Реальность: Шварц сидит в комфортабельном коконе — в расслабленном, подвешенном состоянии — в пассажирском кресле первого класса на борту ракеты Japan Air Lines в девяти километрах над Коралловым морем. А это все — фантазия: тот же Шварц путешествует на сверкающем звездолете, плавно скользящем в межзвездных глубинах, со скоростью, в девять раз превышающей скорость света, от Бетельгейзе IX к Ригелю XXI или, может быть, от Андромеды к Малому Магелланову Облаку.
Нет никаких космических кораблей. Возможно, их никогда и не будет. И вот, прошла дюжина десятилетий после полета "Аполлона-11", а ни один человек не путешествует никуда, кроме как взад и вперед по поверхности маленькой буквы "О", Земли, потому что планеты бесплодны, а звезды недосягаемы. Эта маленькая буква "О" слишком мала для Шварца. Слишком часто мир для него тускнеет, превращается в осколок мертвого блестящего фарфора, и в последнее время у него вошло в привычку, когда мир тускнеет, искать убежища на борту этого межзвездного корабля. Итак, на борту рейса JAL 411 находится всего лишь его физическое "я", его оболочка, занимающая дорогую отдельную каюту на изящном судне на 200 пассажиров, которое, вылетев из Буэнос-Айреса вскоре после завтрака, на пару часов направится на запад вдоль Тропика Козерога и вскоре приземлится в космопорте Торрес в Папуа. Но его сознание, его
Какой он восхитительный — этот космический корабль! Как чудесны его бесчисленные пассажиры! По его переполненным коридорам бродит пестрая толпа галактических созданий, уроженцев миров Капеллы, Арктура, Альтаира, Канопуса, Полярной Звезды, Антареса, умных и красноречивых существ, дышащих метаном, азотом или аргоном, с шипастой кожей или без нее, многоруких или многоголовых или вовсе бестелесных, каждый из которых является продуктом особого, совершенно уникального и чуждого культурного развития. Среди этих разнообразных людских движений Шварц, эта суперзвезда антропологии, этот истинный наследник Кребера, Моргана, Малиновского и Мида, с удовольствием впитывает это удивительное разнообразие. В то время как на борту прозаической ракеты, этой стратосферной иглы, привязанной к Планете, невозможно отличить канадцев от португальцев, португальцев от румын, румын от ирландцев, пока они не откроют рот, да и то не всегда.
В своих мечтах он беседует с существами из системы Фомальгаут о цифровом обрезании; он записывает на пленку мелодии ахернарской глазной флейты; он узнает о магии чихания Акрукса, о сонном экстазе Альдебарана, об астероидных скульпторах Тубана. И тут, стюардесса JAL с милой улыбкой отодвигает шторку его кабинки и заглядывает к нему, возвращая его из одной реальности в другую. Она голубоглазая, с вьющимися волосами, прямым носом, тонкими губами и бронзовой кожей, генетическая смесь, типичная для двадцать первого века, возможно, меланезийско-шведско-турецко-боливийская, возможно, польско-берберско-татарско-валлийская смесь наций. Дешевый межконтинентальный транспорт сделал свое смертоносное дело: вся Земля превратилась в плавильню наций, все генофонды сплавились в одну неразделимую смесь. У Шварца возникает вопрос, почему голубые глаза — это рецессив, но он не находит удовлетворительного ответа. В любом случае, она красива. Ее зовут Дон-О, милое нейтральное имя, не связанное с какой-нибудь конкретной культурой! Они немножко флиртовали, он и она, Дон и Шварц, в редкие моменты этого короткого полета. Подмигнув, она тихо говорит: “Мы готовимся к посадке, доктор Шварц. Ваши ограничители поляризованы?”
— Я их так и не отстегнул.
— Хорошо — Голубые глаза, теплые, заинтересованные, встречаются с его взглядом. — Сегодня вечером у меня пересадка в Папуа — говорит она.
— Это здорово.
— Давайте выпьем, пока ждем выгрузки багажа, — предлагает она с веселой прямотой. — Хорошо?
— Возможно, — небрежно отвечает он. — Почему бы нет?
Ее доступность наводит на него скуку: когда-то он наслаждался состоянием охоты, теперь уже устаревшим. Когда-то такая непринужденность и прямота в такой женщине, как эта, возбудила бы его, но теперь это не так. Шварцу сорок лет, он высокий, с квадратными плечами, крепкий, в нем явно проявились крестьянские гены его суровой матери-ирландки. В его коротко остриженных черных волосах есть седина; многие женщины находят это интересным. Сейчас седые волосы редко можно увидеть. Он одет просто, но хорошо: в сандалии и сократовскую тунику. Как и следовало ожидать, его физическая привлекательность, как дома, так и за его пределами, возросла вместе с его профессиональными успехами. Он уверен в себе, не сомневается в своих силах и излучает заразительную уверенность. Только за этот месяц его лекции прослушали восемьдесят миллионов человек.
Она улавливает легкую усталость в его голосе.
— Вы, кажется, не горите желанием. Не заинтересованы?
— Вряд ли.
— Что-то не так? Чувствуете себя плохо, профессор?
Шварц пожимает плечами.
— Ужасно плохо. Тело, как сухая кость. Разум, как мертвый пепел.
Он улыбается, изо всех сил придавая своим словам всю их весомость.
Она изображает притворную боль.
— Это плохо, — говорит она. Звучит ужасно!
— Я всего лишь цитирую Чжуан-цзы. Не обращайте на меня внимания. На самом деле, я чувствую себя прекрасно, просто немного устал.
— Слишком много скайпортов?
Он кивает. "Куда бы я ни пошел, везде одно и то же", — он думает о сверкающем звездами куполе-пузыре на верхней палубе, где три бескостных спиканца танцуют танец умиротворения, чтобы скоротать долгие часы путешествия со скоростью, превышающей девять скоростей света.
