Цикл Космический госпиталь.
2.0 Добавлены рассказы в соответствии с FANTLAB
Каждый день Ролстон отправлялся на прогулку. Сегодня, как и каждый день с начала двадцать четвертого месяца лета в Каллеке, он покинул прохладную тишину Купола через один из небольших шлюзов на уровне земли и вышел наружу. Он шел под разбухшим зловещим солнцем Каллека, осторожно обходя места, где поверхность от жары стала почти пластичной, следуя по пути, который никогда не менялся. Его мысли и воспоминания, медленно прокручивались у него в голове, глубоко пронизанные горьким чувством собственной вины. Они тоже были почти одинаковыми каждый день, а его губы разучились улыбаться.
Казалось, его ноги сами находили дорогу, потому что глаза Ролстона не видели окружающего ландшафта, а были устремлены куда-то вдаль, во времени и пространстве. В них отражалось то, что он видел: ужасная тоска, горькое замешательство и неистовый огонь нетерпения, который горел в его душе. Глаза Ролстона порой вспыхивали не совсем нормальным блеском.
В миле от купола возвышался потрескавшийся и почерневший холм, на котором не осталось и следа растительности. Чувствуя себя неловко в своем тяжелом термокостюме, Ролстон карабкался на него, пока не добрался до блестящего белого камня на вершине. Камень напоминал гигантское бугристое яйцо. Он стоял над ним, глядя на гладкую белизну измученными, сердитыми глазами. "Ты глупец", — прошептал он. "Ты маленький глупец…" Внезапно он бросился на горящую землю рядом с тем местом, где лежала Налин, и позволил боли воспоминаний снова пронзить его.
Почему она отказалась делать уколы? Этот вопрос Ролстон постоянно задавал себе. Медик из их команды признал, что она в хорошей форме, а их психолог дал ей высокую оценку по адаптивности и интеллекту, добавив, что для того, чтобы приспособить ее к жизни в любом цивилизованном обществе, потребуется совсем немного обычных курсов перевоспитания. Не было ни ментальных, ни физических барьеров, которые могли бы остановить ее, но она отказалась.
Не то чтобы она ему не доверяла. То, как они с Налин относились друг к другу, не оставляло в этом сомнений. Но что делало ее отказ таким непонятным, так это тот факт, что она была последней каллицианкой, которая не согласилась на уколы, единственной на всей этой забытой Богом планете…
Каллек был сумасшедшей, смертоносной планетой. Это был маленький, плотный мир с пологой эллиптической орбитой вокруг своей звезды, что давало ему десять лет умеренной осени-зимы-весны и два года лета, из-за жары поверхность планеты местами расплавлялась. Капитану исследовательского корабля, который обнаружил ее, хватило одного взгляда, чтобы назвать планету "Феникс". Это было единственное название, которое могло быть у такого мира, особенно после того, как он обнаружил, что на ней есть разумная, нечеловеческая жизнь, и выяснил, как местные жители адаптировались к своей адской среде обитания.
Исследовательский корабль установил ограниченную форму связи. С некоторой неохотой его капитану пришлось вычеркнуть из судового журнала это ласковое название "Феникс" и заменить его местным названием их планеты — "Каллек". Но вскоре после этого он сделал еще одно открытие, которое затмило все остальное. "Феникс-Каллек" был приговорен к смерти. Астрономическая секция корабля сообщила, что орбита планеты больше не была эллипсом, а превратилась в сужающуюся спираль, которая в конечном итоге приведет Каллек к его собственному солнцу. Конец наступит примерно через тридцать лет, но задолго до этого планета станет непригодной для жизни — для любой формы жизни.
Капитан сразу же сообщил об обнаружении обитаемой системы и предсказаниях своего астронома, а также рассказал о жалком количестве местных жителей, которым все же удалось пережить лето на планете. Он призвал Бюро внеземного образования уделить первостепенное внимание планете. Это было сделано, и всего через два года в Каллеке появилась команда преподавателей.
Команде Ролстона сказали, что это срочная работа, которую необходимо завершить до наступления каллецианского лета. В противном случае численность коренного населения сократилась бы еще больше.
Когда они приземлились, была середина весны, а до лета оставалось менее двух стандартных земных лет.
Исследовательский корабль уже пробил изрядную брешь в языковом барьере. Ролстону, как лингвисту Команды, пришлось расширять эту брешь до тех пор, пока сам барьер не рухнул и он смог не только общаться, но и обмениваться философскими концепциями без малейшего намека на двусмысленность, искажающую смысл его слов. Только тогда остальные могли приступить к работе; психолог постепенно и с невероятной тонкостью изменял сознание каллециан, пока сами туземцы практически не потребовали, чтобы врач команды изменил и их тела.
Когда это произойдет, их работа по воспитанию и образованию, на Каллеке будет завершена, и ни одного туземца не заставят делать то, чего он не хотел. Все пройдет гладко. Ролстон знал, что это делается для блага местных жителей, но иногда его беспокоили элементарные этические аспекты всего этого.
Как могли земляне быть уверены в том, что было лучше для тех, кто не был ими — для неземлян?.. Иных? Но подобные сомнения редко беспокоили его. Ему нравилась его работа.
Был построен Купол — огромная полусфера с кондиционированным воздухом, способная укрыть все местное население и прокормить его. Чтобы произвести впечатление на местных жителей презрением землян к предстоящей летней жаре, он был установлен на экваторе планеты. Затем строители, убедившись, что все будет работать должным образом, упаковали своих роботов и ушли, оставив команду наедине с настоящей работой.
Огромный купол был открыт для каллециан, и, движимые естественным любопытством, все больше и больше из них приходили полюбоваться прохладой и даже попробовать различные синтетические продукты. После все пошло намного легче, потому что каллециане были очень похожи на людей.
Тома неписаных законов, касающихся педагогов, которые эмоционально привязываются к своим подопечным, заняли бы целую книжную полку, и все они начинались с предостережений против этого. Ролстон принял эти предупреждения близко к сердцу, решив, что с ним никогда не случится ничего подобного.
Потом он встретил Налин.
Его психолог Дженнингс пытался заставить его осознать чисто объективную природу этого явления, указывая на то, что то, что Ролстон называл "любовью", было всего лишь сложным, но легко понятным взаимодействием на уровне желез, вызываемым зрительными, звуковыми и тактильными раздражителями — факт, который он сам должен был бы хорошо знать. Но презрение командного психолога было существенно смягчено уважением — Ролстон, в конце концов, был его начальником, — поэтому его предупреждения не возымели никакого действия, и он был вынужден честно признать, что Налин, насколько ему было известно, была зрелым, психически здоровым человеком. Медик Мансен, который был более чем в два раза старше Ролстона и ни с кем не считался, применил грубоватый, отеческий подход. Когда он понял, что это ни к чему не приведет, он резко напомнил Ролстону, что одно неверное движение со стороны члена команды может очень легко настроить местных жителей против него самого, тем самым полностью погубив проект. У него ни чего не получилось. Тогда Медик вышел из себя и сказал Ролстону, что, очевидно, он намерен поступать так, как ему нравится, независимо от того, о каком совете он просит. Мансен сухо высказал свое профессиональное мнение о том, что аборигенка, о которой шла речь, была физически здоровой женщиной и полностью соответствовала человеческому типу, за исключением системы грель-желез и связанных с ней отметин на коже. Он раздраженно добавил, что успешное скрещивание весьма вероятно, при условии, конечно, что она пройдет переделку, которую они назвали «стандартизация».
Но Налин не поддавалась на уговоры. Ролстон очень старался заставить ее сделать это еще до того, как осознал, что влюблен в нее, а когда это произошло, он старался еще больше. Во время занятий по изучению языка он всегда переводил разговор на тему других планет и народов Галактики, рассказывая ей, насколько большинство из них отличаются друг от друга, но в то же время в основе своей похожи, и подчеркивая тот факт, что всеобщий мир и счастье возможны только тогда, когда не останется никаких различий.
Иногда он не совсем правильно выражал свои мысли. Он заикался, во рту у него пересыхало, и он чувствовал себя как туго сжатая пружина, когда она была рядом. Он не мог отвести от нее глаз.
На ней была короткая белая туника, обычная для Каллека. Ее лицо идеальной формы, руки и ноги были загорелыми до глубокого коричневого цвета, а каждый квадратный дюйм кожи был покрыт тонким золотым узором сети греля — словно второй капиллярной системой, расположенной снаружи кожи. Это, а также копна белоснежных волос, служивших еще одной защитой от палящего летнего зноя Каллека, было единственным внешним отличием между ней и земной девушкой. Но больше всего он наблюдал за ее глазами, которые светились энтузиазмом и возбуждением, когда он рассказывал об этих далеких местах и странных людях. Переориентация местных жителей на самом деле была работой психолога, но Дженнингс был очень занят примерно с двумя десятками каллицианцев, которые все были готовы обратиться за стандартизацией, и в данном случае выполнять за него работу другого человека было очень приятно.
Это было так приятно, что постепенно беседы с ней стали занимать его свободное время. Он совсем не возражал против этого. Самым счастливым временем его дня были прогулки на закате, как раз перед началом ночных дождей. Весна была в самом разгаре, и повсюду вокруг семена-шарики почти вырывали из земли свои родительские растения. Время от времени отдельные их группы вырывались на свободу с негромкими звуком рвущейся материи и поднимались к поверхности своего атмосферного океана, как гроздья ярких пузырьков. Он объяснял или спорил с ней по каким-то логическим или этическим вопросам, а иногда просто разговаривал ни о чем. Постепенно, по мере того как проходили дни, и теперь уже лишенная семян растительность начала увядать в жарком наступлении лета, то, что начиналось как удовольствие, превратилось в необходимость. Внезапно он понял, что не может прожить без нее ни одного дня.
К сожалению, накал их споров не отставал от быстро растущей температуры, пока в один прекрасный день они не перешли все границы.
В тот день они стояли на склоне холма, с которого открывался вид на Купол, и словесно разрывали друг друга на части. Он назвал ее глупой, недалекой, варварской. Она была безмозглой дикаркой, которая сейчас не могла и, вероятно, никогда не сможет понять такую абстракцию, как альтруизм, или вбить себе в голову, что земляне здесь только для того, чтобы помочь ей. Только идиот или маньяк-самоубийца захотел бы оставаться в этом мире, похожем на вертел…
— Ты эгоистично хочешь помочь мне, — перебила его Налин. Ее лицо было напряжено от гнева, и скулы резко и рельефно выделялись на ее лице. — Ты не альт… альтру… — Она запнулась на незнакомом слове.
— Да. Я хочу тебя для себя, — сердито признался Ролстон. — Но это совсем другое дело. — Это… — попытался объяснить он, но ему было жарко, он весь взмок, и его ужасно раздражали эти бессмысленные споры. Внезапно ему захотелось сбежать от всего этого — от планеты, от Команды, от всего на свете. Его объяснение было произнесено таким презрительным тоном, что это прозвучало как смертельное оскорбление.
Но Налин не была совсем беззащитной. За последние месяцы они стали очень близки, гораздо ближе, чем он предполагал. Налин знала о его слабостях и говорила вещи, которые причиняли ему такую же боль, какую он причинял ей. Ссора разгоралась до тех пор, пока они не начали кричать друг на друга на своих родных языках, их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга. Затем внезапно его руки обхватили ее, и ее горячие слезы потекли по его шее, и он начал говорить ей, что он подлый и презренный человек, и что он не имел в виду то, что сказал, и что он любит ее и хочет быть с ней до конца своих дней.
Сквозь слезы она сказала ему почти то же самое, и прошло много времени, прежде чем они расстались.
После этого они не ссорились целых три дня.
Это должно было быть легко. Ролстон знал, все, что ему нужно было сделать, — это заставить Налин осознать, как подсознательно, так и сознательно, что она живет только в одном мире из миллионов, и что после того, как она покинет Каллек, можно будет жить практически в любом другом. Он также знал, что, если бы она согласилась на стандартное лечение, несколько оставшихся каллекианцев, которым не делали прививки, последовали бы ее примеру, потому что они относились к ней с большим уважением. Каллек был бы эвакуирован, как и было запланировано, и все были бы счастливы.
Снова и снова Ролстон рассказывал ей о работе педагогов и о событии в невероятно далеком прошлом, которое сделало эту работу необходимой.
Так давно, что об этом не сохранилось даже мифов, человеческая раса начала программу межзвездной колонизации. Но эта экспансия оказалась преждевременной. Вместо того чтобы сначала разработать быстрое средство межзвездных путешествий, такое как варп-двигатель, земляне использовали корабли, которые представляли собой не что иное, как гигантские реактивные снаряды. При этом они целиком полагались на свои потрясающие познания в биологии. Путешествуя в течение столетий в состоянии анабиоза, они достигли планет других солнц. Эти планеты редко подходили для них, если вообще когда-либо подходили, но поскольку у них, должно быть, не было технологий, чтобы либо искать более подходящие, либо переделывать существующие под себя, они были вынуждены выбирать единственную альтернативу — жить вечно на борту своих кораблей. Они приспособились к планетам.
И на сотнях миров по всей Галактике они процветали.
В холодном мире Вимарр-Девять подвижные меховые шарики, которые встретили первых исследователей-землян, поначалу не были похожи на людей, но это были они. А под зловонной, разъедающей атмосферой Тоскаммерланга Четвертого существовала процветающая цивилизация, в том числе человеческая. В океаническом мире Ресслоне обитала раса человекообразных амфибий и так далее. Визуально различимы были не все отличия, но они были. Способность дышать под водой, приспосабливаться к ошеломляющим колебаниям температуры и холода, а в некоторых случаях даже к ограниченным формам физических метаморфоз. Земляне нигде не обнаружили суб- или сверхчеловеческих существ, вместо этого были разумные человеческие существа, которые, благодаря наличию определенных специализированных органов — идеально подходили к окружающей среде. Инопланетяне.
А внеземное население Галактики означало для землян только одно. Война…
Это была та часть, которую было трудно донести до Налин. Все эти планеты, каждая со своей культурой, этическим и моральным кодексом, шокирующе отличаются друг от друга и в большинстве случаев взаимно отталкивают друг друга. К счастью, ни одна из этих рас не смогла совершать межзвездные полеты. Но когда они это сделали…
Землянам надоела война, и они были достаточно эгоистичны, чтобы не захотеть ввязываться в какой-нибудь будущий межзвездный конфликт. Однако они были достаточно альтруистичны, чтобы попытаться сделать такую войну невозможной.
Ответом, казалось, была стандартизация, устранение физических и ментальных различий. Если бы все цивилизации придерживались одинаковых этических норм, война была бы невозможна. По крайней мере, они на это надеялись. Поэтому они приступили к превращению — с помощью установок для контроля погоды, экологической инженерии и специальных групп преподавателей — каждой обитаемой планеты, которую они находили, в другую Землю.
С Каллеком все было по-другому, там были обычные специалисты и посменная работа. Говоря официальным языком, стандартизация и эвакуация. Каллекианцы должны были быть рады покинуть такое убийственный мир. Ролстон не мог понять, почему Налин казалась такой фанатично привязанной к этому месту. Но она была такой.
Даже когда он в сотый раз сказал ей, что хочет жениться на ней и взять с собой, куда бы он ни поехал, она все равно не согласилась. Он умолял ее. Он рассказывал ей о мирах, которые она могла бы увидеть вместе с ним, о планетах, где летом было не жарче, чем внутри Купола, и где растения росли круглый год, а также цветы, которые были настолько прекрасны, что она должна была увидеть их своими глазами. И цивилизации, и города. Он рассказал ей о том, как великолепно одеваются местные женщины — как люди, так и инопланетянки. Налин слушала все это с изумлением и тоской в глазах, но все равно отказывалась делать уколы. Она любила его, но…
Ролстон, испытывая неловкость, обратился за помощью к психологу команды.
— Ты слишком напористы, — прямо сказал ему психолог, — переоцениваешь свои способности. И ты еще больше все испортил, рассказав ей слишком много — слишком много — о предназначении преподавателей и о нечеловеческой проблеме, которую мы пытаемся решить. При продаже человек сосредотачивается на качестве товара, а не на размере прибыли, если таковая имеется, которую он приносит.
— Если бы я занялся Налин, она давно согласилась бы на стандартизацию, как все, — сердито добавил он, — если бы я ей занимался. Но нет, ты захотел помочь, ты позволил себе увлечься девушкой и так все испортить, что я уже ничего не могу поделать…
Ролстон употребил в адрес психолога несколько грубых выражений, которые тот выслушал с интересом врача-терапевта, затем извинился и ушел, чтобы снова найти Налин.
В конце концов, он уговорил ее согласиться поговорить о прививках с доктором Мансеном.
Это было серьезной ошибкой.
Понятно, что медик был раздражен продолжающейся нерешительностью последнего неизмененного человека, оставшегося на планете, — человека, который уже задержал завершение работы более чем на два месяца из-за того, что никто из других аборигенов не хотел улетать без нее. Головной офис команды также был обеспокоен задержкой — команда всегда была срочно нужна в другом месте. И в любом случае Мансен категорически возражал против того, чтобы тратить свое время на ожидание, пока кто-нибудь примет решение. Возможно, это нетерпение было не очень хорошо замаскировано, или он тоже слишком настойчиво приводил свои аргументы.
Налин находилась в сильнейшем напряжении, ее практически раздирали надвое противоборствующие силы, обусловленные окружающей средой, и ее эмоциональное чувство к Ролстону — и то, и другое было почти непреодолимым. Она была очень молчалива, когда после этого встретилась с Ролстоном, и задумчива.
Ролстон, полагая, что она вот-вот сдастся, решил покончить с этим делом навсегда. Его просьбы и аргументы, несомненно, были убедительными. Но аргумент в виде дубины был бы более изящным.
Налин взорвалась.
Она начала с того, что сказала ему, что она ненормальная и что он всего лишь хочет таскать ее за собой, как своего рода домашнее животное. Доктор Мансен сказал ей, что отметины на коже никогда полностью не исчезнут, как и связанная с ними система грель-желез, хотя инъекции нейтрализуют их. Он был ненормальным, раз хотел жениться на такой уродке, как она. Люди смеялись над ней, куда бы она ни пошла с ним, и он тоже смеялся над ней. Она обвиняла его в том, что он был садистом, эгоистом-маньяком. Она ненавидела его, его команду и всех землян, которые когда-либо существовали, но больше всего ей не хватало земных слов, чтобы сказать ему, как сильно она его ненавидит, но она все же попыталась…
Ролстон резко ответил, что она не понимает, о чем говорит, и ей не стоит пытаться анализировать его с помощью тех немногих азов психологии, которым ее научили преподаватели. Доктор Мансен был зол, потому что из-за нее ему пришлось остаться здесь, и это, должно быть, сделало его бестактным и вызвало некоторое недоразумение.
Его ответы не удовлетворили Налин. Ее обвинения становились все более дикими и истеричными, а его ответы на них — все более злыми и презрительными.
Все это было просто последней вспышкой гнева — окончательным снятием психологического напряжения — перед ее окончательной капитуляцией. Он должен был понять это и дать ей выпустить пар. Но вместо этого он продолжал давать язвительно логичные ответы на обвинения, которые Налин считала глупыми. Ему следовало бы сдерживаться, но ему, как и доктору Мансену, не терпелось поскорее улететь с Келлака, а жара и явное разочарование превратили его нервы в туго натянутые провода. Ему нужна была маленькая роскошь — совсем немного выйти из себя, этого требовала его напряженная нервная система.
Но когда он вышел из себя, то потерял все.
Смутно он осознавал, что погрузил пальцы ей в плечи и тряс ее до тех пор, пока у нее не застучали зубы и великолепные белые волосы не упали ей на лицо. Он слышал, как его собственный голос кричал, что он собирается вразумить ее, но в этом было что-то нереальное, сказочное, это не мог быть его голос, он не мог заставить себя причинить Налин боль каким-либо образом. Только не Налин. Но хриплый от страсти голос и пальцы, похожие на тиски, были в полном порядке, и он был внезапно потрясен, вернувшись к реальности, когда Налин высвободилась и, плача, убежала.
Ролстон в отчаянии бросился за ней, потому что знал, что она может сделать.
Он почти поймал ее у выходного люка — затвор чуть не сомкнулся у него на пальцах. Затем она проскочила, и камера наблюдения над иллюминатором показала, как она бешено бежит по горящей земле прочь от Купола.
С отчаянной поспешностью Ролстон натянул на себя термокостюм, не сводя глаз с колеблющегося, искаженного жарой изображения Налин, которое постепенно уменьшалось на экране. Было раннее лето; без защиты он не продержался бы и двух минут в этом аду за пределами Купола. Когда он наконец смог выйти, она была уже в сотне ярдов от него. Мучимый чувством вины и печали, он позвал ее обратно. Она продолжала идти. Он попытался последовать за ней, но мешал ему громоздкий костюм. Она неуклонно удалялась, и он видел, как она взбирается по склону холма, который они так хорошо знали, безжалостные лучи раскаленного солнца превращали ее волосы и тунику в сгустки яркого света на фоне почерневшей поверхности земли. У самой вершины он увидел, как она замедлила ход, пошатнулась и рухнула.
Когда он добрался до нее десять минут спустя, она лежала, свернувшись калачиком, в позе эмбриона, и от того, что с ней творила жара, его затошнило. Он не мог ни поднять ее, ни даже прикоснуться к ней. Она медленно… пузырилась и меняла цвет. На ее коже образовывались большие шарики липкого белого вещества, они лопались и появлялись все быстрее и быстрее. Он попытался заслонить ее своим телом, но с самого начала знал, что это безнадежно. Он заставил себя взглянуть на то, что когда-то было Налин, и медленно, монотонно проклял солнце.
Он все еще склонялся над ней, когда психолог команды и двое каллицианцев вышли, чтобы забрать его обратно. Туземцы тоже были в термокостюмах — стандартизационные уколы нейтрализовали их функцию грель-желез, и теперь они нуждались в них не меньше, чем земляне, — и сочувственно и философски относились к потере Ролстона слишком громкими голосами. Налин, торжественно заявили они ему, была великой, всеми уважаемой и необычной женщиной… или что-то в этом роде. Ее родители тоже были замечательными людьми и прожили много лет, очень много лет. Местные жители продолжали говорить о том, какими замечательными и необычными были Налин и ее родители, пока Ролстону не захотелось разбить их добрые, благодушные черепа друг о друга.
Через час после того, как они вернулись в Купол, представитель местных жителей сообщил команде, что из-за того, что случилось с Налин, никто не собирается покидать Каллек до конца нынешнего лета.
Все это было двадцать месяцев назад. Ролстон подумал, бросив последний взгляд на блестящий белый камень на выжженном склоне холма, прежде чем отправиться обратно к Куполу, и боль и беспокойство, явное разочарование и ужасная, сводящая с ума неопределенность были такими же сильными сегодня, как и тогда. Даже хуже. Он знал, что туземцы не винили его, они поняли и оставили его в покое. Доктор Мансен, хотя он, должно быть, все еще испытывал жгучее нетерпение из-за того, что был вынужден оставаться на Келлаке без особых дел, не говорил об этом и никак этого не показывал; он тоже понимал. Но психолог команды, с другой стороны, проявил глубокую профессиональную озабоченность состоянием Ролстона и несколько раз намекал, что хотел бы что-то с этим сделать. Но хотя в его распоряжении были лекарства и методы, которые могли бы стереть весь инцидент с Налин из памяти Ролстона и вернуть ему нормальное самочувствие, тот же этический кодекс, который запрещал медику делать уколы Налин против воли девушки, удерживал его даже от предложения применения своих удивительно эффективных методов лечения до тех пор, пока он не придет в себя. Поэтому Ролстон продолжал свои ежедневные прогулки. По мере того как Каллек медленно приближался к афелию по своей эксцентричной, почти кометной орбите, лето сменилось осенью. Ночной дождь, превративший внешнюю часть Купола в мир кипящей грязи и перегретого пара, начал скапливаться в трещинах и оврагах и с каждым утром все дольше сохранялся в виде жидкости. Голые, безжалостные скалы были покрыты и размягчены слоями засохшей грязи, толщина которых увеличивалась с каждым днем, а семена-шарики, которые пережидали лето в относительной прохладе верхних слоев атмосферы, сморщились и отяжелели, чтобы начать свой жизненный цикл заново.
Ролстон сменил термокостюм на шорты и легкий плащ. Каждый день он прогуливался и садился рядом с блестящим белым камнем на склоне холма, который теперь был полон новой жизни. Иногда он лежал и разговаривал с камнем, вспоминая их прошлые разговоры или высказывая интимные чувства. В другие дни он был угрюм и молчалив и даже не смотрел на камень. Однажды он потерял над собой контроль и колотил по нему голыми кулаками, пока белоснежное совершенство не покрылось красными пятнами. Здравомыслие вернулось к нему только тогда, когда он почувствовал руку на своем плече и услышал мягкий голос психолога команды:
— Успокойся, прекрасный принц. Так ты никогда не заполучишь свою Спящую красавицу. Теперь ты согласен?..
Его ежедневные прогулки продолжались — до того дня, когда он увидел трещину в безупречном белом камне.
Это зрелище поразило его, как физический удар. Он почувствовал тошноту и слабость. Все разочарования и тревоги, которые копились в его душе в течение последних двух летних лет, выплеснулись наружу, ища выхода. Он расхаживал взад-вперед рядом с ним, сжимая забинтованные руки и что-то дико бормоча и выражение его глаз было безумным. Когда он увидел, что трещины, образовавшиеся из-за постоянного понижения температуры, увеличиваются и становится многочисленнее, он даже заплакал. Но немного. Когда камень начал разваливаться на части, как треснувшее яйцо, он издал крик чистого ликования и начал отрывать отдельные куски.
Налин поднялась, и несколько последних фрагментов ее термостойкой куколки греля упали на землю. Она была в полусонном состоянии, и золотистая сеть линий, которыми была покрыта куколка, все еще была скрыта коркой из этого твердого, как камень, органического изолятора. Ролстон осторожно смахнул их с ее лица, пока она делала глубокие, прерывистые вдохи — первые с тех пор, как два земных года назад впала в летнюю спячку. что
Они очень долго крепко обнимали друг друга, пока Налин не освободила рот настолько, чтобы заговорить:
— Я хочу снова встретиться с доктором Мансеном…
Комплекс в Ретлине был самым крупным аэровокзалом на Нидии и единственным космопортом на этой планете. На взгляд известного своим цинизмом Мак Эвана, Ретлинский комплекс являлся также и самым посещаемым на Нидии зоопарком. Главный зал был битком набит лохматыми пассажирами местных авиалиний и такими же лохматыми сотрудниками аэровокзала, но главная толпа располагалась за прозрачными стенами зала межпланетных сообщений. Там нидиане всех возрастов, забыв о каких бы то ни было приличиях, безобразно толкались, стараясь поглазеть на пассажиров с других планет, ожидавших своих рейсов.
Однако толпа поспешно расступалась, пропуская офицеров Корпуса Мониторов, сопровождавших Мак Эвана и его спутника. Ни один из местных жителей не рискнул бы оскорбить инопланетянина даже случайным прикосновением. Из зала ожидания Мак Эвана и его спутника препроводили в небольшой офис. Прозрачный пластик его стен сразу же потемнел, стоило им переступить порог.
В офисе препровожденных ожидал полковник, главный представитель Корпуса Мониторов на Нидии. Невзирая на столь высокое звание и положение, полковник сел только после того, как уселись Мак Эван и его спутник. Он не мог повести себя иначе, как не мог повести себя иначе любой, к кому пожаловали бы легендарный землянин Мак Эван и не менее легендарный орлигианин Гролья‑Ки. Перед тем как сесть, полковник с вежливым неодобрением окинул взглядом форму своих гостей — изодранные и перепачканные мундиры времен древней, почти забытой войны, затем взглянул на солидограф, занимавший часть его письменного стола.
Он негромко проговорил:
— Планетарная ассамблея приняла решение о том, что ваше присутствие на Нидии является нежелательным. Вас просят немедленно покинуть планету. К моей организации, исполняющей, можно так сказать, обязанности нейтральной межпланетной полиции, обратились с просьбой привести это решение в исполнение. Я бы предпочел, чтобы вы отбыли без необходимости использовать силу. Прошу меня простить. Мне это тоже неприятно, однако я вынужден согласиться с нидианами. Ваша миротворческая деятельность в последнее время стала слишком сильно напоминать военные действия.
При этих словах полковника Гролья‑Ки выпятил грудь и его жесткая шерсть довольно громко зашуршала под старым боевым мундиром. Однако орлигианин промолчал. Мак Эван устало проговорил:
— Мы просто пытались внушить им, что…
— Я знаю, что вы пытались сделать, — прервал его полковник, — но согласитесь, что почти полный разгром телестудии во время репетиции спектакля на метод внушения смахивает весьма приблизительно. Кроме того, вам не хуже меня известно, что ваши сторонники гораздо сильнее были заинтересованы в организации мятежа, чем в пропаганде ваших идей. И вы просто‑напросто создали прецедент, оправдывающий…
— В пьесе, о которой идет речь, — вмешался Мак‑Эван, — прославлялась война.
Полковник косо взглянул на солидограф и снова перевел взгляд на Мак Эвана и Гролья‑Ки. Он проговорил чуть мягче:
— Поверьте, мне очень жаль, но вам придется улететь. Безусловно, я не вправе принуждать вас, но в идеале вам было бы лучше вернуться на родные планеты, расслабиться и прожить остаток жизни в покое. Наверняка полученные вами в свое время ранения оставили шрамы и на вашей психике. Не исключено, что вам пригодилась бы помощь психиатров. Короче говоря… у меня такое мнение, что вам очень не повредил бы мир, которого вы с такой страстью пытаетесь добиться для других.
Ответа не последовало. Полковник вздохнул и спросил:
— Куда вы намерены отправиться на сей раз?
— На Тралту, — ответил Мак Эван.
Полковник удивился:
— Но ведь это немыслимо жаркая, отличающаяся высокой силой притяжения и высокоразвитая в техническом отношении планета, населенная громадными шестиногими слонами. Тралтаны трудяги, они миролюбивы и неагрессивны. На Тралте нет войн уже тысячу лет. Там вы попусту потратите время и вряд ли получите от этого удовольствие. Однако это ваше личное дело.
— На Тралте, — заметил Мак Эван, — никогда не прекращалась коммерческая конкуренция. А от одной войны до другой — один шаг.
Полковник даже не стал пытаться скрыть раздражение.
— Вы беспокоитесь без всякой причины. Кроме того, как бы ни было, поддержание мира — это наша забота. Мы добиваемся этого спокойно, аккуратно, за счет надзора за потенциально опасными существами и ситуациями. Наш принцип заключается в том, чтобы как можно раньше отреагировать на развитие событий по минимуму, но не дать им выйти из‑под контроля. Хвалиться нехорошо, но мы свое дело делаем неплохо. И я со всей ответственностью заявляю вам, что Тралта никакой опасности не представляет сейчас и не будет ее представлять в обозримом будущем. — Он улыбнулся. — Уж тогда скорее начнется новая война между Землей и Орлигией.
— Этого не случится, полковник, — заявил Гролья‑Ки. Его родная речь, напоминавшая музыкальное рычание, прозвучала несколько угрожающим аккомпанементом к переводу, послышавшемуся из коробочки его транслятора. — Из бывших врагов, которые были готовы перебить друг друга, получаются самые крепкие товарищи. Однако должен существовать более легкий способ заводить друзей.
И прежде чем полковник сумел ответить, Мак Эван поспешно добавил:
— Я понимаю, в чем заключается деятельность Корпуса Мониторов, полковник, и я ее одобряю. Ее все одобряют. Корпус Мониторов уже почти всеми воспринимается как правоохранительный орган Федерации. Между тем вашему Корпусу никогда не стать истинно многовидовой службой. Ваши офицеры, в силу необходимости, почти все — земляне, и так наверняка все останется в дальнейшем. И когда столько власти сосредоточено в руках представителей одного вида…
— Мы осознаем опасность такого положения дел, — прервал его полковник и продолжал, придав голосу оправдательные интонации: — Наши психологи работают над этой проблемой, наши сотрудники обладают высокой квалификацией в отношении процедур контакта с неземлянами. Кроме того, мы обладаем полномочиями, позволяющими следить за тем, чтобы члены экипажей всех кораблей, осуществляющих подобные контакты, были соответствующим образом подготовлены. Все и каждый осведомлены о том, как опасно обронить или передать по системе связи необдуманное слово, как опасно совершить действие, которое могло бы быть воспринято как враждебное. Все понимают, каковы могут быть последствия. В наших стараниях избежать подобных ситуаций мы учитываем ошибки, допущенные в прошлом. Это вам известно.
«Полковник, — подумал Мак Эван, — прежде всего полицейский и, как хороший полицейский, не терпит никакой критики по адресу своего ведомства». Кроме того, его раздражение в отношении двух пожилых ветеранов войны уже приближалось к той критической точке, когда какие‑либо разговоры могли быть прекращены. «Полегче, — урезонил сам себя Мак Эван. — Он тебе не враг».
А вслух он сказал:
— А я пытаюсь сказать вот о чем: учет ошибок прошлого — дело хорошее, но такой подход чреват сюрпризами. Подчеркнутая, гипертрофированная учтивость в отношениях с неземлянами носит искусственный, неискренний характер. Возникающее на фоне таких отношений напряжение грозит бедой даже тогда, когда речь идет о специально подготовленных и высокоинтеллектуальных существах, которым позволяется осуществлять межпланетные контакты. Такой тип контакта слишком узок, слишком ограничен. Представители видов, входящих в Федерацию, далеки от истинного знания и понимания друг друга, и этого ни за что не произойдет, пока контакты не станут более теплыми и естественными. При нынешнем же положении вещей немыслимо вообразить даже дружеского спора с представителем иного вида.
Мы просто обязаны узнать их по‑настоящему, полковник, — торопливо продолжал Мак‑Эван. — Узнать настолько близко, чтобы перестать непрерывно быть такими чертовски вежливыми. Если тралтан случайно заденет боком нидианина или землянина, мы должны знать это существо настолько хорошо, чтобы иметь возможность сказать ему, что ему бы следовало смотреть по сторонам, и при этом обозвать его так, как оно того заслуживает в данном случае. Если же точно так же провинимся мы, нам стоит ожидать такой же реакции по своему адресу. Обычные люди, а не только специально натасканные представители межпланетной элиты, должны узнать инопланетян настолько хорошо, чтобы получить возможность спорить и ссориться с ними — ссориться, конечно, без агрессии, без…
— Вот по этой самой причине, — холодно проговорил полковник и встал, — вы и покидаете Нидию. Потому, что вы нарушили мир.
Мак Эван понимал, что все безнадежно, но все же предпринял еще одну попытку:
— Полковник, нам следует попытаться найти какую‑то общую почву для общения всех самых обычных жителей Федерации. Должно найтись что‑то еще, помимо научных и культурных обменов и соглашений по межпланетной торговле. Это должно быть что‑то совсем простое, обыденное, что‑то такое, к чему мы испытываем общие чувства — какая‑то идея или проект, которые бы нас по‑настоящему объединили. Пока же, несмотря на образование Федерации, несмотря на активнейшую деятельность Корпуса Мониторов — а быть может, именно из‑за нее, — ни о каком узнавании друг друга нет и речи. А если мы не достигнем этого узнавания, неизбежна новая война. Но это никого не волнует. Вы все забыли о том, как ужасна война.
Мак Эван умолк. Полковник медленно указал на стоящий на его столе солидограф.
— Напротив, — сказал он. — У нас есть постоянное напоминание о ней.
Больше полковник не сказал ни слова, но не сел, пока Мак Эван и Гролья‑Ки не вышли из его кабинета.
Зал ожидания был под завязку заполнен державшимися особняком группами тралтанов, мельфиан, кельгиан и илленсиан. Мак Эван заметил также парочку крупных приземистых созданий, которые, судя по объему щупалец, были обитателями какой‑то планеты с высоким притяжением. Он таких раньше не видел. Существа занимались тем, что обрызгивали друг дружку белесой краской. Мимо них на бешеной скорости проскочил похожий на плюшевого медвежонка нидианин в форме сотрудника космопорта. Испугали его явно не сами существа — просто‑напросто он побоялся, что на него попадет краска.
То, что хлородышащие илленсиане держались особняком, было вполне понятно: прозрачные скафандры, в которые они были облачены, выглядели довольно хрупко и ненадежно. Насчет тех двоих, что обрызгивали друг друга краской, Мак Эван не знал ничего, а все остальные были теплокровными кислорододышащими существами с одинаковыми требованиями к атмосферному давлению и гравитации. Эти по крайней мере должны были хотя бы замечать друг друга, пусть и не выказывая неприличного любопытства. Мак Эван сердито отвернулся к табло с расписанием рейсов.
На орбите в данное время находился илленсианский звездолет — здоровенный неприглядного вида беспосадочный корабль. Несколько минут назад приземлился прибывший с него шаттл. Нидианское наземное транспортное средство, оборудованное системой обеспечения для хлородышащих существ, ожидало пассажиров. Пассажирский корабль, построенный на Тралте, был готов к посадке пассажиров. Этот звездолет принадлежал к новому классу и был оборудован удобными каютами для кислорододышащих существ, принадлежащих к шести различным видам. Однако уровни удобства все же были относительными, в чем Мак Эвану, Гролья‑Ки и ряду других нетралтанов, находившихся в зале ожидания, вскоре предстояло убедиться самолично.
Кроме илленсианского шаттла и тралтанского пассажирского корабля, единственным видом транспорта были нидианские суда для атмосферных полетов, которые отбывали и приземлялись каждые несколько минут. Суда эти были невелики по размерам, но каждое из них вмещало до тысячи нидиан. А поскольку отличались суда только номерами, создавалось такое впечатление, что то и дело приземляется и взлетает один и тот же самолет.
Злясь из‑за того, что смотреть больше положительно не на что, Мак Эван уставился на знакомое до боли голографическое панно, которое, как нарочно, висело в самом центре зала.
Гролья‑Ки тоже смотрел на это панно и тихо постанывал.
Панно представляло собой картину, увековечивавшую память о древней войне между Землей и Орлигией, и было выполнено в натуральную величину. Бессчетные тысячи копий этой картины были размещены во всевозможных местах скопления народа, а миниатюрные ее варианты красовались на письменных столах всяких ответственных и власть предержащих особ по всей Федерации. Оригинал представлял собой скульптурную группу, которая простояла под защитным колпаком на центральной площади столицы Орлигии более двух столетий. И все это время неисчислимое множество местных жителей и посетителей столицы Орлигии тщились передать словами чувства, кои они испытывали, лицезрея этот прославленный монумент.
Их можно было понять, поскольку этот мемориал войны не являл собой какую‑нибудь там поэму в мраморе, исполненную глубочайшей эстетики и изображавшую богоподобные создания в момент благородной гибели в изысканных позах. Изображала скульптура всего‑навсего орлигианина и землянина внутри жалких останков отсека управления корабля какого‑то, давно преданного забвению типа.
Орлигианин стоял, сильно согнувшись. Шерсть у него на груди и физиономии была окровавлена. В нескольких ярдах от него на полу валялся умирающий землянин. Форма у него на груди была изодрана в клочья, были видны ужасные раны. Органы брюшной полости, которые у здоровых землян скрыты под слоями кожи и мышц, у этого землянина были выставлены на всеобщее обозрение. И все же этот человек, которому жить по идее уже не следовало, не говоря уже о том, чтобы производить какие‑то телодвижения, тянулся к орлигианину.
Кто они были такие? Двое противников посреди обломков боевого корабля, готовые вступить в смертельную рукопашную схватку?
Десятки табличек, размещенных у основания панно, описывали суть происшествия на всех языках Федерации.
Описывалась на этих табличках легендарная дуэль двух кораблей — орлигианского и землянского. Командиры этих кораблей оказались настолько равны по силам и мастерству, что ухитрились разнести друг дружку в пух и прах и, потеряв всех членов своих экипажей, грохнулись на какую‑то неведомую планету. Орлигианин, ведомый чувством любопытства, решил поинтересоваться устройством землянского корабля, разбитого почти вдребезги, где и обнаружил полуживого землянина. Вот так они и познакомились.
Для них война была окончена, потому что жутко раненному землянину только и оставалось, что ожидать смерти, а орлигианин понятия не имел о том, ответит ли кто‑нибудь, а если ответит, то когда, на посланный им сигнал бедствия. Абстрактная ненависть, которую они некогда питали друг к другу, успела испариться за шесть часов, в течение которых продолжалась беспримерная дуэль, и сменилась чувством взаимного уважения и высокой оценки профессионализма, продемонстрированного каждым из них. Посему орлигианин и землянин предприняли попытку пообщаться. Попытка удалась.
Процесс этот был медленным, мучительным и очень болезненным для них обоих, но когда они заговорили, они ничего не утаили друг от друга. Орлигианин понял: какое бы чудовищное нарушение субординации он ни допустил на словах, оно бы умерло вместе с этим землянином. Тот, в свою очередь, ощутил сочувствие со стороны бывшего противника. К тому же он испытывал такую страшную боль, что о своих начальниках говорил без всякого стеснения. Во время этой беседы землянину удалось узнать о том, какова точка зрения его противника на тот глупейший инцидент, из‑за которого, собственно, и разгорелась землянско‑орлигианская война.
Разговор бывших соперников близился к концу, когда приземлился оказавшийся поблизости от этой планеты орлигианский корабль и его командир, оценив сложившуюся ситуацию, дал по полуразрушенному землянскому кораблю залп из орлигианского стоппера.
Даже теперь Мак Эван не разобрался окончательно в принципе действия главного орлигианского космического оружия. Оружие это было способно окружить небольшой корабль либо жизненно важные отсеки корабля покрупнее статическим полем, внутри которого сразу замирало все движущееся. Ни корабль, ни его обитатели не получали никаких физических повреждений, но если бы кто‑то попробовал хотя бы поцарапать поверхность обработанного стоппером корабля или проткнуть кожу кого‑нибудь из находящихся внутри такого корабля иглой, то последовал бы взрыв, по мощности равный ядерному.
Однако орлигианское обездвиживающее поле имело не только военную, но и мирную область применения.
С превеликой трудностью часть отсека управления вместе с находящимися в ней обездвиженными телами орлигианина и землянина была перевезена на Орлигию, где ее разместили на центральной площади в назидание потомкам и где она красовалась потом в течение двухсот тридцати шести лет. За это время хрупкий мир, установленный этими двумя существами между Орлигией и Землей, перерос в дружбу, а медицина достигла такого прогресса, что того самого жутко израненного землянина стало возможным спасти. А Гролья‑Ки, раны которого не были смертельными, настоял на том, чтобы его тоже обработали стоппером вместе с новым другом, дабы затем он мог своими глазами увидеть его исцеление.
И тогда двоих величайших героев войны — да‑да, героев, потому что они покончили с войной — вывели из анабиоза, спешно перевезли в больницу и вылечили. Все говорили об одном: что впервые в истории герои прошлых лет получили подобаюшую награду. Вот так все и получилось, а случилось это чуть больше тридцати лет назад.
