал фигурку из рук Смуги.

Коридор был полон людей. У каждой каюты стояли солдаты Гордона и негры Кисуму.

– Успокойтесь! – призвал всех Смуга. – Мы даем вам две минуты, потом выкурим вас оттуда и оставим неграм.

– А вы нас отпустите? – спросил голос из-за двери.

– Никаких обещаний! – ответил Смуга. – Сдавайтесь.

– А в живых нас оставите?

– Мы передадим вас англичанам. Это их дело, как с вами поступить.

– Сдаемся, – ответил голос.

Вскоре почти тридцати торговцам рабами надели наручники – этого добра здесь хватало. Всех их затолкали в трюм, где до тех пор сидели схваченные ими негры.

* * *

Гордону пришлось остаться со своими солдатами на пароходе, чтобы охранять узников.

Поляки хотели как можно быстрее пуститься в обратный путь, их беспокоил Томек, очень ослабевший от долгого тюремного заключения. Вильмовский жаждал поскорее вывезти его из опасного, жаркого, влажного климата. Их мысли занимала и оставленная в Хартуме Салли – больная, одинокая… Когда еще дойдут до нее добрые вести! Все мечтали о том дне, когда они снова соберутся все вместе, счастливые, как никогда прежде, и, как никогда прежде, сознающие хрупкость своего счастья.

Но одно приглашение они отклонить не могли. Надо было принять участие в пиршестве, устраиваемом в деревне Кисуму. Туда отправились все четверо поляков, взяв с собой Маджида и Наджиба, освобожденного одновременно с Томеком. Смуга подстрелил двух антилоп, чтобы не прийти с пустыми руками.

Но еще до этого к Новицкому подошел Автоний.

– Куя![175] Куя! – повторял он.

– Что ты говоришь? – не понял Новицкий.

– Пойдем со мной! – сказал Автоний.

Моряк, Томек и Маджид без лишних слов двинулись следом. Мальчик привел их на свою любимую поляну и усадил в зарослях на ее краю, сам же начал кружить по лугу, тихонько посвистывая. В кустах напротив послышался шелест. Обеспокоенный Новицкий схватился за оружие, но Томек успокаивающе положил ему руку на плечо.

Одной из самых замечательных птиц Африки и даже одной из самых своеобразных птиц всего света следует считать королевского китоглава (Balaeniceps rex), являющегося представителем рода и семейства того же имени. Отличительные признаки его следующие: массивное тело, толстая шея и большая голова; мощный клюв, похожий на тяжелый деревянный башмак, с сильным зубцом на конце; очень высокие ноги с длинными пальцами и сильными когтями; широкие и длинные крылья средней длины, прямой 12-перый хвост. Преобладающий цвет его крупноперого мягкого оперения – красивый пепельно-серый. Этот исполин среди болотных птиц живет в одиночку, парами или небольшими группами в обширных недоступных болотах Белого Нила и его притоков. 〈…〉 Единственный звук, издаваемый этой птицей, – громкое щелканье клювом, напоминающее трещание аистов. (А. Брэм. Жизнь животных, т. 2.)

Из высокой травы вышла птица. Она вытянула шею и как будто потянулась, распрямляя крылья, подняла и опустила шею, что-то клекоча, словно кланяясь Автонию. А тот обнял ее за шею и стал гладить. Птица терпеливо принимала ласку. Ее перья, стальные, с небольшим зеленым и коричневым отливом, распушились от удовольствия. Автоний вполголоса что-то говорил ей, потом тихонько позвал:

– Буана! Куя![176]

Предельно осторожно они приблизились. Птица завертела головой, раскрыла огромный клюв, но, успокоенная Автонием, позволила чужакам подойти.

– Абу маркуб, – прошептал Маджид. – Голова кита, – дословно перевел он арабское название птицы.

– Так это китоглав, или королевская цапля, – подтвердил Томек. – Нам повезло. Обитает только в этой части Африки.

Все были тронуты необычной дружбой мальчика с вольной птицей. Наглядевшись досыта, они оставили Автония с его любимцем, а сами вернулись в деревню.

Вечером началось пиршество. Смуга попросил Кисуму, чтобы тот продемонстрировал им то чудесное лекарство от обжорства. Четверо поляков в изумлении рассматривали бутылочку с произведенным в Кракове лекарством, которое негры в этой деревне почитали как амулет. По словам вождя, необыкновенный белый целитель гостил в их деревне четыре года назад.

– Это был великий колдун, – рассказывал Кисуму. – Такой же, как буана, – добавил он, обращаясь к Новицкому.

– Да, верно, великий колдун, – вторил Мунга.

Кисуму порылся в корзине и с превеликим почтением добыл из нее тетрадь и… огрызок карандаша. В тетради оказалось несколько зарисовок человеческих типов, характерных для этой части Африки. Негры вспоминали, что белый человек измерял их, заглядывал в рот и все записывал в тетрадь.

– Великий, великий колдун! – повторяли они с восторгом, вращая белками глаз.

– Кто бы это мог быть? – недоумевал Новицкий.

– Думаю, какой-нибудь ученый, – ответил Вильмовский. – В последние годы было организовано немало научных экспедиций в Африку. Если это поляк, то он, наверное, родом из Галиции, раз лекарство сделано в Кракове.

* * *

Обратная дорога была запланирована таким образом, чтобы помочь Гордону доставить пленников в Хоиму – столицу королевства Буньоро. Гордон опасался, что с одной горсткой чернокожих солдат он не справится с таким заданием.

Пленников рассадили по лодкам. Держались они спокойно, не пробовали бежать. Гарри, известный как человек с корбачом, не вымолвил ни слова, сколько бы к нему ни обращались, – только смотрел взглядом, исполненным презрения и ненависти.

Из Бутиабы – одного из портов на озере Альберт – компания направилась в Хоиму. Дорога проходила мимо вулканов, склоны которых были покрыты джунглями. В них выделялись почти тридцатиметровые стволы черного и красного дерева. Дальше миновали поля, засеянные табаком, просом и кукурузой. В Хоиме путников принял британский вице-губернатор и чернокожий монарх Буньоро – Андреа Луханга. Через несколько дней они выехали из Хоимы по направлению к Реджафу.

Томек отдыхал, набирался сил. Он обещал друзьям дать полный отчет о том, что с ним произошло, как он прожил все это время, пока они считали его погибшим. Но о чем бы его ни спрашивали, он неизменно отвечал:

– Потом. Потом, когда соберемся все вместе. И не беспокойтесь, – добавлял он с искоркой прежнего юмора в глазах, – этого хватит на долгие дни и часы.

Зато они часто доставали фигурку фараона, о существовании которой и о ее потере Салли рассказывала Смуге и Вильмовскому в лагере у подножия Колоссов Мемнона. И все никак не могли решить, какую тайну она скрывает? А Томек загадочно улыбался, беря ее в руки, будто знал.