— Со мной все будет в порядке, — говорит он ей, — на нашем свидании.
На ее лице — смеси всех рас — читаются облегчение и предвкушение.
— Увидимся в Папуа, — говорит она ему, подмигивает и бодро идет по проходу.
Папуа. Ко времени коктейля Шварц будет в Порт-Морсби. Сегодня вечером он читает лекции в Университете Папуа; вчера он был в Монтевидео; послезавтра он будет в Бангкоке. Он совершает большую академическую поездку. Это его год: после публикации книги "Маска под кожей" он неожиданно стал очень популярен в антропологических кругах. Он переезжает с континента на континент, делясь своей мудростью: понедельник в Монреале, вторник в Веракрусе, среда в Монтевидео, четверг — Четверг? Сегодня утром он пересек международную линию дат и не помнит, наступил ли четверг или вторник, хотя вчера наверняка была среда. Шварц уверен только в том, что сейчас июль и 2083 год, но бывают моменты, когда он не уверен даже в этом.
Ракета JAL вступает в заключительную фазу своего полета. Папуа ждет, гладкий, сияющий. Мир снова приобретает фарфоровый блеск. Он позволяет своему духу радостно перенестись к сверкающему звездолету, совершающему свой стремительный путь сквозь кружащиеся созвездия.
Он оказался в оживленном салоне на нижней палубе звездолета, где выпивал со своим попутчиком Питкином, экономистом из Йельского университета. Почему Питкин? Почему этот неотесаный, румяный человечек? Имея возможность выбирать из всего реального и воображаемого человечества, почему его подсознание решило заставить его разделить эту фантазию с таким хамом?
— Смотри, — сказал Питкин, подмигивая и ухмыляясь. — А вот и твоя девушка.
Входная дверь открылась, и вошел антареец-не-мужчина.
— Прекрати, — рявкнул Шварц. — Ты же знаешь, что ничего подобного не происходит.
— Разве ты не гонялся за ней несколько дней?
— Она не "она", — сказал Шварц.
Питкин расхохотался.
— Какая точность выражений! Какая ученость! Он говорит, что это не ”она"!
Он широко подтолкнул Шварца локтем.
— Для тебя она — это "она", друг, и не пытайся меня одурачить.
Шварц вынужден был признать, что в вульгарных намеках Питкина была доля истины. Он действительно находил антареанца — стройного желтоглазого прямоходящего гуманоида с кожей черного дерева, гибкого и блестящего, с удлиненными конечностями и плавной грацией тюленя — чрезвычайно привлекательным. Но, в то же время, он не мог думать об антареанцах как о женщинах. Он знал, что такое отношение полностью и безнадежно зависит от культуры и вида; на самом деле инопланетянин предупредил его, что земные половые различия не имеют значения в системе Антареса, что если Шварц настаивает на том, чтобы думать о “ней” в гендерном отношении, то “она” может рассматриваться только как отрицательное значение мужского пола, без какого-либо намека на биологическую женственность.
Он терпеливо сказал: “Я уже говорил вам. Антареанцы — это не мужчины и не женщины, как мы понимаем эти понятия. Если мы воспринимаем антареан как женщин, это результат нашей собственной культурной обусловленности. Если ты хочешь верить, что мой интерес к этому существу носит сексуальный характер, продолжай, но я уверяю, что это чисто профессиональный интерес.”
— Конечно. Ты просто изучаешь ее.
— В каком-то смысле так и есть. А она изучает меня. В своем родном мире она имеет статус "наблюдателя за жизнью", что, по-видимому, соответствует антареанскому эквиваленту антрополога.
— Как мило с твоей стороны. Она — твоя первая иностранка, а ты — ее первый еврей.
— Перестань называть ее "она", — прошипел Шварц.
— Но ты же делал это!
Шварц закрыл глаза.
— Моя бабушка говорила мне, чтобы я никогда не связывался с экономистами. По ее словам, у них мутное мышление и у них дурно пахнет изо рта. Она также предостерегала меня от студентов из Йельского университета. Она называла их интеллектуальными извращенцами. И вот я сижу взаперти на межзвездном корабле с пятью сотнями инопланетных существ и одним человеком, и он, очевидно — экономист из Йельского университета.
— В следующий раз путешествуй со своей бабушкой.
— Уходи, — сказал Шварц. — Перестань будоражить мои фантазии. Иди и занимайся своей унылой наукой где-нибудь в другом месте. Видишь вон тех жителей дельты Ауриганы? Залезь к ним в бутылку и расскажи им все о валовом мировом продукте. Шварц улыбнулся антареанцу, который купил напиток, что-то переливчато-голубое, и направился к ним.
— Отваливай, — пробормотал Шварц.
— Не волнуйся, — сказал Питкин. — Я не хочу вас стеснять.
Он растворился в пестрой толпе.
— Шварц, капелланцы танцуют. — Сказал антареец.
— Хотел бы я на это посмотреть. В любом случае, здесь слишком шумно.
Шварц уставился в лимонные глаза инопланетянина с вертикальным зрачком. Кошачьи глаза, подумал он. Глаза пантеры. Взгляд антареанца, как обычно, был прикован к губам Шварца: другие миры, другие обычаи. Он почувствовал странную, тревожащую дрожь желания. Но желание чего? Это было ощущение чистой потребности, неспецифической, определенно несексуальной.
— Я, пожалуй, взгляну. Ты пойдешь со мной?
Ракета из Папуа приземлилась. Шварц, перегнувшись через узкий столик в зале ожидания аэропорта Скайпорт, говорит стюардессе тихим, напряженным голосом: “В моей жизни был кризис. Все мои ценности потеряли смысл. Я обнаружил, что выбранная мной профессия была пустой, глупой, такой же бесполезной, как игра в шахматы”.