С тех самых пор два героя — единственные два существа во всей космической Федерации, которые знали о войне не понаслышке, мало‑помалу (по мнению окружающих) свихнулись на этой теме. Честь и уважение, с которыми к ним относились поначалу, постепенно сменились обескураженностью и раздражением.
— Время от времени, Ки, — сказал Мак Эван, отвернувшись от изображения своего друга и его самого, — я задумываюсь о том, а не стоит ли нам и вправду обрести душевный покой, о котором говорил полковник. Никто к нам уже не прислушивается, а мы все стараемся втолковать всем и каждому, что надо расслабиться, освободиться от тяжеленных бюрократических перчаток, когда подаешь кому‑то руку дружбы, разговаривать и реагировать на все честно, чтобы…
— Все эти аргументы мне известны, — прервал его тираду Гролья‑Ки, — а непрестанное повторение оных тому, кто их и так знает наизусть и разделяет твои чувства, позволяет заподозрить начальную стадию старческого маразма.
— Знаешь что, облысевший павиан‑переросток! — взорвался Мак Эван, но орлигианин на оскорбление не обратил никакого внимания.
— А старческий маразм, — продолжал он, — это такое состояние, которое не в силах исцелить психиатры, о которых разглагольствовал полковник. Кроме того, я уверен, этим самые психиатры не в состоянии исцелять разум существ, в остальном совершенно здоровых. Что касается моей частичной утраты шерсти, то на это я тебе отвечу вот что: у тебя такой чудовищный дефицит мужских гормонов, что у тебя шерсть произрастает исключительно на голове и…
— А у ваших дамочек шерсть еще гуще, чем у мужиков, — буркнул Мак Эван и замолчал.
Орлигианин снова сумел переспорить его.
Со времени исторической встречи в полуразбитой рубке корабля Мак Эвана они успели узнать друг друга очень близко. Гролья‑Ки оценил создавшуюся ситуацию и решил, что Мак Эван слишком расстроен, и произвел сеанс паллиативной терапии в форме лечебного спора с элементом легкого шутливого ободрения, заключавшегося в намеке на старческий маразм.
— Наш откровенный и честный обмен мнениями, — негромко проговорил Мак Эван, — может шокировать других пассажиров. Они небось подумают, что того и гляди действительно грянет новая война между Землей и Орлигией — ведь им и в голову не придет наговорить друг дружке таких грубостей. Им такое и во сне не приснится.
— Между тем сны им снятся, — философски заметил Гролья‑Ки, — поскольку им свойственно само состояние сна. Всем разумным существам время от времени необходимы периоды бессознательности, во время которых им снятся сны. Хорошие или дурные.
— Беда в том, — вздохнул Мак Эван, — что никому, кроме нас с тобой, не снится совершенно конкретный дурной сон.
Гролья‑Ки промолчал. Он смотрел в ту сторону, где за прозрачной наружной стеной зала ожидания от илленсианского шаттла на огромной скорости отъехало наземное транспортное средство. Оно представляло собой здоровенную серебристую сигару, снабженную весьма красноречивыми знаками, говорящими о том, что внутри салона — чистый хлор. Только в прозрачной кабине водителя‑нидианина атмосфера была иной, подходящей для его дыхания. Мак Эван задумался о том, почему именно небольшим по размеру существам так свойственна любовь к быстрой езде. Быть может, он только что открыл какую‑то глобальную вселенскую истину?
— Быть может, нам стоит использовать иной подход? — не спуская глаз с серебристой сигары, проговорил орлигианин. — Быть может, вместо того чтобы пугать их ночными кошмарами, нам стоит найти для них какую‑то более приятную мечту, чтобы… Что он делает, этот идиот?
Транспортное средство мчалось на огромной скорости. Водитель и не подумал притормозить и остановиться так, чтобы входной люк совпал с воротами выхода на посадку. Теперь с серебристой сигары не спускали глаз все ожидающие посадки существа и издавали целую гамму непереводимых звуков.
«Водитель выпендривается», — подумал Мак Эван. Из‑за того, что глаза слепило отражавшееся от блестящего колпака кабины солнце, трудно было разглядеть того, кто вел транспортное средство. Только тогда, когда на кабину упала тень от навеса здания терминала, Мак Эван увидел, что водитель сидит, уронив голову на пульт управления, но что‑то предпринимать уже было поздно. Сигара на полном ходу врезалась носом в стену.
Прозрачная ламинированная прочная пластиковая стена толщиной почти в целый фут треснула не сразу. Сначала она сильно прогнулась внутрь под давлением, а кабина транспортного средства от удара смялась в жуткую лепешку из искореженного металла, пластика, перепутанных проводов и окровавленной шерсти. А потом стена все‑таки треснула.
В тот момент, когда водитель потерял одновременно и сознание, и управление, система автоматического отключения двигателя и аварийного торможения все‑таки сработала, но несмотря на то что колеса уже не крутились, машина упрямо продвигалась вперед, неуклонно расширяя пробоину в пластиковой стене и параллельно теряя куски обшивки салона. Сначала машина пропахала по аккуратно расставленным рядам кресел для тралтанов, мельфиан, кельгиан и илленсиан. Тяжелые, сложные по конструкции кресла вырывались с корнем и разлетались в стороны вместе с существами, которые, к несчастью, занимали их в момент катастрофы. Наконец злополучная машина врезалась в одну из мощных колонн, поддерживавших крышу. Колонна опасно прогнулась, но не сломалась. От удара вниз посыпалась большая часть пластин с потолка, поднялась туча пыли.
Повсюду вокруг Мак Эвана инопланетяне кашляли, метались в разные стороны и выражали боль и отчаяние массой непереводимых звуков. Проморгавшись, Мак Эван увидел, что его друг‑орлигианин лежит на полу, поджав ноги, возле остановившейся машины. На счастье, похоже, он не был ранен, но отчаянно кашлял, закрыв лохматое лицо руками. Мак Эван, пинками расшвыривая попадавшиеся под ноги обломки, бросился к другу. По пути у него защипало глаза. Он еле успел зажать рот и нос ладонями.
Хлор!!!
Свободной рукой Мак Эван ухватился за лямку комбинезона орлигианина и потащил его в сторону от треклятой машины, мысленно проклиная себя за то, что занимается совершенно бесполезным делом. Если треснула внутренняя обшивка салона машины, то через несколько минут зал ожидания должен был превратиться в газовую камеру для всех кислорододышащих, поскольку илленсианская атмосфера представляла собой не просто хлор, а хлор под высоким давлением. Споткнувшись о почти плоское членистое, извивающееся посреди обломков тельце, Мак Эван понял, что в загрязнении воздуха повинна не только потерпевшая аварию машина.
Скорее всего илленсианина сшибла машина, и он ударился о решетчатую конструкцию, представлявшую собой кресло для отдыха кельгиан, в результате чего его прозрачный защитный скафандр треснул по всей длине. Из‑за контакта с атмосферой зала, в которой пока сохранялась достаточно высокая концентрация кислорода, кожа несчастного илленсианина покрылась противными синевато‑белесыми пятнами. Наиболее сильно пострадала кожа вокруг двух дыхательных отверстий. На глазах Мак Эвана илленсианин перестал двигаться, он только издавал громкое шипение.
Мак Эван, продолжая прикрывать рот и нос одной рукой, провел другой по телу илленсианина. Глаз он открыть уже не мог — их щипало даже тогда, когда он жмурился.
Кожа илленсианина на ощупь оказалась горячей, скользкой и неровной, покрытой крупными чешуями, из‑за чего казалось, будто он весь покрыт листьями какого‑то растения. Мак Эван не был уверен в том, всегда ли его ладонь касается кожи или время от времени натыкается на края разодранного скафандра. Кровь стучала у него в висках, грудь распирало с такой силой, что он в любой момент мог отчаяться и вдохнуть что угодно, даже хлор — лишь бы только избавиться от жгучей боли в легких. Но Мак Эван терпел, как мог, а нос зажал с такой силой, что тот закровил.
Мак Эвану показалось, что прошло не меньше двух часов, пока он наконец не нащупал довольно большой цилиндр; от него тянулся шланг, другой конец которого был снабжен странными насадками. Это был контейнер с газом для дыхания илленсианина. Мак Эван принялся в отчаянии нажимать на все кнопочки и рычажки, которыми был оборудован контейнер, — кнопочки и рычажки, приспособленные для конечностей илленсианина. Наконец ему удалось нажать на что‑то такое, из‑за чего шипение хлора прекратилось.
Мак Эван отвернулся и побрел прочь в попытке поскорее убраться подальше от облака ядовитого газа и получить возможность снова дышать. Но он успел отойти всего на несколько ярдов и снова споткнулся и упал на обломки какого‑то инопланетянского кресла вперемежку с лентами пластиковой драпировки, которая совсем недавно украшала стены зала ожидания. Мак Эван не ушибся — он успел выставить перед собой свободную руку, но ленты драпировки ухитрились цепко опутать его лодыжки. Он открыл глаза и тут же снова зажмурился, потому что их жутко защипало. При такой высоченной концентрации хлора нечего было и думать о том, чтобы открывать рот и звать на помощь. Шум в голове у Мак Эвана был просто невероятный. Он чувствовал, что проваливается в ревущую и грохочущую черноту, и грудь его при этом сдавлена тугой повязкой.
Но нет, то была не повязка. Кто‑то действительно схватил Мак Эвана за мундир, поднял, встряхнул и куда‑то поволок. Неожиданно он почувствовал, что его ноги коснулись пола. Он открыл рот и глаза.
Запах хлора был еще силен, но все же можно было дышать и моргать глазами. В нескольких футах от Мак Эвана стоял Гролья‑Ки. С озабоченным видом он указал Мак Эвану на его нос, из которого текла кровь. Один из тех двух гигантов, что до катастрофы обрызгивали друг дружку краской, отцепил от груди Мак Эвана мощное щупальце. А Мак Эван был настолько упоен возможностью снова дышать, что не нашел подходящих слов.
— Искренне прошу извинить меня, — пророкотал его спаситель, перекричав вопли раненых и ушибленных в результате катастрофы, — если я причинил вам боль или какие‑либо неудобства за счет столь грубого и непосредственного контакта с вашим телом. Я бы ни за что не осмелился прикоснуться к вам, если бы ваш орлигианский друг не убедил меня в том, что вам грозит ужасная опасность, и не упросил поднять вас и освободить от обломков, под которыми вы были частично погребены. Но если я все же оскорбил вас…
— Вы меня нисколько не оскорбили, — прервал его излияния Мак Эван. — Наоборот: вы спасли мне жизнь, при этом серьезно рискуя своей собственной. Хлор смертельно опасен для всех нас, кислорододышащих. Спасибо вам.
Дышать и говорить становилось трудно из‑за того, что хлор, успевший выделиться из скафандра погибшего илленсианина, продолжал распространяться. Гролья‑Ки поспешил прочь. Мак Эван уже собрался последовать за ним, когда его спаситель заговорил вновь.
— Мне не грозит немедленная опасность, — сообщил он, сверкнув глазами, спрятанными за толстым слоем роговицы. — Землянин, я — худларианин. Представители нашего вида не дышат, мы получаем все необходимые для жизнедеятельности вещества прямо из атмосферы, которая вблизи от поверхности нашей планеты похожа на густой, полугазообразный, пребывающий под высоким давлением бульон. Прочие атмосферные условия для нас ничем не грозят, кроме необходимости периодически обрызгивать друг друга питательным спреем. Мы даже способны довольно длительное время работать в условиях полного вакуума при строительстве орбитальных объектов. Рад был помочь, землянин, — резюмировал худларианин, — но я вовсе не герой.
— Я все равно вам благодарен! — прокричал Мак Эван, зашагал было прочь, но остановился и махнул рукой, указав на зал ожидания, теперь гораздо более напоминавший поле боя, нежели фешенебельную стоянку на пути к звездам. — Вы уж простите, если я покажусь вам навязчивым, — начал он и тут же закашлялся. Дышать было по‑прежнему трудно. — Но не могли бы вы, — продолжал он, откашлявшись, — точно так же помочь другим существам, которые не в состоянии встать из‑за полученных травм и которым грозит опасность удушья?
Подошел второй худларианин, но оба они молчали. Гролья‑Ки размахивал косматыми ручищами, указывая на прозрачную стенку кабинета полковника. Тот тоже отчаянно жестикулировал.
— Ки, может, ты узнаешь, что ему нужно? — крикнул Мак Эван орлигианину и снова обратился к первому худларианину: — Мне понятна ваша предосторожность и тактичность в отношении телесного контакта с представителями других видов, которых вы боитесь таким образом оскорбить. Такое поведение свойственно высокоразвитым в интеллектуальном отношении существам, учитывающим чувства других. Однако положение сложилось необычное, и я уверен: любой физический контакт с любым из раненых будет прощен, когда намерение состоит исключительно в том, чтобы оказать помощь. При таких обстоятельствах многие из раненых умрут, если…
— Некоторые из них успеют умереть от скуки или от старости, — неожиданно вмешался второй худларианин, — если мы будем стоять тут и тратить время на ненужную вежливость. Здесь и думать нечего: у нас, худлариан, положение выгодное по сравнению со всеми остальными. Чего вы от нас хотите?
— Позвольте мне искренне извиниться за те грубые высказывания, которые допустил мой супруг, — быстро проговорил первый худларианин, на поверку оказавшийся худларианкой. — Простите, если он вас обидел.
— Не стоит извиняться. Я не обижен, — сказал Мак Эван и облегченно рассмеялся. Однако из‑за действия зловредного хлора смех его тут же перешел в кашель. Он подумал было для начала извиниться перед худларианами — на тот случай, если он, не дай Бог, их чем‑то обидел, но решил обойтись без экивоков, чтобы не тратить время попусту. Он глубоко, но осторожно вдохнул и проговорил: — Вокруг машины продолжает сохраняться высокая концентрация хлора. Было бы неплохо, если бы один из вас разобрал завалы и перенес раненых оттуда к выходу на посадку. Затем, если уровень хлора будет продолжать повышаться, их можно будет перенести непосредственно в туннель. Второго из вас я попросил бы заняться спасением илленсиан. Их следовало бы перенести в злополучную машину. Сразу за входным люком расположена шлюзовая камера. Будем надеяться, что наименее пострадавшие илленсиане сумеют втащить своих хлородышащих сородичей через люк и оказать им первую помощь внутри машины. Мы с орлигианином постараемся тем временем перенести раненых, которым не грозит непосредственная опасность из‑за вдыхания хлора, и попробуем открыть люк посадочного туннеля. Ки, что это у тебя такое?
Орлигианин вернулся с десятком, если не больше, небольших баллонов, к которым были присоединены ремешки и дыхательные маски.
— Эти маски, — сообщил он, — предназначены для работы на пожарах. Полковник отправил меня в отдел чрезвычайных ситуаций. Однако это оборудование предназначено для нидиан. Маски будут сидеть плоховато, а некоторым существам вообще не подойдут. Но может быть, нам удастся зафиксировать их, и тогда…
— Данный аспект проблемы нас не касается, — вмешалась худларианка. — Скажите, землянин, а как нам поступать с ранеными, чьи травмы могут быть осложнены той помощью, которую им пытаются оказать исполненные благих намерений существа другого вида, не знакомые с их физиологией?
Мак Эван уже разместил баллончик со сжатым воздухом на груди и перебросил ремешки через одно плечо — иначе нацепить нидианское оборудование было невозможно. Он мрачно отозвался:
— У нас такая проблема тоже возникнет.
— В таком случае, — заключил худларианин, — будем определяться на месте.
С этими словами он торжественно зашагал к злополучной машине. Его супруга величественно последовала за ним.
— Это не единственная проблема, — заметил Гролья‑Ки, кое‑как закрепив цилиндр на лямках своего комбинезона. — Из‑за этой аварии нарушилась система связи, и полковник не может сообщить руководству терминала о том, что здесь произошло. Кроме того, он не знает, что предпринимают аварийные службы. Еще он сказал, что ворота туннеля для выхода на посадку не откроются, покуда воздух внутри зала ожидания останется загрязненным. Так у них тут устроена аварийная система — она препятствует проникновению загрязненного воздуха в туннель, а из него — в пристыкованный к туннелю корабль, а также в прочие помещения терминала. Аварийную систему можно отключить с этой стороны, но сделать это можно только с помощью специального ключа, который находится у старшего дежурного по залу, нидианина. Ты видел его?
— Угу, — мрачно буркнул Мак Эван. — Он стоял у выхода в самый момент катастрофы. Думаю, в данный момент он покоится где‑то под треклятой илленсианской машиной.
Гролья‑Ки негромко простонал и продолжил рассказ:
— Полковник с помощью своего личного радио пытается связаться с находящимся на стоянке судном Корпуса Мониторов и обсудить с его экипажем возможность проникнуть в систему выходов, но пока это не дало никаких результатов. Все переговоры ведут нидианские спасательные команды, и нидиане не желают слушать никого из инопланетян. Но на тот случай, если полковник все же пробьется к ним по системе связи, он хотел бы знать, что ему им сказать. Ему нужны сведения о количестве раненых и степени тяжести их травм, об уровне загрязнения воздуха, о том, в каких местах лучше всего войти в зал спасательным командам. Он хочет поговорить с тобой.
— А я с ним говорить не желаю, — буркнул Мак Эван.
Пока он был не в состоянии сообщить полковнику все необходимые сведения, а тратить время на их сбор не хотел, полагая, что его можно употребить с большей пользой. Он указал на нечто, смутно напоминавшее серый окровавленный подергивающийся мешок, и сказал:
— Давай‑ка начнем с этого.
Мак Эван обнаружил, что переносить с места на место раненого кельгианина довольно трудно, особенно если в переноске участвуют две землянские конечности и только одна орлигианская. Второй рукой Гролья‑Ки приходилось придерживать кислородную маску. Раненый кельгианин напоминал гусеницу с двадцатью лапками, целиком заросшую серебристо‑серой шерстью. Он был почти целиком залит кровью. Казалось, в теле кельгианина совсем нет костей — ну разве что в области черепа. Зато хорошо прощупывались мышцы, расположенные крупными кольцами поперек туловища.
Кельгианин дергался и извивался с такой силой, что в то время, как Мак Эван поднял его с пола, подхватив за голову и грудь, а Гролья‑Ки одной рукой поднял его за хвост, одна из ран начала сильно кровоточить. Мак Эван настолько сосредоточился на том, чтобы держать кельгианина как можно крепче, что под ноги не смотрел, и в результате запнулся об оборванные занавески и упал на колени. Кровь из раны кельгианина хлынула с новой силой.
— Надо что‑то делать, — промычал из‑под маски Гролья‑Ки. — Есть идеи?
За время военной службы Мак Эван освоил только азы первой помощи. Жертвы космической войны страдали от взрывной декомпрессии, вылечить их почти никакой возможности не было. То немногое, что Мак Эван знал о неотложной помощи, касалось только представителей его собственного вида. Он знал, что остановку сильного кровотечения производят остановкой притока крови к ране наложением жгута или зажатием кровеносного сосуда. По всей видимости, кровеносные сосуды у кельгианина располагались близко к коже, поскольку крупным мышцам требовалось мощное кровоснабжение. Однако о расположении сосудов было трудно догадаться из‑за густой шерсти. Мак Эван решил, что единственное, что можно сейчас предпринять, — это тугая повязка и тампон. Тампона у него не имелось, искать его времени не было, а вот некая, если можно так выразиться, повязка была обмотана вокруг его лодыжки.
Мак Эван стряхнул с ноги пластиковую занавеску, отмотал пару метров. Пластиковая ткань оказалась очень прочной, и Мак Эвану пришлось приложить недюжинные усилия для того, чтобы порвать ее поперек волокон. На счастье, ширины ткани хватило на то, чтобы покрыть раны целиком, и даже с запасом. С помощью Гролья‑Ки Мак Эван туго обмотал тело кельгианина пластиковой лентой и завязал на два узла концы.
Пожалуй, повязка получилась слишком тугой. Трудно было сказать, как под ней скрючились лапки кельгианина — скорее всего они могли изогнуться отнюдь не под тем углом, под которым им полагалось изгибаться. О том, как скажутся на состоянии раны пыль и грязь, прилипшие к пластику, Мак Эван решил лучше не думать.
Видимо, те же мысли пришли в голову орлигианину, поскольку он сказал:
— Может быть, нам удастся разыскать еще одного кельгианина, который не так сильно ранен и знает, что надо делать.
Однако разыскали они еще одного кельгианина не скоро. Им показалось, что прошел целый час, хотя большие часы в зале, которые, как ни странно, работали, утверждали, что прошло всего‑навсего десять минут.
Один из худлариан разобрал завал, под которым были погребены двое крабоподобных мельфиан, один из которых, похоже, был жив и здоров, вот только ничего не видел из‑за едкого хлора или пыли. Гролья‑Ки сказал этому мельфианину что‑то подбадривающее и повел в сторону, ухватив того за какой‑то, неизвестного предназначения, мясистый вырост на голове. Второй мельфианин издавал громкие непереводимые звуки. Его панцирь треснул в нескольких местах, и две из трех ног, на которые он должен был с одной стороны опираться при ходьбе, безжизненно повисли, а одна вообще бесследно исчезла.
Мак Эван быстро наклонился, подсунул руки под панцирь мельфианина с поврежденной стороны и привел того в вертикальное положение. Ноги с другой стороны медленно зашевелились. Шагая с той же скоростью и поддерживая травмированную сторону панциря, Мак Эван повел мельфианина в обход заваленной обломками территории. В конце концов он отыскал целого и невредимого, но ослепшего второго мельфианина и оставил раненого рядом с ним.
Сделать для этого раненого Мак Эван ничего не мог, посему присоединился к худларианину, занятому разбором завалов.
Они откопали еще троих мельфиан. Те оказались ранеными, но легко. Их направили к выходу в туннель. Затем под завалами было обнаружено двое слоноподобных шестиногих Тралтанов. Те были невредимы, только сильно пострадали от действия газа, который все еще сочился из потерпевшей аварию машины. Мак Эван и Гролья‑Ки прижали к одному из дыхательных отверстий тралтанов нидианские кислородные маски и велели им закрыть вторые дыхательные отверстия. Затем они повели тралтанов к месту сбора раненых, стараясь по пути не угодить под их массивные ножищи. Потом друзья обнаружили еще двоих гусеницеподобных кельгиан. Первый из них, судя по всему, умер от кровотечения из глубокой раны на боку. У второго были повреждены пять задних лапок. Двигаться кельгианин не мог, но был в сознании и не дергался, пока Гролья‑Ки и Мак Эван переносили его в безопасное место.
Когда Мак Эван спросил у этого кельгианина, не мог ли бы тот оказать помощь тому, которого он перевязал, он ответил, что не имеет никаких познаний в области медицины и просто не представляет, что еще можно было бы предпринять.
Раненые прихрамывая или ползком перебирались ко входу в туннель. Там уже успела собраться приличная толпа. Некоторые переговаривались, но большинство производили громкие непереводимые звуки, выражая тем самым боль, от которой они страдали. Те звуки, которые слышались из‑под завалов, казались очень тихими по сравнению с шумом, который производили спасенные.
Худлариане трудились без устали. Время от времени они становились невидимыми за тучами поднимаемой ими пыли. Однако вскоре им стали попадаться лишь безнадежно раненые или раздавленные обломками существа. Еще один кельгианин, истекший кровью, двое или трое мельфиан с разбитыми вдребезги панцирями, тралтан, которого раздавило почти в лепешку упавшим потолочным стропилом, но который при этом еще дрыгал ногами.
Прикоснуться к кому‑либо из них Мак Эван боялся из опасения, что они развалятся у него в руках, и все же он не был бесповоротно уверен в том, что они абсолютно безнадежны. Он понятия не имел о том, смогут ли они перенести тяжелую операцию, способна ли им помочь своевременно оказанная медицинская помощь. Он злился, он чувствовал собственную беспомощность, а зловредный хлор уже неумолимо забирался под его кислородную маску.
— Мне кажется, что это существо цело и невредимо, — сказал стоявший неподалеку худларианин. Он поднял тяжеленный стол, под которым лежал на боку тралтан. Шесть его ног вяло подрагивали, но нигде на его массивном теле с куполообразной головой, увенчанной несколькими выпуклыми глазами, не было видно травм. — Не может ли быть так, чтобы он пострадал только от действия токсичного газа?
— Наверное, вы правы, — кивнул Мак Эван. Он и Гролья‑Ки прижали нидианские кислородные маски к обоим дыхательным отверстиям тралтана. Прошло несколько минут, но состояние гиганта не претерпело никаких заметных изменений. У Мак Эвана сильно щипало глаза, хотя он, как и орлигианин, крепко прижимал маску к лицу свободной рукой.
— Есть другие соображения? — сердито поинтересовался он.
На самом деле злился он на собственную беспомощность, потому мысленно дал себе пинка за то, что сорвал злость на худларианине. Отличить худлариан друг от дружки он не мог, он заметил только, что худларианка была подчеркнуто вежлива, а ее супруг более прямолинеен. На счастье, оказалось, что буркнул Мак Эван на худларианку.
— Вероятно, травмирован у этого существа тот бок, на котором он лежит и который для нас невидим, — величественно изрекла худларианка. — Или причина плохого самочувствия этого существа может объясняться тем, что для него, привычного к высокой силе притяжения, как и для нас, лежание на боку представляет серьезное неудобство. Мы, худлариане, можем легко трудиться в условиях невесомости, но если гравитация существует, мы непременно должны находиться в вертикальном положении. В противном случае может произойти тяжелое смещение внутренних органов. Тралтанские звездолеты всегда оборудованы системой искусственной гравитации, поэтому они так популярны. Это наводит на мысль о том, что они всеми силами стараются избежать горизонтально направленного гравитационного поля, и что данное существо…
— Хватит болтать, — вмешался, подойдя, супруг худларианки, — лучше подними его.
Худларианка вытянула переднюю пару щупалец и, упершись в пол остальными четырьмя, подвела щупальца под вяло подергивающего ножищами тралтана. На глазах у Мак Эвана худларианка сильно напрягла щупальца. Они задрожали от напряжения. Однако тело тралтана и не подумало приподняться. Тогда к худларианке присоединился ее супруг.
Мак Эван удивился и забеспокоился. Ведь он видел, как худлариане без труда поднимали своими щупальцами, которые служили им и как опорные, и как хватательные конечности, огромные тяжести. Конечности худлариан были великолепным произведением эволюции. Они были снабжены мощными мозолями, на которые худлариане опирались при ходьбе, а оставшаяся часть щупальца — более тонкая, гибкая, снабженная пучком пальцев, при ходьбе обвивалась вокруг него. Тот тралтан, которого пытались поднять худлариане, был размером не больше земного слоненка, но усилий даже двоих худлариан хватало на то, чтобы едва‑едва приподнять его.
— Погодите, — торопливо проговорил Мак Эван, — вы поднимали гораздо большие тяжести. Я сам это видел. Я так думаю, что этот тралтан к чему‑то прицепился боком, быть может, он на что‑то накололся, и вы не можете сдвинуть его с места потому, что…
— Мы не можем сдвинуть его, — прервала Мак Эвана вежливая худларианка, — потому что истратили большое количество энергии после неудовлетворительного употребления питания. Наша последняя трапеза была прервана катастрофой. Теперь мы слабы, как младенцы… или, пожалуй, как вы и ваш орлигианский друг. Но если вы встанете с другой стороны и будете толкать этого тралтана, то вместе нам, быть может, удастся поставить его на ноги.
«Наверное, я ошибся, — подумал Мак Эван, — и это не худларианка, а ее супруг». Он и Гролья‑Ки заняли позицию так, как их попросили, и Мак Эвану хотелось попросить прощения у худлариан за то, что он разговаривал с ними так, словно они были органическими машинами, приспособленными для подъема тяжестей. Но когда они с Гролья‑Ки уперлись плечами в бок тралтана, совместные усилия увенчались‑таки успехом, вот только после этого Мак Эван долго не мог отдышаться и не сумел ничего сказать.
Тралтан, поставленный на все шесть ног, неуверенно покачался, и орлигианин отвел его к месту сбора раненых. Глаза Мак Эвана слезились не только от хлора, но и от пота, стекавшего со лба, и он не понял, какой из худлариан к нему обратился — видимо, все‑таки тот, который был занят переноской раненых илленсиан внутрь машины.
— У меня сложности с одним из хлородышащих, землянин, — сообщил худларианин. — Он в очень плохом состоянии и не позволяет мне прикоснуться к нему. Обстоятельства таковы, что нужно принять срочное решение, но мне не хотелось бы брать ответственность на себя. Не поговорите вы с ним?
Территория вокруг потерпевшей аварию машины была расчищена. Остался один‑единственный илленсианин, который наотрез отказывался от того, чтобы его переносили в другое место. Причину своего отказа он объяснил Мак Эвану так: травмы у него были совсем легкие, но его пластиковый скафандр был разорван в двух местах. Первый разрыв ему удалось закрыть за счет того, что он сжал его края изнутри обеими конечностями, а на втором разрыве он лежал, прижимая его к полу. Из‑за этого илленсианину пришлось увеличить давление газа внутри скафандра, и он не представлял, надолго ли ему хватит хлора для дыхания. Не исключалось, что очень скоро он мог погибнуть от удушья. Тем не менее илленсианин не желал, чтобы его перенесли в относительно безопасный салон машины, из которого хлор также вытекал, потому что при переноске сквозь дырки в скафандре мог проникнуть смертельный для него воздух, насыщенный кислородом.
— Уж лучше я погибну от недостатка хлора, — с трудом проговорил илленсианин, — чем от гибельного воздействия вашего ядовитого кислорода на мои дыхательные пути. Не трогайте меня.
Мак Эван мысленно выругался, но к илленсианину подходить не стал. Где же спасатели? По идее они должны были бы уже явиться на место катастрофы. Судя по часам, со времени аварии прошло уже больше двадцати пяти земных минут. Сквозь прозрачную стену было видно, что всех зевак прогнали. Их место заняли бригада нидианских телевизионщиков и уйма нидиан в единой форме. Ни те, ни другие, казалось, не предпринимали ровным счетом ничего. Какая‑то деятельность кипела на летном поле. К наружной стене зала подъезжала тяжелая техника, всюду суетились нидиане в шлемах, с ранцами за спиной, но глаза у Мак Эвана сильно слезились, и к тому же все равно было трудно что‑либо хорошо разглядеть из‑за того, что наружная стена была увешана всевозможными пластиковыми табло и украшениями.
Мак Эвана осенило. Он указал на одно из таких украшений и попросил худларианина:
— Будьте так добры, оторвите большой кусок этого пластика и заверните в него илленсианина так, чтобы к его скафандру не проникал наружный воздух. А я вернусь через минуту.
Мак Эван обежал вокруг илленсианской машины и нашел того илленсианина, который погиб от кислородной интоксикации. Тело несчастного хлородышащего посинело, покрылось инеем и начало разлагаться. Мак Эван старался смотреть только на цилиндр с хлором. Несколько минут у него ушло на то, чтобы отсоединить шланги от тела погибшего. При этом его пальцы несколько раз коснулись мертвой плоти, и она рассыпалась в порошок. Мак Эван знал, что кислород для хлородышащих очень опасен, но теперь он воочию убедился в том, почему другой илленсианин так панически боялся контакта с этим газом.
Когда Мак Эван вернулся, илленсианин был уже обернут в пластик, и возле него суетился Гролья‑Ки. Худлариане стояли рядом. Один из них (наверное, дама) проговорил извиняющимся голосом:
— Наши движения стали несколько неловкими, а хлородышащий боялся, что мы ненароком упадем на него. Если есть еще что‑то, что мы могли бы сделать…
— Ничего, — решительно заявил Мак Эван.
Он повернул вентиль на баллоне с хлором, быстро просунул его под пластик и подтолкнул поближе к илленсианину. Он решил, что если в атмосферу зала просочится еще немного хлоpa, ничего особенного не случится. Атмосфера так или иначе быстро становилась невыносимой для кислорододышащих. Мак Эван плотно прижал крошечную нидианскую маску к лицу, осторожно вдохнул через нос и торопливо проговорил одному из худлариан:
— Я забылся и не успел поблагодарить вас за прекрасную работу. Больше вы сделать ничего не сможете. Пожалуйста, уходите как можно скорее и обрызгайте друг друга питательным спреем. Вы вели себя поистине самоотверженно, и я, как все мы, вам очень благодарен.
Худлариане не пошевелились. Мак Эван принялся собирать разные обломки вокруг обернутого в пластик илленсианина. Гролья‑Ки быстро сообразил, зачем это нужно, и стал помогать другу. Вскоре они прижали этими обломками края пластика к полу. В результате было создано грубое подобие хлорной палатки. А худлариане и не думали трогаться с места.
— Тебе полковник опять машет, — сообщил Гролья‑Ки. — Я бы сказал, что он психует.
— Мы не можем воспользоваться нашим спреем здесь, землянин, — сказал один из худлариан. — Механизм всасывания нашей шкуры при этом поглотил бы вместе с питанием и токсический газ, а для представителей нашего вида хлор губителен даже в микроскопических количествах. Питательным спреем мы можем пользоваться либо в благоприятных атмосферных условиях, либо в безвоздушном пространстве.
— Проклятие! — вскричал Мак Эван. Он мог бы много сказать, учитывая то, как трудились худлариане, спасая раненых и утверждая, что никакой опасности для них нет, но только выругаться и смог. Он беспомощно посмотрел на Ки, но орлигианин его не видел, поскольку закрыл лицо косматой рукой, прижимая ко рту и носу крошечную маску.
— Гибель от голода, — сказал второй худларианин, — у нас наступает быстро. Она в чем‑то сходна с удушьем у газодышащих существ. Судя по всему, мы потеряем сознание и умрем примерно через восемь самых малых худларианских единиц времени.
Взгляд Мак Эвана метнулся к циферблатам часов. Худларианин говорил о том, что без пищи они могут продержаться около двадцати земных минут. Нужно было во что бы то ни стало каким‑то образом срочно открыть ворота, ведущие в туннель для выхода на посадку.
— Идите к выходу в туннель, — сказал Мак Эван, — и постарайтесь сберечь силы. Ждите рядом с остальными, пока… — Он не договорил и обратился к орлигианину: — Ки, ты лучше тоже иди туда. Хлора в воздухе столько, что у тебя того и гляди шерсть побелеет. Раздавай маски и…
— Полковник… — только и сумел вымолвить Гролья‑Ки, развернулся и поспешил следом за худларианами. Мак Эван махнул рукой полковнику и собрался уйти, но тут вдруг заговорил упакованный в пластик илленсианин.
— Твоя идея оказалась гениальной, землянин, — медленно проговорил он. — Теперь мой порванный скафандр окружен благоприятной атмосферой, и я сумею изнутри заделать прорехи в пластике и продержаться до прибытия илленсианской бригады спасателей. Спасибо.
— Не за что, — буркнул Мак Эван и, огибая груды обломков и мусора, стал пробираться к ожесточенно жестикулирующему полковнику. До пластиковой стенки офиса оставалось еще несколько футов, когда полковник указал на свое ухо и постучал костяшками пальцев по стенке. Мак Эван отодвинул маску от уха и прижался им к стенке. Голос полковника был еле слышан, будто доносился издалека, хотя, судя по цвету физиономии, было очевидно, что он кричит изо всех сил.
— Слушайте меня, Мак Эван, и постарайтесь не прерывать, — проорал полковник. — Мы вытащим вас оттуда через пятнадцать, максимум — через двадцать минут, а через десять минут вы будете обеспечены свежим воздухом. Все на планете знают о катастрофе, поскольку местные телеканалы транслировали вашу высылку в выпусках новостей. Теперь это действительно новость номер один. Контактные микрофоны и трансляторы передают каждое слово, каждый звук, произносимый там у вас, и местные власти настаивают на том, чтобы максимально ускорить спасательную операцию…
Краем глаза Мак Эван видел Гролья‑Ки, который размахивал над головой кислородной маской с баллончиком. Как только орлигианин убедился в том, что землянин его заметил, он отшвырнул маску с баллончиком в сторону. Остальные пострадавшие тоже перестали пользоваться масками. Можно было не сомневаться в том, что запас воздуха в баллончиках иссяк. «Интересно, много ли воздуха осталось в моем баллончике?» — подумал Мак Эван.
Дыхательное оборудование было рассчитано на миниатюрных нидиан, объем легких у которых был вдвое меньше, чем у людей. Большой объем воздуха тратился попусту в то время, когда маски передавались от одного существа к другому. Орлигианину было хуже остальных, поскольку из‑за обильной растительности на физиономии он не мог прижимать маску вплотную.
Полковник тоже заметил, как орлигианин выбросил маску, и все понял.
— Скажите им, пусть постараются потерпеть еще немного, — продолжал он. — Мы не можем пробиться к вам через стену, отделяющую вас от главного зала, потому что там сосредоточено слишком много незащищенных существ. Пластиковая стена слишком толста. Для того чтобы ее прорезать, нужно особое оборудование, основанное на применении высокой температуры. В любом случае оно прибудет не скоро, и вдобавок при работе это оборудование реагирует с пластиком таким образом, что выделяется большой объем токсичных паров — настолько ядовитых, что по сравнению с ними ваш хлор покажется всего‑навсего неприятным запахом.
Поэтому спасатели постараются пробиться к вам через отверстие, проделанное машиной, ставшей причиной катастрофы. Сделать это можно будет, когда удастся оттащить машину назад. Вас выведут через эту дыру на свежий воздух, где вас будут ждать медики, и…
Мак Эван забарабанил кулаками и ногой по стенке, чтобы привлечь внимание полковника. Ему тоже пришлось кричать.
— Нет! — гаркнул он изо всех сил, прижавшись губами к стенке. — Все илленсиане, за исключением одного‑единственного пострадавшего, находятся внутри машины. Ее салон пострадал при аварии, и хлор буквально сочится из обшивки. Если машину потащат назад, она окончательно развалится, и тогда илленсиане погибнут от притока кислорода. Я своими глазами видел, как губителен для них кислород!
— Но если мы срочно не проникнем в зал, погибнут кислорододышащие, — возразил полковник. Лицо его из багрового стало мертвенно‑бледным.
Мак Эван почти что видел, как работает разум полковника. Если при выводе потерпевшей аварию машины она окончательно развалится, илленсианские власти будут, мягко говоря, не в восторге. Но не порадуются и правительства Тралты, Кельгии, Мельфы, Орлигии и Земли, если не будут предприняты срочные меры по спасению граждан их планет.
Вот так и начинаются межпланетные войны.
При том, что средства массовой информации освещали буквальное каждое мало‑мальски серьезное происшествие, при том, что контактные микрофоны улавливали каждое произнесенное слово, при том, что миллионы сородичей жертв аварии сейчас смотрели, слушали, обсуждали происходящее, нечего было и надеяться на то, что аварию удастся замолчать или загладить какими‑либо дипломатическими методами. Выбор был прост. Гибель семи‑восьми хлородышащих илленсиан ради возможного спасения втрое большего числа тралтанов, худлариан, кельгиан и мельфиан, многие из которых были уже при смерти. Либо их гибель от отравления хлором.
Мак Эван решения принять не мог, не мог сделать этого и смертельно бледный полковник, запертый в своем кабинете. Мак Эван снова забарабанил в стенку и прокричал:
— Откройте туннель для выхода на посадку. Взорвите ворота с наружной стороны, если нельзя это сделать иначе! Накачайте в тоннель свежего воздуха с какого‑нибудь корабля столько, чтобы он смог выдержать приток хлора, потом пошлите спасательную команду к внутренним воротам, пусть откроют их изнутри. Наверняка можно каким‑то образом отключить аварийную систему безопасности. И…
Излагая полковнику эту мудрую программу, Мак Эван лихорадочно прикидывал, каково расстояние от входа в туннель до выхода из него. Если не будет работать движущаяся дорожка, путь по туннелю быстрым не получится. Раздобыть взрывчатые вещества в космопорте вряд ли так уж легко и просто. Быть может, взрывчатка нашлась бы на находящемся на стоянке корабле Корпуса Мониторов, но ее доставка заняла бы какое‑то время, а счет шел на минуты.
— Аварийная система безопасности туннеля может быть отключена только с помощью пульта, который находится с вашей стороны, — сообщил полковник. — Употреблять взрывчатку нельзя, поскольку пассажирский корабль стоит слишком близко к выходу по другую сторону туннеля. Отключить систему можно только с помощью специального ключа, который находится у дежурного нидианина. Этим ключом открывается панель, под которой расположен механизм отключения сигнализации. Панель прозрачная и ударопрочная. Понимаете, в таком огромном комплексе загрязнение воздуха представляет собой смертельную опасность, особенно если учесть, что хлор — это просто детские игрушки в сравнении с той гадостью, которой дышат некоторые инопланетяне…
Мак Эван снова постучал по стенке и прокричал:
— Тот нидианин, у которого ключ, раздавлен машиной, а ее нельзя сдвинуть с места. А кто сказал, что панель ударопрочная? Посреди всего этого хлама наверняка найдется стальная палка. Если мне не удастся открыть панель, я просто‑напросто разнесу ее вдребезги. А вы выясните, что мне делать, если это мне удастся.
Но полковник опередил Мак Эвана. Он, оказывается, уже задавал нидианам этот вопрос. Выяснилось, что для того чтобы никто посторонний не смог побаловаться пультом отключения аварийной системы безопасности, его шесть кнопочек были приспособлены исключительно под миниатюрные пальчики нидиан и нажаты должны были быть в определенной последовательности. Посему Мак Эвану для того, чтобы нажать на кнопки, нужно было воспользоваться авторучкой или еще каким‑то тонким предметом. Он внимательно выслушал полковника, дал тому знак, что все понял, и вернулся к пострадавшим.
Гролья‑Ки слышал все, что кричал полковнику его друг, остальное домыслил и уже разыскал два куска металлической трубы. К тому времени, как подошел Мак Эван, орлигианин уже долбил куском трубы по панели. Труба была изготовлена из довольно прочного сплава, но ей недоставало тяжести, и она отскакивала от поверхности панели при каждом ударе, не оставляя ни вмятинки.
«Будь прокляты нидиане со своим сверхпрочным пластиком!» — мысленно чертыхнулся Мак Эван. Он попытался поддеть панель пальцами, но та оказалась вплотную пригнана к стене. Мак Эван выругался и предпринял еще одну попытку.
Орлигианин молчал, поскольку кашлял не переставая, а глаза у него слезились настолько сильно, что он почти все время промахивался и не попадал куском трубы по панели. У Мак Эвана было такое ощущение, что у него заканчивается запас воздуха. Казалось, баллончик почти пуст, и он, вдыхая воздух, которого там на самом деле нет, в итоге дышит полным хлора воздухом, которым наполнен зал.
Раненые, окружавшие друзей со всех сторон, еще шевелились, но большей частью то были подергивания, говорящие о последней стадии удушья. Эти движения, естественно, не сказывались положительно на состоянии полученных пострадавшими существами ран. Лишь двое худлариан сохраняли неподвижность. Их конечности подогнулись и удерживали массивные тела худлариан всего в нескольких дюймах от пола. Мак Эван схватил кусок трубы, поднялся на цыпочки и изо всех сил ударил по панели.
Удар этот ему дорого обошелся. Труба с такой силой отскочила от неподатливой панели, что Мак Эван взвыл от боли и выронил ее. Он снова выругался и в полной беспомощности огляделся по сторонам.
Полковник наблюдал за ним сквозь прозрачную стенку кабинета. За стеной, отделявшей зал ожидания от главного зала космопорта, за Мак Эваном следили нидианские телекамеры, они записывали каждое движение, каждое слово, каждый вздох, слышавшиеся здесь. Пыль успела осесть, и теперь стало видно, что за наружной стеной столпились и наблюдают за Мак Званом бригады нидианских спасателей. Стоило ему теперь только махнуть рукой полковнику, и тягачи выдернут из зала злополучную илленсианскую машину, а еще через несколько минут раненым окажут помощь медики.
Но как на такое развитие событий отреагируют илленсиане, как нация? Иллиенсиане были высокоразвитой цивилизацией, населявшей десятки планет, многие из которых они были вынуждены в ходе колонизации приспосабливать к своим атмосферным потребностям. Но несмотря на то что сами они очень много путешествовали, знали о них в Федерации маловато, потому что их планеты были слишком опасны и неприятны. Мало кто отваживался отправиться с визитом к илленсианам. А вдруг они сочтут нидиан ответственными за эту аварию и гибель своих сограждан? Или вдруг они ополчатся против других планет, где обитают теплокровные кислорододышащие существа, которые будут спасены ценой жизни илленсиан?
А если все будут тянуть волынку, если погибнут все, кроме илленсиан, как на это посмотрят правительства Кельгии, Тралты, Мельфы, Орлигии и Земли?
Скорее всего они не набросятся на Илленсию. Может быть, из‑за такого происшествия не вспыхнет война. То есть она не будет объявлена официально. Однако зерна войны будут посеяны вне зависимости от того, кто будет спасен, а кто принесен в жертву, и даже в том случае, если погибнут все. Война начнется не потому, что все этого захотят, а из‑за совершенно невероятного несчастного случая, сопровождавшегося немыслимым числом кошмарных событий, большей части которых можно было бы избежать.
Даже неожиданной потери сознания нидианским водителем можно было бы избежать, если бы его досконально обследовали медики перед тем, как он сел за руль. То, что авария произошла именно тогда, когда она произошла, было чистым невезением, а остальное довершила слишком несговорчивая аварийная система безопасности. Мак Эван с отчаянием и злостью думал о том, что большая часть существ погибла и погибнет из‑за невежества и страха. Все представители разных видов слишком боялись друг друга или друг с другом слишком вежливы для того, чтобы взять друг у друга несколько уроков первой помощи.
Гролья‑Ки стоял на коленях рядом с Мак Эваном. Он кашлял, но все еще сжимал в руках кусок трубы. В любой момент полковник мог принять решение, потому что Мак Эван, единственный землянин на месте происшествия, оказался трусом. Но кого бы ни решил спасать полковник, он все равно совершил бы ошибку. Мак Эван подошел поближе к одному из худлариан и помахал рукой перед его глазом.
Несколько невыносимо длинных секунд никакой реакции не было. Мак Эван уже решил, что худларианин мертв, когда тот вдруг проговорил:
— В чем дело, землянин?
Мак Эван глубоко вдохнул через нос и обнаружил, что воздух у него закончился. Он испугался и чуть было не вдохнул ртом, но вовремя сдержался. Использовав почти весь остававшийся в его легких воздух, он протараторил, указав на панель:
— Сможете разбить панель? Только панель… а я… нажму на кнопки…
Он отчаянно пытался подавить желание вдохнуть отравленный хлором воздух. Худларианин медленно вытянул щупальце и обвил им полукруглую панель. Щупальце соскользнуло. Худларианин попробовал еще раз. Снова не вышло. Тогда он немного отодвинул щупальце и уперся в пластик жесткими, прочными, как сталь, пальцами. На поверхности пластика появилась небольшая царапина, но треснуть пластик и не подумал. Худларианин снова отодвинул щупальце.
У Мак Эвана жутко шумело в ушах — ему казалось, что более громкого звука он не слышал ни разу в жизни. Перед глазами у него плыли большие черные пятна, и он едва видел худларианина, который предпринимал еще одну попытку продавить треклятый пластик. Мак Эван сорвал с себя мундир, скомкал и прижал ко рту, использовав в качестве импровизированного фильтра. Второй рукой он прижал к лицу нидианскую маску, чтобы хотя бы глаза защитить от хлора. Он осторожно вдохнул и постарался не раскашляться. Худларианин занес щупальце для новой попытки.
На этот раз он ударил им по пластику, как тараном. Панель разнесло вдребезги.
— Прошу прощения за мою неаккуратность, — извинился худларианин. — Из‑за голодания у меня плохо с координацией движений…
Он умолк. В этот миг прозвучал мелодичный, сладостный звон, и створки ворот туннеля открылись. Оттуда хлынула волна свежего прохладного воздуха. Записанный на магнитофонную пленку голос произнес: «Уважаемые пассажиры! Просим вас воспользоваться движущейся дорожкой и приготовить документы для проверки перед выходом на посадку».
Двое худлариан еще нашли силы для того, чтобы уложить на движущуюся дорожку самых тяжелых раненых. Только потом они ступили на дорожку сами, после чего, издавая массу непереводимых звуков, принялись усердно обрызгивать друг друга краской. Навстречу раненым бежали медики, среди которых было двое илленсиан.
Из‑за аварии вылет тралтанского корабля задержался на шесть часов. Это время ушло на то, чтобы оказать медицинскую помощь пострадавшим с легкими травмами и перевезти тяжелораненых в разные учреждения столицы, где о них могли позаботиться врачи, принадлежавшие к тому же виду. Машину, из которой предварительно извлекли раненых илленсиан, вытащили из зала тягачами. Сквозь огромную дыру в стене лился холодный воздух с летного поля.
Гролья‑Ки, Мак Эван и полковник стояли у выхода в туннель. Часы у них над головой указывали на то, что до вылета осталось менее получаса.
Полковник поддел носком ботинка кусок пластика от бывшей панели и сказал, не глядя на друзей:
— Вам повезло. Нам всем повезло. Просто страшно подумать о том, что могло бы случиться, если бы вам не удалось вывести всех пострадавших. Но вам вместе с худларианами удалось спасти всех, кроме пятерых, которые бы умерли, так или иначе. — Он смущенно рассмеялся и добавил: — Медики с других планет говорят, что многие ваши идеи на предмет оказания первой помощи просто‑таки варварские по своей примитивности, но все же вы никого не угробили и некоторым спасли жизнь. Все это вы сделали под наблюдением телеоператоров, за вами наблюдали миллионы телезрителей не только на Нидии, но и на других планетах. Вы на деле доказали необходимость более тесного и откровенного контакта представителей разных видов, о котором говорили, и этого никто никогда не забудет. Вы снова стали героями, и я так думаю — нет, проклятие, я в этом уверен… теперь вам стоит только попросить, и нидиане отменят распоряжение о вашей высылке.
— Мы отправляемся по домам, — решительно заявил Мак Эван. Полковник воззрился на него с неподдельным изумлением.
— Мне понятны ваши чувства в связи с тем, что отношение к вам так резко изменилось. Но теперь власти планеты вам благодарны. Все — и нидиане, и иностранные тележурналисты — жаждут взять у вас интервью. Можете быть уверены, к вашим идеям все прислушаются. Но если вам нужна какая‑то форма публичного извинения, то я мог бы в этом смысле что‑то организовать.
Мак Эван покачал головой.
— Мы улетаем, — сказал он, — потому что знаем, как решить эту проблему. Мы нашли область, в которой совпадают интересы граждан всех планет без исключения, ту идею, под которой все подпишутся. Решение было очевидным, но просто до сегодняшнего дня нам не хватало ума, чтобы увидеть его.
Осуществление этого решения, — продолжал он, — не по силам двум старикам‑ветеранам, которые уже всем изрядно прискучили. Для этого потребуются усилия организации наподобие вашего Корпуса Мониторов, технические мощности полудюжины планет, невероятное количество денег и очень, очень много времени…
Мак Эван продолжал говорить. Он видел, как всполошились телевизионщики, околачивавшиеся неподалеку. Интервью им не светило, но они жадно записали последние слова, которые Мак Эван сказал полковнику. А когда орлигианин и землянин отвернулись и ушли, телевизионщики засняли застывшего по стойке «смирно» полковника. Выражение лица у него было странное, глаза блестели.
Времени прошло много. Очень много. Первоначальные, самые скромные прогнозы то и дело приходилось продлевать, потому что не проходило и десятилетия без того, чтобы где‑нибудь во вселенной не открывали новый разумный вид, представители которого затем выражали желание вступить в Федерацию. Приходилось думать о том, как представителей нового вида разместить. Проект был настолько грандиозен, что в конце концов сотни планет, принимавшие участие в его осуществлении, стали сами собирать составные часта и доставлять их к месту сборки. Получился гигантский космический конструктор.
Колоссальное сооружение, возводимое в открытом космосе в Двенадцатом Секторе Галактики, было госпиталем, уникальной космической больницей. На трехстах восьмидесяти четырех уровнях госпиталя были воспроизведены условия обитания всех существ, населявших Галактическую Федерацию, — от хрупких метанодышащих созданий до необыкновенных существ, которые жили, питаясь жестким излучением.
Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора Галактики представлял собой чудо и с точки зрения инженерии, и с точки зрения психологии. Его снабжением, эксплуатацией и администрированием ведал Корпус Мониторов, однако традиционных трений между военным и гражданским персоналом здесь не возникало. Не возникло и серьезных разногласий между десятью с лишним тысячами сотрудников, принадлежавших к более чем шестидесяти видам, каждый из которых отличался своими привычками, запахами, воззрениями на жизнь.
Пожалуй, объединяло всех этих существ, независимо от их размера, формы и числа конечностей, единственное: их желание лечить больных.
А в огромной столовой для теплокровных кислорододышащих рядом со входом к стене была прикреплена небольшая мемориальная доска. Сотрудники — кельгиане, иане, мельфиане, нидиане, этлане, орлигиане, дверлане, тралтаны и земляне, врачи и эксплуатационники — проходили мимо этой таблички, не замечая ее. Редко кто‑то останавливался, чтобы прочесть запечатленные на ней имена. Все были слишком заняты. Одни обсуждали рабочие моменты, другие обменивались последними сплетнями, третьи просто ели, сидя за столиками, порой предназначенными вовсе не для них, а для представителей совсем другого вида, и пользуясь при этом инопланетянскими столовыми приборами. В столовой всегда бывало полно народа, и приходилось размещаться там, где было свободное место. Но как раз об этом и мечтали когда‑то Гролья‑Ки и Мак Эван.
Стоя на своем месте, в шести шагах впереди шеренги солдат, Дермод краем глаза наблюдал за медленно приближающимся вездеходом. За рулем сидел усталого вида землянин в зеленом мундире стражника. На заднем сиденьи находились две большие гусеницы — теплокровные, кислорододышащие многоножки, покрытые чем-то похожим на мех, — обитающие на планете Келгия. Поскольку тела этих существ не требовали какой-либо одежды, знаки различия можно было прочитать прямо на их серебристом меху, соответственно раскрашенном.
«Так это и есть наши враги», — подумал Дермод.
Вездеход медленно и неумолимо двигался прямо на него. У Дермода пересохло во рту. Сейчас настанет самый важный момент, и Дермоид страстно желал, чтобы его поступок, который он должен будет совершить через несколько секунд, выглядел довольно убедительным. В сомкнутых шеренгах солдат также росло напряжение. Каждую минуту можно было ожидать взрыва неконтролируемой ненависти к офицерам-келгианам. Такой спектакль всегда происходил при выборах, подумал Дермод, чтобы убедить врага в неустрашимости духа этих ребят, бывших в действительности просто бандой свиней, ублюдков и недоделанных идиотов. Те, которым удастся убедить этих офицеров в своей силе, не будут выбраны для войны, поскольку враг, имея возможность выбора, всегда укажет на самых слабых противников.
Вездеход был уже так близко, что Дермод видел полосы пыли на прозрачном колпаке машины. «Сейчас, — подумал он, — а то будет поздно!»
В юные годы он был самым лучшим актером в драмкружке. И сейчас он был твердо уверен, что его лицо страшно побледнело и покрылось потом. Тело начало дрожать, зуб на зуб не попадал. Кульминационный момент всего этого представления он разыграл точно в ту минуту, когда вездеход поравнялся с ним. Тогда он медленно повалился на землю.
Его падение изумило неприятельских офицеров, так же как и его собственных солдат. Но уже через несколько секунд одинокие крики быстро перешли в общий вопль возмущения, и мир Дермода, видимый через щелки глаз с земли, превратился в вихрь пыли, топающих ног и нарастающего крика.
Дермод еще несколько секунд лежал посреди орущих и размахивающих руками солдат, потом поднялся и стал вместе со всеми ругать неприятеля нецензурными словами. Он хотел создать образ офицера, который терял сознание при виде неприятеля еще перед началом военных действий, но тут важно было не переборщить.
Через полчаса его вызвали в штаб лагеря и направили в кабинет, занятый офицером в зеленом мундире, который сидел за большим заваленным бумагами столом. Стражник молча указал ему на стул.
— Майор Дермод, — начал офицер, — вы выбраны для ведения боев в будущей войне. Ваш страх произвел на келгиан такое впечатление, что они выбрали вас, даже не заглядывая в ваше досье. Моей обязанностью является объяснить вам правила ведения этой будущей войны. А поскольку наш разговор будет содержать некоторые кровавые подробности, — тут он саркастически улыбнулся, — прошу избавить меня от хлопот и постараться не потерять сознание.
Когда до него дошло значение этих слов, Дермод вынужден был приложить немалые усилия, чтобы не выказать огромного возмущения и робости. Значит, удалось?
Он постарался изобразить выражение страха и ужаса, которое должно было появиться на лице у каждого обычного солдата земной армии после такого сообщения.
Район действия, объяснял стражник, будет обычным, и уже согласовано количество солдат, воюющих с обеих сторон. Пополнения при потерях как у землян, так и у келгиан, не будет. Постоянно будут поставляться только припасы, необходимые как для продолжения жизни, так и для ведения войны. Не предусматривается никакой медицинской помощи, кроме той, которую могут обеспечить себе сами солдаты.
Землянам будет позволено воевать винтовками и пистолетами с патронами химической детонации, а также ручными гранатами. Снаряжение келгиан будет таким же, с той только разницей, что патроны огнестрельного оружия будут у них оснащены разрывными пулями.
Дермод приподнялся на стуле, пытаясь протестовать. При мысли о том, что может сделать с человеком разрывная пуля, он ощутил неприятный спазм в желудке.
— Но… но…
— Мы пришли к выводу, — невозмутимо продолжал стражник, — что, поскольку телесная оболочка келгиан непрочна, необходимо выровнять этот недостаток видом оружия. Вы хотели что-то сказать, майор?
— Только то, что вы могли бы выбрать что-нибудь более, ну… более гуманное, что ли.
— Это слово не соответствует действительности, — холодно произнес офицер. — Если бы мы руководствовались гуманными соображениями, то даже ваша банда любителей подраться сначала бы подумала, а уже потом хваталась бы за оружие. У вас есть еще вопросы?
Дермод имел множество вопросов, но они выдали бы его с головой, если бы такой перепуганный и мерзкий человек, каким он старался выглядеть, начал вдруг их задавать. Но несмотря на это, он все же решил кое-что разузнать.
— На той планете есть обширные водные пространства, — начал он неуверенно. — Можете ли вы сказать…
— Будут ли проводиться военные действия на море? — закончил вопрос стражник. — Ответ будет таков: нет! Это будет чисто сухопутная война.
— А как будет с воздушной поддержкой?
— Никаких бомбардировщиков, да и истребителей тоже. Вы будете располагать только несколькими легкими разведывательными самолетами, если, конечно, найдутся дураки, которые на них будут согласны летать. Не будет также артиллерии, вообще никакого вида оружия дальнего действия. На этот раз мы проводим небольшую войну и намерены проследить, чтобы все было по правилам. У вас есть еще вопросы? Нет? До свидания!
Кипя от злости, Дермод покинул штаб, где каждый взгляд, брошенный на его мундир, выражал презрение, жалость или легкую насмешку. Он старался игнорировать это отношение к нему гордых и чванливых тиранов в зеленых мундирах стражи — но тем не менее в его душе всегда поднималось чувство гнева, ярости и бешенства. От удара по одной из этих ненавистных ему рож (весьма отчаянный поступок) его удерживала только мысль, что их дни уже сочтены.
Сегодня удался первый шаг смелого и далеко идущего плана — он был выбран на войну! Следующий шаг может оказаться более трудным, так как майор Дермод должен был еще выиграть эту войну. Тогда третий, самый последний, шаг окажется самым простым: лавину, если она уже сдвинулась, не остановишь…
Мощные вертолеты садились на поле, словно гигантские разозленные насекомые. Другие, уже стоящие на земле, выплевывали из своих внутренностей длинные плоские ящики с оружием. Их тут же подхватывал наземный персонал, проверял и складировал под бдительным холодным взглядом стражников, сверявших поступавшее количество оружия по накладным. Дермод едва сдерживал себя от бушевавшей внутри него ярости. Те, кто не участвовал в будущей войне, использовались для работ по подготовке и обеспечению Семнадцатой Земной Военной Экспедиции, в то время как те, кто шел в бой, получили отпуск, который должен был продолжаться вплоть до самого момента погрузки в корабли. Это создавало прекрасную иллюстрацию мерзкой добропорядочности, под прикрытием которой стражники делали свою грязную работу.
Честно и справедливо было бы возложить тяжесть приготовлений на плечи мужчин, идущих на войну, вместо того чтобы давать им недели три свободы. Свободы на то, чтобы поразмыслить о том, что их ждет впереди…
«Это не то, что в старые времена», — подумал Дермод, и в который раз его охватила давящая жалость к самому себе. Он попытался представить себе, что рев вертолетов — это грохот тысяч бомбардировщиков, заслоняющих небо, разукрашенное белыми шапками взрывов зенитной артиллерии… а может быть, это грозный рык артогня?
Его захватывала фантазия, и он пошел в своих мыслях еще дальше, продвигаясь назад во времени, в то полулегендарное прошлое, когда жизнь была буйной, бурливой и по-настоящему счастливой…
Потоки воздуха врывались в кабину через дырки, пробитые пулями в плексигласе фонаря, а залитые маслом очки затрудняли наблюдение за приборами его маленького истребителя. Но он отчетливо видел большую красную кнопку на ручке управления и различал растущий в прицеле силуэт вражеского бомбардировщика. Через мгновение он ясно увидел линии трассирующих снарядов, связывающих его самолет с самолетом врага. Огонь его пушек разрывал на клочки фюзеляж неприятеля. В стороны летели клочки обшивки, и внезапно яркая вспышка оранжевого клубка огня при взрыве бензобаков и боезапаса поставила последнюю точку на судьбе бомбардировщика.
Его маленький истребитель подбросило…
…Дермод схватился за поручень, стараясь не упасть с сиденья в командирской башенке тяжелого танка, и в то же время через грохот, пыль и смрад горячего масла отдавал приказы своему экипажу. Фонтаны земли и камней взлетали в небо вокруг его бронированной машины, удары пуль крупнокалиберного пулемета с пролетающего пикировщика грохотом отдавались в его голове, даже несмотря на надетый шлемофон…
…Дермод находился в боевой рубке рейдера, бьющего всеми своими орудиями в поддержку высаживающегося десанта…
«Те войны, — подумал он с ностальгией, — в них что-то было…»
Придя домой, он попытался вздремнуть, но сон не шел к нему. Он ощущал потребность в дружеской поддержке, в друге, с которым можно было бы переговорить о Планете, который бы еще раз заверил его, что то, что он намеревается сделать, является настоящим добром для огромного количества существ, наделенных разумом.
К сожалению, единственный человек, которого он мог бы назвать своим другом (правда, с большой натяжкой), был в это время на Келгии, выбирал для сражения самые трусливые экземпляры гусениц. Прибытия его на Землю можно было ожидать не раньше, чем через неделю…
Приняв внезапное решение, Дермод сменил мундир на гражданский комбинезон — он утопит свои сомнения и неуверенность в работе.
Он выбрался из лагеря и поехал в город, расположенный неподалеку. Наступил вечер, и на улице было полно гражданских — жадных до сенсаций галактов. Среди толп прогуливающихся нередко мелькали белые ремни солдат, свидетельствующие о том, что этим людям скоро необходимо будет отправляться на войну.
Дермод поставил машину на стоянку и двинулся в ближайший бар. Наливая себе виски из автомата с напитками, он оглядел помещение. Здесь была большая шумная группа солдат, расположившаяся за несколькими столиками, прямо посредине зала. Рядом с ними, за соседним столиком, сидел лейтенант, с уважением слушающий разглагольствования какого-то гражданского типа, донельзя толстого, который вливал в себя рюмку за рюмкой. Дермод невольно прислушался.
— …помню, как мы дрались с брелтианами несколько лет назад, — громко разглагольствовал толстяк. — Да, конечно, это был небольшой конфликт в сравнении с тем, что намечается сейчас, но несмотря на это нам тогда здорово дали по морде. Эти восьмирукие с Брелтии были такими большими и тяжелыми, что стража была вынуждена позволить им пользоваться антигравитационными поясами, для того чтобы обеспечить хоть какую-либо свободу действий в сравнении с нашей… и как ты думаешь, что эти подонки сделали? Они начали отдавать свои пояса другим. Те одевали два или три вместе, взлетали в воздух и бомбили нас сверху! Но мы бы у них все равно выиграли в той войне, если бы не эти проклятые стражники…
Глядя на ветерана брелтано-земного конфликта, Дермод пришел к выводу, что это один из тех типов, которым всегда удается во время войны прокантоваться где-то в тылу, разглагольствуя потом о своем героическом прошлом. Или это обычный осведомитель, так как его разговоры начали сводиться к тому, что Дермоду совсем перестало нравиться.
— Если хочешь знать, — громко шептал толстяк лейтенанту, — я на твоем месте нашел бы где-нибудь теплое местечко и переждал всю эту заваруху. — Он замолчал, придвинулся ближе и уже тише продолжал: — Я не должен был говорить это тебе, но если тебе не удастся устроиться в тылу и сделается слишком горячо, то можно попытаться сконтактироваться со стражей и…
— Я могу угостить вас, лейтенант, — прервал словоизлияния толстяка Дермод, бросая жетоны в автомат с напитками и набирая на пульте заказ. Толстяку же он резко сказал: — Я слышал, что вы тут болтали, и мне стыдно за вас. Лейтенант намерен воевать, а не сидеть с опущенными руками, правда, лейтенант? Если только остальные наши солдаты выглядят также мужественно и уверенно, то война не должна продлиться долго! — и добавил с бешенством: — А кто вы, собственно, такой? Тайный агент? Страж? Провокатор?
Толстяк возмущенно запротестовал против такого заявления, но лейтенант, удивленный, что кто-то считает его мужественным, тоже приказал ему убираться прочь. Когда он увидел перед собой полную рюмку, то улыбнулся и сказал:
— Благодарю.
Лейтенант выглядел импозантно: на его высокой худой фигуре отлично сидел серо-бронзовый мундир Земных Вооруженных Сил, высокие сапоги блестели. В общем, на него приятно было смотреть. Только вот лицо немного подкачало и носило, мягко говоря, выражение глубокого беспокойства. Дермод снова пробормотал проклятия толстяку и, желая хотя бы отчасти исправить зло, причиненное его болтовней, громко сказал:
— Не обращайте внимания на то, что говорил этот тип. Мы будем воевать и обязательно выиграем эту войну! На этот раз все будет по-другому! Позвольте, лейтенант, поговорить с вами. Я не займу много времени, ведь вы наверняка торопитесь на свидание с какой-нибудь красоткой, и я не хотел бы быть причиной вашей задержки…
— У меня нет никакого свидания, — перебил Дермода лейтенант, — видите ли, сэр, я недавно женился, и она… я… — он смутился и замолчал, пытаясь овладеть собой. Дермод даже испугался, как бы этот юнец не разрыдался.
Он прекрасно представил себе ситуацию, в которой оказался лейтенант. Молодожен, призванный на войну, испуган; молодая жена в ужасе, она уговаривает его не ехать… Но он не может сделать этого! Они ссорятся, и он убегает из дома, пытаясь набраться храбрости из рюмки. «Никаких следов характера», — подумал Дермод с неприязнью. И с таким материалом он должен будет идти на войну!
Проклятые стражники!
Как она сама утверждала, стража руководствовалась благородной и возвышенной целью, согласно которой все представители разумных рас Галактики имели право на максимум свободы. Каждая личность имела право делать все, что ей вздумается, при условии, что она при этом не нарушала свободы остальных членов общества. И если две группы существ доводили спор до такой степени, что не могли разрешить его никаким другим способом, кроме войны, то, пожалуйста, стража разрешала им воевать! Но поскольку жизнь очень ценная вещь, и если кто-то хочет ее потерять, то пускай уже это будут особи самые малоценные. Такая цель достигалась благодаря специальному отбору с обеих спорящих сторон. Отбирались самые плохие солдаты из армии противника, при этом стража услужливо предоставляла обоим штабам полные психические досье на отобранных солдат. Короче говоря, это означало, что самые лучшие солдаты никогда не имели возможности участвовать в боевых действиях.
«Качества, которые являлись критериями отбора мужчин в армию, — думал Дермод с горечью, — были самые разные, от исторического патриотизма до обычного желания поносить мундир, что так помогало в любовных похождениях. Современный солдат был или моральным нулем, или психологически ненормальным».
Но лейтенанта было трудно обвинить в подобном, ведь в конце концов он все же был офицером. И Дермод решил помочь этому юнцу прийти в себя. Он спокойно игнорировал слезы, наворачивающиеся на глазах лейтенанта, и начал убежденно говорить о предстоящих военных операциях. И постепенно офицер перестал жалеть себя, начал вставлять свои комментарии и проявлять растущую заинтересованность. Может, даже чересчур большую, и это заставило Дермода насторожиться.
Прерывая Дермода неторопливым жестом руки, он сказал:
— Вы говорите, что эта война будет не похожа на все другие, в которых участвовали земляне, что вся кампания не превратится в обычную позорную беготню и смешной фарс, разыгрываемый на потеху стражи. Вы это утверждаете? Но позвольте вас спросить, откуда вам это известно? И кто вы на самом деле? — лейтенант замолчал, и его мутный от виски взгляд внезапно стал чистым и ясным. — Где-то я вас уже встречал, — продолжил он через мгновение. — И притом совсем недавно. Да, именно так! Вы… вы тот самый майор, который потерял сознание при виде этих келгиан!
Дермод замер. Плохо, очень плохо! Лейтенанту можно многое простить, но не отсутствие ума и наблюдательности. Да, рассказ о майоре, который сначала теряет сознание при виде врага, а потом ходит по кабакам в гражданской одежде и поднимает дух у солдат, наверняка быстро достигнет чужих ушей…
Ни малейшего подозрения не должно пасть на Великий План до тех пор, пока не начнется война. От этого зависело все! Лейтенанту необходимо было любой ценой заткнуть рот!
— Вы, вероятно, являетесь ответственным лицом, — продолжал лейтенант, — чтобы рассказывать об этом…
— Заткнись!
Дермод сказал это спокойно, но в его голосе ясно послышались властные нотки.
— Сиди тихо и слушай!
Надо было рисковать, другого выхода не было. Он вынужден будет кое-что рассказать, хотя бы для того, чтобы обеспечить молчание этого лейтенанта, чтобы тот не болтал направо и налево о таких, казалось бы, несущественных вещах, но которые, однако, достигнув чужих ушей, могли уничтожить весь его ПЛАН!
Поэтому Дермод тихо произнес:
— Я потерял сознание, точнее, притворился, что потерял сознание, специально. Ты можешь понять, зачем я это сделал? Я только прошу тебя, чтобы наш разговор остался в тайне, так как если стража пронюхает что-нибудь…
Он специально оборвал фразу.
Резкий той Дермода привел лейтенанта в чувство. Поэтому он сразу все понял:
— Так вы притворились, чтобы попасть на войну? Теперь понятно, — он с облегчением кивнул головой. И одновременно с первым правильным суждением он сделал еще один вывод, но уже неверный: — Судя сейчас по всему вашему поведению, у вас есть единомышленники!
— Угадал! — быстро сказал Дермод. — Но еще раз прошу вас сохранить все это в тайне. Может быть, еще рюмочку?
Лейтенант встал и выпрямился, гордый и задумчивый. Покачав головой, он произнес:
— Нет, благодарю. Лишняя рюмка виски может развязать мне язык, а кроме того — завтра утром будет тяжелой голова. А это мне, — его глаза подозрительно блеснули, словно он услышал далекие звуки фанфар, — ни к чему! Утром я должен быть в отличной форме. Поэтому я, пожалуй, двинусь домой. Спокойной ночи, сэр.
Его рука метнулась было вверх, чтобы отсалютовать, но он вовремя спохватился, кивнул и направился к выходу.
Дермод встал и пошел следом, ощущая приятное чувство от хорошо исполненного долга. Он позволил лейтенанту подумать, что на стороне землян есть еще такие, как он — боевые, храбрые солдаты, которые в любой сложной ситуации не потеряют присутствия духа и выпутаются из любого происшествия. Да, ему удалось успокоить этого испуганного мужчину в мундире и превратить труса в готового на все, полного боевого энтузиазма солдата!
Однако, когда Дермод вышел из бара, хорошее настроение покинуло его. Может быть этому способствовал вид стражника, рассекающего шумную, пеструю толпу, а может быть зрелище стольких галактов на улицах. Галакты земного происхождения, которых официально именовали Гражданами Галактики, часто посещали своих убогих сородичей, считая их в некотором роде чудаками, которые ведут опасную и романтическую жизнь. Сознание того, что большая часть земного населения в настоящее время состоит из безвольных и деградировавших особей, окатило Дермода стыдом и отвращением тем большим, что он сам принадлежал к ним.
Однако главной причиной его плохого настроения стало чувство, что он является маленьким, ничего не значащим человеком, пытающимся сдвинуть с места огромный камень.
И он должен был все время повторять себе, что этот камень можно и не сдвинуть, если не знать, куда толкать, что он так тонко сбалансирован, что даже небольшое усилие, приложенное соответствующим образом, заставит его покатиться.
Не только на Земле, а практически на всех других планетах Галактического Союза система построения общества была одна и та же. В самой основе общества находились недовольные, которым не нравились законы, которые не признавали этики и норм поведения, которые жили в колониях разной величины — от большого города до целой области, занимающей значительную часть континента. Колонисты были безмерно, почти фантастически горды собой и своим прошлым. Верили, что только они культивируют идеалы своей расы, и считали себя единственными и неповторимыми.
Что же касается Земли, которая ничем не отличалась от других планет, то более девяноста пяти процентов человечества составляли Граждане Галактики, которым было все равно, что творится в Галактике, которые жили жизнью непродуктивных, развращенных в прелестях жизни эстетов, которым было неинтересно, что происходит в Космосе и кто властвует в нем. Поэтому галактов на Земле и на всех других планетах он мог не принимать в расчет как реальную силу, способную расправиться со стражей.
Дермод с горечью усмехнулся: расправиться со стражей!.. Те, которые устанавливали Законы, отнюдь не были глупыми.
Галактов практически не контролировали, так как с их стороны не существовало опасности восстания. Зато в колониях стражей было больше чем достаточно. Колонии были источником неприятностей и потенциальными центрами бунтов во всей Галактике, о чем стража отлично знала, используя необходимые по ее представлениям средства безопасности. Дермод, однако, был уверен, что на этот раз даже стражники не совладают с развитием событий.
Он постарался пересилить свое плохое настроение. Зайдя в один из баров, он окинул помещение взглядом. Двое офицеров сидели за дальним столиком и о чем-то вполголоса спорили. Дермод подошел к ним и, наклонившись, спросил:
— Я могу угостить вас, коллеги?
Этим способом, да, впрочем, и многими другими, он в течение трех недель познакомился с большим числом своих солдат. Надо было признать, что особого восторга испытать не пришлось. Но так как он считал себя немного психологом, то уверовал, что разговоры с ними принесли определенную пользу. До того как произошел случай, который заставил его окончательно порвать с прежней жизнью, он учил историю и психологию в Галактическом университете.
…Поднимаясь вверх на небесно-голубых столбах ракетного выхлопа, двадцать семь тяжелых транспортов стражи, набитых солдатами и их снаряжением, покинули Землю. Десятью днями позже, во время которых Дермод уговорами и угрозами склонял своих офицеров к принятию его новой смелой концепции ведения войны, они приземлились на Военной Планете номер 3, которая была выбрана как наиболее подходящая для проведения войн между теплокровными, дышащими кислородом жителями Галактики. Но прошло еще два дня, прежде чем пустые корабли улетели, а сопровождавшие земную армию советники из стражи удалились на свою базу, расположенную в пятистах милях от лагеря землян. Только тогда Дермод, вздохнув, начал готовиться ко второму этапу своего Плана.
У него было, по крайней мере, четыре недели свободы действий. Это был период, который давался офицерам и солдатам для ознакомления с местностью, с оружием, в общем, для вхождения во что-то вроде боевого настроения. Либо наоборот: те, кто принимал всерьез пропагандистские речи советников, должны были принять решение о сдаче в плен. В конце этого четырехнедельного периода — Дермод знал об этом, — должны были прибыть психологи стражи, которые опять будут увещевать их, и только тогда, наконец, будет отдан приказ начать войну.
Во всяком случае, так это выглядело до сих пор…
В первый день, когда они стали свободны от присутствия стражи, Дермод решил провести инспекторский смотр своего войска.
Когда он шел вдоль шеренги солдат, то видел в их глазах только удивление и недоверие. Конечно, все помнили его как майора, который упал в обморок во время появления гусенниц, и чего это он вдруг появился с погонами полковника на плечах? И почему этот, так быстро растущий в звании командир, проводит инспекцию только с двумя офицерами, вместо того чтобы тащить за собой всю свою свиту? Почему, раз об этом уже говорится, на всем плацу не видно ни одного офицера?
Когда Дермод скомандовал «вольно» и поднялся на трибуну, выражение «он привлек всеобщее внимание собравшихся» было бы недостаточно точным. Несколько минут он молча стоял перед ними, разглядывая своих подчиненных, перекладывая микрофон из одной руки в другую. Но, наконец, нарушил тишину:
— Вы наверняка теряетесь в догадках, пытаясь понять, кто же я на самом деле, и будете в этом совершенно разочарованы, так как я не дам ответа на мучаюшую вас загадку. Я сейчас не буду удовлетворять ваше любопытство, офицеры займутся этим вечером. Достаточно будет, если я скажу, что некоторые сведения необходимо будет держать в секрете от стражников. Сейчас же я намерен вам рассказать о наших врагах, их физическом строении, об оружии, которым они будут владеть, об эффективных способах их поражения. Ознакомлю вас также с тактикой и стратегией, которые должны будут обеспечить нам победу в этой войне.
Не один рот раскрылся в недоумении от этих слов, смысл которых сводился только к одному — что можно достигнуть чего-то, недостижимого уже века…
Дермод сделал вид, что не замечает этого, и продолжал говорить дальше.
— Итак, в непосредственном контакте гусеница не имеет никаких шансов против любого из вас. Келгиане — это только большие бесформенные меховые мешки, наполненные кровью и другими физиологическими жидкостями, практически лишенные скелета. При любом ранении им требуется специальная медицинская помощь, иначе они быстро погибают. Мы же более стойкие, и поэтому стража, выравнивая шансы между нашими расами, вооружила их оружием с разрывными пулями. Однако я считаю, что несмотря на более худшее вооружение, мы все же имеем в борьбе с ними довольно хорошие шансы…
А вот это собравшимся не понравилось. Он отлично заметил, как они скривились в гримасе недовольства. Он напомнил им, что впереди их ждет ни мало ни много, а смерть…
Поэтому Дермод тут же поменял тему своего выступления на менее раздражающую, с горечью думая о других исторически известных полководцах, наставляющих своих воинов перед битвой: о Генрихе-V в Азинкорте, о Монгомери в Эль Аламейне, о Клавдии перед последней битвой, которая должна была положить у его ног всю Британию. Эти полководцы пробуждали такой воинственный запал, возбуждали такую любовь и преданность, что их подданные охотно отдавали свои жизни за них.
Но в теперешние времена уже не следовало говорить о каких-то идеалах, о смерти или славе. Сегодня нужно было обеспечить солдат всем необходимым и гарантировать им не только славу, но и безопасность!
— Предупреждаю вас, солдаты! — кричал Дермод. — Стратегия, которую я намерен проводить с этого момента, будет стоить не одной жизни, но это будут жизни врагов. И если речь идет о вашей и моей безопасности, то знайте, что я намерен сражаться в бою вместе с вами, а не сидеть в штабе и пользоваться своими привилегиями. Никто не может жить вечно, но, по крайней мере, можно попробовать! Да, вы будете в безопасности, — продолжал он, — но эта безопасность не заключается в уклонении от контактов с врагом, в бегстве или сдаче позиций. Она заключается в уничтожении противника до того, как он уничтожит нас — уничтожении быстром, результативном и при затрате минимальных усилий. Вы будете нападать на врага, когда он будет меньше всего ждать этого, когда он будет спать либо когда будет абсолютно убежден, что ему ничто не угрожает в округе на сотни миль. Вы должны вырастать перед ним из-под земли и убивать, убивать, убивать!
СМОТРИТЕ!!!
Он взмахнул рукой, и невидимые до сих пор офицеры вступили на плац, вызвав смех у солдат. Служа обычно примером в ношении формы, они шли сейчас тяжелым, не в ногу шагом, немного сгорбленные, покачивая головами. Они производили гротескное зрелище из-за своих выкрашенных в черный цвет лиц, бесформенной, какой-то серой одежды, которая заменяла великолепные, яркие мундиры, не говоря уже о сетках, закрывавших шлемы и украшенных пучками травы. Только оружие было вычищено и блестело.
Глядя на них, Дермод почувствовал удовлетворение. Его обращение к солдатам, во всяком случае до сего момента, не производило нужного впечатления. И только появление офицеров потрясло солдат, ошеломило их, заставило вникнуть в смысл сказанного Дермодом.
Люди в таких необычных одеждах повернули и бесшумно скользнули в заросли, мгновенно исчезнув с глаз. Смех в рядах солдат стих.
— Мне осталось сказать немного, — продолжил далее Дермод. — Не через месяц, не через неделю, а уже завтра вы начнете учиться становиться невидимыми, учиться убивать врага, самому оставаясь в живых. Свои выходные мундиры вы переделаете в маскировочную одежду. Перекрасите их так, чтобы в них нельзя было отличить вас от самого последнего клочка земли на этой проклятой планете. Словом, вы должны научиться искусству камуфляжа. А когда психолог стражи приедет, чтобы мешать нам своими ложными, ненужными и дефективными разговорами, мы будем уже на полдороге к победе, тем более что враг не надеется на быстрые акции с нашей стороны! В нашу пользу будет момент внезапности! Кроме того, ход ведения наших боевых действий будет абсолютно непохожим на все то, что происходило до сих пор. А если учесть, кроме всего, и наше физическое превосходство… Думаю, что сомнений в исходе битвы не может быть никаких!
Кто-то крикнул «ура», и все остальные подхватили этот крик. Дермод замолчал. Удивление и замешательство охватили его на мгновение, лишили дара речи. Каждое его слово было тщательно взвешено и принято как психологический стимул, но он никогда не надеялся на такую сильную и быструю реакцию. Он был доволен и одновременно чувствовал горечь за тех мужчин, которые так легко поддались нажиму. Когда крики пошли на убыль, он поднял руку и крикнул:
— Тихо!
Через мгновение наступила тишина, и Дермод продолжил:
— Собственно, должен вам заметить, что это чисто физическое превосходство менее всего важно. Вы должны забыть, что являетесь людьми, воюющими с гусеницами. На время войны вы должны похоронить всякие человеческие чувства и сантименты и стать безжалостными, холодными и искусными убийцами. С этого момента вы должны тренировать себя, а свою службу считать обязанностью, философией и образом жизни. Помните, что ни одна раса в Галактике не может сравниться с вами, так как профессия каждого из вас с этого момента — «солдат»! А крики «ура» оставьте на потом, когда выиграете войну. Разойдись!
Но солдаты остались в строю и стали орать без памяти.
Генерал Прентис ждал его в штабном кабинете. Сам он ничего не делал с тех пор, как покинул Землю, кроме разве что того, что присвоил Дермоду звание полковника. Но это было договорено ранее, чтобы Дермод мог стать самым старшим офицером в строю. Хотя генерал и мог похвастать недюжинным умом, но свое звание он получил благодаря политике. Именно он, заметив исключительные таланты Дермода, начертал перед ним первые штрихи Великого Плана.
Небрежно отвечая на приветствие, генерал сказал:
— Я слышал вашу речь, господин полковник, и это походило на то, что они практически ели с рук. — Он понимающе улыбнулся. — И что же дальше?
Дермод чувствовал себя не в своей тарелке, как это обычно бывало в присутствии этого маленького круглого человечка, который был политическим и военным руководителем всей негалактической части землян. Он бы чувствовал себя гораздо увереннее, если бы этот руководитель был слеплен из более твердого материала, но наверняка стража тщательно следила, чтобы никакая сильная личность не заняла, случаем, ответственный пост. Однако он желал, чтобы генерал был менее любезен со своими подчиненными, реже улыбался и вообще — вел себя более свойственно генералу!
Он быстро отбросил эти мысли как несправедливые и ответил:
— Сейчас нам необходимо одержать хоть какую победу. Ничего особенного, просто небольшая стычка между патрульными, но результат должен быть ошеломляющим, чтобы наши люди поверили, что они непобедимы. И если они поверят в это, то в самом деле будут непобедимы. Думаю, что если организовать…
— Звучит неплохо, — кивнул генерал, прерывая полковника.
Он встал, опять улыбнулся своей все понимающей улыбкой, похлопал Дермода по плечу и вышел. Дермод, который намеревался обговорить с ним дальнейшие планы, покачал головой осуждающе и запер дверь на ключ. И сел, чтобы спокойно все обдумать.
Военная планета номер 3 — никто никогда не придавал ей особого значения, чтобы присвоить название, — была единственной из нескольких обитаемых планет, задействованных стражей для разрешения конфликтов с применением силы. Другие имели условия пригодные для жизни существ, дышащих хлором, живущих под водой или даже существ, питающихся непосредственно солнечной энергией. И поскольку именно номер 3 была пригодна, хотя и не очень, для теплокровных существ, дышащих кислородом, то стража и отправила землян и келгиан сюда для ведения войны.