— Какой ужас, — нежно шепчет Дон.
— Вы можете понять почему. Представьте, вы путешествуете по всему миру, посещаете тысячи аэропортов в год. Везде все одинаково. Та же одежда, те же слова, те же журналы, те же стили архитектуры и декора.
— Да.
— Международная однородность. Всемирная однородность. Можете ли вы понять, каково это — быть антропологом в мире, где не осталось первобытных людей, Дон? Вот мы сидим на острове Папуа — ну, вы знаете, охотники за головами, анимизм, раскраска тела, барабаны на закате, кость в носу — и смотрим на папуасов в деловых костюмах, которые окружают нас со всех сторон. Послушайте, как они обмениваются советами по биржевым играм, обсуждают бейсбол, рекомендуют рестораны в Париже и парикмахерских в Йоханнесбурге. В других местах происходит то же самое и ни чем не отличается. Всего за одно столетие мы превратили планету в одно огромное технологичное индустриальное государство. Спутники-ретрансляторы, двухчасовые межконтинентальные ракеты, разрушение религиозной исключительности и генетических табу смешали все культуры, разве вы не видите? Вы посещаете зуни, и у них на стенах висят пластиковые африканские маски. Вы посещаете бушменов, и у них есть пепельницы японского производства с мотивами хопи. Все это — просто украшение интерьера, и за тщательно подобранными примитивными мотивами скрывается одна и та же универсальная псевдоамериканская чувственность, независимо от того, находитесь ли вы в Калахари или в тропических лесах Амазонки. Вы понимаете, что произошло, Дон?
— Это такая ужасная потеря, — печально говорит она.
Она изо всех сил старается проявить сочувствие, но он чувствует, что она ждет, когда он закончит свою проповедь и пригласит ее разделить с ним номер в отеле. Он пригласит ее, но сейчас его уже ничто не остановит, если он уже приступил к своей единственной замечательной теме.
— Культурное разнообразие исчезло с лица Земли, — говорит он. — Религия мертва; истинная поэзия мертва; изобретательность мертва; индивидуальность мертва. Поэзия. Послушайте это. Высоким монотонным голосом он повторяет:
Он вспотел. Его пение создало странную атмосферу тишины в непосредственной близости от него; головы поворачиваются, глаза прищуриваются.
— Навахо, — говорит он. — Ночной путь, девятидневное пение, видение, заклинание. Где сейчас навахо? Поезжайте в Аризону, и они будут петь для вас, да, за определенную плату, но они не знают, что означают слова, и, скорее всего, певцы лишь на четверть навахо, или на одну восьмую, или, может быть, просто нанятые хопи, переодетые в костюмы навахо, потому что настоящие навахо, если они еще остались, тоже нанялись и уехали в Мехико, нарядившись в ацтеки. Так много всего ушло. Слушайте.
Он снова поет, еще более пронзительно, чем раньше:
БАГАЖ РЕЙСА JAL 411 ВЫГРУЖАЕТСЯ В ЧЕТВЕРТОМ ЗАЛЕ, — раздается мощный механический голос.
БАГАЖ РЕЙСА JAL 411…
— Люди пялятся, — смущенно говорит Дон.
В ЧЕТВЕРТОМ ЗАЛЕ.
— Пусть они смотрят. Сделай им приятное. Это песня пигмеев из Габона, что в экваториальной Африке. Пигмеи? Пигмеев больше нет. Все люди двухметрового роста. И что мы поем? Слушайте-слушайте.
Он яростно указывает на облако крошечных золотистых динамиков, парящих под потолком. Из них доносится какой-то шлягер. Оттуда доносятся резкие слова: “Звезда… далеко… здесь… близко. Сейчас эта песня играет в каждом космопорте по всему миру”. Она тонко улыбается. Ее рука тянется к его руке, накрывает ее, прижимается к костяшкам пальцев. У него кружится голова. Толпа, взгляды, музыка, выпивка. Пластик. Все блестит. Фарфор. Фарфор. Планета превращается в блестящий фарфор.
— Том? — тревожно спрашивает она. — Что случилось?
Он смеется, моргает, кашляет, дрожит. Он слышит, как она зовет на помощь, а затем чувствует, как его душа устремляется наружу, в галактическую черноту.
Вместе с антарейцем-не-мужчиной Шварц выглянул в иллюминатор, с благоговением и восхищением наблюдая за поразительным зрелищем — капелланцы, клубящиеся снаружи корабля. Не у всех пассажиров в этом рейсе были такие уютные каюты, как у него. Капелланцы были слишком большими, чтобы подняться на борт, и вообще они предпочитали никогда не замыкаться в металлических стенах. Они путешествовали рядом со звездолетом, нежась, как скользкие киты, в таких освежающих лучах космоса. До тех пор, пока они будут держаться в пределах двадцати метров от корпуса, они будут находиться в зоне действия Двигателя Рабиновича, который унесет корабль, его содержимое и связанных с ним попутчиков к Ригелю, или Малому Магелланову Облаку, или к одной из Плеяд, к которой они направлялись со скоростью в девять скоростей света?
Он наблюдал, как капелланцы исчезают в тени корабля, оставляя за собой сверкающие белые следы. Голубые, глянцево-зеленые и бархатно-черные, они извивались и плыли, и каждый след был вспышкой золотого огня.
— В них есть опасная красота, — прошептал Шварц. — Ты слышишь, как они кричат? Я слышу.
— Что они говорят?
— Они говорят: "Приди ко мне, приди ко мне, приди ко мне!"
— Тогда иди к ним, — сказал антареец. — Просто пройди через люк.
— И погибнуть?
— И начать свой следующий промежуточный этап. Бедный Шварц! Ты так любишь свое нынешнее тело?