Планета ничего не могла предложить, кроме атмосферы. Единственный обширный континент в виде ромба был плоским, покрытым степью, разбавленной только кое-где лысыми низкими горами и изрытой небольшими оврагами, ярами и высохшими руслами рек. Несколько островков на остальной части планеты были уменьшенной копией континента. Густые широколиственные растения с желтыми прожилками скрывали землю. Но они были не в состоянии прокормить каких-либо крупных животных, за исключением маленьких, длиной в несколько сантиметров, и не были столь густыми, чтобы можно было спрятаться в них. Вот так выглядело поле боя.
Немногим более двухсот миль на восток располагалась база келгиан, а в пятистах милях на север находилась база стражи. Вся местность между ними была для Дермода белым пятном, совершенно неизвестным районом. Пока не будет точных карт и подробных фотографий этой территории, немногое можно сделать — это Дермод отлично понимал.
Придя к мысли, что без рекогносцировки он все равно ничего не придумает путного, Дермод решил больше не забивать себе сегодня ничем голову.
Ранним утром следующего дня начались учения. Построенные в четыре батальона по две тысячи человек, земляне тяжело замаршировали с базы. Четыре колонны постепенно разделились, направляясь в сторону намеченных оперативных районов боевых действий, исчезая в пыли, поднимаемой колесами грузовиков, замыкающих тылы колонн. Только тогда Дермод перестал следить за маршем и вернулся на базу, чтобы провести совещание с группой воздушной поддержки.
Она состояла из пилотов — лейтенантов Довлинга, Клифтона и Бриггса, а также тридцати человек обслуживающего персонала. Эти последние принадлежали к вспомогательным службам, которые были сформированы из мужчин, признанных Дермодом абсолютно непригодными к бою — это были смердяшие свиньи, в отличие от потенциально-храбрых свиней, которые только что прошли перед ним в походном строю. Трое лейтенантов числились у него в качестве специально подобранных свиней. Все трое принадлежали к тому типу людей, которые неохотно рвутся в бой; все они были когда-то владельцами вертолетов, поэтому не боялись высоты; все легко загорались и легко поддавались чужому влиянию. Лейтенант Клифтон, парень, которого Дермод встретил в баре в тот вечер, был весьма дисциплинирован и поэтому был назначен командиром группы.
— Садитесь, господа, — предложил походные стулья вошедшим офицерам Дермод. — Я не хотел бы задерживать вас более, чем это необходимо. Когда мы готовились к посадке, я приказал вам сделать снимки поверхности этой планеты, и хотя некоторые фотографии сделаны отлично, однако они дают только общее представление о континенте, на котором мы сейчас находимся. Сейчас необходимо выявить все подробности местности, на которой мы будем воевать, — каждую горку, перевал, дыру в земле или куст. Эти данные имеют фундаментальное значение. От них будет зависеть наша тактика, которая должна будет обеспечить нам минимальное количество потерь. Я приказываю вам делать съемку ранним утром или поздним вечером, когда длинные тени помогут нам расшифровать изображение.
Он замолчал, а через минуту продолжил более значимым тоном:
— Я хотел бы напомнить вам, господа, что это нелегкое и весьма нудное занятие, но вы ни в коей мере не должны забывать, что ваша тройка принадлежит к самым важным людям в нашей армии. От вашей работы будет зависеть вся наша стратегия! Прежде всего сделайте съемку местности, расположенной между нами и вражеской базой, но ни в коей мере не приближайтесь к врагу! У них не должно возникнуть подозрений, что мы уже начали действовать против них. Это все! — закончил Дермод, улыбаясь. — Я хотел бы, чтобы лейтенант Клифтон полетел со мной к нашим колоннам. Вы двое будете следовать за нами и своим умением управляться самолетом заставите солдат поверить в то, что вы — асы! Благодарю вас. Пошли!
Дермод слетал поочередно ко всем четырем батальонам, растянутым теперь на добрые три мили. Эти визиты не были необходимы, но Дермод обещал, что будет воевать вместе со своими подчиненными, и не хотел произвести плохое впечатление, оставаясь на базе даже во время учений. Тем временем сопровождающие его самолеты исполняли фигуры высшего пилотажа. Гипноленты, которые получили пилоты, дали им необходимые знания по пилотированию, но эти знания не давали умения, которое должно было появиться только после большого числа тренировок.
С высоты двух тысяч футов его войска выглядели импозантно. Каждая колонна имела три разведывательные машины — во главе и по бокам колонны — и двенадцать шарообразных транспортеров со снаряжением. Разведчики получили задание быть начеку, хотя на атаку врага вряд ли приходилось рассчитывать, но Дермод желал, чтобы его солдаты сразу приобретали необходимые навыки. Количество транспортеров было точно определено: они должны были обеспечить полное обслуживание без предоставления мест для лентяев, желающих прокатиться. Дермод хотел, чтобы каждый его солдат выработал в себе максимум умения и выдержки. Начались учения, и опытные инструкторы учили солдат, как надо правильно стрелять и бросать гранаты. Все это, конечно, приходилось делать пока с помощью макетов, но Дермод надеялся, что приобретение необходимых навыков не займет у его подчиненных много времени. Большое внимание Дермод уделял и обучению солдат маскировке. Ему пришла в голову идея, чтобы каждое подразделение выходило вперед и устраивало засаду на следовавшее сзади. Такая игра очень хорошо научила бы осторожности одних, а других — умению быстрой маскировки.
Дермод наблюдал за ходом обучения до тех пор, пока подразделения не скрылись за горизонтом, а потом повернул на базу.
Тотчас же после возвращения он позвонил генералу, так как его неотступно преследовала одна мысль:
— Господин генерал, нам приданы, как известно, три самолета, а что же досталось гусеницам?
— Откуда я могу такое знать? — улыбнулся его собеседник. — По всей видимости, это должны быть зенитные орудия. А почему это вас беспокоит, полковник?
— Потому что от этого будет зависеть жизнь моих подчиненных, — огрызнулся Дермод и отключился.
Он был зол на такое легкомысленное отношение к делу. Неужели генерал не понимает, что зенитные орудия могут также хорошо стрелять и по наземным целям!
«Но это не могли быть зенитные орудия, — говорил он себе, — это было бы слишком простым решением вопроса для стражи». Одно только немного успокаивало его. Ведь если им не сказали, что получили келгиане в противовес их самолетам, то, наверняка, эти гусеницы не знают, что у людей они есть. Тем не менее, когда вечером он лег в постель, то долго не мог заснуть и лежал, размышляя, какие неожиданности еще ждут их. Этот вопрос не давал ему покоя.
Двумя днями позже Клифтон вернулся из полета чрезвычайно возбужденным. Когда Дермод немного успокоил его, то лейтенант доложил, что видел колонну врага, выходящую из лагеря. Они направлялись в сторону землян. Он был слишком далеко, чтобы точно определить их количество и состав, но…
Дермод резко прервал его, не скрывая злости:
— У вас был приказ не приближаться к их лагерю!
Ожидание похвалы сменилось растущим недоумением. Клифтон начал объяснять:
— Это была штурманская ошибка, господин полковник. И все время я держался от них на восток, маскируясь в блеске солнца. А восходящие потоки помогали мне держаться в воздухе с выключенными двигателями, поэтому меня даже не слышали.
— Как близко вы подлетели к ним?
— На шесть-семь миль.
Было весьма маловероятно заметить с расстояния в шесть миль в блеске солнца бесшумно парящую машину. Дермод представил себе лейтенанта, который управляет самолетом, пытаясь удержать его против солнца, одновременно наблюдая за противником в бинокль, и гнев оставил его. Клифтон проявил определенную ловкость и инициативу. Но выглядел он сейчас словно преступник перед казнью, поэтому Дермод рассмеялся и сказал:
— Вобщем-то я не отдам вас под суд, лейтенант. Но если еще раз вы что-нибудь учудите без приказа!.. А пока что я объявляю вам благодарность. Вы смогли воспользоваться своим серым веществом и обернули ошибку в управлении самолетом в свою пользу. Это мне нравится. Вы смогли бы сделать такое еще раз?
Клифтон с готовностью кивнул головой.
— Район там гористый, и перед сумерками всегда появляются восходящие потоки.
— Ну и хорошо. Значит, ежедневно в это время вы будете проводить наблюдательные полеты и докладывать о продвижении врага. Но, — добавил он тут же с нажимом, — если возникнет хотя бы малейший риск быть обнаруженным, необходимо тотчас же ретироваться. Понятно? Можете быть свободными, Клифтон.
Когда лейтенант вышел, Дермод погрузился в размышления. Значит гусеницы двинули колонну, количество и состав которой неизвестны.
В каждой современной армии был определенный процент солдат, которые ни к чему не были годны, но ко всему они еще оказывали вредное влияние на других, словно гнилые яблоки в ящике с хорошими плодами. В то время как проводились занятия и тренировки, таких солдат обычно направляли на разные работы, например, на сбор оружия, оставшегося от прошлых сражений. Очень много таких никчемных солдат дезертировали, но командиры считали это невесть какой потерей. Дермод поступил наоборот и держал гнилые яблоки на базе, а лучших солдат послал в район старых боевых действий, где они, со всей очевидностью, должны были встретиться с наихудшими солдатами врага.
На следующее утро после очередного рапорта Клифтона Дермод направил первый и второй батальоны на юг, чтобы отрезать противнику отход, хотя подчиненные и не знали о продвижении врага.
Учения проходили беспрерывно. На третий день, когда мускулы и кости начали протестовать против таких больших нагрузок, тренировки потеряли свою привлекательность как новая интересная игра. Между четвертым и шестым днями появились первые признаки муштры: солдаты стали быстрее реагировать на приказы, были более стойки и более уверенны в себе, но одновременно так страдали и устали, что были близки к тому, чтобы устроить бунт.
Однако Дермод не давал им передышки. Когда солдаты из третьего батальона нашли ящики со старыми саперными лопатами, он начал учить их окапываться, и солдаты были рады разнообразию; не очень-то жаловались на такую дополнительную нагрузку.
Водителям разведывательных машин было лучше всего до тех пор, пока один из них не нашел полузасыпанную разбитую цистерну, оставшуюся с каких-то прошлых боев. Дермод приказал разрезать ее и обить листами кабины разведчиков, сделав таким образом их пуленепробиваемыми. Однако в машинах было настоящее пекло, особенно в полдень. Водители почувствовали себя увереннее и выполняли свои маневры более четко, но их раздирала злость, как и всю армию, из-за жары и усталости.
На девятый день все так устали и изнервничались, что, казалось, достаточно искры, чтобы вспыхнул бунт. Но на это Дермод приготовил им стычку с врагом…
На первый взгляд весь план отличался такой классической простотой, что Дермод чувствовал себя немного пристыженным. Вот уже шесть дней он держал колонну гусениц под таким пристальным наблюдением, что в любое время мог сказать направление и расстояние, которое преодолел враг, с точностью до нескольких миль и пары градусов. Он знал не только намерения врага, но и каждый холм, овраг и потенциально пригодный для засады кустик в районе, который он выбрал для первого удара. Ловушку, которую он поставил (где скрывались солдаты второго батальона в зарослях по обе стороны долины, по которой должна была пройти колонна врага), была не очень удачная, но момент внезапности и численное преимущество его людей давали много шансов.
Чтобы получить полную уверенность, что враг пройдет именно здесь, а не по перевалу на юге или по высохшему руслу реки, ловушка должна была привлечь их.
Дермод долго думал над тем, что же может сыграть роль сыра в ловушке для мышки. Все зависело от проведения этой первой атаки. В конце концов он решил, что единственный, кто сможет это сделать в сложившейся ситуации, это он сам.
И именно поэтому, на девятый день, спустя два часа после выезда с базы, перед полуднем он неподвижно лежал в кустах вместе с сержантом-водителем замаскированного вездехода и наблюдал за приближающейся колонной гусениц. Сержант по фамилии Девис всякий раз шепотом высказывал критические замечания: келгиане напоминают больших мерзких слизняков, и что кожа покрывается у него мурашками, когда он видит согнутые в крючок их спины, и как такие медлительные, неловкие и вообще омерзительные существа могут мериться силой с людьми, это превосходит его, сержантское, воображение.
Дермод слушал его, не прерывая, видя, что Девис болтает просто из-за страха. С расстояния в двести ярдов колонна, которая раньше напоминала ленивую реку, начала проясняться, выделяя отдельных личностей, покрытых серебристым мехом, а низкий странный шум, который производили существа, передвигающиеся на брюхе, был слышен уже довольно хорошо, так, что волосы становились дыбом. И только тогда Дермод сказал:
— А теперь, Девис, бегом к машине!
Вместе с Дермодом, расположившимся в кресле наблюдателя, Девис выехал на полной скорости на открытое пространство, показавшись неприятелю на глаза. Он на мгновение задержался, показывая, что застигнут врасплох видом келгиан, потом резко развернулся и направился в сторону долины, где Дермод расположил засаду.
Выглянув через пару секунд в смотровую щель, Дермод надеялся увидеть гусениц, повернувших за случайно появившейся разведывательной машиной землян. Но келгиане были испуганы и растеряны. Вместо того чтобы броситься в погоню, они впали в панику, начав крутиться на месте, сбиваться в группы, а некоторые даже повернули назад.
Дермод замер.
— Выходи, быстро! — приказал он. — Ложись под машину и делай вид, что ремонтируешь ходовую часть. Или, еще лучше, — добавил он, когда Девис спрыгнул на землю, — облей вон те кусты соляркой и подожги…
Уже через несколько десятков секунд келгиан не было видно из-за клубов густого черного дыма. Девис не пожалел горючего. И только сейчас келгиане поняли, что земляне оказались в безвыходной ситуации. Начали свистеть пули. Две из них попали в кабину, вырвав два куска металла.
— В машину! — скомандовал Дермод. Но сержант не дожидался приказа, он сидел уже за рулем, и если бы Дермод опоздал хотя бы на секунду, он уехал бы без него.
Разрывные пули свистели вокруг, осыпая машину градом осколков от камней. Но хуже всего были попадания — грохот ударов разрывных пуль по броне кабины раскалывал голову Дермода на части. Машина подпрыгивала, и он трясся в кресле, как марионетка. Дышать становилось все труднее, так как воздух пропитывался парами горючего, вытекающего из пробитого где-то топливопровода.
Какой-то трезвой и объективной частью своего разума он удивлялся, как мог оказаться таким глупцом, чтобы считать что-то подобное интересным приключением, но одновременно спихивал ногу Девиса с акселератора, чтобы они не очень опережали врага. Сержант должен был держаться вне досягаемости гранат противника и вести машину таким образом, чтобы враг смог увероваться в мысли, что земляне в панике бегут. Будучи в этот момент в самой настоящей панике, Девис пренебрегал первой частью приказа, подсознательно выполняя весьма тщательно вторую его часть. И так продолжалось это спихивание ног до тех пор, пока не показались склоны долины.
Дермод неоднократно подчеркивал, что вся колонна врага должна оказаться в долине, и только тогда надо захлопывать ловушку. Сейчас он пожалел, что так настаивал на этом.
Град пуль бил и разрывал броню кабины, и можно было легко догадаться, что произойдет, если пуля попадет в незащищенную часть вездехода. Вонь от паров топлива была такой сильной, что забивала легкие тяжелым удушливым туманом. Вдруг раздался резкий скрежет.
Что-то металлическое заскрежетало о спинку сиденья Дермода, резкий толчок отбросил его назад и одновременно огненный всплеск стеганул по щеке. Дермод едва успел отупевшим мозгом зарегистрировать вид огромной зияющей дыры в борту. Вездеход затрясся, коробка передач рассыпалась, и машина встала как вкопанная.
Девис начал дергать ручку дверцы и что-то орать от страха. Дермод крикнул, чтобы он сидел на месте, но из-за грохота не услышал собственного голоса, поэтому он схватил сержанта за плечо. Но в этот момент тот уже распахнул дверцу. Разрывная пуля попала прямо в переносицу сержанта, превращая голову в кровавое месиво и разбрызгивая мозг по кабине. Дермод перегнулся через обмякшее тело солдата и захлопнул дверцу.
Внутри кабины стало жарко, и это несмотря на то, что поток прохладного воздуха врывался через дыру в обшивке. Дермод почувствовал, как жжет ступни пол, начавший раскаляться, через лопнувшие швы в днище начало пробиваться пламя. Он должен был немедленно выбираться отсюда, рискуя нарваться на пулю, иначе имеет шанс сгореть здесь живьем. Чисто автоматически его рука начала дергать за ручку дверцы. В какой-то момент сердце его замерло — дверца не поддавалась, но потом что-то щелкнуло, и он кубарем выкатился на землю, пытаясь отползти как можно дальше от горящей машины.
Через мгновение взорвались баки с горючим, и вездеход с грохотом взлетел на воздух.
Когда он отполз на безопасное расстояние от жарких языков пламени, до него донесся новый звук: рев двух тысяч винтовок, которые почти одновременно начали свою работу. Он лежал без движения до тех пор, пока выстрелы не затихли, и только тогда медленно перевернулся на спину и осторожно сел.
Мяукающие звуки, которые не могли издавать человеческие глотки, еще долго звучали в наступившей тишине.
Тела гусениц всей колонны лежали, словно кучи бесформенных мешков, из которых вытекала светло-розовая краска — кровь келгиан имела невероятно пастельный оттенок по сравнению с человеческой кровью. Их окружила возбужденная группка его солдат. «Нужно приказать похоронить всех погибших — и своих, и келгиан, — подумал Дермод. — Затем нужно будет заняться транспортом врага — машины необходимо будет переоборудовать для нужд его солдат. И, наконец, самое важное — научить солдат пользоваться оружием келгиан. И все это необходимо делать в строжайшей тайне — стража не должна узнать, что здесь происходило!»
Одновременно он ощутил отвращение к содеянному. Он мечтал только о том, чтобы как можно быстрее уйти отсюда и не видеть головы сержанта. Он хотел вернуться на базу, окружить себя книжками и картами и углубиться в теоретические проблемы войны, так как ее практическая сторона оказалась менее привлекательной, нежели он мог подумать. Однако нужно все же выполнять свои обязанности, сказал он себе, поднимаясь на ноги и удаляясь от горящей машины — он должен выиграть эту войну!
Победители из второго батальона замаршировали на базу, куда через несколько дней вернулись и другие подразделения. Теперь Дермод приказал солдатам надеть их старые серо-бронзовые мундиры вместо новой амуниции — в любой день ожидали приезда психолога стражи, и Дермод не хотел, чтобы тот заметил что-либо необычное.
У стражников был острый ум и наметанный глаз. К тому же происходило так много необычного, что Дермод боялся, как бы что не упустить из виду, что могло бы возбудить интерес психолога.
Но то, чего он боялся, — случилось. Психолог заметил что-то необычное, что-то весьма странное в лагере землян. Он ворвался красный от гнева в штабной кабинет, где находились генерал, полковник Симонс из службы тыла и Дермод. Из слов стражника Дермод понял, что тот как раз заканчивал читать лекцию солдатам, как обычно втолковывая глупости о своей благотворительной организации, которая одновременно является проводником идеи о максимальной свободе личности, что проявляется в позволении им воевать, если они в самом деле хотят этого. Но вместе с тем стража испытывает ужасную озабоченность при мысли о том, что так много холодных людей, не протестуя, идут на смерть. Долго и подробно, как только умеет делать психолог стражи, он размышлял вслух о видах смерти, которые могут настичь их, если они будут упираться в своем безумии. Он взывал к их разуму, чтобы они предприняли трезвые шаги и весело жили, вместо того чтобы умирать в муках.
Как обычно четверть присутствующих должна была сбежать от этой болтовни, остальные тут же подавали заявления об отправке домой.
Но здесь его никто не слушал. А когда он попытался переговорить с некоторыми солдатами отдельно, они начали смеяться ему в лицо.
Дермод едва сдержал проклятия. Он неоднократно говорил всем, как надо вести себя в присутствии психолога. Но батальоны уже вкусили крови и носились по лагерю, как петухи, а ребята из других батальонов просили Дермода, чтобы он повел и их в бой за славой. Во всем лагере трудно было найти человека, похожего на свинью. Но могли бы, по крайней мере, выказать побольше мудрости, со злостью подумал Дермод, слушая тираду стражника.
— И вообще, что здесь происходит? — рычал психолог. — Эти люди стали фанатиками! Это самое подходящее слово! Мне это не нравится, наша политика не предполагает…
— Вы приехали к нам очень поздно, — прервал его генерал, — наверняка вы вначале были у гусениц. Скольких вам удалось склонить к пацифизму?
— Из наших людей никто не дезертирует! — выкрикнул полковник Симонс. — А это означает, что мы начинаем войну с численным преимуществом! Мы раздолбаем этих мохнатых в пух и прах!
Симонс был снабженцем и, как всякий интендант, он панически боялся военных действий. Сейчас в их преддверии он стал очень нервным — панически реагировал на резкий крик, не мог спать без света в комнате и никогда не удалялся далеко от базы. Но и его охватила военная лихорадка, носившаяся в земном лагере. Дермод замер. Симонс, так же как и генерал, имел четкие инструкции, как вести себя со стражником — нужно ползать перед ним на брюхе, лизать сапоги, быть готовым к услугам и исполнению любых его желаний, чтобы как можно быстрее этот психолог убирался отсюда вон и оставил их в покое. А они провоцировали его!!!
И своей глупой, безрассудной недалекостью ставили под угрозу весь план!
Дермод буркнул что-то, и генерал вышел. В приемной он застал Клифтона и двух младших офицеров. Он рассказал им, что нужно сделать, и подождал десять минут, чтобы они пришли в себя от удивления и могли выполнить приказ. Может быть, эти меры предосторожности окажутся ненужными, но, судя по тому как развивались события в кабинете… Он потряс головой и вернулся в кабинет.
— …кто-то забил этим людям головы фальшивым героизмом! — в голосе стражника гнев мешался с раздражением. — Посмотрим, что произойдет с этими иллюзиями, когда они попробуют разрывных пуль келгиан и…
— Мы утрем им носы! — вновь заорал Симонс — Уже один раз мы добрались до них и показали…
— Симонс! — не выдержал Дермод и одернул полковника. — Сейчас же заткни пасть!
Стражник вздрогнул и ошеломленно посмотрел на Дермода. Потом встал и спокойным голосом произнес:
— Это мне не нравится, господа. Из неосторожно произнесенных слов полковника я понял, что у вас уже было сражение с келгианами, о котором мы не знаем. Судя по всему, так и было, учитывая настроения ваших солдат. И еще одно! До сих пор я не слышал о такой армии, где майор может кричать на полковника. А отсюда следует только один вывод — пока я не выясню всего до конца, военные действия прекращаются. Как только я вернусь в наш базовый лагерь, за вами будет выслан транспорт.
Генерал и Симонс начали протестовать, перебивая друг друга, с побелевшими лицами, мучаясь от мысли, до чего их довели длинные языки. Дермод, довольный, наблюдал, как они копошатся в собственном дерьме. Генерал кричал:
— Этого нельзя делать! Условия таковы, что если вам не удастся отговорить от участия в бою определенного процента солдат, то война будет продолжаться без вмешательства стражи до тех пор, пока обе армии не решат, что…
— То, что я здесь увидел, — прервал его стражник, — имеет все признаки отлично спланированного действия, поэтому правила не в счет! Мы их установили, мы их можем и отменить! Прощайте, господа!
Дермод, предполагавший такой поворот событий, нажал локтем кнопку звонка. Потом встал и широко раскрыл двери перед стражником. И заулыбался, когда психолог остановился как вкопанный.
— Что все это значит? — через мгновение стражник пришел в себя.
Дермод аккуратно затворил дверь, оставив за нею шестерку грозных солдат в полной боевой экипировке и с оружием, нацеленным прямо в грудь стражнику, и озабоченно проговорил:
— До сих пор я этого никогда не делал и поэтому не знал точной формулировки, но могу сказать, что вы арестованы. Сдайте оружие!
Стражник странно ухмыльнулся. Показывая на табличку, прикрепленную на нагрудном кармане мундира, он изрек:
— Врачи и психологи не носят оружие, разве что для защиты от существ, лишенных разума. — Окинув взглядом весь лагерь и всех присутствующих, он саркастически добавил: — Как видно, я ошибся.
Генерал и полковник от изумления проглотили языки при виде солдат. Дермод вышел из кабинета, оставив их без объяснений, следуя за охраной, сопровождавшей психолога.
Когда они проходили мимо плаца, вертолет стражника — для них бесполезный, так как не было гипнолент, — как раз оттаскивали в сторону, чтобы дать самолету Клифтона возможность взлететь.
Утром следующего дня Земной Экспедиционный Корпус двинулся в бой.
Дермод кратко проинформировал солдат о состоянии дел. Он рассказал, что второй батальон достиг результатов, потому что оказался ближе других к колонне врага. Эта победа могла достаться любому из четырех батальонов. Все прошли одинаковое обучение, и сейчас каждый солдат может с честью выйти победителем из противоборства с противником.
У него не было намерения звать их в бой, прикрываясь разными демагогическими лозунгами. Он и так был уверен, что они рады исполнить свой долг не только перед обитателями Земли — единственными хранящими в своей памяти традиции эпохи пионеров космической эпохи, но, прежде всего, они являются потомками расы самых великих воинов в Галактике.
Он добавил, что до сих пор единственной жертвой оказался геройский сержант Девис. Но если они будут следовать инструкциям и сохранять спокойствие в опасных ситуациях, то очень может быть, что жертв больше и не будет, во всяком случае, он, Дермод, очень надеется на это. Закончил он строгим предупреждением, что если какой-то горячий идиот из-за своей глупости начнет стрелять, то он задушит его голыми руками.
Они двинулись в поход с песней на устах, а Дермод сел в самолет и с лейтенантом Бриггсом отправился проверять выдвинутых вперед разведчиков. Клифтон еще не вернулся, и сейчас, когда тень их самолета скользила по походным колоннам солдат, Дермод не переставал задавать себе один и тот же вопрос — увидятся ли они еще когда-нибудь? У Клифтона было весьма важное поручение, и если бы он погиб по дороге к базе стражи, Дермод не знал бы, что делать дальше. Когда Бриггс приземлился рядом с разведывательным вездеходом, никто во всей его армии не догадывался даже, как неуверенно чувствует себя командир.
Дермод забрался в кузов и постучал по кабине, давая понять водителю, что можно ехать. Вездеход внезапно рванулся вперед с такой силой, что Дермод рухнул на сиденье рядом со стражником. Он решил взять психолога с собой, чтобы не рисковать, оставляя его одного в лагере, где врач легко смог бы убедить какого-нибудь легковерного солдата выпустить его. Сейчас стражник наблюдал за всем происходящим с холодным, почти научным интересом. У него было отсутствующее выражение лица, словно он уже начал что-то писать в своем уме, излагая происходящие события.
Внезапно психолог подал голос.
— Как вы это сделали, господин майор, то есть, полковник? — тут же поправился он, саркастически улыбнувшись. — Я слышал, что говорят о вас ваши солдаты. Вы для них легендарная личность. Меня также интересует то великое сражение, которое вам удалось выиграть.
— Это было совсем не великое сражение, — раздраженно бросил Дермод.
Он был странно недоволен собой и беспокоился о судьбе Клифтона. Кроме того, нужно было опасаться последствий последних событий, могущих разрушить Великий План. Этот идиот генерал вел себя, как напуганная старая баба, и ничем не помогал ему. Арест стражника, единственное, что оставалось делать Дермоду в той ситуации, страшно испугал генерала Прентиса. Несмотря на все заверения Дермода, этот генералишка дрожал как осиновый лист. Было тут от чего нервничать, но все же Дермод старался владеть собой и говорить тихо. Он сказал:
— Мы превышали их в численности почти в шесть раз и напали внезапно. Это была победа, а не битва.
— Вы вправе называть это, как вам будет угодно, — ответил стражник. — Меня интересуют, главным образом, жертвы. В колонне, которая попала в ловушку, было, как я узнал, двести пятьдесят три личности. Каков процент убитых и где пленные?
— Пленных нет.
— Что? Вы убили их всех?
Дермод кивнул головой.
Весь остальной день стражник молчал. Он был бледным, плохо выглядел и старался сидеть как можно дальше от Дермода. Следующие четыре дня он также не разговаривал с полковником. Во время этих четырех дней Бриггс и Довлинг беспрерывно вели наблюдение с воздуха за лагерем келгиан. Они докладывали, что силы противника распределены по группам в пятьсот единиц на холмах вблизи лагеря, где они занимаются воинской учебой. Кроме факта, что на другой день вечером враг поджег большой участок, заросший кустарником, видимо из-за неосторожного обращения с оружием, донесения не содержали ничего необычного.
Именно в тот же вечер Дермод решил, что нет смысла больше скрывать от врага наличие у них самолетов, и Давлинг вернулся из полета с двумя дырками в крыльях. Он рассказывал с побелевшим от страха лицом, что если бы пули попали в двигатель, он мог погибнуть бы. Присутствовавший при этом Бриггс подтвердил его слова. И оба они тут же наотрез отказались летать в разведку.
Дермод битых три часа доказывал им, убеждал их, пока они не согласились — при условии летать вне досягаемости келгианского оружия. Поэтому донесения потекли опять рекой, и Дермоду вскоре стало ясно, что враг интенсивно готовится к войне, но тайна оружия, которое они получили от стражи в противовес их самолетам, так и осталась нераскрытой. Клифтона все не было…
Все его планы и тщательно обдуманные действия могли рассыпаться в прах, если Клифтон не вернется. Но он и дальше продолжал следовать тому, что задумал; каждую минуту понимая, что может налететь военный флот стражи и уничтожить все в мгновение ока.
Он начинал постепенно ненавидеть генерала за то, что тот оказался таким плаксой и трусом. Прентис все время приказывал ему отправить стражника в лагерь, видимо для того, чтобы заключить с ним какую-то сделку. Он также начал ненавидеть и себя за ту роль, которую он отвел себе в этой великой и почетной миссии — освобождении Галактики от тирании стражи, так как ощущал, что большая часть его соплеменников чересчур апатична и не желает этого.
В таком состоянии духа Дермод сам уже не знал, ищет ли он опоры или мальчика для битья, когда на пятый день стражник решил заговорить с ним почти с того же самого места, на котором он замолчал ранее.
— Вы должны знать, господин полковник, что мы, стража, много путешествуем. С нашей, может быть, особой точки зрения все разумные расы равны между собой, поэтому смерть такого количества келгиан волнует меня так же, как и уничтожение такого же количества землян. Почему вы посчитали необходимым убить их всех, и намерены ли вы поступить таким же образом еще раз, и как после всего этого вы можете спокойно спать?
— Отвечая с конца, скажу, что это не ваше дело, — устало ответил Дермод. — На второй вопрос могу ответить, что я намереваюсь атаковать противника еще раз. И, наконец, я не хотел их всех уничтожать, но так было нужно. Безопаснее. И, кроме всего, я не мог удержать…
— Знаю, знаю, — прервал его стражник. — Я уже знаю, что произошло с вездеходом, вами и Девисом. Однако вы могли бы отдать приказ брать пленных, вместо того чтобы уничтожать более двух сотен разумных существ!
— Не мог! — буркнул Дермод со злостью. — Поставьте себя, хотя бы на мгновение, на мое место. Организовав эту засаду, я мог бы решить не уничтожать всех врагов, а только тех, кто будет сопротивляться. Я мог отдать приказ испуганных брать в плен, это так. Но вы же должны знать, что нам запрещено пользоваться радиостанциями. Так вот, представьте себе — некоторые гусеницы, попав в плен, не поняли бы, что происходит, и начали бы впадать в панику, раня и убивая при этом моих солдат. Я не мог позволить им это, так как при больших потерях солдат охватывает страх. Единственный способ сделать из этих свиней настоящих солдат — это научить их воевать с чувством полной безопасности. А это, к сожалению, означает невозможность пленения врага.
— Несомненно, у вас свои проблемы, — сказал стражник тоном, полным ироничного сочувствия.
Несколько минут он молчал, машина тряслась и подскакивала, пересекая русло высохшей реки и въезжая в заросли кустарников. Потом он спросил:
— Вы отдаете себе отчет в том, что делаете, полковник?
Дермод вздохнул:
— Да. Я учу и организовываю людей, у которых отсутствуют такие моральные качества, как отвага, самодисциплина, тому, чтобы они полюбили убийство. Как вы знаете, ловкие и смелые садисты-убийцы выходят именно из таких свиней-разгильдяев.
— Вы, наверное, очень гордитесь собой, — печально произнес стражник. — Оттого, что смогли достичь столького?
Дермод пристально посмотрел на него, а потом спросил:
— А как вы думаете?
Стражник нахмурился.
— Еще пару минут назад я сказал бы, что это именно так. Но сейчас я уже не знаю, что и сказать… — он замолчал и больше не отзывался.
Два дня спустя армия Дермода форсировала склон поднимающегося кольца гор, окружающих лагерь келгиан, — по плану она должна была утром следующего дня атаковать врага и уничтожить значительную часть его сил. Сейчас Дермод вынужден был руководить всей операцией с земли, так как рельеф местности не позволял им лететь прямо в лагерь, поэтому контакт с генералом поддерживался вездеходами почти с двухдневным опозданием. Это не имело особенного значения, если бы Прентис не переставал терроризировать его из-за ареста стражника и ничем более не помогал. Известий от Клифтона все еще не было.
После обеда Дермод сказал:
— Если бы вы сообщили мне, что дали гусеницам для уравновешивания наших самолетов, то мы, изменив стратегию, могли бы избежать многих жертв.
— Людей или келгиан? — язвительно поинтересовался психолог.
— Людей конечно!
Стражник покачал головой и показал на марширующих в такт строевой песни солдат. В боевом снаряжении мужчины с раскрасневшимися лицами были обвешаны гранатами и винтовками, многие из которых имели странные приклады, приспособленные к строению тел гусениц. Каждое движение солдат свидетельствовало о их большой уверенности в себе и о большом желании идти в бой.
— Посмотрите на них, — произнес стражник, — один лучше другого. Герои. А вернее сказать, истеричные индивидуумы, охваченные иллюзией собственного сумасшествия. Несколько кровавых жертв — и только тогда они вернутся в реальность нашего мира. Поэтому я не скажу вам, что имеют келгиане в запасе. Я рассчитываю на то, что когда истерический героизм наткнется на отчаяние существ, припертых к стенке, владеющих вдобавок неизвестным оружием, война быстро закончится.
— Вы рассчитываете на очень многое, — со злостью выпалил Дермод.
— Нет, — улыбнулся психолог. — Только на суд.
— Ну, хорошо, — разозлился Дермод. — Я расскажу вам кое-что о моих планах на завтра, чтобы вы не были очень разочарованы, когда это ваше судилище наступит… — и он описал психологу длинную долину, расположенную в пятнадцати милях отсюда, тянущуюся с севера на юг. Воздушная разведка обнаружила там три группы гусениц: две небольшие и одну численностью примерно в девятьсот особей. Горная местность позволит ему незаметно подойти достаточно близко, чтобы получить момент внезапности.
После полудня он позволил людям отдыхать до вечера, а вечером приказал выходить на позиции.
Солдаты первого и третьего батальона занимают позиции на северной стороне долины и с рассветом должны начать наступление. Они должны будут разгромить первую группировку врага, состоящую из двухсот гусениц, и маршем продвигаться в глубь долины. Можно было бы предположить, что бегущий враг вольется во вторую группу келгиан, увеличив тем самым ее численность. Но и она должна быть разгромлена. Остается третья группа врага, но и она должна быть отброшена к южному выходу из долины, где в скалах их встретит массированный огонь второго батальона.
Для полной уверенности высоко в горах будет находиться вдоль всей долины четвертый батальон, который должен будет уничтожать всех тех, кто попытается подняться в горы. Четвертый батальон также займется возможной охраной, которую неприятель мог расположить на склонах долины, хотя Дермод был на все сто процентов уверен, что никакой охраны там и в помине нет, так как келгиане не были еще готовы к боям и надеялись встретиться с землянами через пару недель.
— Только третья, самая большая группа врага может оказать нам сопротивление, — закончил Дермод. — Но если это те, кто игрался с огнем и поджег кустарник, то у нас не будет хлопот с этой глупой и придурочной бандой.
— Наверное, — пожал плечами стражник.
Дермод пристально посмотрел на психолога. Тон его ответа был сухим и бесцветным, а лицо ничего не выражало. Или он, Дермод, сказал что-то важное, и сейчас этот индюк старается скрыть свои чувства от него? Или же демонстрирует такую реакцию на рассказ, чтобы лишить его уверенности в себе и склонить к изменению Плана? Скорее, последнее, решил Дермод.
— Конечно, не все будут уничтожены, — сказал он, пытаясь попасть в уязвимое место стражника. — Я надеюсь, что некоторые будут в панике бежать с поля боя и сеять страх среди оставшихся, тем самым облегчая нам достижение победы в последующих сражениях.
Стражник некоторое время сидел молча, а потом произнес:
— Калгия — это высоко цивилизованная, культурная, с хорошо развитой техникой и наукой планета, население которой состоит на девяносто семь процентов из Граждан Галактики. Те, с которыми вы воюете, это, конечно же, только келгианский аналог вас самих, но они чувствуют и мыслят так же, как и вы. Например, их система брака и семейных отношений точно такая же, как и у вас, и если присмотреться, то особой разницы между вами не существует. И вас не корежит от того, что вы лишаете жизни разумные существа?
Дермод развел руками:
— Война — это не забава.
— Значит, это наконец-то вы признаете? — саркастически бросил стражник. — А вы всегда так думали? Или, может быть, раньше у вас в голове был всякий вздор о этаком романтическом приключении?
Дермод безмолвствовал.
— Вы неординарный и талантливый человек, полковник Дермод, — продолжал стражник. — По правде говоря, можно было подумать, что вы не тот, за кого себя выдаете. Что каким-то образом вам удалось подделаться под настоящего Дермода…
Дермод мысленно перенесся в то мгновение, когда пассажирский лайнер, теряя высоту из-за взрыва в одном из двигателей, падал в океан. В кресле рядом с ним сидел маленький испуганный паренек, которого звали Джонабан Дермод и который еще несколько часов назад восторженно рассказывал о своем поступлении в офицерскую школу. Он погиб во время посадки на воду, и по какой-то причине, может быть желая известить семью погибшего, он снял с него идентификационный жетон. А когда оказалось, что у погибшего нет ни семьи, ни близких, а из уцелевших никто не знал его раньше, он присвоил себе его личность вместе с жетоном. Сейчас он ощущал беспокойство оттого, что психолог почти раскрыл его тайну.
Однако он теперь понял, что это не делает погоды. Он зашел в своих планах слишком далеко.
— Теперь я вижу, что прав в своих предположениях, — сказал стражник, внимательно следя за реакцией Дермода. — Ваши таланты говорят о том, что вы когда-то были способным, хотя и ленивым, студентом, готовящимся получить звание Гражданина Галактики. Да, скорее всего вас замучили эти сухие и трудные для запоминания лекции по истории других миров, социологии и этике, ведь только познав эти предметы, можно понять другие расы и научиться с ними мирно сотрудничать. И вы отбросили все это, наверняка углубились в изучение прошлого Земли. Будучи студентом, вы имели доступ к хроникам и запрещенным книгам, и вместо того чтобы правильно оценить написанное там, вы начали жить прошлым, строить планы, опираясь на него, и так далее. На обычного колониста эти сведения, почерпнутые из книг и хроник, наверняка не повлияли бы. Но вы были кандидатом в Гражданина Галактики, который на занятиях по психологии и социологии приобрел опасные знания, помогающие управлять толпой. Как можно предположить, все прочитанное пробудило у вас романтические чувства, да, скорее это так и было. Но сейчас, когда вы убедились, что убийство цивилизованных существ не является ни необходимым, ни романтичным, почему бы вам не проявить свой интеллект и не отменить все то, что вы задумали?
Дермод ощутил, что начинает колебаться. Он задал себе вопрос — во имя чего он обрекает себя на физическую опасность и все большее нервное напряжение, стараясь любой ценой спасти План? Генерал получил под зад и охотно бросил бы все это. Из слов стражника следовало, что отмена приказа — это единственно правильный и логичный шаг. Но он тут же вспомнил, что это говорил психолог, а известно, что психолог кого хочешь может уговорить.
— Вы только теряете время, сэр, — сказал он, вставая с сиденья и приказывая остановить колонну. Наступила тишина, нарушаемая лишь негромким говором солдат, готовящихся к отдыху, и в этой тишине голос стражника прозвучал неестественно громко:
— Но почему?…
— А потому, что все, что вы сейчас тут наговорили — это ерунда! — рассмеялся Дермод. — Вы… вся стража — это банда тиранов, которая…
— Тиранов? — взорвался психолог. — Но ты же свободен, человек! У вас теперь больше СВОБОДЫ, чем когда-либо в истории! Вы можете делать все, что пожелаете. Если кто-то хочет быстренько отправиться в пекло, то милости просим, мы даже поможем, но при условии, что он не потащит за собой еще кого-то, кто этого не хочет. Вот этого мы не можем допустить!
— А что происходит, когда мы желаем воевать? — спросил Дермод. — Инспекторы врага допускают к битве только самых слабых. Психологи стражи взывают потом к их морали, и все превращается в жалкий фарс, в котором мы становимся выставленными на посмешище. И это вы называете свободой?
— Однако вы должны признать, что мы тщательно придерживаемся правил игры, — заметил стражник. — Кроме этого, раз уж не удается избежать войн, мы разрешаем их, добиваясь при этом следующего: мы стремимся к тому, чтобы погибало как можно меньше разумных существ, и страхом или убеждением учим желающих воевать разуму. Ничто так не возвращает здравый рассудок и ощущение реальности, как угроза смерти, особенно в непривычных условиях.
Дермод махнул рукой и произнес:
— Мы и нам подобные представители других рас — это преследуемое меньшинство, которое вы хотите во что бы то ни стало уничтожить, так как мы горды, упрямы и независимы — что является источником вашего постоянного раздражения!
— Вы глубоко заблуждаетесь! — воскликнул стражник. — Любой из вас может стать Гражданином Галактики при условии, что пройдет обучение и сможет без конфликтов жить с другими разумными существами!
— Большинство из нас считают, что овчинка выделки не стоит, — сухо возразил Дермод. И желая закончить дискуссию, вылез из машины и направился к солдатам. Однако стражник следовал за ним, не переставая говорить. Дермод вынужден был признать, что этого типа трудно переговорить.