— Мое нынешнее тело не так уж плохо. А ты думаешь, что у меня будет когда-нибудь другое?
— А что, нет?
— Нет, — ответил Шварц. — Это все, что я получаю. А у вас разве не так?
— Когда наступит Время Открытия я получу свое следующее вместилище. Это будет через пятьдесят лет. То, что ты видишь, — это пятая форма, которую мне дали поносить.
— Будет ли следующая так же прекрасна, как эта?
— Все формы прекрасны, — сказал антареец. — Ты находишь меня привлекательным?
— Конечно.
Едва заметное подмигивание. Кивок в сторону иллюминатора.
— Таким же привлекательным, как
Шварц рассмеялся.
— Да. Но по-другому.
— Если бы я был там, ты бы вышел через люк в космос? — Кокетливо спросил антареец.
— Я мог бы. Если бы мне дали скафандр и научили им пользоваться.
— Но не иначе? Предположим, я был бы там прямо сейчас. Я мог бы прожить в космосе пять, десять, может быть, пятнадцать минут. Я там и говорю: "Иди ко мне, Шварц, иди ко мне!" Что ты сделаешь?”
— Я не думаю, что я настолько склонен к саморазрушению.
— Умереть за любовь, однако! Совершить переход ради красоты.
— Нет. Извини.
Антареец указал на колыхающихся капелланцев.
— Если бы они пригласили тебя, ты бы пошел.
— Они приглашают меня, — сказал он.
— И ты отказываешься от приглашения?
— Пока что, да. Пока что.
Антареец рассмеялся своим обычным смехом, густым серебристым фырканьем.
— Наше путешествие продлится еще много недель. Я думаю, на днях ты отправишься к ним.
— Ты был без сознания по меньшей мере пять минут, — сказала Дон. — Ты всех напугал. Ты уверен, что стоит читать сегодняшнюю лекцию?
Шварц кивнул головой и сказал: “Со мной все будет в порядке. Я просто немного устал. Слишком много часовых поясов на этой неделе”.
Они стоят на террасе его гостиничного номера. Ближе к вечеру здесь уже наступает ночь: в Южном полушарии середина зимы, хотя воздух наполнен ароматом тропических цветов. На небе появились первые звезды. Он так и не запомнил, какая из звезд какая. Вон тот яркий объект, по его мнению, может быть Ригелем, а вон тот — Сириусом, а вон тот, возможно, Денебом. А это? Это может быть красный Антарес в центре Скорпиона или это только Марс? Из-за того, что он упал в обморок в скайпорте, ему удалось отпроситься с обычного приема преподавателей и официального ужина; сославшись на необходимость отдохнуть, он договорился о простом перекусе в своем гостиничном номере на двоих. Через два часа за ним приедут и отвезут в университет для выступления. Дон внимательно наблюдает за ним. Возможно, она беспокоится о его здоровье, возможно, она просто ждет, когда он сделает первый шаг к ней. Он считает, что для всего этого будет время позже. Он предпочел бы сейчас поговорить. Разогреваясь перед аудиторией, он продолжает начатую ранее тему.
— Долгое время я не понимал, что произошло. Я рос замкнутым, отрезанным от реальности, нью-йоркским мальчиком с ясным умом и библиотечной карточкой. Я прочитал всю классику антропологии, "Образцы культуры и взросление на Самоа", "Жизнь южноафриканского племени" и прочее, и я мечтал о полевых поездках, собирал мифы, грамматику, народные обычаи, артефакты и все такое, пока в двадцать пять лет я, наконец, не занялся этим делом и вскоре начал понимать, что занялся мертвой наукой. Сейчас у нас есть только одна всемирная культура, с местными вариантами, но без принципиальных различий — на Земле не осталось ничего примитивного, а других планет нет. Необитаемых. Я не могу отправиться на Марс, Венеру или Сатурн и изучать местных жителей. Каких местных жителей? И мы не можем достичь звезд. Все, с чем мне приходится работать, — это Земля. Мне было тридцать лет, когда все встало на свои места, и я понял, что потратил свою жизнь впустую.
— Но, конечно, тебе было чему поучиться на Земле, — сказала Дон.
— Одна культура, лишенная своих корней и абсолютно однородная. Это работа для социолога, а не для меня. Я романтик, я экзотик, я хочу необычности, непохожести на других. Послушай, мы никогда не сможем по-настоящему оценить свое время и свою жизнь. Социологи пытаются достичь этого, но все, что они получают, — это груду необработанных, неудобоваримых данных. Озарение приходит позже — через два, пять, десять поколений. Но один из способов, которым мы всегда могли узнать о себе больше, — это изучать чужие культуры, изучать их полностью и определять себя, оценивая то, чем они являются, а мы — нет. Однако культуры должны быть изолированы. Сам антрополог разрушает эту изоляцию в гейзенберговском смысле, когда приходит со своей камерой и сканерами и начинает задавать вопросы, но мы можем более или менее компенсировать неизбежный ущерб, который наносит одинокий наблюдатель. Мы не можем компенсировать это, когда вся наша культура сталкивается с другой, поглощает и уничтожает ее. Что мы, технологически-механические люди, сейчас делаем повсюду. Однажды я проснулся и увидел, что не осталось никаких чуждых культур. Ха! Сокрушительное откровение! Профессия Шварца исчезла!
— Что ты сделал?