— Большая часть галактов, живущих на Земле, конечно, деградируют, — откровенно признал стражник, — и поэтому самые ценные и умные земные граждане еще в молодости покидают планету. Оставшиеся же опускаются из поколения в поколение, заключая между собой браки. Но по крайней мере нет надобности следить за ними, так как они ни на что не способны. Хотя это можно сказать и в общем-то о всех Гражданах Галактики — при мысли о любой акции, даже полицейской, их начинает тошнить. Но все же некоторые личности поодиночке или же, объединившись в группу, выходят иногда на преступный путь, и необходимо предпринимать решительные шаги, чтобы поддержать порядок и спокойствие. Именно поэтому стража…
В этот момент Дермод остановился, чтобы переговорить с начальником службы тыла батальона о музыке, которая потребуется завтра для боя. Лейтенант с худым лицом был сторонником темы «Марса» из сюиты Хольста «Планеты», но Дермод с ним не соглашался, настаивая на чем-нибудь громком. Тогда лейтенант предложил «1812 год» Чайковского. Дермод сказал, что это уже лучше, но не совсем, так как колокола в их случае совсем не уместны. Нет ли Вагнера?
Стражник пользовался малейшей паузой, чтобы вставить свое слово, а когда Дермод двинулся дальше, перебрасываясь словами с лежащими в тени солдатами, его пленник пошел следом, комментируя свои же выводы. И все, что он говорил, было так логично, так убедительно, так точно подмечено, что Дермод начал нервничать.
Нынешняя война была вызвана тем, что у землян, не имеющих галактического гражданства, была отобрана торговая фактория на одной из планет. В принципе, признался стражник, только галакты должны иметь право контактировать с представителями других рас, но запрет межпланетных полетов означал бы нарушение основного принципа демократии, исповедуемого Стражей, право на торговлю было передано келгианским галактам. Земляне предложили келгианам торговлю на паях, но гусеницы посчитали, и, впрочем, справедливо, что земляне жадные и у них напрочь отсутствует торговая этика. Земляне проглотили обиду и обратились к своим келгианским аналогам. И начался взаимный товарообмен. Но ряд недоразумений, возникших попросту из-за незнания образа мышления партнеров, обмен резкими словами и определенное количество мошенничества привели к драке, в которой погибли и земляне, и келгиане. После этого возникли такие сложности, что обе стороны пожелали воевать, считая это единственно возможной развязкой конфликта. Стража исполнила их желание неохотно, так как очень высоко ценила жизнь любого разумного существа.
По его мнению, стража — это самоотверженная группа людей, без которой давно распалась бы вся галактическая цивилизация. В эту организацию входят только люди, так как только эта раса имеет внутреннюю твердость, которая позволяет ей делать неприятные вещи и даже творить зло во имя благородных дел. Некоторые действия стражи могут показаться грубыми и незаконными, но все же…
Дермоду смертельно надоели эти словоизлияния психолога.
— Сержант! — крикнул он, и сидящий недалеко солдат вскочил и подбежал к нему. — Охраняйте этого человека! — приказал Дермод, кивая на стражника, — но ни под каким видом не позволяйте ему говорить. Если он вас не послушается — стреляйте без предупреждения!
Когда стражника увели, Дермод обнаружил, что трясется от гнева. На душе было очень гадко. Он пошел в тень и прилег, чтобы отдохнуть до вечера, но заснуть никак не мог. Всякий раз, когда он старался выбросить из головы все подробности, связанные с предстоящими событиями, и закрывал глаза, перед его взором возникали скрюченные, растерзанные тела двухсот пятидесяти келгиан. В голову настойчиво лезла сумасшедшая мысль — а что бы он думал, если бы это были люди??? Конечно, его Великий План хорош, ничего нельзя сказать плохого о нем. И вполне вероятно, да что там вероятно, он выиграет войну! Но генерал есть генерал, и он опять начнет командовать! Какой бардак вновь начнется под руководством этой старой бабы?! И все это время не переставал звучать голос этого проклятого стражника, который просил, убеждал, настаивал. И Дермод никак не мог заставить его замолчать.
Перед рассветом Дермод со вторым батальоном заблокировал выход из долины. Немного впереди, надежно укрытые всеми видами маскировки, находились четыре специальных взвода, укомплектованные людьми, которые научились превосходно обращаться с оружием, взятым у врага, и Дермод надеялся, что их винтовки с разрывными пулями будут хорошим противовесом тому неизвестному оружию, которое прятали у себя келгиане.
За спиной Дермода долина расширялась, превращаясь в котлован с высокими, неприступными стенами, а затем вновь сужалась, превращаясь в еще одну долину, еще уже первой.
Дермод взял с собой стражника, который сейчас абсолютно никак не реагировал на то, что происходило. В течение трех часов он не проронил ни слова. В конце концов первым заговорил Дермод, просто так, чтобы убить время и ни о чем не думать.
— Еще одно, что мне не нравится, это ваше поведение, психолог, — сказал он. — Вечно вы брюзжите, чем-то недовольны. Вы что, никогда не улыбаетесь?
Мгновение казалось, что психолог лопнет от гнева, но он все же сдержал себя и усталым голосом произнес:
— Вы же знаете, сколько в Галактике несправедливого. И мы, стража, пока что не можем этого прекратить. Вот поэтому-то нас и гнетет тоска…
— Представляю себе, — рассмеялся Дермод.
— Нет, это невозможно представить, — возразил стражник, и на этом разговор закончился.
По мере того как рассветало, Дермод все чаще поглядывал на часы, прислушивался, не раздаются ли выстрелы со второго конца долины, где первый и третий батальоны должны были вскоре начать бой.
Но услышал он только шум самолета.
Превратившись в каменную статую, Дермод яростно оглядывал небо. Ведь он ясно и четко приказал Бриггсу и Давлингу, чтобы они держались как можно дальше от долины и вели наблюдение за гусеницами, расположенными лагерем в пятидесяти милях отсюда. А теперь один из этих глупцов внезапно решил появиться здесь в самый неподходящий для этого момент. Шум самолета стал сильнее, и тут же Дермод увидел его, заходящего на посадку. Один из этих кретинов решил здесь приземлиться!
И только мгновением позже он опознал самолет. Это был Клифтон!
На дне долины был маленький участок земли, усеянный небольшими валунами, и то, что Клифтон каким-то образом сумел увернуться от них, было похоже на чудо.
С выпущенными закрылками и включенными тормозами самолет быстро катился вперед еще ярдов пятьдесят, а затем случилась авария. Валяющийся на земле камень ударил по стойке шасси и оторвал ее. Самолет крутанулся вокруг оси и потерял вторую стойку. От удара обвалились оба крыла и вдобавок переломился фюзеляж возле хвоста. Фюзеляж с одним двигателем тащился по земле до тех пор, пока сила трения не остановила его.
— Черт побери! Что с тобой случилось? Ты добрался до стражи? Ты не ранен? — Дермод засыпал летчика потоком вопросов, помогая лейтенанту встать. — Ну, говори же!
Слегка оглушенный Клифтон начал докладывать: значительно облегчив самолет, он загрузил его добавочными баками с горючим, что и позволило ему преодолеть пятисотмильное расстояние до базы стражи.
Он рассказал там все точно так, как приказал ему Дермод, и стражники проглотили наживку, поверив всему, что он им сказал. Они дали ему даже часть своего снаряжения, радио и транслятор для психолога, который должен был оставаться у землян. Стражники страшно хвалили Клифтона, говоря какой он умный и проницательный.
Встречный ветер и перебои в работе двигателя на обратной дороге вынудили его приземлиться в двух днях пути от базы, и он вынужден был возвращаться за самолетом на грузовике с запчастями и горючим. Поэтому-то он так и задержался.
Прибыв в лагерь, Клифтон хотел было доложить генералу о своем возвращении, но тут узнал ошеломляющую новость. В лагере генерала не было! Офицерам удавалось пока скрывать это от Дермода, посылая ему приказы, подписанные будто бы его именем. Генерал же покинул лагерь уже около недели назад: через день после того, как уехал Дермод. И именно поэтому он, Клифтон, решил рискнуть своей шеей и приземлиться в долине на виду у гусениц. Что теперь они будут делать?
— На чем он уехал? — резко спросил Дермод.
— На одноместной разведывательной машине, — внезапно подал голос стражник, который молча стоял возле Дермода, слушая рапорт Клифтона. — Мы даем такие машины командующим воющих сторон в тайне от остальных на тот случай, если им надоедает воевать или дела начинают принимать слишком серьезный оборот и ни остается ничего другого, как задать драпака. Это очень плохо влияет на моральный дух солдат, что приводит к быстрому завершению войны…
— С генералом или без него, но мы все равно эту войну выиграем! — прервал психолога Дермод и обратился к Клифтону.
— Я разрешаю вам отдыхать, лейтенант. Поищите хорошее укрытие и не высовывайтесь. Сегодня предстоит жаркий денек.
И, обращаясь к стражнику, вежливо добавил:
— И вам кажется, что вы все предусмотрели, не так ли?
Ответ психолога заглушил рев огня, который, словно гром, накрыл долину.
Атака началась.
Несмотря на то, что отзвуки сражения долетали до него многократно усиленными отражением от стен долины, Дермод старался разделить и проанализировать характерные особенности разного вида оружия: короткий резкий хлопок винтовок землян, медленный взрыв гранаты и двойной звук оружия келгиан. Через несколько минут сила огня уменьшилась, впрочем, Дермод это и предполагал. Он только не ожидал, что стражник выберет этот момент для возобновления своих объяснений.
— Генерал впал в панику, когда вы арестовали меня, — кричал он. — И сейчас умыл руки, я даю вам голову на отсечение, что он собирается свалить всю вину на вас, полковник! Мы оба знаем, что вы можете без труда победить келгиан, зачем же убивать их тысячами, чтобы доказать такое? — А когда Дермод не прореагировал на эти слова, голос психолога приобрел дикую необузданную ярость. — Ты — кровожадная бестия… ты мясник… зверь!
— Моей целью не является резня келгиан! — сказал Дермод. — По правде говоря, я очень надеюсь, что многие из них сумеют убежать отсюда и рассказать, что здесь происходило. Поэтому, когда мы воспользуемся транслятором, который ваши коллеги прислали вам, и предложим им почетную капитуляцию, они наверняка будут страшно поражены этим и согласятся на наши условия без колебаний. Но это только первый шаг, важный для свершения Великого Плана!
Две тонкие струйки дыма поднялись из глубины долины и рассветились огнями: две сигнальные ракеты — оранжевая и голубая. Оранжевая после голубой означала, что враг атакует с неожиданной стороны, а наоборот — что у них имеется численное преимущество! Но обе ракеты вместе не означали ничего! Дермод, который точно знал позиции келгиан, начал склоняться к мысли, что кто-то из его солдат сделал это просто так, из-за возбуждения.
Причин для беспокойства пока что не было.
— Победы в этой войне, — продолжил он свою мысль, — должно хватить. Вот уже сотни лет никто ничем подобным не занимается, и сам факт того, что люди победили чужую расу в войне, контролируемой стражей, сильно поколеблет ваше положение. По всей Галактике чужаки скорее всего придут к мысли, что стражники, сами являясь людьми, помогли выиграть эту войну своим соплеменникам. В результате поднимется волна недовольства и восстаний, которая свергнет вашу тиранию. Может быть, в моем плане существует какая-нибудь ошибка, психолог?
Выражение лица стражника явно свидетельствовало, что никакой ошибки не было.
— Вы попали в наше самое уязвимое место, полковник, — наконец произнес психолог. — Поэтому-то мы иногда, даже когда и не нужно, строги к представителям нашей расы…
Выстрелы раздавались уже ближе, и в глубине долины Дермод заметил следы дыма.
— Когда я вынужден был арестовать вас, психолог, — произнес Дермод, — вы, надеюсь, понимаете, для чего я это сделал, — то невольно даже подумал, что весь мой План провалится. Но лейтенант Клифтон полетел на вашу базу и наплел там, что вы замыслили одно очень деликатное дело и просили, чтобы вам не мешали. Я знал, что вас очень ценят ваши товарищи, психолог, и на этом строил свой расчет. Так и оказалось. Они передали вам свое благословение, посчитав Клифтона за одного из тех рассудительных типов, которые решили помочь им. Когда мы начнем конвоировать пленных, все станет на свои места. Келгиане ясно увидят, кто помог нам, так как заметят вас в моей штабной машине. Конечно, транслятор вы не получите, и пока ваши люди сориентируются, что же в самом деле произошло, будет уже поздно — никто им уже не поверит!
Дермод отвел взгляд от бессильно сжимающего кулаки стражника к видневшимся вдалеке отрядам противника, которые стали появляться из клубов поднимающегося дыма. Вот она — минута славы — победный конец наступит через несколько минут!
Но Дермод ощущал только злость, раздражение, неудовлетворенность и мучительные сомнения. Он очень хотел сейчас все это бросить ко всем чертям и оказаться дома. Но так ли это? — задал он сам себе вопрос. А чем он займет свои мысли, если сейчас смалодушничает. Разве не появится в его мыслях червячок сомнения в том, что он наделал?
Ракеты летели в небо и взрывались, пачкая чистую голубизну оранжевыми, зелеными и желтыми огнями. Их оказалось семь — их рисунок и очередность ничего не означали. Через мгновение в небе расцвели еще пять штук сигнальных ракет. Вытаскивая бинокль, Дермод убеждал себя, что это его люди решили устроить небольшой победный фейерверк.
А может быть, эти идиотские сигналы означают панику в стане врага?
Да, пока что все было хорошо. Беспокоиться не было причин.
Внезапно у Дермода перехватило дыхание. Где-то среди волнующейся массы гусениц появился сноп огня, лизнул край стены и двинулся дальше, оставляя за собой полосу горящей земли и клубы жирного дыма.
Огнеметы!
В тот момент, когда он узнал тайное оружие врага, он уже знал, что надо делать. Бросившись к своим солдатам, вооруженным винтовками с разрывными пулями, он сказал им, что огнеметы — это оружие с малым радиусом действия и не такое грозное, как выглядит внешне. Пуля летит дальше, поэтому они должны сконцентрировать свой огонь на огневиках — их легко узнать по баллонам на спине, а остальных предоставить другим солдатам.
Когда Дермод вернулся в свой окоп, келгианские пули уже взрыхляли землю вокруг него.
— Еще не стрелять! — крикнул он. — Подпустить поближе!
После этого, отдышавшись, он зло бросил стражнику:
— Вы вооружили их огнеметами, а еще говорите, что я кровожадный!
Дермод не стал слушать ответ, он был удивлен тем, что почувствовал испуг. Это был давящий тайный страх, что все идет не так как надо. Что все это преступно и нечеловечно. Если бы удалось как-нибудь отсюда выбраться и еще раз все обдумать! Но склоны долины очень круты, чтобы легко преодолеть их, а единственная дорога к отступлению шла через перевал, слишком узкий для массового отступления. Так или иначе, он бы потерял большую часть своих людей. От этой мысли он пришел в себя и вспомнил, что это все-таки его солдаты преследуют врага и что инициатива принадлежит ему.
— …это снаряжение не просто в обслуживании, — донесся до него голос стражника, — а у вас имеются самолеты. Мы думали, что келгиане не захотят воспользоваться этим оружием из-за опасности взрыва, а вы, узнав о наличии у них огнеметов, не захотите идти в бой и встретиться лицом к лицу. Даже герои не любят огня. Но все вышло иначе. Ваш пилот видел огнемет в действии, но доложил о нем как о случайном пожаре на полигоне. Келгиане, испугавшись, что земляне разгадают их тайну, перестали практиковаться в их обслуживании. Но сейчас, когда стало слишком жарко, они, как видите, включили их на полную мощность.
Дермод покачал головой, словно это движение помогало наполнить ее мыслями. Враг был уже в зоне действия оружия, но скрывался в дыму. Гусеницы вслепую перли в его ловушку. Их было очень много, а такого он не предусматривал. Ситуация могла выйти из-под контроля, и это начало его беспокоить. В своих расчетах он не принимал во внимание фактор живого разумного существа — им владело только ощущение игры в солдатиков. Сейчас нужно было время, чтобы он мог собраться с мыслями и оценить ситуацию, а вот этого-то как раз и не было! Но что-то нужно было делать, по крайней мере стараться что-то делать!
Поэтому, когда он раскрыл рот, из него вылетел только непонятный скрежет, заглушённый выстрелами. Дермод проглотил слюну и опять попробовал:
— Внимание, солдаты! Не стрел…
Его слова заглушил грохот первого залпа. Напряженные до предела солдаты, которые слышали выстрелы, доносящиеся из глубины долины, не поняли его приказа. Одновременно радиомашина включила на полную громкость «Полет Валькирии». Началась беспорядочная стрельба. Дермод выбрал эту музыку по трем причинам: чтобы заглушить грохот выстрелов, крики раненых и возбуждать солдат.
Он очень опасался, что раненых на этот раз будет немало.
Огонь второго батальона собирал обильный урожай: узкое дно долины было усеяно трупами врага, но гусеницы также ломились вперед, по телам павших. Передние падали, и по их трупам шли все новые и новые шеренги. Несмотря на истребительный огонь его солдат, гусеницы в панике ползли от расступающихся первого и третьего батальонов. А солдаты второго батальона, расположенные вдоль всей долины, не успевали уничтожать их.
Стражника рядом с ним стошнило. Дермод поддержал его и прошептал:
— Нужно с этим кончать! Помогите мне, в самолете Клифтона есть транслятор…
В этот момент глаза Дермода задержались на гусенице, которая с большим трудом переползла через трупы, на ее спине висел большой баллон, а в передних конечностях она держала шланг, кончавшийся соплом. Из сопла внезапно вырвался язык пламени, который поджег кусты в расположении окопа второго батальона. Выстрелы прекратились, и все заволокло дымом; Дермод закричал, чтобы бойцы не двигались с места, но его голосовые связки никак не могли соперничать с Вагнером, а кроме того, его бы и так не слушали.
Он увидел, как его солдаты поднялись и побежали. И в этот момент их накрыло озеро кипящего пламени, превращая разумных существ в живые факелы огня.
Гусеницы, появившись из дыма и все круша, навалились на позиции второго батальона, стараясь как можно скорее перейти во вторую долину.
Дермод уже ничем не мог остановить своих солдат, которые, как и келгиане, стремились через перевал. Его власть над подчиненными была утеряна — паническое бегство превратило их в стадо, несущееся за неведомыми вожаками.
— К самолету, быстро! — крикнул Дермод, дергая стражника за плечо. — Достанем транслятор. — Он не смотрел на психолога, все его внимание было сосредоточено на поисках оптимальной дорога среди валунов и клубов дыма.
В это время голова колонны гусениц успела докатиться до входа на перевал. Их огнеметчики, которые прокладывали колонне дорогу, оказались в середине, и в этот момент какая-то шальная пуля ударила в баллон с горючим. Раздался сильный взрыв, и жидкий огонь залил все вокруг в радиусе пятидесяти ярдов. Тотчас же взорвалось еще несколько баллонов, пожирая живые тела. И именно там, среди огня, был самолет Клифтона…
Долина превратилась в ад. Однако уцелевшие гусеницы ползли дальше, пытаясь взобраться на отвесные стены. Но строение их тел не позволяло совершать горные прогулки, они падали навзничь, но на их месте оказывались новые и новые смельчаки, пытающиеся выбраться из этого пекла.
Тогда и показались шествующие с триумфом ряды первого и третьего батальонов.
До этого мгновения все шло как по маслу — ни одна гусеница не остановила свое волнообразное движение и не огрызнулась огнем по наступающим цепям солдат.
Котловина быстро наполнялась телами. Яростный жар и жирный черный дым наполняли ее сверху. Дермод смотрел, как его люди стреляли по любой движущейся цели, едва видя что-либо в дыму и страшно кашляя из-за ядовитого смрада, носившегося в воздухе.
Над полем сражения раздавалась музыка Вагнера, зовущая солдат на новые подвиги. Правда, сейчас звук стал значительно слабее, так как почти все передатчики, скорее всего, были повреждены, но тот, что находился возле Дермода, старался вовсю. Кашляя и проклиная все на свете, Дермод стал искать его. Пули свистели рядом и буравили землю под ногами.
Когда они добрались до скрюченного человека с усилителем на спине, им хотелось рыдать от радости.
Дермод остановил запись и переключился на микрофон.
— Солдаты! Говорит полковник Дермод… — закричал он, и голос его разнесся над долиной. Но более он ничего не успел сказать. Шальная пуля разнесла усилитель вдребезги.
— Ваша речь немного запоздала, полковник, — горько пошутил стражник. — Так всегда бывает…
Его левая рука безвольно свисала в рукаве мундира, от которого сейчас остались одни лохмотья, лицо было в крови.
Дермод не смел смотреть ему в глаза.
— Надеюсь, полковник, вы сейчас довольны, — печально вымолвил психолог и склонил голову.
— Это вы во всем виноваты! — закричал Дермод. — Почему вы не сказали мне об огнеметах?
— Может быть, это и наша ошибка, — пожал плечами стражник. — Но что сделано, то сделано. К чему сейчас размахивать руками. Надеюсь, что и так понятно, что земляне сильнее келгиан? А раз так, то они выйдут из этого сражения победителями, что означает, что вы выиграли свою войну. Власть стражи скоро рухнет, и останется только наблюдать, как разваливается вся Галактическая цивилизация, разбиваясь на ряд враждебных группировок. Вы добились своего, полковник, и хранит вас Господь. И нас тоже.
Кроме чувства вины и отвращения к самому себе, Дермод подсознательно заметил, что стражник говорит не очень громко, но, однако, его отлично было слышно. Это странно, подумал он, и огляделся.
Выстрелы стихли. Стало тихо. Даже гусеницы перестали стрелять. Сквозь редеющий дым были видны группы людей и келгиан, судорожно сжимающих оружие и напряженно вглядывающихся в небо.
Дермод непроизвольно поднял голову. Над долиной повисли огромные звездолеты стражи, и при виде их он ощутил странное облегчение. Сейчас он не в силах был вымолвить ни слова. Одним ухом он СЛЫШАЛ, как стражник говорит о генерале Прентисе, который, испугавшись, рассказал все руководству стражи. Сообщение было передано на землю, и оттуда тотчас же были высланы корабли,
— Вас, наверное, интересует, что сделают с вами, — закончил стражник, — когда я расскажу всем о вашем Великом Плане?
Дермод покачал головой.
— Я надеюсь, что меня сразу расстреляют, — сказал он. И это было правдой. Он действительно думал над этой проблемой.
— Ну, так легко вам не отделаться, — покачал головой психолог, и в его голосе прозвучала нотка сочувствия. — Я могу сказать, что будет с вами. Видите ли, стража никогда не убивает, когда можно спасти.
Раздалась серия громких чавкающих звуков, и земля всюду покрылась влажными быстро испаряющимися пятнами.
Стражник одобрительно кивнул:
— Неплохо, они применили газовые бомбы. Нас усыпят, и не будет дополнительных жертв. А теперь, господин полковник, я расскажу вам, что вас ждет в дальнейшем. Прежде всего необходимо развязать конфликт, возникший здесь по вашей вине. И хотя наши корабли обладают достаточной силой, ваша помощь также не будет лишней. А потом… я должен сразу сказать вам, что остаток своей жизни вы проведете в попытках не допускать такие конфликты. Ваши старые друзья возненавидят вас, а галакты, по достоинству оценивая ваш труд, все же будут смотреть на вас, как на изгоя. Вы будете презираемы всеми разумными существами Галактики, — говорил стражник, и его слова долетали до Дермода как бы издалека, так как газ уже начал свою усыпляющую работу. — И вы, разозленный и взбешенный бессмысленной глупостью других существ, никогда не избавитесь от чувства вины за прошлые грехи. Объединив все это вместе, вы получите весьма милый человеческий характер.
Позже Дермод не мог вспомнить, заснул ли он первым или психолог все же опередил его. Он только запомнил короткий нервный стресс, который пережил после последних слов стражника, перед тем как потерять сознание:
— Ну что ж, люди другого и не ожидают от стражника…
Как большинство поединков, бой принял затяжной характер. Обычно подобные дуэли через несколько часов кончаются поражением орлигианского звездолета, мельком успел подумать Мак-Юэн, выполняя каскад сложнейших маневров. Впрочем, с горечью констатировал он, в этой схватке вообще нет ничего обычного: противник научился применять боевой опыт, перенял тактику и оружие землян. Тоже, стало быть, вернулся к военному искусству времен арбалетов и катапульт!..
— Ближе! Еще ближе! — ворвался в наушники голос Ревиоры. — Мы слишком далеко от них, черт побери! Через минуту они нас накроют…
Что-что, а напоминать Мак-Юэну о необходимости держаться как можно ближе к звездолету противника было излишне, и любой другой капитан тут же осадил бы канонира, не утруждая себя выбором выражений. Но Мак-Юэн давно обнаружил, что юный Ревиора, у которого в минуты эмоциональных перегрузок частенько срывается голос, только с виду кажется паникером, на самом же деле он стойкий боец и всегда ведет из своего оружия снайперски меткий огонь. Поэтому Мак-Юэн пропустил мимо ушей истерические выкрики канонира — мало ли шума вокруг, когда идет бой, — и сосредоточил внимание на управлении кораблем.
Он решил провести ряд отвлекающих маневров на предельно допустимой дистанции (предельно допустимой для
— Ревиора, ты готов? — спокойно спросил Мак-Юэн.
В следующий миг он заложил крутой вираж, а когда вражеский звездолет оказался в центре переднего видеоэкрана, на полную мощность включил вспомогательные двигатели. Изображение орлигианского звездолета начало расти — сперва медленно, потом быстрее и, наконец, разом перестало умещаться в рамках видеоэкрана. Непрерывная глухая вибрация подсказала капитану: пользуясь тем, что корабль идет устойчивым курсом, а противник находится прямо перед ними, Ревиора стремится выжать все возможное из носовой артустановки. Мак-Юэну показалось, будто из свежей пробоины в корпусе вражеского звездолета вырвался столб дыма; затем изображение пропало и возникло вновь уже как быстро уменьшающаяся отметка на заднем видеоэкране.
У него взмокли ладони, едкий пот заливал глаза. Сбрось скорость! — лихорадочно твердил мозг медлительным, непослушным пальцам. Отверни в сторону! Маневрируй! А главное — держись ближе к противнику!..
Итак, чтобы дать Ревиоре возможность в упор расстрелять врага, Мак-Юэн пошел на стремительное сближение с орлигианским звездолетом. Целых пять секунд он вел свой корабль прямым курсом, отказавшись от маневрирования. Риск был колоссальный, но Мак-Юэн рассчитывал, что орлигиане не применят своего основного оружия, опасаясь, что земной корабль на полном ходу врежется в них даже после того, как и сам корабль, и его экипаж будут мертвы. Сейчас, однако, звездолет землян быстро удалялся от вражеского корабля, и следовало срочно возобновить маневрирование. Мак-Юэн бросил корабль в штопор, затем перешел на зигзагообразное лавирование, одновременно стараясь погасить набранную при атаке скорость, чтобы не слишком оторваться от противника.
Маневрировать на значительном удалении от врага было намного рискованней, чем вблизи, поскольку у главного оружия орлигиан с расстоянием увеличивается сектор захвата цели. Наибольшую безопасность обеспечивают высокая скорость и непрерывное маневрирование как можно ближе к кораблю орлигиан. Во всяком случае, обеспечивали до сих пор…
Было установлено, что генератор излучения, или силового поля, или поля напряжения, — основное оружие орлигиан, — набирал мощность за шесть-семь секунд, однако если уж земной корабль попадал в зону действия этого поля или луча, то мгновенно погибал вместе с командой. Как ни странно, мертвые звездолеты внешне выглядели неповрежденными. Соблюдая максимальную осторожность, можно было даже проникнуть внутрь. Но боже упаси царапнуть металл корабля или кольнуть иглой погибшего — результат напоминал небольшой атомный взрыв, только (и вот вам очередная загадка) без малейших следов радиоактивного излучения и остаточной радиации. К таким кораблям теперь вовсе не приближались, а угрозы для астронавигации они не представляли, так как удар первого же метеорита вызывал аннигиляцию.
Таково было орлигианское сверхоружие, одно из многих в их арсенале; оно-то и отбросило землян — во всем, что касается тактики, — вспять, к временам лука и стрел.
Мак-Юэн машинально отметил, как вибрирует кабина — это Ревиора, ругаясь точно зеленый юнец, вел огонь из телеуправляемого бокового орудия — и как порою корабль болезненно вздрагивает от прямых попаданий вражеских снарядов. В эту минуту он страстно желал одного — возможности выйти из боя и ускользнуть прочь; не оттого, поспешно заверил он себя, что дорожит своей шкурой, а оттого, что столь необычно складывающийся бой говорит о важных переменах в стратегии орлигиан. Эти перемены требуют разработки срочных контрмер, и Мак-Юэн надеялся, что высшее командование на Земле сумеет найти правильное решение — сам он его не видел.
Лучше бы этот проклятый швед Нюберг, чье безрассудство и высокомерие развязало межзвездную войну, вообще не родился на свет, подумал Мак-Юэн, или по крайней мере был бы не настолько упрям, сумасброден и честолюбив. Капитан понимал бесплодность подобных фантазий, но даже в разгар нынешнего боя, самого трудного на его памяти, никак не мог отогнать эту предательски затаившуюся в дальних уголках мозга мысль, уводившую его в мир несбыточных мечтаний…
Пять лет назад исследовательский корабль землян «Звездочет» — пятьдесят восемь членов экипажа и семь гражданских специалистов, капитан Сигвард Нюберг — впервые в истории человечества встретился в глубинах космоса с космическим кораблем инопланетной расы. Сохранившаяся в архиве покойного капитана Нюберга магнитофонная запись описывает волнение землян, а ежедневные краткие записи в бортовом журнале дают представление о том, как трудно давалось налаживание первых контактов.
Как ни странно, инопланетяне, которые впоследствии стали известны под именем орлигиан, поначалу, казалось, не хотели поддерживать контакт, хотя и враждебных намерений тоже не проявляли. Находившийся на борту «Звездочета» психолог, видимо не располагая сколько-нибудь достоверной информацией, предположил, что объясняется подобное поведение либо присущим этой цивилизации глубоким консерватизмом, либо самой заурядной боязливостью. Он добавил, однако, что второе объяснение представляется маловероятным, ибо космолет инопланетян в четыре раза больше земного. Но капитану Нюбергу удалось сохранить установленный контакт (каким образом — неизвестно, так как он не любил хвастать своими успехами) и даже расширить его, перейти от обмена несложными радиосигналами к обмену капсулами с технической информацией, что позволило скоординировать каналы связи.
Вскоре после того, как между звездолетами была установлена акустическая и визуальная связь, возникли осложнения. В последней записи, сделанной капитаном Нюбергом, говорилось, что инопланетяне никакие не чудовища, а симпатичные пушистые существа, с виду похожие на медвежат; состав атмосферы и сила притяжения на их родине достаточно сходны с земными, так что представителям обеих рас ни на той, ни на другой планете не потребовалось бы скафандров и прочих вспомогательных средств. Командиры звездолетов обменялись несколькими фразами и представились друг другу. Однако Нюберг, у которого возникло впечатление, что орлигиане опять начинают сторониться землян, решил завтра же лично побывать на чужом корабле.
Когда девятеро землян — команда космобота, который во время этих событий обследовал близлежащую солнечную систему, — вернулись на «Звездочет», они обнаружили, что на корабле разыгралась кровавая резня. Весь экипаж был перебит, и вид трупов говорил о том, что с людьми расправились при помощи первых попавшихся тупых орудий. Убийцы не знали пощады, причем людей, видимо, захватили врасплох: палуба лишь в нескольких местах была испачкана кровью, которая не совпадала ни с одной из земных групп, а погибших орлигиан на корабле не было.
Этим девятерым каким-то чудом удалось привести звездолет обратно на Землю. Ситуация, само собой, накалилась до предела, тем более что в экипаж «Звездочета» входили представители различных рас, и вот Земля, где уже свыше трехсот лет царил мир, оказалась втянута в войну с инопланетной цивилизацией.
И война, думал Мак-Юэн, яростно бросая корабль то в одну, то в другую сторону в полумиле от легкого крейсера орлигиан, непомерно затянулась. Для населения Земли она понемногу утратила актуальность, а заодно в людях угасло и вызвавшее ее чувство возмущения и праведного гнева. Помимо обременительных расходов на оборону и отсутствия в магазинах игрушечных медвежат, внешне вообще мало что напоминало о том, что война продолжается. И тем не менее страх, обыкновенный страх требовал и будет требовать максимальных усилий в военной области. При желании Земля в любой момент могла бы отозвать назад свой космический флот, покинуть вражеский сектор космоса и прекратить военные действия. Ни одна из воюющих сторон не знала, где находится родоначальная планета противника. Но подобное решение оставило бы конфликт неурегулированным, и в конечном итоге — через пятьдесят или пятьсот лет — орлигиане неизбежно отыскали бы Землю. Земляне были слишком порядочны, чтобы добывать себе мир и покой ценою благополучия прапраправнуков.
Однако военные действия носили какой-то беспорядочный и неудовлетворительный для землян характер. «Линия фронта» пролегала в том самом секторе Галактики, где произошел первый контакт; воюющие стороны создали базы на планетах этого региона и наладили их снабжение, тщательно скрывая отправной пункт транспортных звездолетов. Ввиду колоссальных расстояний о мало-мальски серьезном патрулировании не могло быть и речи, а сражения фактически представляли собой ряд стихийных стычек, разбросанных в необозримом пространстве. Если не совершалось налетов на базы противника, то нередко и три, и четыре недели проходили без единой стычки, а ведь обе стороны вели войну с максимальным напряжением сил. Все это лишний раз подтверждало давным-давно известный тезис, что межзвездная война по самой сути своей нелепа и бессмысленна. Но главным источником неудовлетворенности было то, что Земля медленно, но верно проигрывала войну.
Превосходство в наступательном и оборонительном оружии принадлежало орлигианам. Их звездолеты были окружены силовым полем двухмильного радиуса, которое первоначально, видимо, предназначалось для защиты от метеоритов; это поле сжигало и расплавляло все, что бы ни приближалось к звездолету с опасными для него скоростью и массой — метеориты, ракеты, атакующие корабли. Проникнуть внутрь защитного поля можно было лишь на минимальной скорости — то есть практически ползком. Однако внутри поля автономная система самонаведения ракет мгновенно выходила из строя, и ракеты беспомощно проплывали мимо цели. В одном-двух случаях, когда ракеты случайно поражали орлигианский корабль, их ядерные боеголовки не взрывались.
Ученые на Земле сумели воспроизвести это защитное поле, но для земных кораблей в нем не было пользы, поскольку орлигиане не прибегали к такому примитивному наступательному оружию, как атомные ракеты, — они обладали Сверхоружием.
Ученые не могли ни понять это оружие, ни тем более воспроизвести его. Знали только, что это либо луч, либо силовое поле, что сфокусировать его можно лишь по истечении нескольких секунд, а дальность его действия равна примерно тридцати милям. Противопоставить этому оружию землянам было нечего. Пораженный им корабль умирал, превращался хотя и в неповрежденный, но неприкасаемый остов, который взрывался от первого же резкого удара метеорита или дрейфующего обломка другого корабля. Полагали также, что именно Сверхоружие нейтрализует ядерные боеголовки ракет вблизи орлигианских звездолетов, но это была всего-навсего гипотеза.
Мак-Юэн помнил, какая паника охватила высшее командование, когда новейшее наступательное оружие Земли оказалось бесполезным. Требовалось принципиально новое оружие, притом несложное и бесхитростное, чтобы смертоносные лучи орлигиан были против него бессильны, требовалась и новая тактика. В конечном итоге такое оружие нашли. Для этого пришлось обратиться к военному искусству давно минувших времен, правда не в столь седую старину, как средневековье, но к последней второй мировой войне, к ее противотанковым орудиям и боевым ракетам на химическом топливе. Была выработана и единственно возможная тактика применения такого оружия, которая, однако, вела к ощутимым потерям среди астронавтов.
Взволнованный голос Ревиоры (тот уже не ругался) мгновенно вернул Мак-Юэна к действительности.
— Сэр! Сэр! Могу я переключить на себя управление кораблем?
— Зачем?
— Боеприпасы на исходе, но у нас остались три ракеты «Марк-V» в носовой пусковой установке, — затараторил канонир. — Она опять действует: я устранил неисправность в электроцепи. Противник не ждет, что мы применим ракеты на этой стадии боя. Можно использовать тот приемчик Хоки… — Ревиора осекся, потом с запинкой продолжил: — Я… извините, я хотел сказать — капитана Хокасури…
— Помолчи, — оборвал Мак-Юэн. Бросил взгляд на контрольную панель и переключил управление кораблем на Ревиору. — Ладно. Действуй.
Хоки был неистощим на тактические уловки. Хокасури и Мак-Юэн, неизменно вылетавшие на свободный поиск парой, были известны как непревзойденная, не знавшая поражений «старая гвардия». Но каждая пара непобедима лишь до тех пор, пока возвращается из боя в полном составе. Мак-Юэн нервно заерзал в кресле. Временно свободный от управления кораблем, он мысленно перенесся назад, к первым минутам боя. Лишь дурацким невезением можно объяснить гибель напарника, ведь маленький, неизменно вежливый японец был не из тех, кто допускает ошибки…
Они с Хокасури обследовали близлежащую планету в поисках базы противника, как вдруг заметили звездолет орлигиан, по-видимому тоже выполнявший разведывательную миссию. До вражеского звездолета было около двухсот миль. Корабли землян мгновенно разошлись в стороны и начали атаку.
Орлигиане летали на сравнительно крупных звездолетах: очевидно, генераторы Сверхоружия занимают много места. Корабли землян — маленькие, юркие, обладающие высокой скоростью и маневренностью — выходили на поиск в паре. Подобная тактика, хотя и не гарантировала стопроцентного успеха, все же зарекомендовала себя как единственный эффективный метод борьбы с противником. Дальность действия Сверхоружия составляла тридцать миль, и на фокусировку уходило шесть-семь секунд. Таким образом, два земных корабля, зайдя с двух разных сторон, непрерывно лавируя на высоких скоростях, выстреливая «ловушками» и используя прочие маневры и уловки, имели шанс невредимыми приблизиться вплотную к окутывающему звездолет орлигиан защитному полю. Но чтобы проникнуть внутрь поля, атакующие корабли должны были резко сбросить скорость, и как раз в этот критический момент из двух нападающих оставался живым только один: противник располагал достаточным временем, чтобы сфокусировать на одном из них лучи Сверхоружия. Зато уцелевший корабль вступал в схватку (максимальное сближение с врагом и высокая маневренность служили защитой от медлительного Сверхоружия) и в упор расстреливал вражеский звездолет бронебойными снарядами и ракетами, постепенно превращая его в дырявый остов.
Начав ближний бой, земляне вынуждены были сражаться насмерть, так как при малейшей попытке снова выйти за пределы силового поля их корабль неизбежно становился беззащитной мишенью.
Мак-Юэн не сомневался, что Хокасури проникнет внутрь поля — это им не раз удавалось вопреки всем вероятностным и статистическим законам. Боевые друзья были непревзойденным тандемом, пилотами экстра-класса, асами, носителями особых качеств, которые позволили им одержать победу в восемнадцати боевых вылетах и вместе вернуться на базу. Но сегодня Мак-Юэн увидел, как корабль Хокасури, пораженный вражеским Сверхоружием, остановился, замер, потом вошел в пике, беспомощно ринулся вниз, навстречу незнакомой планете, и взорвался в верхних слоях атмосферы.
И тут Мак-Юэн впервые вспыхнул гневом и ненавистью к своему противнику; все предыдущие сражения были для него скорее азартной и очень опасной игрой с крупными ставками. Но гнев тут же сменился внезапным страхом, чуть ли не паникой, потому что орлигианский звездолет, который при таком сближении должен был бы стать беспомощной жертвой, неожиданно открыл ответный огонь. Мало того, противник применил архаичное оружие того же типа, что и земляне, — какие-то крупнокалиберные пулеметы. В результате земной корабль получил почти столь же тяжелые повреждения, как и звездолет орлигиан.
Мак-Юэн видел, как вражеский звездолет вновь быстро заполняет передний видеоэкран. Носовые ракетные установки были стационарными, для наводки и пуска нужно было прицелиться всем кораблем, и сделать это мог только канонир, поскольку приборы управления огнем на контрольной панели Мак-Юэна не действовали.
Прием Хокасури заключался в том, чтобы пробить орудийным огнем корпус вражеского звездолета и всадить в образовавшуюся пробоину прибереженные до поры до времени ракеты. Здесь требовалась снайперская точность. Что ж, возможно Ревиора окажется на высоте.
Четыре мучительные секунды Ревиора вел корабль прямо в лоб вражескому звездолету под непрерывным огнем двух бортовых артустановок орлигиан. Внезапно корабль дрогнул — ракеты молнией рванулись вперед и безошибочно вошли в длинную темную трещину, пробитую в корпусе вражеского корабля во время предыдущей атаки. Все остальное случилось буквально в один миг. Металлические обломки фонтаном выплеснулись наружу, щербатая рваная щель в корпусе орлигианского звездолета удлинилась, раздалась в стороны и превратилась в страшную зияющую брешь. В ту же секунду Ревиора пронзительно закричал и сразу как-то неестественно оборвал крик. Наверное, пробит скафандр, воздух вышел и микрофон отказал, мелькнуло в голове Мак-Юэна, и он бросился к пульту управления.
Ревиора был мертв, а корабль по-прежнему мчался навстречу вражескому звездолету, словно собираясь таранить его.
Мак-Юэн отчаянно давил на кнопки включения боковых дюз и на рычаг форсажа главной двигательной установки, чтобы отвернуть корабль в сторону и успеть на скорости проскочить мимо вражеского звездолета. Корабль медленно начал разворот, но и только-то. Кабели, ведущие к главной двигательной установке, были, видимо, перебиты, датчики на контрольной панели погасли — корабль погибал. Повернувшись боком, он по-прежнему стремительно сближался со звездолетом орлигиан. В попытке погасить скорость Мак-Юэн задействовал все дюзы на обращенном к противнику борту. Никакого толку: слишком поздно, да и слабо. Серия частых толчков встряхнула и вновь развернула корабль. Он наскочил на выброшенные взрывом ракет обломки. Затем страшный удар, оглушительный грохот, скрежет рвущегося металла — земной корабль врезался прямо в дыру, пробитую в корпусе вражеского звездолета.
Удар вырвал Мак-Юэна из кресла и швырнул на пол. Головой он ударился обо что-то твердое…
Когда к нему вновь вернулось сознание, он тотчас подумал о скафандре. В бою капитаны не надевают скафандров: слишком они громоздки и сковывают подвижность, а эластичная ткань чересчур тонка, чтобы служить защитой. К тому же кабина управления запрятана в относительно безопасной сердцевине корабля. Но подвижность и свобода действий ему уже не нужны: контрольный пульт полностью вышел из строя. Лишь два видеоэкрана каким-то чудом продолжали работать. Атмосферное давление осталось прежним — уши не болели, дышалось легко, но такого удара швы наверняка не выдержали, даже тут, в наиболее защищенном отсеке корабля. Мак-Юэн потянулся было к шкафчику, где хранился скафандр, но, бросив взгляд на видеоэкран, понял, что происходит.
На одном из экранов виднелись внутренние помещения орлигианского звездолета: боковые дюзы его корабля, прежде чем выйти из строя, по существу, приварили один звездолет к другому, некоторые переборки все еще были раскалены докрасна. На втором — кормовом — экране в нескольких сотнях миль под ними виднелась поверхность планеты.
В этот миг Мак-Юэн уловил какое-то шипение. Звук нарастал и скоро перешел в высокий протяжный свист: звездолет орлигиан, тяжело поврежденный, почти разрушенный, с застрявшим в борту разбитым земным кораблем, пытался осуществить посадку и уже вошел в верхние слои атмосферы. Мак-Юэн, мгновенно забыв о скафандре, кинулся к специальному креслу, используемому при взлете и посадке. Он барахтался, плавая в воздухе над креслом, когда его вдруг бросило лицом на сиденье, и едва успел пристегнуть себя одним ремнем, как нарастающее отрицательное ускорение втиснуло, вдавило его в кресло. Звездолет, должно быть, близок к гибели, если решил сесть в нынешнем своем состоянии, успел подумать он. При таких повреждениях аэродинамические характеристики орлигианского звездолета наверняка ужасны. Затем мысли покинули Мак-Юэна — он напряг каждый нерв, каждый мускул, чтобы выжить, чтобы не дать прогнувшейся грудной клетке раздавить мучительно трепещущее сердце, расплющить готовые лопнуть легкие.
Наконец спустя несколько бесконечных минут чудовищная перегрузка ослабла и выровнялась до одного-двух «g», что он переносил без особого труда. Очевидно, пилот-орлигианин сумел погасить скорость еще в самых верхних, разреженных слоях атмосферы, чтобы не допустить опасного перегрева звездолета при прохождении сквозь более плотные слои воздуха, и последние несколько миль опускал корабль медленно и плавно. Но не слишком медленно, иначе бушующий в стратосфере ураган опрокинул бы звездолет. Этот орлигианин — мастер своего дела, первоклассный пилот, подумал Мак-Юэн, пускай сядет благополучно, он вполне этого заслуживает. А еще Мак-Юэн подумал, что с радостью угостил бы пилота стаканчиком виски, если бы подвернулась возможность и если орлигиане не прочь выпить.
Кабина управления тряслась и дергалась так, что просто жуть брала: казалось, какой-то злобный великан раскачивал и подбрасывал ее в такт диким завываниям ветра, реву двигателей, грохоту и скрежету металлических секций. Сила торможения и сопротивление воздуха стремились растерзать в клочья оба звездолета. Удивительно, что остатки земного корабля до сих пор не оторвало.
Внезапно сила тяжести опять яростно вдавила Мак-Юэна в кресло, затем — еще один оглушительный, потрясший его до мозга костей удар, ржавый, пронзительный скрежет лопающегося, рвущегося металла. Сели — но не совсем. Звездолет опять качнуло. Гнусаво заскрипел, застонал металл. Мак-Юэн метнул взгляд на видеоэкран — каменистая, пустынная поверхность планеты плыла навстречу. Одна из посадочных опор, должно быть, подломилась, их опрокидывало…
Пронзительный шум, как бурав, сверлил его мозг, корабль распадался на куски. Сквозь пробоины перед Мак-Юэном точно в калейдоскопе мелькали кусочки синего неба. Ослепительная вспышка, громовой взрыв — на мгновение Мак-Юэну вспомнилась поврежденная пусковая установка с застрявшей в ней взведенной ракетой, — затем свистящий зазубренный осколок металла погасил его сознание.
Очнувшись, Мак-Юэн не почувствовал особой боли. Только словно бы весь онемел и страшно замерз. Это от шока, решил он. Но что-то теплое, липкое растекалось поверх холода, в котором затаилась тупая, приглушенная шоком боль. Он скосил глаза вниз и мгновенно понял, что умирает.
Взрыв оставил на нем лишь клочья одежды, он был залит кровью, а раны…
Не следует человеку видеть себя в подобном состоянии, вяло подумал Мак-Юэн. Попадись ему собака с такой раной, он бы ее пристрелил, а при виде столь изувеченного человека ему бы попросту стало дурно. Тем не менее он с какой-то странной отрешенностью смотрел на свои жуткие раны, покуда деятельный еще мозг не отдал приказ здоровой руке. Он нашарил аптечку, по-прежнему висевшую на поясе, расстегнул ее, достал баллончик и обильно сбрызнул раны составом, останавливающим кровотечение, затем, не дожидаясь, пока пройдет шок, принял лошадиную дозу болеутоляющих пилюль. Мало-мальски уняв наружное кровотечение, Мак-Юэн замер в неподвижности, стараясь избегать лишних движений.
Все еще силясь понять, чего ради он оказал себе эту совершенно недостаточную первую помощь, Мак-Юэн бросил взгляд вокруг и — увидел орлигианина.
Какое причудливое стечение обстоятельств забросило его сюда, сказать было невозможно, но так или иначе метрах в трех от Мак-Юэна лежал один из врагов. Не очень-то внушительная фигура, подумалось ему; больше всего это маленькое существо напоминало игрушечного медвежонка, забытого под дождем. Но мех на его груди и голове слипся не от дождя, и не дождевая влага сочилась из порезов и ран. Впрочем, орлигианин находился в гораздо лучшем состоянии, чем Мак-Юэн: дышал он ровно и временами как-то странно дергался и вздрагивал — видимо, к нему возвращалось сознание. Мак-Юэн осторожно ощупал свой чудом уцелевший пояс, на котором рядом с аптечкой висела кобура, и, вытащив пистолет с тридцатью разрывными пулями в обойме, стал ждать, когда очнется орлигианин.
И пока тянулись минуты напряженного ожидания, попытался пробудить в себе хоть немного ненависти к врагу.
Мак-Юэн от роду был человеком спокойным и выдержанным — возможно, именно поэтому он был удачливым командиром и необычайно долго оставался на действительной службе. Мак-Юэн твердо верил, что при его опасной профессии эмоции — верный и быстрый путь к гибели. Астронавт, которым во время боя владеет ненависть или какое-нибудь иное чувство — все равно, к врагу ли, нет ли, — тем самым засоряет свой разум, впустую растрачивает умственную энергию, вместо того чтобы целиком отдать ее основной задаче — борьбе против вражеского Сверхоружия. В боях Мак-Юэн не испытывал ненависти к врагу, не злился, что его подчиненный, канонир, в нарушение субординации ругается и проклинает все и вся (вернувшись на базу, Ревиора неизменно приносил свои искренние извинения), не было в нем места и для более нежных чувств, они оставались принадлежностью тех дней и недель, когда он не участвовал в боевых операциях.
Однажды он познакомился с высокой черноглазой девушкой, она служила в оперативном отделе базы. Мак-Юэн несколько раз приглашал ее на обед, но, заметив, какой оборот принимают их отношения, стал избегать ее. Мудрый шаг — больше шансов выжить. Теперь-то он понимал, каким был несчастливым человеком.
Хокасури тоже воспринимал все эти сражения как азартную игру. Когда корабль погибшего друга взорвался в атмосфере этой планеты, а вскоре затем погиб Ревиора, Мак-Юэн испытал редкий для него приступ гнева. Но сейчас гнев утих, осталась лишь глухая скорбь. Вот этот лежащий рядом орлигианин — по крайней мере, отчасти — виновен в гибели моих друзей, внушал себе Мак-Юэн, и все-таки не мог вызвать в своей душе ненависть к инопланетянину.
Впрочем, мое личное отношение к врагу роли не играет, я обязан убить его, продолжал рассуждать Мак-Юэн. Почему же тогда я малодушничаю, почему не хочу стрелять в это лежащее без памяти живое существо, почему пытаюсь вызвать в себе ненависть? Может, близость смерти сделала меня, железного бойца, слабым, мягким как воск? Флегматичного, неулыбчивого и замкнутого капитана считали на базе чуть ли не бездушной боевой машиной. Но сейчас ему хотелось быть другим. Хотелось хоть раз в жизни поступить так, как подсказывает сердце, а не холодная логика рассудка. Ведь другого случая не будет, с грустью подумал он.
А может, я просто хитрю сам с собой? Может, я просто струсил и боюсь совершить греховный поступок, опасаясь понести на том свете наказание, хотя по-настоящему никогда не был верующим? При этой мысли впервые за долгие годы Мак-Юэн вяло выругался. И тотчас свирепо оборвал себя: ладно, хватит! Пусть голова отупела от шока, от таблеток, от всех этих нелепых рассуждений, но в первый и без всякого сомнения последний раз он примет решение вопреки доводам рассудка. Он не застрелит орлигианина. Ведь именно он или кто-то из его экипажа сумел виртуозно посадить гибнущий звездолет.
— Ладно, живи, черт с тобой! — сказал вслух Мак-Юэн и отшвырнул пистолет.
В тот же миг орлигианин вскочил на ноги.
Мак-Юэн толком не слышал, как пистолет соскользнул в щель между разошедшимися листами палубного перекрытия и, гулко ударяясь о металлические обломки, полетел куда-то вниз. Он неотрывно смотрел на чужака, понимая, что тот перехитрил его: прикинулся, будто без сознания, а сам все это время исподтишка следил за ним и за пистолетом. Ничего не скажешь, ловкий медвежонок этот орлигианин! А теперь, когда я остался без оружия…
Он невольно вспомнил, что эти хилые на вид, мохнатые руки, как показала кровавая бойня на «Звездочете», способны оторвать человеку голову.
— Мак-Юэн, — тоскливо сказал он себе, — ты совершил большую глупость.
Услышав его голос, орлигианин отпрянул, затем опять осторожно шагнул ближе. Одна рука у него висела плетью, и было видно, что он буквально принуждает себя подойти. Наконец, когда их разделяло меньше метра, инопланетянин остановился, устремив взгляд на Мак-Юэна. Он как-то странно повизгивал, рычал и делал здоровой рукой непонятные жесты — звуки не казались угрожающими. Потом он протянул руку, помедлил, и короткая четырехпалая ладонь, слегка коснувшись головы Мак-Юэна, тут же отдернулась. Орлигианин снова что-то прорычал и пошел прочь, скрылся за ближайшим хитросплетением искореженных обломков, видимо направился внутрь своего звездолета.
Мак-Юэн опустил голову на пол — ему стоило огромных усилий держать ее приподнятой. Болеутоляющие пилюли действовали плохо, и мозг работал как бы рывками: мысли то лихорадочно неслись, обгоняя друг друга, то полностью исчезали. Он вдруг почувствовал смертельную усталость и, должно быть, в ту же минуту снова потерял сознание. А когда пришел в себя, первым делом ощутил вибрацию, которая шла откуда-то извне и передавалась ему. Второе ощущение было, что он сошел с ума.
Глаза его были закрыты, но тем не менее он ясно видел себя, в том числе и свою лежащую на полу голову с зажмуренными глазами. В мозгу стояло какое-то бессвязное бормотание — наверное, он бредил в горячке. Мак-Юэну хотелось снова забыться, но мешал неунимающийся галдеж, словно кто-то кричал у него в голове. Но слова, хотя и бессмысленные, слышались теперь отчетливо.
Мак-Юэн мотнул головой, открыл глаза и прищурился, чтоб получше разглядеть непонятный аппарат, появившийся на полу сантиметрах в тридцати от его головы. Это был приземистый, тяжелый на вид ящик серого цвета, из которого местами торчали пучки тонких медных стерженьков. От основания ящика тянулся в глубь звездолета толстый кабель, а позади аппарата на корточках сидел орлигианин. Взгляд его — лишь глаза еще были способны выражать какие-то эмоции на этом совершенно разбитом, изуродованном лице — был сосредоточенно-напряженным.
В нынешнем состоянии у Мак-Юэна не было сил ни удивляться, ни волноваться. Но он не утратил пока способности логически мыслить и потому тотчас сообразил, что с ним происходит.
Орлигиане владели телепатией.
Как только Мак-Юэн сделал этот вывод, гул и бессвязное бормотание в его голове утихли. Теперь он отчетливо фиксировал перемежающиеся обрывки мыслей, отрывочные воспоминания и переживания, и все это было пронизано глубочайшей враждебностью и инстинктивным отвращением, которые инопланетянин безуспешно старался превозмочь. Да-да, старался, и Мак-Юэн знал, что это — очко в его пользу. А главная причина душевной сумятицы противника заключалась в том, что, установив телепатический контакт со своим смертельным врагом, орлигианин не знал, что сказать.
Мак-Юэн решил, что самое правильное было бы мысленно плюнуть орлигианину в глаза. Но с недавних пор он, отказавшись от рациональности, начал жить эмоциями, а поэтому, вместо того чтобы презрительно промолчать, невольно подумал:
Ответом было удивление и еще большее замешательство, а затем Мак-Юэн «услышал»:
Возможно, это была случайность, только Мак-Юэну в ответе орлигианина почудился легкий привкус земного юмора. Но это впечатление тут же и исчезло, стертое волной вековечной враждебности и отвращения, стремительным потоком мучительных образов, которые ярко и отчетливо мелькали в мозгу орлигианина, не успевая вылиться в слова: визжащий шквал смертоносного металла с корабля землян захлестывал его родных одного за другим, рвал их на части, безжалостно сек мертвые тела. Орлигианин — младший в семье, он обладал самой быстрой реакцией — пилотировал звездолет и находился в надежно защищенной кабине управления. Но он чувствовал и видел, как гибли братья, а когда отец оставил его, чтобы занять место стрелка в бортовой башне, телекоммуникатор передал ему мучительную агонию родителя, задохнувшегося в космическом вакууме, потому что башня была разбита огнем орудий Мак-Юэна…
Ответ ошеломил его. Война началась по вине его расы. И, взглянув на обстоятельства ее возникновения глазами орлигианина, Мак-Юэн понял, что по-своему тот прав.
А капитан Нюберг, сгорая от нетерпения расширить горизонты человеческого познания контактом с внеземной цивилизацией, озадаченный сдержанностью инопланетян, прибыл с визитом на орлигианский звездолет. Он даже не подозревал, что встретит там представителей расы, которая питает глубочайшую враждебность к внешне похожим на него существам и отнюдь не разделяет его дружеских чувств. Но само по себе это обстоятельство могло и не привести к войне, если бы Нюберг не переусердствовал в своем стремлении завоевать дружбу орлигиан.
Если бы он не попытался целовать малышей!
Орлигиане — существа крайне возбудимые, эмоциональные, темпераментные, и после этой попытки события развивались с молниеносной быстротой. К несчастью, лишь очень немногие на звездолете смогли трезво оценить случившееся и понять, что поступок Нюберга только
Но почему же, подумал Мак-Юэн, под рукой не оказалось ни одного из телекоммуникаторов — аппаратов для приема и передачи мыслей? Ведь тогда бы дело обошлось без невразумительных слов и действий, которые так легко могут быть истолкованы превратно, тогда бы люди и орлигиане достигли полного понимания чреватых конфликтом различий в обычаях, традициях и историческом развитии обеих рас. Не было бы ни кровавого инцидента со «Звездочетом», ни войны, и он сам не лежал бы здесь, умирая. Интересно, как бы поступили власти на Земле сейчас, если б узнали истинное положение вещей. Ведь правительство Земли, так же как капитан Нюберг, в свое время мечтало о контактах с инопланетными цивилизациями.
И вновь его захлестнул водоворот мыслей орлигианина. Главный их поток, стремительно мчавшийся сквозь его мозг, не заглушал, однако, побочных, но познавательно весьма ценных размышлений. К примеру, Мак-Юэн узнал, что на Орлигии никогда не было больших войн — родовая, клановая система их исключала, — хотя мелкие междоусобные столкновения нередко принимали ожесточенный характер. На планете не было ни государств, ни наций, только семейные кланы — небольшие сплоченные группы численностью до пятнадцати орлигиан, которые с готовностью подчинялись почти безграничной власти отца вплоть до тех пор, пока не проявляли склонности создать собственную семью.
Это была крайне консервативная культура со сложным и жестким кодексом нравственно-этических норм, нарушение которых влекло за собой суровую кару, о чем наглядно свидетельствует трагическая гибель Нюберга. А телекоммуникатор, как выяснилось, был создан совсем недавно на базе приборов, используемых орлигианскими психиатрами. В шуме и грохоте космических сражений трудно было разобрать тонкие модуляции повизгиваний и рыков, составлявших речь орлигиан, вот и пришлось им усовершенствовать «механическую» телепатию, чтоб решить на звездолетах проблемы связи.
Мак-Юэну было холодно, губы и язык жгла мучительная жажда; ему даже не верилось, что человеческое тело, так бесконечно изможденное и усталое, еще способно жить. Если бы нужно было говорить вслух, он не смог бы вести эту беседу — не хватило бы сил. Что-то странное творилось с головой, словно ледяная тьма сдавливала мозг. Наверное, это от усталости, потери крови и кислородного голодания, решил он. И с насмешкой подумал: интересно, какую этическую норму орлигиан он нарушит, если умрет сейчас, в разгар беседы, на полуслове?
Мысли орлигианина опять вдруг заспешили и снова вернулись к тому инциденту на «Звездочете». Кое-кто из членов экипажа орлигианского звездолета считал этические каноны и традиционное мировоззрение родной планеты слишком косными и негибкими. По их мнению, Орлигия чересчур погрязла в консерватизме и догмах и контакт с инопланетной культурой просто необходим, чтобы предотвратить застой и упадок. Конечно, обитатели земного звездолета с виду отвратительны, но, возможно (полагали они), внешность — это не самое главное…
Как только до Мак-Юэна дошла затаенная логика этих рассуждений, в душе его тотчас вспыхнула безумная надежда. И мгновенно сменилась отчаянием. Что может сделать он, почти мертвец?
Мысли орлигианина буквально выплеснулись на него бурлящим фонтаном: древняя цивилизация Орлигии распадается. Хотя экипаж боевого корабля, как правило, комплектуется одной или несколькими целыми семьями, по техническим причинам некоторые семьи приходится делить. Постичь всю боль и трагизм этого процесса дано только орлигианину. Война ежегодно уносит сотни семей, лучших семей Орлигии, которые традиционно специализировались в различных отраслях техники. Безусловно, и сам он, и многие его знакомые хотят мира!
Мак-Юэн чувствовал, что мозг и тело отказываются служить ему. Как приятно и легко было бы забыться, махнуть на все рукой. Но ты ведь железный, с издевкой напомнил он себе, непобедимый Мак-Юэн, спортсмен и умница, превосходный боец. Теперь у тебя действительно есть за что сражаться, а тебе, видишь ли, хочется выйти из игры, потому что ты устал.
И он думал. Из последних сил настойчиво убеждал орлигианина сообщить о его предложениях командованию. Надо прекратить военные действия, чтобы подготовить переговоры о мире, мысленно передавал он и объяснял, что этого можно достигнуть, используя традиционный земной прием — белый флаг перемирия. Пусть орлигиане совершат рейд на одну из баз землян и сбросят контейнеры с посланием, а затем пошлют туда звездолет с нарисованным на борту большим белым флагом. Земляне отнесутся к этому настороженно, однако он, Мак-Юэн, верит, что они не откроют по звездолету огонь…
В этот миг Мак-Юэн снова провалился в темноту. Мозг утратил способность к восприятию, он понимал только, что еще жив, — других ощущений не было. Сколько времени он пробыл в забытьи, Мак-Юэн не знал, но когда очнулся, орлигианин-пилот отчаянно умолял его не умирать: медицинская помощь на подходе, спасательный корабль эскортирует флотилия, землянин должен жить, чтобы орлигианское командование могло с ним переговорить.
Мак-Юэна колотил озноб, мучила жажда, к горлу подступала тошнота, в глазах темнело. Обезболивающее перестало действовать, однако он понимал: стоит принять еще хоть одну таблетку — и он лишится ясности рассудка, а то и вовсе потеряет сознание. С вожделением он подумал о воде, ведь ее не чуждаются и орлигиане.
Но тут орлигианин протелепатировал твердый, хотя и не без примеси сожаления, отказ. Как ни мало известно на Орлигии о физиологии землян, все же орлигианин был уверен, что при таких тяжелых увечьях еда и питье пойдут раненому только во вред. Мысль прозвучала как-то странно, точно орлигианин чувствовал за собой вину. Мак-Юэн вцепился в неё, вскрыл до конца… и вздрогнул от боли, которая не имела отношения к его ранам: помимо всего прочего орлигианин тщился скрыть, что ни под каким видом не притронется больше к землянину.
Пытаясь поведать орлигианину о Земле, о друзьях и самом себе, Мак-Юэн превозмогал боль, жажду и мягкую обволакивающую мглу. Он как бы выступал перед судом, и от этого суда зависит справедливое решение, которое положит конец войне. Однако Мак-Юэну, мысленно взывающему к судьям, было не до красноречия, да и не мог он скрыть теневые стороны некоторых явлений: ведь при телепатическом общении не солжешь. Несколько раз он впадал в забытье и в бреду вновь переживал последний бой, гибель Хоки и Ревиоры, все вплоть до аварии, взрыва и встречи с астронавтом-орлигианином. И ничем нельзя было отгородиться от этого страшного, навязчивого видения, и все-таки в нем брезжил проблеск надежды.
Узнав, сколько звездолетов сбил Мак-Юэн, орлигианин ужаснулся, и в то же время он невольно сочувствовал невозместимой потере — гибели Хокасури и Ревиоры. Мелькнула и еще одна причудливая мысль (Мак-Юэн толком не уловил ее, потому что снова погружался в забытье) — насчет Сверхоружия, мысль, как-то связанная со странной убежденностью орлигианина, будто ни одно разумное существо не станет нападать, зная, что почти наверняка погибнет. Такая отвага безрассудна.
Но больше всего поразило инопланетянина другое: то, что поступки давным-давно погибшего капитана Нюберга были продиктованы
Тут в мозгу орлигианского астронавта завязалась упорная борьба, до того отчаянная, что он даже перестал воспринимать мысли Мак-Юэна, хотя у землянина и наступил один из редких теперь периодов просветления. Поднявшись на ноги, инопланетянин принялся мерить шагами свободный участок исковерканной кабины. Нравственные муки явно обострились до предела. В конце концов инопланетянин остановился, присел на корточки и потянулся к Мак-Юэну. Каждый дюйм разделявшего их расстояния давался ему с неимоверным трудом.
Волосатая короткопалая рука нащупала кисть Мак-Юэна, коснулась ладони, даже на секунду-другую сжала и тотчас поспешно отдернулась.
В течение нескольких секунд Мак-Юэну не удавалось подыскать ответ — в горле застрял ком, и было это, если поразмыслить, глупо.
После все расплылось в тумане. Они много беседовали по коммуникатору, главным образом о войне, да так щедро сыпали секретами тактики и техники, что офицерам безопасности впору было бы рвать на себе волосы. И вдруг в кабине появились еще три орлигианина, которые проницательно поглядели на него и, не выказывая особого отвращения, прощупали кое-какие участки тела. С тех пор как началась война, медики явно притерпелись ко всяким кошмарам. Орлигиане отошли, и тотчас же значительная часть переборки исчезла, открыв взгляду синее небо, изящные очертания спасательного звездолета да бесплодный клочок пустыни. В образовавшемся проеме спешно монтировали какую-то загадочную электронную аппаратуру; от нее внутрь искореженного корабля орлигиан тянулся кабель. Мак-Юэн не сумел никого расспросить, поскольку кабель питания отсоединили от телекоммуникатора и подключили к новой аппаратуре.
Орлигианские медики с грехом пополам привели в порядок Грульява-Ки, но голова его по-прежнему была в ужасном состоянии, а между тем он наотрез отказывался расстаться с Мак-Юэном и перейти на спасательный корабль для стационарного лечения. Видимо, орлигианин считал себя в долгу перед Мак-Юэном: ведь когда беспомощный орлигианин был распростерт на палубе, Мак-Юэн хотя и сжимал в руке пистолет, но воздержался, не стал убивать врага. Сведения о том мгновении орлигианин, надо полагать, почерпнул непосредственно из мозга землянина, покуда Мак-Юэн бредил. Грульяв-Ки решил не расставаться с землянином до тех пор, пока не…
В этот-то миг телекоммуникатор отсоединили.
Прибывали орлигиане все более и более высоких рангов и подолгу беседовали с Грульявом-Ки. Одни вскоре поспешно прощались, другие задерживались и, прячась за неведомой электронной аппаратурой, украдкой поглядывали на Мак-Юэна — очевидно, у них еще не закончился спор с орлигианским пилотом, который наотрез отказывался отойти от Мак-Юэна дальше чем на несколько футов.
Внезапно Мак-Юэна осенило: дело нечисто! Прочитав мысли Грульява-Ки, он ожидал совершенно иных событий. Да, тут определенно затевается какой-то подвох. Например, почему инопланетянин, заклинавший Мак-Юэна не умирать до прибытия орлигианского начальства, позволил обесточить телекоммуникатор сразу же по прибытии офицеров медицинской службы? Почему никто ни о чем не расспрашивает Мак-Юэна по коммуникатору, почему все они только упорно повизгивают да порыкивают на орлигианского пилота из-за уже смонтированной аппаратуры, с расстояния в десяток футов? И вообще, что это за штуковина, черт бы ее побрал?!
Расплывчатая, как туман, лишенная силы и даже ясности просочилась в мозг орлигианская фраза. Здесь коммуникатор отключен, но где-то (очень далеко, скорее всего на орлигианском спасательном корабле) работает другой, а возле него, думая о Мак-Юэне, сидит какой-то орлигианин. Этой мысли сопутствовали волнение, и надежда, и вечные заботы о стратегии и снабжении (очевидно, орлигианин был в больших чинах и занимал ответственный пост). Мак-Юэн — личность достойная и доблестная, думал меж тем орлигианин, но все равно, лучше не сообщать землянину об уготованной ему участи…
Мак-Юэна разобрала такая злость, что он начисто позабыл о своих ранах, а его гнев мог сравниться разве что с презрением к самому себе. Какой же он идиот! Какой слепец! Распустил язык, предал друзей, человечество и всю планету. Выболтал орлигианскому пилоту решительно все, а зная координаты Земли, с помощью одной планетодробилки или же нескольких бактериологических бомб его соплеменники в два счета положат конец войне. Разумеется, орлигианин выдал не менее важную информацию, но вся разница в том, что Мак-Юэн едва ли с кем-нибудь поделится добытыми сведениями. И теперь, как видно, у орлигиан недостает терпения дождаться смерти Мак-Юэна: ведь аппаратура, уже полностью смонтированная и нацеленная на его почти бездыханное тело, есть не что иное, как Сверхоружие.
В смятении Мак-Юэн буквально ползком устремился к Грульяву-Ки. В мозгу над хилым стерженьком цели все нарастающей волной вскипала боль; на свои раны он даже и взглянуть не осмеливался. Однако раны Мак-Юэна были хорошо видны орлигианскому пилоту и его соотечественникам, стоявшим возле Сверхоружия; душераздирающая картина исторгла из их груди вопль, исполненный сострадания и ужаса. Орлигиане умеют сочувствовать: теперь-то Мак-Юэн знает, недаром столкнулся с одним из них разум к разуму. И как же несовместимо все это с тем, что затевается теперь. Грульяву-Ки такое даже в голову не приходило. Быть может, пилот потому и предпочел отправиться в последний путь вместе с Мак-Юэном, что не одобряет предательства своих собратьев.
Краешком глаза Мак-Юэн заметил, как в недрах сложнейшего механизма Сверхоружия ослепительно разгорелись какие-то катушки, и в отчаянном порыве рванулся вперед.
…Минуло двести тридцать шесть лет, и вот орлигиане соорудили новый Мемориал войны, вынуждены были соорудить новый Мемориал. Ведь орлигиане — народ донельзя эмоциональный.
Лишь на заре улегся праздничный гомон, и толпы — теперь притихшие и странно торжественные — начали собираться вокруг прозрачного куба старого Мемориала — самого устрашающего, самого внушительного из всех военных памятников. Вечером и ночью, в разгар торжеств, его избегали — вблизи него неуместно было предаваться веселью; теперь же к нему хлынула вся столица. Орлигиане стояли, серьезные и молчаливые, расступаясь лишь затем, чтобы дать дорогу экипажам, доставляющим представителей других планет, бесчисленных инженеров и прочих специалистов, имеющих касательство к Мемориалу. Кое-кто утирал слезу.
В полдень Выборный Отец Орлигии обратился к присутствующим с речью. Подчеркнув, какое предстоит радостное и знаменательное событие, он с гордостью указал на фигуру Грульява-Ки — прославленного в веках орлигианина, который вопреки увещеваниям друзей и приказам командиров исполнил свой долг перед великим землянином, Мак-Юэном.
Нынешний праздник стал возможен благодаря генератору хроностазисного поля, некогда служившего орлигианам в качестве оружия, ныне же применяемого в лечебных целях всеми больницами и госпиталями на планетах Содружества. С величайшими трудностями удалось доставить «застопоренные» тела Мак-Юэна и Грульява-Ки на Орлигию; и долгие годы пришлось ждать, пока шаткий мир между Землей и Орлигией окрепнет, превратится в прочную дружбу, а медицина поднимется до таких высот, когда наконец станет возможно полностью исцелить чудовищные раны землянина.
И вот теперь двух главных героев многолетней войны — героев оттого, что они положили конец войне, — предстояло вывести из стазиса. В течение двух с лишним столетий время для Мак-Юэна и Грульява-Ки не двигалось, и сейчас, быть может впервые в истории, великие герои получат от потомков заслуженное признание. Инженеры готовы, медики начеку, пора…
Те, кто стояли в передних рядах, увидели, как «изваяния» ожили, как слабо шевельнулся Мак-Юэн и заботливо склонился над ним Грульяв-Ки, увидели суматоху, поднявшуюся, когда героев перенесли в санитарную машину и (опять на время «застопоренных» с помощью малогабаритного, но мощного современного аппарата) спешно увезли. Толпа словно взбесилась, в сравнении с поднятым ею шумом вчерашний гомон показался бы благостной тишиной. Некоторые из уважения к скульптору остались на открытие нового Мемориала, прекрасного творения из белого камня — при виде этой скульптуры захватывало дух, — но таких насчитывалось лишь несколько тысяч. Многие по окончании церемонии подошли ближе и заглянули в смотровые щели, проделанные по цоколю.
А увидели они стереоскопическое изображение (очень точное и цветное) первоначального Мемориала, которое призвано было вечно напоминать: война не свершение, ей равно чужды и красота, и величие.
Существо, что заняло спальный отсек в каюте О'Мары, весило с полтонны. Шесть коротких толстых щупалец служили ему то руками, то ногами, а кожный покров напоминал гибкий стальной панцирь. Для существ с планеты Худлар, где сила тяжести вчетверо, а давление всемеро больше земного, такое телосложение было обычным. Но О'Мара знал, что, несмотря на огромную силу, существо это было беспомощным, ибо имело всего лишь шесть месяцев от роду и только что оказалось свидетелем аварии, в которой погибли его родители, а понимало достаточно, чтобы это зрелище его потрясло.
— Я д-д-доставил малыша, — сообщил Уоринг, лучевой оператор, что работал на одном участке с О'Марой. Уоринг не любил О'Мару и не без оснований, но сейчас постарался подавить в себе неприязнь. — К-к-какстон меня послал. Он с-с-сказал, что с такой ногой т-ты все равно д-д-для работы не годишься, так хоть п-п-присмотришь за малышом, пока за ним не явятся с его п-п-планеты. Т-т-туда уже кого-то п-п-послали…
Он откозырял и принялся проверять клапаны скафандра, явно торопясь побыстрее исчезнуть, пока О'Мара не завел речи об аварии.
— Я тут п-п-притащил для него еду, — торопливо закончил он. — Она в шлюзе.
О'Мара молча кивнул. Это был молодой человек, которого природа одарила мощным телосложением; лицо его было таким же тяжелым, квадратным и грубо вытесанным, как и мускулистое тело. О'Мара прекрасно понимал, что не стоит показывать, как подействовала не него авария, — ведь Уоринг непременно решит, что он попросту притворяется. О'Мара давно уже понял, что от людей его комплекции менее всего ждут проявления каких-либо эмоций.
Как только Уоринг вышел, О'Мара направился в шлюз, чтобы взглянуть на распылитель, через который приходилось кормить худлариан вне их родной планеты. Проверяя распылитель и резервные пищевые баллоны к нему, О'Мара думал, как преподнести происшедшее Какстону. Тоскливо поглядывая в иллюминатор, за которым плавали элементы и секции гигантской ажурной головоломки, занимавшей пространство объемом в пятьдесят кубических миль, О'Мара старательно заставлял себя думать о недавней аварии. Однако мысли упорно уносили его к событиям далекого прошлого или воображаемого будущего.
Громадное сооружение, которое постепенно вырисовывалось в космической пустоте двенадцатого галактического сектора (на полпути между нашей Галактикой и густонаселенными системами Большого Магелланова облака), предназначалось под госпиталь — госпиталь, равного которому не было во Вселенной. В нем предстояло воспроизвести условия жизни сотен различных планет — жару, холод, давление, гравитацию, радиацию, состав атмосферы, которые могут понадобиться пациентам и персоналу. Создание конструкции таких колоссальных размеров и сложности превышало возможности любой отдельно взятой планеты, и потому каждый из сотен населенных миров изготовлял свою секцию Госпиталя самостоятельно, а затем транспортировал её к месту окончательной сборки.
Монтаж этой махины был тоже делом отнюдь не легким.
У каждой планеты-участницы была своя копия генерального плана. И все же то и дело случались ошибки — возможно, потому что планы переводились на множество различных языков и систем исчисления. Секции, подлежащие стыковке, довольно часто приходилось переделывать, чтобы их можно было точно подогнать друг к другу. Для этого их неоднократно раздвигали и снова сближали с помощью концентрированных пучков лучевой энергии. Это была непростая задача, ибо, хотя вес секций в космосе и равнялся нулю, масса и инерция у них были колоссальные.
Погибшие во время недавней аварии худлариане принадлежали к классу ФРОБов. Весом около двух тонн, они обладали невероятно твердым, но гибким кожным покровом, который защищал их от громадного давления на родной планете и в то же время позволял жить и работать при любом самом пониженном давлении, даже в космическом вакууме. К тому же они были нечувствительны к радиации, и это делало их просто незаменимыми при сборке ядерных силовых установок.
Утрата двух лучших монтажников участка наверняка должна была вывести Какстона из себя. При мысли об этом О'Мара тяжело вздохнул. Вскоре, убрав распылитель, он вернулся в каюту.
В условиях своей планеты худлариане вбирали питательные вещeства всей поверхностью тела из густой, словно суп, атмосферы, но в условиях других планет или в космосе их приходилось время от времени опрыскивать специальным питательным концентратом. На теле малыша-инопланетянина кое-где уже виднелись обширные пролысины, да и на остальном кожном покрове корка от предыдущей кормежки заметно истончилась. Малыша явно пора было снова кормить. О'Мара приблизился настолько, чтобы не подвергать себя опасности, и осторожно включил питатель.
Малолетнему ФРОБу процедура опрыскивания питательным раствором, похоже, понравилась. Он вылез из угла и принялся возбужденно метаться по крохотной для него спальне. Нужно было не спускать с детеныша струи и в то же время энергично маневрировать, чтобы не столкнуться с ним. От прыжков больной ноге изрядно досталось, мебели в спальне — тоже.
К тому моменту, когда появился Какстон, вся наружная поверхность теперь уже успокоившегося малыша, а также вся внутренняя поверхность спальни были покрыты толстым слоем невыносимо вонючей питательной смеси.
— Что здесь происходит?! — рявкнул начальник участка.
Сдержав гнев, О'Мара объяснил и добавил:
— Теперь я решил кормить его в открытом космосе…
— Ни в коем случае! — взорвался Какстон. — Малыш все время будет находиться здесь, с вами. Мы ещё об этом поговорим. А сейчас речь идет об аварии. Ваша доля вины — вот что меня интересует.
Всем своим видом Какстон давал понять, что готов терпеливо выслушать О'Мару, но уже заранее не верит ни единому его слову.
Не успел О'Мара произнести и двух фраз, как Какстон перебил его:
— Вам известно, что наш Проект находится в ведении Корпуса мониторов. Обычно они предпочитают, чтобы мы сами расхлебывали свои неприятности, но в данном случае речь идет об инопланетянах, так что мониторов придется ввести в курс дела. Предстоит расследование. — Он прикоснулся к маленькому плоскому ящичку на груди. — Считаю своим долгом предупредить вас, что я фиксирую каждое ваше слово.
Кивнув, О'Мара начал монотонно излагать ход событий. Он понимал, что его рассказ звучит весьма неубедительно, а подчеркнуть какие-то детали, которые бы говорили в его пользу, означало сделать всю историю ещё более неправдоподобной. Какстон не раз собирался что-то вставить, но, видно, передумывал. Наконец он не выдержал:
— Но хотя бы кто-то был свидетелем того, что вы действительно сделали все возможное для их спасения? А может, обоих инопланетян видели в опасной зоне, когда предостерегающие сигналы были уже включены? Вы тут сочинили занятную сказочку, которая объясняет их бессмысленное поведение, а заодно — совершенно случайно, конечно, — рисует вас прямо-таки истинным героем.
Но ведь могло быть и так, что сигналы вы включили уже после несчастного случая, что причиной всему послужила просто ваша небрежность, а все ваши россказни насчёт заблудившегося детеныша — ложь, чтобы отвести от себя весьма серьезное обвинение…
— Меня видел Уоринг… — прервал Какстона О'Мара.
Тот пристально посмотрел на него. Сдержанная ярость на лице начальника участка сменилась гримасой брезгливого презрения. О'Мара вдруг ощутил, что щеки у него начинают гореть.
— Ах вот как, Уоринг… — насмешливо протянул Какстон. — Ничего не скажешь — ловко придумано. Всем известно, что вы вечно издевались над беднягой Уорингом, донимали его и смеялись над его беспомощностью, так что он вас наверняка должен возненавидеть. И, разумеется, судьи подумают, что, даже если он вас и видел, то не скажет этого. А если он ничего не видел, они все равно решат, что он видел, но нарочно держит язык за зубами.
Какстон круто повернулся и направился к шлюзу. Уже переступив порог внутренней двери, он обернулся:
— И запомните, О'Мара: если малышу из-за вас станет плохо, если вообще с ним хоть что-нибудь случится, мониторам не удастся с вами даже побеседовать, понятно?
«Намек более чем ясен», — со злостью подумал О'Мара; отныне он обречен делить свою каюту с этим пятисоткилограммовым одушевленным танком. А ведь все знают, что выпустить худларианина в космос — все равно что отвязать на ночь собаку: ему это совершенно ничем не грозит. Но увы, О'Мара имел дело с простыми, бесхитростными, сверхсентиментальными и весьма решительными людьми — монтажниками космических конструкций.
Полгода назад, уже включившись в работу над проектом, О'Мара обнаружил, что ему снова предстоит заниматься делом, которое, будучи важным само по себе, не приносит ему никакого удовлетворения — для его выполнения вовсе не требуются те знания, которыми он располагал. С самого окончания школы вся его жизнь представляла собой сплошную цепь подобных разочарований. Руководство никак не могло поверить, что молодой парень с грубым квадратным лицом и плечищами, на которых голова казалась слишком маленькой, склонен к столь тонким областям знаний, как психология или электроника. О'Мара кинулся в космос в надежде, что там его оценят, — но не тут-то было. Хотя он неизменно пытался в любом разговоре блеснуть своими на самом деле недюжинными познаниями, собеседники, как правило, бывали настолько зачарованы его атлетическим телосложением, что им и в голову не приходило ещё вслушиваться в то, что он говорил. В результате его анкеты неизменно заканчивались рекомендацией: «годен к использованию на работах, требующих продолжительных физических усилий».
Вот почему О'Мара решил заработать здесь себе дурную славу. В результате его жизнь можно было назвать какой угодно, только не скучной.
Однако сейчас он подумал, что лучше было бы не усердствовать в своих усилиях оттолкнуть от себя всех. Сейчас он больше всего нуждался в друзьях, а друзей у него тут не было.
Запах худларианской пищи — резкий и всепроникающий — заставил О'Мару оставить мысли о мрачном прошлом и обратиться к ещё менее радужному настоящему. Следовало что-то предпринять, и побыстрее. О'Мара поспешно облачился в легкий скафандр и кинулся к шлюзу.
Каюта О'Мары находилась в небольшом отсеке, которому со временем предстояло превратиться в операционную и подсобные помещeния секции, предназначенной для существ класса МСВК, живущих в условиях низкой гравитации. Для удобства жильца две небольшие комнатки и коридорчик между ними находились под давлением и были снабжены системой искусственной гравитации; в остальных помещeниях не было ни того, ни другого. О'Мара плыл по коротким коридорам, открывавшимся прямо в космическую пустоту, обследуя по пути крохотные угловые ниши — все они были либо слишком тесными, чтобы вместить малыша, либо открывались в космос. Оттолкнувшись от одной из ребристых стен, он огляделся по сторонам.
Вверху, внизу и вокруг на добрый десяток миль плавали в пустоте не видимые во мраке части будущего Госпиталя. Только яркие голубые сигнальные огни, установленные на них, делали безопасным движение ракет в этой зоне.
Словно стоишь в самом центре шарового звездного скопления, подумал О'Мара.
Зрелище было достаточно впечатляющим для всякого, кто расположен был им любоваться. Но О'Мара не был расположен, ибо на многих из этих подсекций дежурили лучевые операторы, в обязанности которых входило разводить секции, если им грозило столкновение. Операторы могли заметить его и сообщить потом Какстону, что он выводил своего малыша наружу — хотя бы только для кормления.
Нет, видно, ничего не остается, как заткнуть нос, с отвращением подумал он и повернул назад.
В шлюзе его приветствовал рев, близкий гудку пароходной сирены.
Детеныш издавал протяжные, резкие звуки и делал это через определенные промежутки времени, достаточные для того, чтобы содрогнуться в ожидании следующего вопля. При ближайшем рассмотрении на шкуре, покрытой коркой пищи, обнаружились пролысины, которые позволяли заключить, что его дорогой питомец проголодался.
О'Мара отправился за распылителем. Когда он уже почти обработал один бок малыша, в каюту вошел доктор Пеллинг.
Сняв шлем и перчатки, главный врач Проекта размял пальцы и проворчал:
— Слышал, вы повредили ногу. Давайте-ка поглядим.
Пеллинг был предельно внимателен, но помогал не столько из дружеских побуждений, сколько из чувства долга.
— Сильные ушибы, растянуты сухожилия, вот и все — счастливо отделались. — Голос его звучал сдержанно. — Отдых, покой. Я дам вам мазь для растирания. Вы что, решили перекрасить стены?