— В течение многих лет я был в полном отчаянии. Я преподавал, я учился, я совершал обычные действия, зная, что все это бессмысленно. Все, что я делал, — это просматривал записи об исчезнувших культурах, оставленные более ранними наблюдателями, и пытался найти новые сведения. Вторичные источники, устаревшие находки: я занимался оценкой сухих костей, а не сбором свидетельств. Палеонтология. Динозавры — это интересно, но что они могут рассказать вам о современном мире и значении его закономерностей? Сухие кости. Рассвет. Сухие кости. Отчаяние. А потом появилась подсказка. У меня была студентка из Нигерии, ибо — ну, по сути, она из ибо, но в ней есть что-то израильское и, по-моему, китайское — и мы очень сблизились, она была мне близка, как никто из моих сверстников, и я рассказал ей о своих проблемах. Я сказал, что собираюсь бросить все это, потому что это не то, чего я ожидал. Она рассмеялась мне в лицо и сказала: "Какое ты имеешь право расстраиваться из-за того, что мир не оправдывает твоих ожиданий? Измени свою жизнь, Том; ты не можешь изменить мир." Я спросил, "но как"? И она сказала: "Загляни внутрь себя, найди в себе первобытное, посмотри, что сделало тебя таким, какой ты есть, что сделало сегодняшнюю культуру такой, какая она есть, посмотри, как эти чуждые друг другу потоки слились воедино. Здесь ничего не потеряно, только слито воедино." Это заставило меня задуматься. Это дало мне возможность по-новому взглянуть на вещи. Это отправило меня на поиски внутреннего мира. Мне потребовалось три года, чтобы понять закономерности, прийти к пониманию того, во что превратилась наша планета, и только после того, как я принял Планету…
Ему кажется, что он говорит уже целую вечность. Говорит. Говорит. Но он больше не слышит собственного голоса. Слышен только отдаленный гул.
— После того, как я согласился…
— Ггззз… Ггззз… — раздался отдаленный гул.
— Что я говорил? — спросил он.
— После того, как ты принял Планету…
— После того, как я принял Планету, — сказал он, — я смог начать — Ггззз… Ггззз... — Что я смогу начать принимать себя.
Его также интересовали спиканы, не столько из-за них самих — они были замкнутыми, эллиптичными персонажами, замкнутыми и самодовольными, к ним было трудно подступиться, — в основном из-за явно психоделического наркотика, который они принимали каким-то сакраментальным образом перед началом каждого из своих бесконечных ритуальных танцев. Каждый раз, когда он наблюдал, как они принимают наркотик, они, казалось, специально протягивали его ему, как бы приглашая его, как бы искушая, прежде чем положить себе в рот. Он чувствовал себя наживкой, его тянуло к ним.
На борту находились три спикана, стройные существа ростом в два с половиной метра, с гибкими цилиндрическими телами и маленькими короткими конечностями. Кожа у них была как у рептилий, сухая и гладкая, темно-зеленая с желтыми полосами, но глаза были до странности человеческими — большие светло-карие глаза, печальные левантийские глаза, глаза несчастных средневековых путешественников, превращенных колдовством в змей. Шварц несколько раз разговаривал с ними. Они достаточно хорошо понимали английский — как и все галактические расы; Шварц предполагал, что это станет межзвездным языком общения, каким он был на Земле, но устройство их речевых органов было таково, что они не могли говорить на нем, и вместо этого они пользовались маленькими переводящими устройствами, висевшими у них на шеях, которые превращали их тихий шепот в янтарные слова, пульсирующие на экране.
В третий или четвертый раз, когда он осторожно заговорил с ними, он проявил вежливый интерес к их препарату. Они сказали ему, что это позволяет им установить контакт с центральными силами Вселенной. Он ответил, что на Земле тоже есть такие препараты и что он часто их употребляет, что они помогают ему лучше понять устройство космоса. Они проявили некоторое любопытство, возможно, даже сильную любознательность: читать по их глазам было трудно, а тон их голосов не давал никаких подсказок. Он достал из сумки элегантный кожаный футляр с лекарствами и показал им, что у него есть: леаритонин, псилоцеребрин, сиддхартин и кислота-57. Он описал действие каждого из них и предложил обменять любой из них на эквивалентную дозу сморщенного оранжевого грибка, который они ели. Они посовещались. Да, сказали они, мы сделаем это. Но не сейчас. Не раньше, чем наступит подходящий момент. Шварц был не настолько глуп, чтобы спрашивать их, когда это произойдет. Он поблагодарил их и убрал свои снадобья.
Питкин, наблюдавший за происходящим с дальнего конца зала, решительно направился к нему, когда спиканы удалились.
— Что ты задумал на этот раз? — спросил он.
— Как насчет того, чтобы заняться своими делами? — дружелюбно спросил Шварц.
— Ты продаешь таблетки этим змеям, не так ли?
— Давай назовем это полевыми исследованиями.
— Исследованиями? Исследованиями? Что ты собираешься делать, подцепить эту их оранжевую дрянь?
— Возможно, — сказал Шварц.
— Откуда ты знаешь, как это повлияет на метаболизм человека? Ты можешь ослепнуть, или быть парализованным, или сойти с ума, или…
— …или начать светиться, — добавил Шварц. — Это риск, на который приходится идти в полевых условиях. Первые антропологи, которые без колебаний пробовали пейот, яхе и ололиуки, принимали эти риски, и…
— Но это были снадобья, которые употребляли люди. Ты не можешь сказать, как… о… Какой в этом смысл, Шварц? Он называет это исследованиями. Исследованиями.
Питкин усмехнулся.
— Наркоман!
Шварц ответил ему насмешкой на насмешку.
— Экономист!