— Как… — начал было О'Мара и тут же осекся, увидев, куда смотрит Пеллинг. — Нет, это питательная смесь. Мерзкая тварь, когда я её поливаю, мечется по каюте. Кстати, раз уж речь зашла о ней, не можете ли вы сказать…
— Нет, не могу, — прервал его Пеллинг. — У меня голова пухнет от мыслей о болезнях и лекарствах для моих соотечественников, так что мне не до мнемограмм класса ФРОБ! Впрочем, это существа выносливые — с ними вообще ничего не может случиться! — Он втянул носом воздух и скривился. — Почему бы вам не держать его снаружи?
— Кое-кто у нас слишком мягкосердечен, — с горечью ответил О'Мара. — Когда котят берут за шиворот, их сердца содрогаются от столь явной жестокости.
— Угу… — почти сочувственно промычал Пеллинг. — Ну что ж, дело ваше. Я загляну к вам через пару недель.
— Постойте! — взмолился О'Мара, ковыляя за доктором в одной натянутой штанине — другая, пустая, хлопала по бедру, — А если что случится? Ведь должны же быть какие-то инструкции, как обхаживать и кормить этих ФРОБов, ну хотя бы самые простые! Не оставите же вы меня с этим… с этим…
— Понимаю вас, — Пеллинг на какое-то мгновение задумался, потом сказал: — У меня завалялась где-то книжонка, что-то вроде худларианского руководства по сказанию скорой помощи. Но она на универсальном языке…
— Я читаю на универсуме, — поспешил сообщить О'Мара.
Пеллинг, казалось, удивился:
— Молодец. Тогда я вам её и пришлю.
Он отрывисто кивнул и вышел.
Поплотнее прикрыв дверь спального отсека в надежде, что так будет хоть немного меньше вонять, О'Мара осторожно улегся на диванчике в предвкушении заслуженного, по его мнению, отдыха. Ногу он пристроил так, что боль почти не беспокоила, и принялся убеждать себя смириться с создавшимся положением.
Веки его сомкнулись, и теплое оцепенение разлилось по телу. Глубоко вздохнув, он свернулся калачиком и стал погружаться в сои…
Его сорвал с диванчика рев, который был таким пронзительным, властным и требовательным, будто ревели все сирены на свете, и таким мощным, что дверь спальни, казалось, вот-вот сорвет с петель. О'Мара инстинктивно метнулся к скафандру, потом, поняв, что происходит, с проклятьем швырнул его на пол и отправился за распылителем.
Дитя снова проголодалось!..
Ещё восемнадцать часов спустя О'Мара уяснял только одно — как мало он, в сущности, знал раньше о худларианских младенцах. Ему не раз доводилось беседовать по транслятору с родителями малыша, в том числе и о младенце, но почему-то они ни разу не коснулись таких животрепещущих тем, как, например, сон.
Судя по всему, полагал О'Мара, малолетние ФРОБы вообще обходятся без сна. В промежутках между очередными кормежками — к сожалению, весьма кратковременных — они мечутся по каюте, смахивая на своем пути все, что сделано не из металла и не привинчено к обшивке, но даже и это они ухитряются искорежить до неузнаваемости, приводят в полную негодность. А если они не сеют разруху, то забиваются в угол и сидят там, сплетая и расплетая свои щупальца. Возможно, родители, глядя на своего дорогого младенца, играющего щупальцами, словно ребенок пальчиками, млеют от умиления, но у О'Мары эта картина почему-то вызывала только отвращение.
И каждые два часа этого монстра нужно было кормить. Хорошо ещё, если младенец сидел спокойно; однако гораздо чаще приходилось гоняться за ним с распылителем в руках. В таком возрасте ФРОБы обычно слишком слабы, чтобы самостоятельно передвигаться, — но это на Худларе с его чудовищным давлением и гравитацией. Здесь же, где гравитация была вчетверо ниже, худларианские младенцы двигались весьма резво. И испытывали от этого удовольствие.
Однако О'Мара удовольствия не получал; собственное тело казалось ему толстой, рыхлой губкой, насквозь пропитанной усталостью. После каждой очередной кормежки он валился с ног почти в беспамятстве. И каждый раз тешил себя надеждой, что уж сейчас вымотался так основательно, что наверняка не услышит, когда проклятый монстр завопит опять. Но хриплый пронзительный звук снова и снова вырывал его из полудремы, и, шатаясь словно пьяный, он механически принимался за процедуру, которая на считанные минуты прерывала этот чудовищный, сводящий с ума рев.
Проведя в такой круговерти тридцать часов, О'Мара понял, что больше ему не выдержать. Заберут ли младенца через два дня или через два месяца все едино: он свихнется раньше. Если, конечно, ещё до этого в минуту слабости не выбросится наружу без скафандра. Он знал, что Пеллинг никогда не позволил бы подвергнуть его подобным истязаниям, но ведь тот был несведущ во всем, что касалось форм жизни класса ФРОБ. А Какстон, хотя и более сведущий, был человеком простым и простодушным, ему такие грубые шутки доставляли удовольствие, особенно, по его мнению, жертва заслуживала того, что получала.
А если начальник участка хитрее, чем кажется? Если отлично знает, на какую пытку обрек человека, поручив ему заботу о худларианском младенце?
О'Мара яростно затряс головой, тщетно пытаясь стряхнуть усталость, которая туманила сознание.
Какстону это даром не пройдет.
О'Мара знал, что он выносливей других, да и сил у него немало. Он упрямо твердил себе, что вся эта усталость и нервные срывы существуют только в его воображении и что день-другой без сна — сущая безделица для его могучего организма, даже после того стресса, какой он получил при аварии. Да и вообще все отчаянно плохо, так что положение вот-вот должно улучшиться. Он им ещё покажет! Какстону не по зубам сделать его психом или хотя бы заставить взмолиться о помощи.
До недавних пор он сетовал, что не нашел работы, которая бы соответствовала его знаниям и способностям. Теперь ему понадобится вся его выносливость и сообразительность. Ему поручен детеныш, и он будет заботиться о нем независимо от того, сколько это продлится — два дня или два месяца. Более того, он сделает так, что это ему поставят в заслугу, когда за малышом явятся опекуны…
Проведя пятьдесят семь часов без сна и отдыха, из них сорок восемь в компании младенца ФРОБа, О'Мара не находил ничего странного в этих не всегда логичных и несколько сентиментальных мыслях.
И вдруг этот распорядок, который О'Мара уже научился воспринимать как должное, дал трещину. После очередного рева он, как обычно, накормил ФРОБа, однако тот отказался замолчать.
Прежде всего О'Мара пришел в недоумение и возмутился: это было против всяких правил. Обычно младенцы кричат, их кормят, и они замолкают — по крайней мере на некоторое время. ФРОБ же вел себя настолько необычно, что О'Мара пришел в замешательство.
Рев был каким-то безумным, с множеством вариаций. Протяжные, нестройные шквалы воплей. Временами высота и громкость звука изменялись самым диким и беспорядочным образом, потом рев переходил в скрежещущее дребезжание, словно голосовые связки младенца были забиты толченым стеклом. Время от времени наступали паузы от двух секунд до полуминуты, и тогда О'Мара съеживался в ожидании очередного шквала. Он держался сколько мог — минут десять, не больше, — потом, в который раз, поднял с диванчика свое налитое свинцовой тяжестью тело.
— Какого черта ты орешь? — закричал он, перекрывая рев младенца. ФРОБ был с ног до головы покрыт питательной смесью, так что не мог быть голодным.
Узрев О'Мару, младенец завопил громче и требовательней прежнего.
Похожий на кузнечные мехи мускульный клапан на спине младенца, который ФРОБы используют для подачи звуковых сигналов, вздувался и опадал с невообразимой быстротой. О'Мара зажал уши — что едва ли помогло — и пронзительно завопил:
— Заткнись!
Он прекрасно понимал, что осиротевший худларианчик скорее всего ещё растерян и напуган и одна лишь кормежка не может компенсировать его эмоциональных потребностей, а потому ощущал глубокую жалость к несчастному существу. Но это ощущение было в полном разладе с болью, усталостью и чудовищным испытанием от звуков, терзавших его тело.
— Заткнись! ЗАТКНИСЬ!!! — завопил О'Мара и, набросившись на младенца, стал пинать его ногами и молотить кулаками.
И свершилось чудо — после десяти минут избиения худларианчик неожиданно перестал вопить.
Когда О'Мара снова рухнул в кресло, его все ещё трясло. Десять минут им владел слепой звериный гнев, а теперь полнейшая бессмысленность своего поступка вызывала у него ужас и отвращение.
Лишним было уговаривать себя, что худларианчик, мол, существо толстокожее и, быть может, даже не почувствовал взбучки; ведь раз малыш перестал кричать — значит, так или иначе его проняло. Худлариане существа крепкие и выносливые, но ведь этот — младенец, а у человеческих младенцев, например, есть особо ранимое место — темечко…
Когда изнуренный О'Мара уже погружался в сон, его последней связной мыслью было, что, наверно, таких мерзавцев, как он, свет не видывал.
Он проснулся через шестнадцать часов. Неторопливый, естественный процесс пробуждения плавно вынес его из пучины беспамятства. Едва успев удивиться, что своим пробуждением обязан вовсе не малышу, он тут же снова погрузился в сон. В следующий раз он проснулся уже через пять часов, и это пробуждение вызвало появление Уоринга.
— Доктор П-п-пеллинг просил передать вот эту штуку. — Он швырнул О'Маре маленькую книжонку. — Это я не для тебя делаю, п-п-понял? Просто он сказал, что это нужно малышу. К-к-как он тут?
— Спит, — ответил О'Мара.
Уоринг облизнул губы:
— Я… должен проверить. Ка-ка-какстон так велел.
— Пусть Ка-ка-какстон и проверяет, — передразнил его О'Мара.
Он видел, как побагровело лицо Уоринга. Уоринг был худощав, молод, весьма обидчив и не очень силен. С первого же дня О'Мара только и слышал рассказы об этом лучевом операторе. Случилось так, что во время заполнения реактора горючим произошла авария, и Уоринг застрял в отсеке, недостаточно защищенном от радиации. Но он не потерял головы и, следуя инструкциям, что передавал ему по радио инженер, сумел предотвратить ядерный взрыв, угрожавший жизни всех, кто находился поблизости. Он отчетливо сознавал, что такого уровня радиации достаточно, чтобы убить его за считанные часы.
Защита, однако, оказалась более надежной, чем полагали, и Уоринг не погиб. Тем не менее этот случай для него не прошел бесследно. Он нередко терял сознание, стал заикаться, начала пошаливать нервная система, и вообще поговаривали, что у лучевого оператора появились кое-какие странности, О'Мару предупредили, что он сам их увидит и не ошибется, если постарается не обращать на них внимания. Ведь в конце концов именно Уоринг спас их всех, и только за одно это заслуживает особого отношения. Вот почему перед Уорингом все расступались, куда бы он ни шел; ему поддавались во всех стычках, спорах и даже играх независимо от чего зависел их исход от умения или от слепой удачи, и вообще его старательно укутали в вату сентиментальной заботливости.
Глядя на побелевшие от злости губы Уоринга, на его сжатые кулаки, О'Мара улыбался. Он не давал оператору никаких послаблений.
— Зайди и взгляни, — предложил наконец О'Мара. — Делай, как тебе повелел Какстон.
Они вошли в каюту, мельком взглянули на вздрагивавшего во сне малыша и тут же повернули назад. Уоринг, заикаясь, объявил, что ему пора, и направился к шлюзу. Вообще-то он меньше заикался в последнее время, и О'Мара отлично это знал. Похоже, Уоринг боялся, как бы не зашел разговор о последней аварии.
— Подожди, — остановил его О'Мара. — У меня кончается питательная смесь. Ты не смог бы…
— С-с-сам доставай!
О'Мара в упор уставился на Уоринга, и тот смущенно отвел глаза. Тогда О'Мара спокойно сказал:
— Какстон не может требовать от меня всего сразу. Коль скоро с малыша нельзя спускать глаз, нельзя выводить его наружу даже для кормежки, то было бы преступлением с моей стороны оставить его на несколько часов. Ты должен это понимать. Одному Богу известно, что тут с ним случится, если его оставить одного. Я отвечаю за него, и поэтому настаиваю…
— Н-н-но нельзя же…
— Речь-то идет о часе-двух в перерыве между вахтами, да и то не каждый день, — резко сказал О'Мара. — Кончай хныкать. И перестань брызгать слюной, ты давно уже вырос из штанишек и пора тебе разговаривать нормально.
Уоринг судорожно втянул в себя воздух и так же, не разжимая челюстей, выдохнул.
— Это… займет… у меня… все мое свободное время… — проговорил он. — Секцию ФРОБов, где хранится их пища… послезавтра должны подсоединить к главному корпусу. Питательную смесь придется вывезти до этого.
— Видишь, как у тебя славно получается, когда ты следишь за своей речью, — ухмыльнулся О'Мара. — Ты делаешь успехи. Да, и вот ещё что: будешь сваливать питательные резервуары возле шлюза, постарайся не очень шуметь, чтобы не разбудить малыша.
Следующие две минуты Уоринг только и делал, что обзывал О'Мару самыми разными словами, и при этом ни разу не повторился и не запнулся.
— Я же тебе уже сказал, что ты явно делаешь успехи, — укоризненно покачал головой О'Мара. — Стоит ли лишний раз демонстрировать свои подвиги.
После ухода Уоринга О'Мара подумал о предстоящем монтаже худларианских секций. ФРОБы жили в одном из центральных отсеков, гравитационные решетки там были рассчитаны на четыре «же», имелись и другие удобства. Если уж этот отсек вот-вот станут монтировать с главным корпусом, значит, до полного завершения работ остается каких-нибудь пять-шесть недель. О'Мара знал, что на этих последних стадиях сборки больше всего волнений. Осунувшиеся от усталости операторы будут перебрасывать в пустоте тысячетонные громады и осторожно совмещать их друг с другом, а монтажники тем временем проверят параллельность сближающихся поверхностей, подгонят их, подготовят для стыковки. Пренебрегая предупредительными сигналами, многие пойдут на риск, лишь бы сэкономить время и потом обойтись без переделок.
Как хорошо было бы работать на этих заключительных этапах сборки, подумал О'Мара, а не нянчиться тут со всякими малышами!
Вспомнив о худларианине, он снова ощутил тревогу, которую скрыл от Уоринга. Никогда прежде малыш не спал так долго — пожалуй, уже часов двадцать прошло с тех пор, как он уснул или, точнее, был усыплен — ведь успокоился он после побоев. ФРОБы — существа выносливые, верно, но не случилось ли так, что малыш не просто спит, а впал в забытье от ударов?
О'Мара схватил книгу, присланную Пеллингом, и лихорадочно принялся читать. Двумя часами позже он уже знал кое-что о том, как следует обращаться с малолетними худларианчиками, и эта информация одновременно успокоила и встревожила его. Видно, гнев О'Мары и то, что последовало за ним, пошли малышу только на пользу — малолетние ФРОБы нуждались в ласке, а в сравнении с усилиями, которые прилагали их родители, нежно похлопывая своего детеныша, понял О'Мара, его яростные тумаки явились для малыша такими же нежными шлепками. Но книга предостерегала от опасности перекармливания, и вот тут О'Мара, безусловно, мог быть виноват. Судя по всему, во время бодрствования малыша следовало кормить через каждые пять-шесть часов и успокаивать посредством физического воздействия похлопывания, — если малыш возбужден или все ещё требует пищи. Оказалось также, что детеныши ФРОБов нуждаются в регулярном купании и притом довольно частом.
На их родной планете такое купание сводилось к процедуре, весьма похожей на мощную пескоструйную очистку, но О'Мара полагал, что скорее всего это было связано с давлением и плотностью тамошней атмосферы. Кроме того, перед ним возникла ещё одна проблема — как осуществить достаточно мощные успокаивающие шлепки? Он весьма сомневался, что сможет впадать в состояние аффекта всякий раз, когда малышу понадобится худларианская порция родительских нежностей.
Во всяком случае у него теперь будет масса времени для размышлений, ибо он знает, что худларианские детеныши бодрствуют двое суток, зато спят — целых пять. За время сна своего питомца О'Мара сумел придумать, как его ласкать и купать, и даже ухитрился выкроить пару дней для собственного отдыха, чтобы накопить сил для предстоящих двух суток тяжкого труда. Даже для выносливого человека такой режим был бы невыносим, однако через две недели О'Мара обратил внимание на то, что его организм и физически и душевно приспособился ко всем тяготам ухода за юным ФРОБом. А через четыре недели исчезли боль и скованность движений в ушибленной ноге, а с малышом он и вовсе уже не знал хлопот.
Между тем, грандиозный проект близился к завершению. Если не считать несущественных доделок, вся эта гигантская ажурная пространственная головоломка была уже собрана. Прибывший из Корпуса мониторов следователь, видно, допросил всех, но О'Мару пока не трогал.
О'Мару, конечно, интересовало, допрашивали ли уже Уоринга, и если допрашивали, то что он показал. Следователь был профессиональным психологом — не в пример инженерам Проекта — и явно не дураком. О'Мара рассудил, что и сам он тоже не дурак; он все продумал, так что за исход расследования ему нечего было бояться. Но многое зависело от того, что сказал монитору Уоринг.
«Ты весь позеленел от страха, — с отвращением подумал О'Мара о самом себе. — Теперь, когда твои излюбленные теории подверглись серьезной проверке, ты, как дурак, перепугался, что они неверны. Ты готов на пузе ползти к Уорингу и лизать ему башмаки!»
О'Мара понимал, что это внесло бы элемент случайности в ситуацию, которой следовало быть предсказуемой, и почти наверняка испортило бы все дело. И все же искушение было очень великим.
Пошла шестая неделя вынужденного надзора за малышом, и О'Мара начал познавать те удивительные недомогания, которым были подвержены малолетние худлариане, как вдруг сигнальное устройство шлюза возвестило о появлении гостя. О'Мара поспешно вскочил с кресла, устремив взгляд на люк и всем своим видом изображая полную безмятежность.
Но это оказался всего лишь Какстон.
— А я ждал монитора, — сказал О'Мара.
— Гм… — хмыкнул Какстон. — Разве он с вами ещё не беседовал? Возможно, он считает это лишним. После разговоров с нами он, видно, заключил, что дело совершенно ясное. Так что к вам он явится уже с наручниками.
О'Мара молча посмотрел на начальника участка. Его так и подмывало спросить, допрашивал ли монитор Уоринга, но, впрочем, и без этого можно было обойтись.
— Меня же интересует, что вы делаете с водой, — неприязненно сказал Какстон. — Со складов сообщают, что вы уже затребовали втрое больше воды, чем могли использовать. Вы что, аквариум строите или что-нибудь в том же роде?
О'Мара уклонился от прямого ответа. Вместо этого он сказал:
— Пора купать малыша, не желаете посмотреть? — Он наклонился, ловко отодвинул в сторону кусок покрытия под ногами и сунул руку в образовавшуюся дыру.
— Что вы делаете?! — взорвался Какстон. — Там же гравитационные решетки, их нельзя трогать!
Вдруг пол резко накренился. Какстон, чертыхаясь, свалился на стенд.
О'Мара выпрямился и открыл внутреннюю дверцу шлюза, потом двинулся вверх по круто поднявшемуся участку покрытия к спальному помещeнию. Какстон последовал за ним, не переставая орать, что у О'Мары нет ни прав, ни квалификации, чтобы самому переналаживать установку искусственной гравитации.
Войдя в спальню, О'Мара заявил:
— Вот запасной резервуар с питательной смесью, а брандспойт подает его под высоким давлением со струей воды.
Он продемонстрировал, как действует устройство, направив струю на небольшой участок шкуры юного худларианина. Но малыш сосредоточенно доламывал стул, не обращая на вошедших никакого внимания.
— Посмотрите на участок кожи, где питательная смесь совсем затвердела, — продолжал О'Мара. — Эту корку через определенные промежутки времени следует смывать, так как она снижает усвоение пищи. А из-за этого маленькому худларианину становится не по себе, и он… э-э… начинает резвиться.
О'Мара продолжал объяснять, хотя понимал, что говорит в пустоту. Он видел, Какстон даже не смотрел на малыша, а не отрывал глаз от потока воды, который, стекая с худларианина, бежал через жилое помещёние в открытый люк шлюза. Но это устраивало О'Мару, ибо на шкуре малыша вдруг появилось какое-то пятно. Ничего подобного прежде О'Мара не замечал.
Возможно, особых оснований для беспокойства и не было, но все же хорошо, что Какстон не обратил на него внимания и не задал никаких вопросов.
— А что там наверху? — спросил Какстон, указывая на потолок.
Чтобы не обделить малыша нужной долей ласки, О'Маре пришлось соорудить целую систему рычагов, блоков и противовесов и укрепить эту неуклюжую махину на потолке. Пожалуй, он даже гордился своим приспособлением, которое позволяло отвешивать малышу хорошо ощутимые шлепки, какие убили бы наповал человека. Но О'Мара сильно сомневался в том, что приспособление придется Какстону по вкусу. Скорее всего начальник участка обвинит его в издевательстве над младенцем и запретит прибегать к подобным методам.
Поэтому О'Мара заторопился покинуть спальное помещёние, небрежно бросив через плечо:
— Это просто подъемное устройство.
О'Мара вытер лужи на полу и швырнул тряпку в шлюз, уже наполовину заполненный водой. Его ботинки и комбинезон тоже промокли, поэтому он и их бросил туда же, потом задраил внутренний люк и открыл наружный. Пока вода, вскипая, вырывалась в вакуум, О'Мара переключил гравитационные решетки, чтобы пол снова принял горизонтальное положение, затем извлек из шлюза свои ботинки и одежду, успевшие там полностью высохнуть.
— У вас тут, как я вижу, все отлично организовано, — пробурчал Какстон, закрепляя шлем своего скафандра. — Во всяком случае вы следите за малышом куда лучше, чем это делали его родители. Продолжайте в том же духе. — Он сделал паузу, а потом добавил: — Монитор зайдет к вам завтра в девять утра.
И вышел.
О'Мара кинулся назад в спальню, чтобы внимательней рассмотреть подозрительное пятно. Оно было бледным, с серо-синим оттенком, и кожа в этом месте была почти стальной твердости, покрытая трещинами. Он осторожно погладил пятно, малыш тут же дернулся и издал недоуменный вопль. О'Мара не помнил, чтобы в книге говорилось о чем-то подобном, — но ведь он не успел дочитать её до конца. Чем быстрее это сделать, тем лучше.
В Госпитале существа самого разного происхождения общались главным образом с помощью транслятора, который сортировал и классифицировал все осмысленные звуки, а затем воспроизводил их на языке собеседника. В тех случаях, когда транслятора было недостаточно, использовали систему мнемограмм. Мнемограммы переносили все чувственные ощущения, знания и психические особенности одного существа непосредственно в мозг другого.
Менее популярным и точным было использование письменных символов, образующих универсальный язык, или универсум.
Этот способ общения был пригоден лишь для существ, мозг которых был подключен к оптическим рецепторам, способным извлекать сведения из символических знаков на плоской поверхности — иными словами, из печатного текста. Хотя существ, наделенных такой способностью, было довольно много, их реакции на цвет, как правило, были различными. То, что О'Мара считал серо-голубым, другому существу могло казаться серо-желтым или грязно-пурпурным, и беда заключалась в том, что именно это другое существо вполне могло быть автором худларианской книги.
В приложении к книге была помещeна сравнительная таблица для приблизительного определения цветовых соответствий, но рыться в ней было скучно и долго, да к тому же познания О'Мары в универсуме были не столь блестящими.
И через пять часов О'Мара все ещё не мог поставить диагноз, а тем временем серо-синее пятно на шкуре малыша увеличилось вдвое, а рядом с ним появились ещё три таких же пятна. Не будучи уверен, правильно ли он поступает, О'Мара все же накормил своего подопечного и снова поспешил вернуться к своим изысканиям.
Если верить справочнику, то легких, преходящих заболеваний, которым были подвержены юные худлариане, насчитывалось буквально сотни. Малыш благополучно избежал их лишь потому, что его кормили пищевым концентратом и здесь отсутствовали микроорганизмы, обычные на его родной планете.
О'Мара утешал себя, полагая, что болезнь малыша, скорее всего, худларианский эквивалент коревой сыпи, однако пятна выглядели угрожающе. К следующей кормежке их стало уже семь, они приобрели зловещий синий цвет, к тому же малыш непрестанно шлепал по ним своими отростками-конечностями.
Видно, пятна отчаянно зудели. Обогащенный этими наблюдениями, О'Мара вернулся к книге.
И неожиданно натолкнулся на то, что искал. В перечне симптомов назывались ярко выраженные пятна на кожном покрове, появление которых сопровождалось жестоким зудом, который вызывали не впитавшиеся частицы пищи. Лечение состояло в том, что после каждой кормежки требовалось очистить раздраженные участки кожи, чтобы устранить зуд, а уж остальное дело самой природы. Это заболевание встречалось у худлариан чрезвычайно редко, симптомы его появлялись с пугающей внезапностью, и развивалось оно так же быстро, как и исчезало. Книга свидетельствовала, что при надлежащем уходе болезнь совершенно не опасна.
О'Мара принялся сопоставлять худларианские цифры. Насколько он мог судить, окрашенные пятна должны разрастись до восемнадцати дюймов в поперечнике, и их может появиться до дюжины, прежде чем они начнут исчезать. И произойти это должно в течение шести часов с момента появления первого пятна.
Так что поводов для особого беспокойства у него не было.
После очередного кормления О'Мара тщательно очистил голубые пятна, однако малыш продолжал яростно колотить себя отростками и дергаться. Он напоминал присевшего на корточки слона, сердито размахивающего шестью хоботами. О'Мара снова заглянул в книгу, но справочник по-прежнему уверял, что обычно болезнь протекает легко и быстро и что нужно лишь следить за тем, чтобы затронутые участки оставались чистыми.
«Дети — это бесконечные хлопоты!» — подумал О'Мара.
Здравый смысл подсказывал ему, что дерганья и пошлепывания малыша выглядят ненормально и этому следует положить конец. Может, малыш скребется просто по привычке, а, впрочем, вряд ли — уж слишком ожесточенно он предавался этому занятию. А может, если его чем-нибудь отвлечь, он перестанет скрестись? О'Мара с помощью подъемного устройства принялся ритмично постукивать малыша по тому месту, где, как выяснилось, удары доставляли юному худларианину наибольшее удовольствие, — неподалеку от твердой, прозрачной мембраны, что защищала глаза.
При похлопывании движения малыша становились менее судорожными. Но стоило только остановиться, как худларианин принимался стегать себя отростками яростней прежнего и даже кидался на стены и остатки мебели. Во время одной из таких бешеных атак он едва не ворвался в жилое помещeние, помешало ему только то, что он не смог протиснуться в дверь. До этого О'Мара как-то не осознавал, насколько за последние пять недель его подопечный прибавил в весе.
Кончилось тем, что донельзя вымотанный О'Мара отступил. Он оставил малыша беспомощно тыкаться по спальне, сокрушая стены, а сам кинулся на диван, пытаясь собраться с мыслями.
Если верить книге, то голубые пятна должны были бы идти на убыль.
Однако они не только не исчезли, а их стало уже двенадцать и громадного размера, так что к очередной кормежке поверхность, способная к поглощению пищи, значительно уменьшится, а это значит, что малыш ослабеет, не получив достаточно питательных вещёств. И вообще всякому известно, что зудящие места нельзя расчесывать, если не хочешь, чтобы болезнь бурно прогрессировала…
Размышления О'Мары прервал хриплый отрывистый рев. По его характеру уже можно было определить, что малыш отчаянно напуган и к тому же ослабел.
О'Мара никогда не нуждался в помощи и поддержке, и у него были серьезные сомнения в том, окажет ли ему их хоть кто-нибудь. Говорить что-либо Какстону было бессмысленно — руководитель участка наверняка обратится к Пеллингу, а тот о худларианских младенцах знает меньше О'Мары.
Только даром потратишь время и ничем не поможешь малышу. К тому же Какстон, несмотря на присутствие монитора, конечно же, постарается сделать какую-нибудь гадость, намекнув, что О'Мара допустил болезнь малыша, после чего руководитель участка именно так расценит случившееся.
Какстон не любил О'Мару. Его никто не любил.
Будь он здесь со всеми на дружеской ноге, его не стали бы обвинять в болезни малыша и не считали бы так единодушно, как сейчас, что он виноват в смерти его родителей. Но О'Мара изначально избрал для себя роль нелюдимого замкнутого субъекта — и чертовски преуспел в этом, даже слишком.
А может, ему было так легко играть эту роль потому, что и в самом деле он был негодяем? Или это от постоянного раздражения, что не было случая по-настоящему использовать свой интеллект, и то, что он считал лишь ролью, было на деле его подлинной сущностью?
Хоть бы не соваться в эту историю с Уорингом! Она-то и взбесила всех окончательно.
А ведь на самом деле О'Мара хотел доказать, что он человек, достойный доверия, терпимый, душевный и обладает всеми теми достоинствами, которые вызывали уважение у его товарищей по работе. Но для этого следовало прежде всего доказать, что ему можно доверить заботу о Малыше.
О'Маре пришла мысль, а не может ли ему помочь монитор. Конечно, не сам — вряд ли психолог из Корпуса мониторов разбирается в сложных заболеваниях худларианских младенцев, — а через свою организацию. Корпус мониторов — всегалактическая организация, высший орган, ответственный за все и вся, наверняка мог бы мигом разыскать специалиста. Но вероятнее всего такой специалист сыщется лишь на самом Худларе, а тамошним властям уже известно о положении, в котором оказался осиротевший малыш, и помощь, конечно, прибудет раньше, чем её сумеет организовать монитор. Но может и опоздать.
Так что вся ответственность по-прежнему оставалась на О'Маре.
Болезнь у малыша не опаснее коревой сыпи…
Однако для человеческого ребенка корь может стать весьма серьезным заболеванием, если малыша держать в холодном помещёнии или в каких-то других условиях, которые, несмертельные сами по себе, окажутся смертельно опасными для организма при пониженной сопротивляемости или недостаточном питании. Справочник предписывал покой, очистку пятен — и больше ничего. Но так ли это? Ведь это исходя из того, что пациент болеет на своей родной планете. В обычных для него условиях болезнь, вероятно, и в самом деле протекала бы легко и быстро.
Но разве здесь, в госпитальной спальне, условия для больного худларианского малыша были обычными?!
О'Мара резко вскочил с постели и бросился к нише со скафандрами. Он уже почти одел скафандр высокой защиты, как неожиданно раздался сигнал коммуникатора.
— О'Мара, — прозвучал резкий голос Какстона, — с вами хочет побеседовать монитор. Предполагалось, что раньше завтрашнего дня разговора не будет, но…
— Благодарю вас, Какстон, — перебил его спокойный и твердый голос, после чего последовала пауза. Затем обладатель голоса представился:
— Моя фамилия Крэйторн. Я действительно собирался повидаться с вами завтра, но, разделавшись тут кое с чем, высвободил время для предварительной беседы…
И надо же было ему выбрать такое чертовски неподходящее время. О'Мара в глубине души метал громы и молнии на голову монитора. Он натянул скафандр, но не стал одевать шлем и перчатки, а открыл щиток регуляции воздухообмена, чтобы добраться до гравитационных решеток.
— Буду откровенен, — спокойно продолжал монитор, — ваше дело для меня побочное… Моя прямая задача состоит в том, чтобы были созданы все условия для существ различных типов, которые вскоре начнут прибывать в штат Госпиталя, и в то же время исключены всякие трения между ними.
Приходится учитывать массу тонкостей, но в данный момент я относительно свободен. И вы меня заинтересовали, О'Мара. Я бы хотел задать вам несколько вопросов…
— Прошу прощения, — перебил его О'Мара, — но мне придется во время разговора продолжать кое-какие дела. Какстон вам объяснит…
— Я уже рассказал о юном художнике, — вмешался Какстон, — и если вы рассчитываете ввести монитора в заблуждение, изображая заботливую мамашу…
— Я должен заметить, — перебил Какстона монитор, — что принуждать вас жить с ребенком ФРОБов равносильно жестокому и непредусмотренному наказанию, и за всё, что вы вынесли в течение последних пяти недель, из вашего приговора будет вычтено, что составит как минимум десять лет, если, конечно, вы будете признаны виновным. И кстати, я предпочел бы видеть своего собеседника. Не согласитесь ли вы включить видеосвязь?
Внезапно сила тяжести в каюте возросла вдвое, что застигло О'Мару врасплох — у него подогнулись ноги и он плашмя грохнулся на пол. Рев малыша в соседнем помещёнии, должно быть, заглушил шум падения, так как собеседники никак на него не отреагировали. О'Мара тяжело поднялся на колени и проговорил:
— Простите, мой видеофон не в порядке.
Монитор помолчал, дав тем самым понять, что разгадал его уловку и согласен пока не придавать ей значения. Наконец он произнес:
— Ну, хотя бы меня-то вы видеть можете. — И видеофон включился.
На экране появился моложавый, коротко остриженный мужчина, глаза его казались лет на двадцать старше лица. На парадном темно-зеленом мундире виднелись майорские знаки отличия, на воротничке — изображение жезла.
О'Мара решил, что при иных обстоятельствах этот человек, пожалуй, пришелся бы ему по душе.
— Мне нужно кое-что сделать в соседнем помещёнии, — сказал он. — Я сейчас же вернусь.
Он установил антигравитационный пояс на отталкивание в два «же», которое точно уравновесило бы существующую в каюте силу тяжести и позволило бы ему без особых последствий увеличить гравитацию до четырех «же». Дальше он намерен был дать три «же», чтобы в результате получить суммарное тяготение, равное одному «же».
По крайней мере таковы были его планы.
Вместо этого пояс (или решетки, или пояс и решетки одновременно) начал создавать флуктуации тяготения в половину «же», и каюта словно взбесилась. Это напоминало подъем в скоростном лифте, который то включают, то останавливают. Частота колебаний быстро возрастала, и О'Мару затрясло так, что у него заклацали зубы. Не успел он что-либо предпринять, как возникло новое и ещё более грозное осложнение. Решетки не только непрестанно меняли силу тяжести, но и перестали действовать перпендикулярно плоскости пола. Даже застигнутый штормом корабль, пожалуй, никогда не дергался и не валился с боку на бок так, как ходуном ходил пол в каюте О'Мары. Отчаянно пытаясь схватиться за диван, О'Мара промахнулся и тяжело ударился о стену. Прежде чем он успел выключить пояс, его швырнуло через всю каюту к противоположной стене. После чего в каюте установилась устойчивая сила тяжести, равная двум «же».
— И долго это продлится? — спросил вдруг монитор.
В суматохе О'Мара забыл о нем. Отвечая монитору, он приложил все усилия, чтобы голос его звучал естественно.
— Кто знает. Не смогли бы вы позвонить попозже?
— Я подожду, — сказал монитор.
Не обращая внимания на ушибы, от которых не спас скафандр высокой защиты, О'Мара пытался собраться с мыслями, чтобы найти выход. Он догадывался, что здесь произошло.
При одновременном включении двух антигравитационных генераторов одинаковой мощности и частоты, возникает интерференция, которая нарушает их стабильность. Решетки, установленные в каюте О'Мары, были временными и питались от генератора, сходного с генератором пояса. Обычно между ними существовал сдвиг по частоте — как раз во избежание подобной неустойчивости. Однако последние пять недель О'Мара постоянно забирался в механизм решеток, да ещё лез туда всякий раз, когда устраивал малышу баню, и, по-видимому, сам того не зная, изменил частоту. Он понятия не имел, в чем именно состояла его промашка, да если бы и знал, то времени её исправить у него не было. Он снова осторожно включил пояс и стал медленно наращивать мощность. Первые признаки неустойчивости появились, когда отрицательная гравитация пояса достигла трех четвертей «же».
Четыре «же» минус три четверти — это чуть больше трех «же». Похоже, придется работать без всяких послаблений, мрачно подумал О'Мара.
Торопливо нахлобучив шлем, О'Мара протянул кабель от микрофона в скафандре к коммуникатору, чтобы можно было разговаривать и при том Какстон или монитор не догадались бы, что он в скафандре. Если уж добиваться отсрочки для окончания лечения, то они не должны заподозрить, что здесь происходит нечто необычное. Он принялся за наладку воздухообмена и гравитации.
Минуты за две атмосферное давление в каюте возросло в шесть раз, а искусственное тяготение увеличилось до четырех «же» — это было предельным приближением к «обычным» худларианским условиям, какого удалось достичь.
Ощущая, как напряжены и едва не рвутся мышцы плеча — ведь пояс нейтрализовал лишь три четверти «же» из четырех, — О'Мара вытащил из отверстия в настиле невероятно тяжелую и неуклюжую болванку, в которую превратилась его рука, и тяжело перекатился на спину. Казалось, его дорогой полутонный малыш навалился ему на грудь; перед глазами прыгали большие черные мушки. Сквозь эти мушки проступала небольшая часть потолка и экран видеофона под каким-то невероятным углом. Человек на экране проявлял признаки нетерпения.
— Я тут, — с трудом проговорил О'Мара. Он пытался совладать с учащенным дыханием. — Вы, наверно, хотите услышать мою версию несчастного случая?
— Нет, — ответил монитор. — Я прослушал запись, сделанную Какстоном.
Меня интересует ваше прошлое, до того как вы поступили сюда. Я наводил справки, и тут что-то концы с концами не сходятся…
Беседу прервал оглушительный рев. Хотя из-за повышенного давления малыш ревел натужным басом, О'Мара понял, что тот голоден и раздражен.
С огромным трудом он перевернулся на бок, затем оперся на локти.
Какое-то время неподвижно лежал в таком положении, собираясь с силами, чтобы переместить тяжесть тела на ладони и колени. Но когда ему наконец это удалось, он обнаружил, что руки и ноги набухли и, казалось, вот-вот лопнут от давления прихлынувшей к ним крови. Задыхаясь, он опустил голову.
Тотчас кровь хлынула в переднюю часть тела — и перед глазами поплыли красные круги. Он не мог ползти ни на четвереньках, ни на животе. И уж конечно, при трех «же» нечего было думать, чтобы просто встать и пойти.
Что же ещё оставалось?
Ценой героических усилий он снова повернулся на бок, а потом перекатился на спину, помогая себе на этот раз локтями. Воротник скафандра поддерживал голову на весу, но тонкие прокладки в рукавах не предохраняли локти. От напряжения отчаянно колотилось сердце. И, что хуже всего, он снова начал терять сознание.
Должен был быть какой-то способ, позволяющий уравновесить или по крайней мере распределить вес тела так, чтобы передвигаться, не теряя при этом сознания. Он попытался представить, как располагался человек в противоперегрузочных креслах, которые применялись на кораблях до появления искусственной гравитации. И вдруг вспомнил, что в них лежали не совсем плашмя, а подняв колени…
Медлительно, отталкиваясь то локтями, то спиной, то пятками, извиваясь словно змея, О'Мара двинулся к спальне. Могучие мышцы, которыми наградила его природа, теперь особенно пригодились — почти всякий в таких условиях беспомощно распластался бы на полу. Но все равно ему понадобилось целых пятнадцать минут, прежде чем он добрался до распылителя, и все это под непрерывный рев малыша. Звук был таким громким и низким, что от него, казалось, вибрирует каждая косточка.
— Мне необходимо с вами поговорить! — прокричал монитор в момент короткой паузы. — Неужто нельзя заткнуть глотку этому горластому младенцу?!
— Он голоден, — ответил О'Мара, — и успокоится, только когда будет сыт.
Распылитель был укреплен на тележке, и О'Мара приспособил к нему ножную педаль; теперь обе руки были свободны для того, чтобы наводить струю в цель. Прикованного к месту учетверенной силой тяжести, малыша не нужно было удерживать. Толкнув тележку плечом, чтобы она заняла нужное положение, О'Мара локтем нажал на педаль. Возросшая сила тяжести загибала струю пищи к полу, но все же О'Маре удалось покрыть малыша слоем пищи. А вот очистить больные участки от питательной смеси оказалось труднее. Лежа на полу, струю воды совершенно невозможно было направить точно в цель. И все же ему удалось попасть в широкое ярко-синее пятно, образованное тремя слившимися воедино пятнами, и покрывавшее едва ли не четверть тела малыша.
Покончив с гигиенической процедурой, О'Мара выпрямил ноги и осторожно опустился на спину. Невзирая на силу тяжести в три «же», он чувствовал себя неплохо, хотя битых полчаса пытался удерживать тело в полусидячем положении.
Малыш прекратил реветь.
— Я хотел сказать, — строго проговорил монитор, когда установилась тишина, — я хотел сказать, что отзывы о вас с прежних мест вашей работы не согласуются со здешними. Правда, и тут и там вас характеризовали как человека беспокойного и неудовлетворенного, но прежде вы пользовались неизменной симпатией товарищей и несколько меньшей — руководства: ваше начальство иногда ошибалось, вы же — никогда…
— Я был ничуть не глупее их, — устало возразил О'Мара, — и часто доказывал им это. Но на лице у меня было написано, что я неотесанный мужик!
Как ни странно, но все эти личные неприятности были сейчас ему почти безразличны. Он не мог отвести глаз от зловещёго синего пятна на боку малыша: оно потемнело и припухло в середине. Создавалось впечатление, что сверхтвердый панцирь в этом месте как бы размягчился и колоссальное внутреннее давление распирает ФРОБа изнутри. О'Мара надеялся, что теперь, когда сила тяжести и давление достигли худларианской нормы, этот процесс приостановился — если только он не является симптомом какого-то совершенно иного заболевания.
О'Мара уже подумывал о следующем шаге — распылить питательную смесь прямо в воздух возле своего подопечного. На Худларе аборигены питались мельчайшими живыми организмами, находившимися в сверхплотной атмосфере, однако в справочнике недвусмысленно говорилось о том, что частицы пищи не должны соприкасаться с поврежденными участками кожного наружного покрова, так что повышенного давления и гравитации, по-видимому, достаточно…
— Тем не менее, — продолжал свои рассуждения монитор, — случись подобное происшествие в одном из тех коллективов, где вы работали прежде, вашу версию приняли бы с полным доверием. Даже если бы это произошло по вашей вине, все сплотились бы вокруг вас, чтобы защитить от чужаков вроде меня. Отчего же вы из дружелюбного, благожелательного человека превратились в такого…
— Мне все надоело, — лаконично ответил О'Мара.
Малыш молчал, но характерное подергивание отростков предвещало приближение очередного взрыва страстей. И он разразился. На ближайшие десять минут всякие разговоры, разумеется, были исключены.
О'Мара приподнялся на боку и снова оперся на локти, уже ободранные и кровоточащие. Он знал, в чем дело: малышу недоставало обычной послеобеденной ласки. О'Мара медлительно добрался до веревок с противовесами, предназначенными для похлопываний, и приготовился было исправить свое упущение. Но увы — концы веревок находились в полутора метрах над полом.