Сегодня в университете приличное собрание, около трех тысяч человек, все места в огромной аудитории в форме подковы заняты, и, кроме того, есть видеотрансляция, транслирующая его лекцию на все Папуа и половину Индонезии. Шварц стоит на возвышении, как полубог, под ярким светом прожектора. Несмотря на свою прежнюю усталость, сейчас он в хорошей форме: жесты широкие и решительные, взгляд повелительный, голос глубокий и звучный, слова текут свободно. “Только одна планета, — говорит он, — одна маленькая и перенаселенная планета, на которой все культуры сходятся в однообразии. Как это печально! Какими крошечными мы становимся, когда становимся похожими друг на друга!” Он вскидывает руки вверх. “Взгляните на звезды, на недостижимые звезды! Представьте, если сможете, миллионы миров, которые вращаются вокруг этих сверкающих солнц за пределами ночной тьмы! Порассуждайте со мной о других народах, других путях, других богах. Существа всех мыслимых форм, чуждые по внешнему виду, но не гротескные, не отвратительные, ибо все живое прекрасно — существа, которые дышат странными для нас газами, существа огромных размеров, существа со многими конечностями или без них, существа, для которых смерть — божественная кульминация существования, существа, которые никогда не умирают, существа которые производят на свет по тысяче детенышей за раз, существа, которые не размножаются — все бесконечные возможности бесконечной вселенной!
Возможно, в каждом из этих миров все обстоит так, как сложилось здесь. Один разумный вид, одна культура, вечная конвергенция. Но вместе взятые многие миры предлагают широкий спектр разнообразия. А теперь поделитесь со мной этим видением! Я вижу корабль, путешествующий от звезды к звезде, космический лайнер будущего, и на борту этого корабля — представители многих видов, многих культур, случайная выборка из фантастического разнообразия галактики. Этот корабль похож на маленький космос, маленький мир, закрытый, герметичный. Как волнующе находиться на его борту, сталкиваться в этом маленьком пространстве с таким богатством культурных различий! Наш собственный мир когда-то был подобен этому звездолету, маленькому космосу, несущему с собой тысячи культур, родившихся на Земле. Хопи, эскимосы, ацтеки, квакиутли, арапеши, ороколо и все остальные. За время нашего путешествия мы стали слишком похожи друг на друга, и это обеднило жизнь каждого из нас, потому что… Он внезапно запинается. Он чувствует слабость и хватается за края кафедры. “Потому что…” — думает он, — "Прожектор бьет мне в глаза. Не должно быть такого яркого света, он ослепляет. Нужно, чтобы его убрали. По ходу… по ходу нашего путешествия…” — Что происходит? Меня бросает в пот. Боль в груди. Мое сердце? Подожди, притормози, переведи дыхание. Этот свет в моих глазах…
— Расскажи мне, — серьезно попросил Шварц, — каково это — знать, что ты сменишь десять тел и проживешь больше тысячи лет?
— Сначала расскажи мне, — попросил антареец, — каково это — знать, что ты проживешь девяносто лет или меньше и умрешь навсегда.
Каким-то образом он продолжает. Боль в груди становится все сильнее, он не может сфокусировать взгляд; ему кажется, что он может потерять сознание в любой момент и, возможно, уже терял его по крайней мере один раз, но он продолжает. Опираясь на кафедру, он излагает программу, которую разработал в "Маске под кожей". Возрождение примитивного племенного строя без возрождения уродливого национализма. Стремление к возрождению чувства родства с прошлым. Резкое сокращение числа поездок, особенно туристических. Высокие налоги на экспортируемые артефакты, включая фильмы и видеосалоны. Попытка вновь создать независимые культурные единицы на Земле, сохраняя при этом нынешний уровень экономической и политической взаимозависимости. Отказ от материалистических технологических и промышленных ценностей. Новые поиски фундаментальных смыслов. Этническое возрождение, пока не стало слишком поздно, среди тех культур человечества, которые лишь недавно отказались от своих традиционных обычаев. (Он повторяет и приукрашивает этот момент специально для папуасов, правнуков каннибалов).
Дискомфорт и замешательство приходят и уходят по мере того, как он раскрывает свои темы. Он строит и строит, страстно призывая положить конец гомогенизации Земли, и постепенно физические симптомы покидают его, оставляя лишь легкое головокружение. Но по мере того, как он приближается к концу своего выступления, им овладевает другое недомогание. Его голос становится для него далеким кряканьем, бессмысленным и глупым. Он говорил все это тысячу раз, всегда под бурные овации, но кто его слушает? Кто слушает? Сегодня все кажется пустым, механическим, абсурдным. Этническое возрождение? Должны ли эти люди, стоящие перед ним, вернуться к своим набедренным повязкам и жареной свинине? Его космический корабль — это фантазия; его мечта о другой Земле — просто глупость. Что есть, то и останется. И все же он продвигается к своему заключению. Он возвращает своих слушателей на тот звездолет, он создает для них орду причудливых существ. Он завершает метафору, рисуя структуры полудюжины исчезнувших “примитивных” культур Земли, он повторяет песнопения навахо, пигмеев Габона, ашанти, мундугуморов. Все кончено. Его захлестывают каскады аплодисментов. Он остается на своем месте до тех пор, пока к нему не подходят члены спонсорского комитета и не помогают ему спуститься — они заметили его состояние.
— Ничего страшного, — выдыхает он. — Свет слишком яркий.
Дон стоит рядом с ним. Она протягивает ему напиток, что-нибудь прохладительное. Двое спонсоров начинают говорить о приеме в его честь в Зеленой комнате.
— Хорошо, — говорит Шварц. — С удовольствием.
Дон бормочет что-то протестующее. Он отталкивает ее.
— Я обязан, — говорит он ей. — Познакомиться с лидерами сообщества. Преподавателями. Сейчас я чувствую себя лучше. Честное слово.
Покачиваясь, дрожа, он позволяет им увести себя.
— Еврей, — сказал антареец. — Ты называешь себя евреем, но что это такое на самом деле? Клан, секта, община, племя, нация, что еще? Можешь объяснить?
— Ты понимаешь, что такое религия?
— Конечно.
— Иудаизм — еврейство — это одна из основных религий на Земле.
— Значит, ты священник?
— Вовсе нет. Я даже не исповедую иудаизм. Но мои предки исповедовали, и поэтому я считаю себя евреем, хотя…
— Значит, это наследственная религия, — сказал антареец, — которая не требует от своих членов соблюдения обрядов?
— В каком-то смысле, — в отчаянии сказал Шварц. — На самом деле, это скорее наследственная культурная подгруппа, развивающаяся из общего религиозного мировоззрения, которое больше не имеет значения.
— Ах. А культурные черты еврейства, которые определяют его и отделяют вас от большинства людей, — что это?
— Ну… — Шварц замялся. — Существует сложный диетический кодекс, обряд обрезания новорожденных мальчиков, обряд посвящения подростков мужского пола, язык Священных Писаний, местный язык, который евреи во всем мире более или менее понимают, и многое другое, включая определенное неосязаемое чувство принадлежности к клану и определенные взгляды, такие как своеобразный самоуничижительный стиль юмора…
— Ты соблюдаешь правила питания? Ты понимаешь язык Священного Писания?
— Не совсем, — признался Шварц. — На самом деле я не делаю ничего специфически еврейского, за исключением того, что считаю себя евреем и перенимаю многие характерные еврейские черты характера, которые, однако, больше не являются исключительно еврейскими — их можно проследить, например, у итальянцев и в некоторой степени у греков. Я, конечно, говорю об итальянцах и греках конца двадцатого века. В наши дни… — Все это стало ужасной неразберихой. — В наши дни…
— Похоже, — сказал антареец, — что ты еврей только потому, что твои предки по материнской и отцовской линии были евреями, а они…
— Нет, не совсем. Не моя мать, а только мой отец, и он был евреем только по отцовской линии, но даже мой дед никогда не соблюдал обычаи, и…”
— Я думаю, это стало слишком запутанным, — сказал антареец. — Я полностью отзываю запрос. Давай вместо этого поговорим о моих собственных традициях. Например, Время Открытия может быть истолковано как…
В Зеленой комнате около восьмидесяти или ста выдающихся папуасов протискиваются к нему с поздравлениями. “Совершенно верно”, — говорят они. ”Глобальная катастрофа". “Наш последний шанс спасти нашу культуру". Их кожа шоколадного оттенка, но их лица выдают генетическую мешанину, которая является их родословной: возможно, они называют себя арапешами, мундугуморами, чамбули, мафулу, так же, как он называет себя евреем, но они были щедро напичканы хромосомами, привнесенными китайцами, японцами, европейцами, африканцами, кем угодно. Они одеваются в современном международном стиле. Они говорят на жаргонном, живом английском. Шварц чувствует себя как при морской болезни. “Ты выглядишь ошеломленным”, — шепчет Дон. Он браво улыбается. Тело как сухая кость. Разум как мертвый пепел. Его знакомят с вождем племени, высоким, седовласым, который выглядит и говорит как профессор, юрист или банкир. Что, эти люди вернутся в горы на церемонию сбора урожая ямса? Будут ли выброшены новорожденные девочки, пуповины не обрезаны, кожа немыта, если их отцам больше не нужны девочки? Согласятся ли мальчики, вступающие в зрелый возраст, на дорогостоящие услуги инициатора, который подвергает их скарификации зубами крокодилов? Крокодилы исчезли. Шаманы стали биржевыми маклерами.
Внезапно ему становится трудно дышать.
— Вытащи меня отсюда, — хрипло бормочет Шварц, задыхаясь.
Дон с деловитостью стюардессы прокладывает ему путь сквозь толпу. Обеспокоенные спонсоры спешат ему на помощь. Его быстро доставляют обратно в отель в сверкающем маленьком автомобиле-пузыре. Дон помогает ему лечь в постель. Придя в себя, он тянется к ней.
— Ты не обязан, — говорит она. — У тебя был тяжелый день.
Он упорствует. Он обнимает ее и овладевает ею, быстро, яростно, и они двигаются вместе несколько минут, а потом все заканчивается, и он откидывается назад, обессиленный, ошеломленный. Она берет прохладную салфетку, гладит его по лбу и уговаривает отдохнуть. — Принеси мне мои лекарства, — говорит он. Он хочет сиддхартхин, но она неправильно понимает, или делает вид, что не поняла, и предлагает ему что-то синее и объемистое, снотворное, и, слишком уставший, чтобы возражать, он принимает это. Несмотря на это, кажется, что проходят часы, прежде чем он засыпает.
Ему снится, что он в космопорте, садится в ракету, летящую в Бангкок, и в тот же миг оказывается в Бангкоке — точь-в-точь как в Порт-Морсби, только более влажном — и произносит речь перед толпой восторженных тайцев, в то время как вокруг него мелькают ракеты, унося его в один космопорт за другим, а тайцы расплываются и становятся японцами, которые превращаются в монголов, которые становятся уйгурами, которые становятся иранцами, которые становятся суданцами, которые становятся замбийцами, которые становятся чилийцами, и все выглядят одинаково, все выглядят одинаково, все выглядят одинаково.
Спиканы парили над ним, извиваясь, подпрыгивая, как кобры, готовые нанести удар. Но их глаза, теплые и влажные, были сочувственными, даже любящими. Он чувствовал поток их сострадания. Если бы у них была такая мускулатура, которая позволяла им улыбаться, они бы улыбались нежно, он знал это.
Один из инопланетян наклонился ближе. Маленькое устройство-переводчик покачивалось перед Шварцем, как священный медальон. Он прищурил глаза, сосредоточившись так сильно, как только мог, на янтарных словах, быстро мелькающих на экране.
— …пришло. Мы будем…
— Еще раз, пожалуйста, — сказал Шварц. — Я пропустил кое-что из того, что вы говорили.
— Момент… настал. Мы… сейчас совершим обмен таинствами.
— Таинства?
— Снадобья.
— Снадобья, да. Да. Конечно. Шварц порылся в своей сумке. Он ощутил прохладную, гладкую кожу своего чемоданчика с лекарствами. Кожа? Может быть, змеиная. В любом случае. Он вытащил его. — Вот, — сказал он. “Сиддхартин, лиаритонин, псилоцеребрин, кислота-57". Выбирайте сами.
Спиканцы выбрали три маленьких голубых сиддхартина.
— Очень хорошо, — сказал Шварц. — Самый трансцендентный из всех. А теперь…
Самый длинный из инопланетян протянул Шварцу шарик сушеного оранжевого гриба размером с ноготь большого пальца.
— Это эквивалентная доза. Мы даем ее вам.
— Эквивалентно всем трем моим таблеткам или одной?
— Эквивалентно. Это принесет вам покой.
Шварц улыбнулся. Было время задавать вопросы и время действовать без колебаний. Он взял гриб и потянулся за стаканом воды.
— Подожди! — Крикнул Питкин, внезапно появляясь. — Что ты…
— Слишком поздно, — безмятежно произнес Шварц и проглотил спиканское снадобье одним радостным глотком.
Кошмары не прекращаются. Он кружит по Земле, как Летучий голландец, как странствующий еврей, от одного порта к другому, бесконечное путешествие из ниоткуда в никуда. Услужливые сотрудники комитета встречают его и доставляют в отель. Иногда члены комитета — это современные люди, неотличимые друг от друга, со стандартными лицами, стандартной одеждой, универсальные гибриды новой модели "унихьюман", а иногда они намеренно этнические, искусно разукрашенные, в перьях, в красках и с эмблемами племени, но их лица тоже стандартные, несмотря на яркие регалии. Их сленг — это сленг Уганды, Огненной Земли и Непала. Шварцу кажется, что это скоморохи на маскараде, во всяком случае, менее аутентичны, менее честны, чем другие, которые, по крайней мере, являются истинными представителями своей эпохи. Так что в любом случае это безнадежно. Он ударяет кулаком по подушке, стонет и просыпается. Дон мгновенно обхватывает его руками. Он бормочет бессвязные фразы ей в ключицу, а она что-то успокаивающе бормочет ему в лоб. Он понимает, что у него что-то вроде нервного срыва: новый кризис ценностей, разрушение философского синтеза, который позволил ему пережить последние несколько лет. Он привязан к колесу; он вращается, он вращается, он вращается, пересекая континенты, но ничего не добиваясь. Мне некуда идти, нет. Есть одно, только одно место, где он обретет покой, где вселенная будет такой, какой ему нужно. Отправляйся туда, Шварц. Отправляйся и оставайся там так долго, как сможешь.
— Я могу что-нибудь сделать? — Спрашивает Дон.
Он дрожит и качает головой.
— Прими это, — говорит она и дает ему какую-то таблетку. Еще один транквилизатор. Все в порядке. Все в порядке. Мир превратился в фарфор, блестящий фарфор. Его кожа на ощупь напоминает пластиковое покрытие. Прочь, прочь, на корабль. На корабль!
— Прощай, — говорит Шварц.
За пределами корабля капелланцы извиваются в своем ритуальном танце, невесомые, лишенные массы, они несутся к краю галактики со скоростью, в девять раз превышающей скорость света. Они двигаются с грацией, поразительной для существ такого огромного размера. Ослепительный свет, исходящий из центра Вселенной, попадает на их глянцевую кожу и, отражаясь, резонирует по всему спектру, разбиваясь на яркие полосы ультракрасного, инфравиолетового и экзожелтого цветов. Весь космос светится и переливается. Одна-единственная прекрасная музыкальная нота доносится издалека и, приближаясь, нарастает в бесконечном крещендо. Шварц трепещет от красоты всего, что видит.
Рядом с ним стоит антареец, гладкий, как тюлень. "Она" — определенно "она", без сомнения. Она — хватает его за руку и шепчет: “Ты пойдешь к ним?”
— Да. Да, конечно.
— Я тоже. Куда бы ты ни пошел.
— Сейчас, — говорит Шварц.
Он тянется к рычагу, открывающему люк. Он тянет его вниз. Борт космического корабля распахивается.
Антарейка заглядывает ему в глаза и блаженно произносит: “Я никогда не называла тебе своего имени. Меня зовут Дон”.
Вместе они выплывают через люк в космос.
Темнота мягко принимает их. Нет ни холода, ни давления на легкие, вообще никакого дискомфорта. Он окружен сияющими волнами, пульсирующей мантией чистого цвета, как будто он попал в самое сердце полярного сияния. Они с Дон плывут к капелланцам, и огромные существа приветствуют их глубокими, радостными, раскатистыми криками. Дон сразу присоединяется к танцу, двигая своими гибкими конечностями с невероятной легкостью; Шварц сделает то же самое через мгновение, но сначала он повернется лицом к звездолету, висящему в космосе рядом с ним, как огромная медная игла, и голосом, способным потрясти вселенные, призовет: “Приходите, друзья! Приходите все! Потанцуйте с нами!” И они прибывают, вливаясь в люк, сначала спиканы, затем все остальные, бесконечное множество существ. Путешественники с Фомальгаута и Ахернара, Акрукса и Альдебарана, с Тубана, Арктура и Альтаира, с Поляриса и Канопуса, Сириуса и Ригеля, сотни звездных созданий, счастливо высыпающих из корабля вырываются наружу, все они, даже Питкин, бедный маленький Питкин, все соединяют руки, щупальца, усики и все такое прочее, образуя огромное кольцо света в пространстве, все погружены в космическую гармонию, все танцуют. Танцуют. Танцуют.