Опершись на один локоть и изо всех сил пытаясь приподнять мертвенную тяжесть второй руки, О'Мара утешал себя мыслью, что веревка с таким же успехом могла находиться на высоте четырех миль. Пот градом катился по его лицу, он весь взмок, пока медленно, дрожа всем телом от напряжения, дотянулся до веревки и судорожно вцепился в нее. Схватившись за веревку мертвой хваткой, он осторожно опустился на пол, потянув её за собой.
Устройство действовало по принципу противовесов, поэтому тут не требовалось прилагать особых усилий. Тяжелый груз аккуратно опустился на спину малыша, нанеся ему ласковый шлепок. Несколько минут О'Мара отдыхал, потом уцепился за вторую веревку, груз которой, опускаясь, поднимал первый груз.
Наградив юного худларианина восемью шлепками, О'Мара обнаружил, что не видит конца веревки, хотя и ухитряется как-то всякий раз её найти. Его голова слишком долго была выше уровня тела, и он находился на грани обморока. Уменьшившийся приток крови к мозгу вызвал и другие последствия… О'Мара с удивлением услышал собственный голос, который, сюсюкая, приговаривал:
— Ну-ну… все в порядке… папочка сейчас приласкает… ну, сейчас… баю-бай…
Но ещё удивительнее было то, что он на самом деле ощущал ответственность и безумно боялся за малыша. Для того ли он его спас, чтобы сейчас с ним случилось этакое! Быть может, воздействие тяжести в три «же», прижимавшей его к полу, при которой от простого вздоха устаешь, словно неделю трудился не разгибаясь, а каждое ничтожное движение требует запаса всех сил, — быть может, это напомнило ему страшную картину: медлительное, неумолимое сближение двух огромных непонятных неуправляемых металлических глыб?
Несчастный случай…
В тот злополучный день О'Мара был ответственным за сборку, и только он включил предостерегающие сигналы, как увидел двух взрослых худлариан, которые гонялись за своим шаловливым отпрыском по одной из сближавшихся конструкций. Через транслятор он потребовал, чтобы они немедленно покинули площадку, предоставив ему самому поймать малыша. Габариты О'Мары были гораздо меньше габаритов взрослых ФРОБов, а потому сближавшиеся поверхности стиснули бы их прежде, а он выгадывал эти несколько лишних минут, чтобы прогнать малыша к родителям. Но то ли трансляторы у ФРОБов были отключены, то ли они боялись доверить спасение своего детеныша крохотному человеческому существу — как бы то ни было, но они оставались в зазоре до тех пор, пока не стало слишком поздно. И у О'Мары на глазах сближающиеся конструкции поймали ФРОБов в ловушку и раздавили их.
Малыш уцелел только потому, что был мал и теперь копошился возле мертвых родителей, О'Мара кинулся к нему. Прежде чем поверхности сошлись, ему удалось выловить маленького ФРОБа из зазора и выскользнуть оттуда самому. В какой-то миг О'Маре даже показалось, что он уже не выдернет из щели и ноги.
«Разве здесь место для детей, — сердито подумал он, глядя на дрожащего, покрытого ярко-синими шершавыми пятнами малыша. — Необходимо запретить взрослым, кем бы они ни были, — даже таким могучим, как худлариане, брать сюда детей.»
Но вот опять раздался голос монитора:
— Насколько я могу судить по тому, что слышу, — не без ехидства начал он, — вы самым лучшим образом заботитесь о своем подопечном. То, что малыш здоров и доволен, несомненно вам зачтется…
«Здоров и доволен, — подумал О'Мара, снова потянувшись за веревкой. — Здоров…»
— Но существуют и другие соображения. — Голос звучал все также спокойно. — Может быть, в несчастном случае повинны вы, потому что по небрежности не включили предостерегающие сигналы. К тому же, вопреки прежним отзывам, здесь вы проявили себя как человек грубый и задиристый, а ваше отношение к Уорингу… — Монитор неодобрительно поморщился. — Несколько минут назад вы заявили, что вели себя так, потому что вам все обрыдло. Объясните, что вы имели в виду.
— Минуточку, монитор, — вмешался Какстон, вдруг появившись на экране рядом с Крэйторном. — Я уверен, что все не просто так. Все эти задержки с ответами, это тяжелое дыхание и всякие там приговаривания «баю-баю, малыш» — это все разыгрывается специально, чтобы продемонстрировать, какая он великолепная нянька. Полагаю, следует доставить его сюда, чтобы он лицом к лицу…
— Вовсе не следует, — торопливо перебил О'Мара. — Я готов отвечать на любые вопросы сейчас.
Его воображение уже рисовало ужасную картину: он представил себе реакцию Какстона на состояние малыша; от этих мыслей О'Мара терял всякое самообладание. Какстон не станет долго думать, искать объяснений, не задастся вопросом, можно ли поручать младенца-инопланетянина человеку, который совершенно несведущ в его физиологии. Какстон будет просто действовать — и притом весьма энергично.
Что же касается монитора…
Из истории с несчастным случаем ему, может быть, и удастся выпутаться, думал О'Мара, но если к этому у него на руках умрет малыш, то тут уж не останется никакой надежды. Сейчас необходимо было выиграть время. Четыре-шесть часов, если верить справочнику.
Внезапно он понял, что малыш обречен. Ему становилось все хуже: он стонал и дрожал, вызывая жалость и отчаяние. О'Мара беспомощно выругался.
То, что он пытался сделать сейчас, следовало сделать с самого начала, а теперь уже поздно… Можно считать, что малыш погиб, а ещё пять-шесть часов — и О'Мара сам протянет ноги или станет инвалидом на всю жизнь. И поделом!
Малыш дал понять, что сейчас подаст голос, и О'Мара с мрачной решимостью снова приподнялся на локтях, готовясь к очередной серии шлепков. Следовало выиграть время, чтобы завершить начатую процедуру и ответить на все настойчивые вопросы монитора. Если малыш снова заревет, сделать это будет невозможно.
— …за ваше искреннее сотрудничество, — сухо продолжал монитор. — Прежде всего я попрошу объяснить, что произошло с вашим характером.
— Мне в самом деле все обрыдло, — упрямо повторил О'Мара. — Здесь негде развернуться. Может быть, я на самом деле стал нытиком. А теперь меня считают подонком, и я пошел на это вполне сознательно. Я достаточно читал, чтобы стать неплохим психологом-самоучкой.
И тут разразилась беда. Его локоть скользнул по полу, и он грохнулся навзничь с высоты трех четвертей метра. При утроенной силе тяжести это было равносильно падению со второго этажа. К счастью, тяжелый скафандр и шлем с прокладками смягчили удар, так что он не потерял сознания, но, падая, невольно судорожно схватился за веревку.
И это стало роковым.
Один груз опустился, другой резко взлетел и с треском ударился о потолок, сокрушив скобу, укрепленную на легкой металлической балке. Вся сложная конструкция стала разваливаться и, увлекаемая учетверенной силой тяжести, рухнула вниз прямо на малыша. О'Мара в своем состоянии не мог определить силу удара, который достался малышу, — был ли этот удар лишь немногим сильнее обычного увесистого шлепка или гораздо более сильным — но малыш сразу затих.
— Я вас в третий раз спрашиваю, — монитор повысил голос, — что там у вас происходит, черт побери?!
О'Мара пробормотал что-то нечленораздельное. Но тут вмешался Какстон:
— Там творится неладное, и я готов поклясться, что это касается малыша. Я сам должен взглянуть…
— Подождите! — в отчаянии воскликнул О'Мара. — Дайте мне ещё шесть часов!
— Я буду у вас через десять минут, — заявил Какстон.
— Какстон! — ещё громче рявкнул О'Мара, — если вы войдете в шлюз, вы меня прикончите! У меня внутренний люк раскрыт настежь, и, если вы откроете наружный, весь воздух улетучится, а монитор лишится своего обвиняемого.
Наступила внезапная пауза, потом монитор спокойно спросил:
— Зачем вам нужны эти шесть часов?
О'Мара попытался тряхнуть головой, чтобы отогнать дурноту, но голова его теперь весила втрое больше обычного, и он едва не свихнул себе шею. В самом деле, зачем ему эти шесть часов, внезапно удивился он, оглядевшись и увидев, что распылитель и пищевой резервуар раздроблены свалившейся на них системой полиспастов. Теперь он не мог ни накормить, ни обмыть малыша, едва видного из-под обломков. Оставалось только уповать на чудо.
— Я разберусь, — упрямо сказал Какстон.
— Нет, — возразил монитор по-прежнему вежливо, но тоном, не допускающим возражений. — Я хочу добраться до сути. Вы подождите снаружи, а я пока побеседую с О'Марой один на один. Вот так. Ну, а теперь О'Мара что там у вас… происходит?
Все ещё лежа на спине, О'Мара пытался собраться с силами. Он пришел к выводу, что разумнее всего будет рассказать монитору все, как есть, а потом просить, чтобы на эти шесть часов его оставили в покое. Только это и могло спасти малыша. Но во время исповеди О'Мара чувствовал себя прескверно, все вокруг плавало в тумане, так что временами он сам не понимал, открыты ли у него глаза или закрыты. Он заметил все же, когда кто-то подсунул монитору записку, но Крэйторн не стал её читать, пока О'Мара не кончил.
— Вы попали в передрягу. — Монитор бросил на О'Мару сочувственный взгляд, но тут же добавил уже суровее:
— При обычных обстоятельствах мне пришлось бы поступить так, как вы настаиваете, и дать вам эти шесть часов.
В конечном счёте справочник у вас и вам виднее, как поступить. Но за последние несколько минут ситуация в корне изменилась. Мне сейчас сообщили, что прибыли два худларианина, причем один из них врач. Так что, думаю, лучше вам уступить, О'Мара. Вы старались изо всех сил, но теперь предоставьте делать это квалифицированным специалистам. — Он помолчал и добавил: — Ради вашего же малыша.
Три часа спустя Какстон, Уоринг и О'Мара сидели за столом напротив монитора.
— В ближайшие дни я буду занят, — оживленно сказал Крэйторн, — так что давайте быстрее покончим с этой историей. Прежде всего — несчастный случай. О'Мара, исход вашего дела целиком зависел от того, поддержит ли Уоринг вашу версию. Мне известно, что у вас на этот счёт были какие-то весьма хитрые соображения. Показания Уоринга я уже слышал, но мне хотелось бы удовлетворить собственное любопытство, узнав, что он сказал по вашему мнению.
— Он подтвердил мои слова, — измученно ответил О'Мара. — У него не было иного выхода.
Он посмотрел вниз, на свои руки; мысленно он все ещё находился рядом с безнадежно больным малышом, которого оставил в своей каюте. Снова и снова говорил он себе, что не виноват в случившемся, но где-то в глубине души чувствовал, что, прояви он большую сообразительность и начни лечение в худларианских условиях раньше, малыш был бы сейчас уже вполне здоров. В сравнении с этим результаты расследования не имели сейчас для него никакого значения — равно как и показания Уоринга.
— Почему вы считаете, что у него не было иного выхода? — продолжал настаивать монитор.
Какстон только рот раскрыл, вид у него стал весьма растерянный.
Уоринг залился краской, всячески избегая взгляда О'Мары.
— Приехав сюда, — устало начал О'Мара, — я стал подыскивать себе какое-нибудь занятие, чтобы убить свободное время, и тут мне попался Уоринг. Я вел себя так в интересах Уоринга. Преследование было единственным способом воздействия на него. Но для ясности я должен вернуться немного назад. Из-за известной вам аварии реактора все ребята на нашем участке считали себя в неоплатном долгу перед Уорингом. Вы, вероятно, знаете подробности? Сам же Уоринг оказался не на высоте.
Физически он никуда не годился — ему приходилось делать уколы, чтобы нормализовать кровяное давление, сил у него едва хватало, чтобы управляться с приборами, и он буквально захлебывался от жалости к самому себе. Психологически он являл собой развалину. Пеллинг уверял его, что через два месяца уколы уже будут не нужны, но Уоринг убедил себя, что у него злокачественная анемия. Вдобавок он считал, что стал стерильным, — и это вопреки всем уверениям врача, — отсюда всё его поведение и все разговоры, от которых у любого нормального человека волосы вставали дыбом.
Такое поведение — типичная патология, а у Уоринга никакой патологии не было. Когда я увидел, как обстоят дела, я начал при каждом удобном случае поднимать его на смех. Я безжалостно преследовал его. Так что ему было за что подтвердить мою версию. У него не было иного выхода. Этого требовало элементарное чувство благодарности.
— Начинает проясняться, — заметил монитор. — Продолжайте.
— Все вокруг чувствовали себя в неоплатном долгу перед Уорингом, — продолжал О'Мара, — но, вместо того чтобы поговорить с ним всерьез, они буквально душили его своей жалостью. Уступали ему во всех стычках, играх, пикировках и вообще относились так, будто перед ними этакий хрупкий божок.
Я в этом не участвовал. Стоило ему только распустить нюни или напортачить в каком-нибудь деле, как я выдавал ему по полной, независимо от того, происходило ли это от его воображаемой, самому себе внушенной немощи, или от настоящей физической слабости, с которой он действительно не мог справиться. Может, иногда я бывал даже чересчур резок, но примите в расчёт, что я в одиночку пытался исправить тот вред, который причиняли ему пятьдесят молодцов, вместе взятых. Разумеется, Уоринг был бы рад съесть меня с потрохами, но зато со мной он всегда точно знал, чего он стоит. И я никогда не играл в поддавки. В тех редких случаях, когда Уоринг побивал меня, он знал, что это на самом деле и я сделал все возможное, чтобы этого не допустить. Именно в этом он со своими страхами больше всего нуждался, ему нужен был человек, который относился бы к нему как к равному, не делая ему никаких скидок. И когда начались все мои неприятности, я был абсолютно уверен, что он сообразит, какую услугу я ему оказал, и что элементарная признательность и порядочность не позволят ему утаить факты, которые могут меня оправдать. Я оказался прав?
— Да, — сказал монитор. Он жестом усмирил Какстона, который вскочил со стула от возмущения, и опять обратился к О'Маре:
— А теперь перейдем к вопросу о детеныше. Вероятнее всего, ваш малыш подхватил одну из тех легких, но редких болезней, которые поддаются успешному лечению только в условиях родной планеты. — Крэйторн внезапно улыбнулся. — По крайней мере, так считалось до сегодняшнего дня. Но сейчас наши худларианские друзья утверждают, что надлежащее лечение уже было организовано вами, так что теперь остается только выждать пару-другую дней и малыш придет в норму. Но они в претензии к вам, О'Мара, — сказал монитор. — Они говорят, что вы смастерили специальное устройство, чтобы ласкать и успокаивать малыша, и ласкали и успокаивали его гораздо чаще, чем нужно. Они считают, что вы самым настоящим образом перекормили и разбаловали их детеныша, так что теперь он общество человека предпочитает уходу своих соплеменников.
Какстон неожиданно грохнул кулаком по столу:
— Вы не должны ему спускать все с рук! — воскликнул он, побагровев. — Уоринг не всегда отвечает за свои слова…
— Какстон, — резко оборвал его монитор, — факты, которыми я располагаю, доказывают, что О'Мара не заслуживает ни малейшего порицания как в момент несчастного случая, так и позднее, при уходе за малышом.
Однако я хотел бы продолжить разговор с ним; полагаю, вы окажете мне любезность, оставив нас одних…
Какстон пулей выскочил из кабинета. Уоринг, помешкав, последовал за ним. У двери оператор задержался, отпустил в адрес О'Мары крепкое словцо, потом вдруг ухмыльнулся и вышел.
Монитор вздохнул.
— О'Мара, — сурово сказал он, — вы опять остались без работы, я стараюсь не лезть с непрошеными советами, но мне все-таки хотелось бы вам кое о чем напомнить. Через несколько недель начнет прибывать лечебный и технический персонал Госпиталя, куда войдут представители едва ли не всех обитателей Галактики. Моя обязанность — устроить их и не дать возникнуть трениям, чтобы со временем все могли как следует сработаться. Подобных прецедентов ещё не было, и когда мое руководство посылало меня сюда, мне было сказано, что для такой работы понадобится хороший прирожденный психолог, обладающий достаточной долей здравого смысла и не боящийся обоснованного риска. Думаю, не стоит пояснять, что два таких психолога лучше, чем один…
О'Мара слушал внимательно, но все ещё думал об ухмылке Уоринга. Он знал, что и малыш и Уоринг отныне пойдут на поправку, и, испытывая от этого немалое удовольствие, не мог ни в чем никому отказать. Но монитор, видно, не понял причины его рассеянности.
— Чёрт побери, я же предлагаю вам работу! Разве вы не видите, что она прямо-таки создана для вас?! Дружище, это Госпиталь, а вы только что вылечили вашего первого пациента!
Словно лампочки на невидимой раскидистой новогодней ёлке, сверкали на фоне бледной россыпи звёзд огни Главного Госпиталя двенадцатого галактического сектора. Его иллюминаторы светились желтым, и багрово-оранжевым, и мягким прозрачным зеленым, и жестким синим цветом. А кое-где были темными. Там, за непрозрачными металлическими экранами, располагались секции, где освещeние было нестерпимо ярким или было темно и холодно, потому что тамошние обитатели не переносили даже слабого мерцания звезд.
А вот для тех, кто находился в тельфианском космическом корабле, только что вынырнувшем из гиперпространства и зависшем в двадцати милях от гигантского сооружения Госпиталя, ослепительная иллюминация видимых глазу излучений на таком расстоянии была слишком тусклой, чтобы различить её без помощи оптических приборов. Тельфиане питались, поглощая радиоактивную энергию. Корпус тельфианского лайнера окружало мерцающее голубоватое радиоактивное сияние, а во внутренних отсеках уровень жесткой радиации держался на высокой отметке, что, впрочем, по тельфианским понятиям было вполне нормальным. А вот в носовой части крошечного корабля царил хаос.
Тут по всему двигательному отсеку плавали части только что взорвавшейся сердцевины ядерного реактора — небольшие обломки с критической массой — и тут было слишком «жарко» даже для тельфиан.
Коллективно мыслящее групповое единство, которое являлось одновременно и капитаном тельфианского космического корабля и его командой, включило коммуникатор ближнего действия и заговорило на языке, который применялся для общения с существами, не способными к тельфианскому психослиянию, и сводился к стремительной череде жужжаний и пощелкиваний.
— Говорит тельфианское сточленное психоединство, — произнесло оно медленно и членораздельно. — У нас имеются пострадавшие, и нам требуется срочная помощь. Наша групповая классификация — ВТКМ, повторяю — ВТКМ…
— Пожалуйста, сообщите детали и степень срочности оказания помощи, — торопливо отозвался чей-то голос как раз в тот момент, когда тельфианин уже собрался повторить свое сообщение. Вопрос прозвучал на том же языке, которым пользовался капитан. Тельфианин поспешил сообщить подробности и замолчал в ожидании дальнейшего. Его мозг и многочленное тело состояло из сотни элементарных существ. Одни из них были слепы, глухи и, может быть, даже мертвы и не воспринимали никакой чувственной информации, но были и другие, которые излучали волны такой безмерной, мучительной боли, что коллективное сознание содрогалось и корчилось в безмолвном сочувствии. Да ответит ли он, наконец, этот голос, думали они, и, если ответит, сможет ли им помочь?
— Вам запрещается приближаться к Госпиталю более чем на пять миль, — внезапно проговорил тот же голос, — иначе вы создадите угрозу космическому транспорту, а также существам с пониженной устойчивостью к радиации.
— Понятно, — сказал тельфианин.
— Отлично, — отозвался голос. — Вам, должно быть, известно, что представители вашего вида слишком «горячи» для нас, что исключает непосредственное общение с вами. Но дистанционно управляемые механизмы уже на пути к вам и они облегчат проблему эвакуации, если вы доставите пострадавших к самому большому люку корабля. А если это вам не удастся, не стоит волноваться: мы располагаем механизмами, которые сумеют проникнуть внутрь вашего корабля и вынесут пострадавших.
Голос сообщил ещё, что Госпиталь надеется помочь пациентам, хотя точный прогноз в настоящее время невозможен, и умолк.
Тельфианин подумал про себя, что скоро боль, которая терзает его мозг и многочленное тело, исчезнет, но с нею исчезнет и добрая четверть самого тела…
С ощущением счастья, которое испытываешь, только когда позади у тебя восемь часов сна, внутри — отличный завтрак, а впереди — увлекательная работа, Конвей поторопился к своей палате. Строго говоря, это нельзя было назвать «своей палатой» — если бы там произошло что-либо серьезное, то самое большее, чего ожидали от него, — это призыва о помощи. Однако Конвей находился в Госпитале всего лишь два месяца, а потому не придавал этому особого значения, понимая, что ему не скоро доверят большее, чем самые простые процедуры. Всякую информацию о любой форме внеземной психики можно получить за считанные минуты с помощью мнемограммы, но умение использовать полученные сведения, особенно в хирургии, приходит только со временем. И Конвей готов был посвятить этому свою жизнь.
В поперечном коридоре он заметил своего знакомого из класса ФГЛИ, стажера-тралтана, горбатую слоноподобную тушу на шести губчатых ногах.
Сегодня короткие ноги тралтана, казалось, прогибались больше обычного, а маленькое существо ОТСБ, жившее в симбиозе с громадной тушей, пребывало в бессознательном состоянии. На радостное: «С добрым утром!» — Конвей получил в ответ переведенное транслятором и потому, конечно, невыразительное: «К-ш-ш-ш!» Он усмехнулся в ответ.
Накануне в Приемной и вокруг нее царило заметное оживление. Конвея туда не пригласили, но тралтан выглядел так, словно не успел за ночь ни отдохнуть, ни разогнуться.
Через несколько шагов Конвей встретил второго тралтана, который неторопливо шествовал рядом с маленьким существом класса ДБДГ, сходным с самим Конвеем. Впрочем, не совсем сходным: термин ДБДГ означал всего лишь групповую классификацию, которая учитывала только основные физические признаки, вроде количества рук, ног, голов и их положения на теле. Это существо было семипалым, возвышалось над полом всего лишь на четыре фута и походило на кудлатого плюшевого медвежонка.
Руки ДБДГ были сплетены за спиной, а сосредоточенно-отсутствующий взгляд устремлен вниз. Его неуклюжий спутник выглядел таким же сосредоточенным, только его взгляд был устремлен вверх — вследствие иного расположения зрительных органов. И у того и у другого были профессиональные знаки отличия — золотые шевроны на рукавах, означавшие, что их владельцы являются по меньшей мере почтенными диагностами.
Поравнявшись с ними, Конвей воздержался от приветствий и даже ступать постарался как можно тише.
Вероятно, они погрузились в глубокие размышления над какой-то медицинской проблемой, но с равным успехом могли просто повздорить и намеренно игнорировали друг друга. Диагносты вообще были странными существами.
Из громкоговорителей на каждом перекрестке раздавалась какая-то внеземная тарабарщина, которую Конвей слушал вполуха, но, когда диктор внезапно переключился на земной язык и он уловил собственное имя, то от удивления замер как вкопанный.
— …к двенадцатому входному шлюзу немедленно, — монотонно повторял голос. — Доктор Конвей, немедленно отправляйтесь к двенадцатому входному шлюзу. Классификация ВТКМ-23…
В первый момент Конвей подумал, что это к нему не относится, потому что речь шла о серьезном клиническом случае, ибо цифра 23 после классификационного индекса означала количество подлежащих лечению пациентов. И вдобавок сама эта классификация была для него совершенно новой. Правда, он подозревал, что такое сочетание букв вполне возможно, так могла обозначаться некая разновидность телепатических существ, жизнедеятельность которых основана на прямом потреблении радиации, и такие организмы, как правило, существуют в виде тесно взаимодействующей группы, или психоединства. Он все ещё соображал, способен ли справиться с таким случаем, а ноги уже сами несли его к двенадцатому шлюзу.
Пациенты ожидали его возле шлюза в небольшом металлическом экранированном свинцовыми брусками ящике, погруженном на самоходную тележку. Санитар кратко объяснил Конвею, что существа называют себя тельфианами и, судя по предварительному диагнозу, работать с ними придется в радиационной операционной. Благодаря портативности своих пациентов, добавил он, Конвей может сэкономить время, взяв их с собой в секцию мнемограмм и оставив за дверью на время, пока он сам будет впитывать там тельфианскую мнемограмму.
Конвей благодарно кивнул, лихо прыгнул в тележку и включил мотор, будто делал это по сто раз на дню…
В той приятной и деятельной жизни, которую он вел в этом весьма необычном месте, именуемом Общим сектором, только одно претило ему, и сейчас он снова столкнулся с этим, войдя в секцию мнемограмм: там находился на дежурстве монитор. А мониторов Конвей не выносил. На присутствие кого-либо из них он реагировал примерно так же, как на носителя особо страшной инфекции. Конвей считал себя существом разумным, цивилизованным, не лишенным нравственных начал, а потому не способным всерьез возненавидеть кого-либо или что-либо, однако это не мешало ему совершенно не выносить мониторов. Он знал, разумеется, что время от времени в любом коллективе случаются срывы и всегда нужны люди, которые в этом случае предпримут определенные меры, необходимые для сохранения порядка. Но испытывая отвращения ко всякому насилию, Конвей органически не мог хорошо относиться к тем, кто такие действия предпринимал.
Да и было ли что этим мониторам вообще делать в Госпитале?
Человек в темно-зеленом комбинезоне, сидевший перед контрольной панелью информатора, заслышав шаги, торопливо обернулся, и Конвей испытал ещё один удар. В добавление к майорским нашивкам на плечах монитора красовались значки с изображением жезла и змеи — эмблемы врача!
— Меня зовут О'Мара, — достаточно приветливо представился он. — Я главный психолог этого бедлама. А вы, полагаю, доктор Конвей?
Он улыбнулся.
Конвей заставил себя улыбнуться в ответ, прекрасно сознавая, сколь вымученная его улыбка, и опасаясь, что собеседник это тоже понимает.
— Вам нужна тельфианская мнемограмма? — спросил О'Мара, голос его звучал уже менее приветливо. — Ну, доктор, на этот раз вам выпал действительно фантастический случай! Только закончив работу, постарайтесь как можно скорее стереть мнемограмму. Поверьте, это отнюдь не те воспоминания, что хотелось бы сохранить надолго. Поставьте вот здесь отпечаток пальца и присядьте вот туда.
Пока О'Мара закреплял на его голове налобную ленту и электроды образовательной машины, Конвей старался выглядеть особенно невозмутимым и не избегать жестких и умелых рук. Короткие волосы О'Мары отливали тусклым металлическим блеском, и взгляд у него тоже был металлический, колючий.
Конвей понимал, что этот взгляд сейчас фиксирует все его реакции, а острый, проницательный ум делает соответствующие выводы.
— Ну, вот и все, — сказал наконец О'Мара, когда сеанс закончился. — Да, пока вы не ушли, доктор, вот ещё что: думаю, нам с вами не мешало бы провести небольшую беседу установочного характера, если можно так выразиться. Не сейчас, конечно, сейчас у вас серьезный случай, но и особенно не откладывая.
Конвей спиной ощущал на себе его цепкий взгляд, пока шел к двери.
Как ему сказали, он должен гнать из головы лишние мысли, чтобы вновь приобретенная информация улеглась в голове соответствующим образом. Однако он неотвязно думал о назначении монитора, который относился к высокопоставленной части постоянного персонала Госпиталя, да к тому же ещё был врачом. Как можно совмещать две такие разные профессии? Конвей подумал о нарукавной повязке, которую носил. На ней были изображены черный и красный круги тралтан, пылающее солнце дышащих хлором илленсанов и обвивающая чашу змея земных медиков — известные всем медицинские символы трех главных рас Галактического союза. А тут этот доктор О'Мара, чьи петлицы на воротнике свидетельствовали, что он — целитель, а нашивки на рукавах говорили, что к медицине никакого отношения не имеет.
Одно теперь было ясно: отныне Конвей не успокоится, пока не разузнает, почему главный психолог Госпиталя является ещё и монитором.
Конвей впервые принял внеземную мнемограмму и теперь с интересом наблюдал, как раздваивается его сознание — верный признак того, что программа «прижилась». Подойдя к операционной, он уже ощущал себя сразу двумя существами — и земным человеком по имени Конвей, и огромным пятисотчленным тельфианским психоединством, которое должно было регистрировать все, что касалось физиологии этой расы. В таком раздвоении состоял единственный недостаток системы мнемограмм, если это можно было считать недостатком. В мозгу, прошедшем «обучение», в равной мере запечатлевались не только факты, но и личность существа, хранившего эти факты. Не удивительно, что диагносты, порой державшие в памяти до десяти мнемограмм сразу, вели себя несколько странно!
Диагност — самая важная фигура в Госпитале, размышлял Конвей, облачаясь в противорадиационные одежды и готовясь к предварительному осмотру своих пациентов. Все чаще он подумывал о том, чтобы самому стать диагностом. Основная задача диагноста состояла в том, чтобы, используя свою наполненную мнемограммами память, вести самостоятельные исследования в области ксенологической терапии и хирургии, прибегая к консилиуму лишь при отсутствии мнемограммы, когда необходимо поставить диагноз и наметить курс лечения.
Рядовые простенькие болезни и травмы их не касались. Чтобы диагност удостоил пациента своим вниманием, тот должен быть уникальным больным и лежать на смертном одре. Но уже если диагност взялся за него, считай, больной выздоровел, — диагносты с методичным однообразием творили чудеса.
Конвей знал, что врачи более низкой квалификации всегда боролись с искушением не стирать содержимое мнемограммы, а сохранить его в памяти в надежде сделать какое-нибудь оригинальное открытие, которое их прославит.
Однако люди здравомыслящие, подобные ему, этим искушением и ограничивались.
Хотя Конвей исследовал своих крохотных пациентов поодиночке, видеть их он все равно не мог, даже прибегнув к зеркалам и защитным экранам.
Однако он знал, как они выглядят и внутри и снаружи — ведь мнемограмма, в сущности, превратила его в одного из них. Этих сведений вместе с результатами обследования и историей болезни было достаточно, чтобы приступить к лечению.
Пациенты Конвея составляли часть тельфианского психоединства, управляющего межзвездным кораблем, на котором произошла авария одного из ядерных реакторов. Эти маленькие, похожие на жучков и, если брать их порознь, весьма тупые создания, были пожирателями радиации, но происшедшая вспышка была слишком мощной даже для них. Болезнь можно было классифицировать как исключительно тяжелый случай переедания в сочетании с чрезмерной стимуляцией всех органов чувств, в особенности болевых центров.
Поместив тельфиан в антирадиационный контейнер и посадив на голодную радиационную диету (что исключено в условиях их радиоактивного корабля), Конвей уже через несколько часов, похоже, для семидесяти процентов из них успешно провел бы лечение. Даже сейчас он мог сказать, кто из его пациентов попадет в число счастливчиков. Судьба остальных была трагичной: даже избежав физической смерти, они испытают более страшную участь — утратят способность к взаимослиянию разумов, а для тельфиан это равносильно превращению в беспомощного калеку. Только приобщившись к образу мышления, характеру и инстинктам тельфианина, можно было осознать истинную глубину подобного несчастья. И, судя по истории болезни, на это обречены были именно те существа, которым удалось приспособиться к ситуации и сохранить способность действовать, что позволило за несколько секунд спасти корабль от полного уничтожения.
Впрочем, способ лечения этих несчастных все же существовал, единственный способ. В процессе подготовки сервомеханизмов к предстоящей процедуре Конвея не оставляла мысль, что способ этот в высшей степени нежелателен. Это был сознательный риск — ставка здесь делалась на объективную клиническую статистику, которую не в состоянии были изменить все его усилия. Он ощущал себя чем-то вроде обыкновенного механизма.
Быстро взявшись за дело, Конвей прежде всего удостоверился, что шестнадцать из его пациентов страдают тельфианским эквивалентом острого несварения желудка. Этих особей он отделил и заключил в закрытые, поглощающие радиацию сосуды, чтобы вторичное излучение их все ещё «горячих» тел не тормозило процесса лечения. Сосуды он поместил в небольшую реакторную установку с нормальным для тельфиан уровнем радиации и к каждому сосуду подсоединил детектор, рассчитанный на снятие экранировки, как только спадет избыточная радиоактивность.
Семеро остальных тельфиан нуждались в особом лечении. Он поместил их в другой реактор, и когда настраивал приборы, чтобы воспроизвести условия, возникшие внутри корабля в результате аварии, раздался сигнал коммуникатора. Конвей прежде закончил наладку, все проверил и только потом отозвался:
— Слушаю.
— Говорит справочная. Доктор Конвей, с тельфианского корабля поступил запрос относительно пострадавших. Можете ли вы сообщить им какие-нибудь новости?
Конвей понимал, в данных обстоятельствах его новости не так уж плохи, но ему очень хотелось, чтобы они были лучше. Разрушение или перестройка однажды сформированного тельфианского психоединства была аналогична лишь смертельной травме, и Конвей, впитав мнемограмму, ощущал это всем своим существом. Он говорил, взвешивая каждое слово:
— Через четыре часа шестнадцать тельфиан будут в полном порядке, а из семи оставшихся, боюсь, половина умрет, но кто именно, станет ясно только через несколько дней. Я дал им двойную норму радиации и будут постепенно снижать этот уровень до нормального. Понятно?
— Я понял.
Через несколько минут коммуникатор снова ожил:
— Тельфианин остался доволен информацией и благодарит вас. Отбой.
Наверно, следовало бы радоваться, что он так успешно справился со своим первым самостоятельным случаем, а Конвей испытывал разочарование.
Теперь, когда самое страшное было уже позади, в сознании его все как-то перемешалось. Неотвязно крутилась мысль, что семь пополам — это три с половиной. Так как же быть с этой чертовой половинкой тельфианина? Он все-таки надеялся, что в живых останутся четверо, а не трое, и что у всех четверых сохранятся все их способности. Он думал о том, как хорошо, наверно, быть тельфианином, непрерывно впитывать в себя радиацию и все богатые разнообразные ощущения составного тела. От этих мыслей собственное тело стало казаться ему каким-то одиноким. Не без усилия над собой он заставил себя покинуть уютное тепло радиационной.
Закрыв дверь, Конвей сел в тележку и направился обратно к входному люку. Самым правильным было бы теперь явиться в Образовательную секцию, чтобы стереть тельфианскую мнемограмму, собственно, ему даже приказали так поступить. Но туда не хотелось идти; перспектива встречи с О'Марой не радовала, больше того — страшила. Конвей знал, что все мониторы ему неприятны, но тут примешивалось нечто другое. Скорее всего то, как отнесся к нему О'Мара при разговоре. Конвей ощущал себя приниженным, словно О'Мара в чем-то его превосходил, а он не мог мириться с мыслью о собственной приниженности рядом с каким-то жалким монитором!
Сила этих чувств пугала его; ему, человеку воспитанному, уравновешенному, вообще должны быть чужды подобные чувства, да ещё если они близки к настоящей ненависти. Испугавшись — на сей раз самого себя, Конвей решил взять себя в руки и постараться установить контроль над собственными мыслями. Тем более, что можно было повременить с визитом в Образовательную секцию под предлогом обхода своих палат. Это была вполне обоснованная отговорка на случай, если О'Мара заговорит об опоздании, а тем временем главного психолога могут вызвать куда-нибудь или он уйдет сам, Конвей очень рассчитывал на это.
Первый вызов у него был к АУГЛу с Чалдерскола II, единственному обитателю палаты, отведенной для больных этого вида. Конвей влез в соответствующую защитную амуницию — в данном случае легкий водолазный костюм — и сквозь люк проник в цистерну с тепловатой зеленой водой, воспроизводящей среду обитания больного. Он достал инструменты из встроенного шкафчика и громко оповестил о своем присутствии. Если чалдер действительно спит и спросонья испугается, последствия могут быть очень серьезными. Один случайный взмах этого хвоста — и в палате будут уже не один, а два пациента.
Чалдер был покрыт мощной чешуйчатой броней и напоминал сорокафутового крокодила, только вместо лап у него были похожие на обрубки ласты, а середину туловища опоясывала бахрома лентообразных щупалец. Он вяло дрейфовал у дна большой цистерны, и единственным признаком жизни в нем были периодические завихрения воды возле жабер. Конвей провел предварительный осмотр — он немного припоздал из-за тельфиан — и задал обычные вопросы. Ответ в какой-то немыслимой форме прошел сквозь воду, достиг транслятора, и в наушниках доктора раздалась медленная лишенная интонаций речь:
— Я тяжко болен, — сообщил чалдер, — я страдаю.
«Врешь ты все, — подумал про себя Конвей, — врешь всеми своими шестью рядами зубов!» Доктор Листер, директор Госпиталя и, возможно, лучший диагност современности обследовал этого чалдера вдоль и поперек. Его диагнозом было неизлечимое состояние ипохондрии. Далее он установил, что признаки перенапряжения отдельных чешуек в панцире пациента и чувство дискомфорта объясняются просто-напросто немыслимой ленью и обжорством.
Каждый знает, что живые формы с наружным скелетом могут прибавлять в весе, наращивая плоть только изнутри! Диагносты никогда в своих определениях не ходили вокруг да около.
Чалдер действительно становился больным, когда возникла угроза, что его отправят домой. Таким образом Госпиталь приобрел постоянного пациента.
Впрочем, того всё это не волновало. Врачи и психологи продолжали осмотры существа, его посещали интерны и сестры многочисленных рас, представленных в администрации Госпиталя. Регулярно, через короткие промежутки времени, у него брали анализы и вводили лекарства, стажеры безжалостно валтузили чалдера с разной степенью жестокости, но ему это нравилось. Госпиталь был счастлив, что все устроилось подобным образом, и так же счастлив был пациент. Больше об отправке домой уже не было речи.
Подплыв к люку в верхней части огромной цистерны, Конвей на мгновение замешкался: он как-то странно себя чувствовал. Предполагалось, что следующий вызов у него будет к двум дышащим метаном существам в низкотемпературную палату, но он почувствовал, что ему жутко туда не хочется. Несмотря на теплую воду и то, что он изрядно потрудился, плавая вокруг массивного пациента, ему было холодно, кроме того, он отдал бы все на свете за то, чтобы в цистерне появилась орава студентов — просто для компании. Обычно Конвей не любил столпотворений, особенно если это были стажеры, но сейчас он ощущал себя отрезанным от мира, особенно одиноким, лишенным друзей. Ощущение это было столь сильно, что даже испугало его. Он подумал, что все определенно указывает на необходимость беседы с психологом, хотя и необязательно с О'Марой.
Этот участок Госпиталя своей конструкцией напоминал порцию изогнутых и невообразимо перекрученных спагетти. Так, например, каждый коридор с атмосферой земного типа со всех сторон через определенные промежутки пересекали другие коридоры с иной атмосферой, давлением и температурой, как правило, смертельной для человека. Это было сделано затем, чтобы в случае срочной необходимости врач мог добраться до любого пациента в наикратчайшее время — мерить Госпиталь из конца в конец в заранее надетом защитном скафандре было и неудобно, и долго. Решили, что разумнее облачаться в скафандр соответствующего типа прямо у входа в палату каждого пациента, как это только что проделал Конвей.
Вспоминая географию этой секции Госпиталя, Конвей сообразил, что может срезать часть пути, если двинется заполненным водой коридором, ведущим в операционную чалдеров, выйдет через люк в хлорное отделение, поднимется на два этажа и окажется в метановой палате. Такой маршрут позволял ещё хоть немного побыть в теплой воде, а Конвея явно знобило.
В хлорном отделении мимо Конвея на своих колючих, мембрановидных отростках с шорохом прополз выздоравливающий илленсанин ПВСЖ, и Конвею вдруг отчаянно захотелось заговорить с ним — о чем угодно. Но он заставил себя пройти мимо.
Защитный скафандр для пребывания в метановой палате существ типа ДБДГ, был чем-то вроде этакого небольшого самодвижущегося танка. Изнутри в нем были установлены обогреватели, чтобы врач не замерз до смерти, а снаружи — охладители, чтобы излучаемое тепло не изжарило бедных пациентов; ведь для них даже ничтожнейшие дозы радиации или хотя бы светового излучения были смертельными. Конвей, например, понятия не имел, по какому принципу действует сканирующее устройство, которым он пользовался для обследования пациентов — это знали разве что помешанные на технике типы с нашивками инженеров, — но он был убежден, что устройство это работает не с помощью инфракрасных лучей — они были слишком горячими для его пациентов.
В процессе работы Конвей добавлял все больше и больше тепла в скафандр, так что в конце концов пот уже катил с него градом, но ему по-прежнему было очень холодно. Внезапно его охватил страх. Что если он подцепил какую-нибудь болезнь? Снова выбравшись наружу, на свежий воздух, он торопливо поглядел на крохотный циферблат, вшитый в кожу предплечья.
Пульс, дыхание, гормональный обмен — все было в норме, если не считать небольших отклонений, вызванных испугом; в крови тоже не было никаких чужеродных тел. Что же все-таки с ним происходит?
Конвей поспешил закончить обход. Он снова ощущал смятение. Если его собственное сознание выкидывает такие шутки, необходимо предпринять соответствующие меры. Видимо, это как-то связано с тельфианской мнемограммой. О'Мара говорил об этом, но сейчас Конвей никак не мог припомнить, что именно. Но в комнату мнемозаписи он пойдет прямо сейчас, там О'Мара или нет.
По пути ему встретились два монитора, оба вооруженные. Конвей почувствовал к ним обычную неприязнь, его также немало шокировало, что они разгуливают по Госпиталю с оружием, и в то же время ему захотелось хлопнуть их по плечу или даже крепко обнять: он отчаянно желал, чтобы вблизи были люди, разговаривали, обменивались идеями и впечатлениями, чтобы не чувствовать себя таким до ужаса одиноким. Когда они с ним поравнялись, Конвей даже выдавил смущенное «привет». Впервые в жизни он первым заговорил с монитором.
Один из мониторов слегка улыбнулся, другой кивнул в ответ. Оба, пройдя мимо, удивленно взглянули через плечо: зубы Конвея выбивали отчаянную дробь. Но теперь решение обратиться к психологу почему-то уже не казалось ему таким удачным. Там было холодно и мрачно, а единственным собеседником вполне мог оказаться О'Мара. Конвею же хотелось затеряться в толпе, и чем больше была бы эта толпа, тем лучше. Он вспомнил о столовой неподалеку и свернул к ней. На пересечении коридоров ему попалась на глаза табличка с надписью:
«Диетическая столовая, палаты 52–68,
существа типа ДБДГ, ДБЛФ и ФГЛИ».
Тут он вспомнил, что страшно замерз…
Диетологи были слишком заняты, чтобы обращать внимание на посетителя.
Конвей приглядел хорошо раскалившуюся плиту и улегся на нее, с наслаждением окунувшись в поток ультрафиолетовой антисептической радиации, омывавшей это импровизированное ложе, и совершенно игнорируя запах горелой ткани, издаваемый его легким костюмом. Теперь ему стало теплее, чуточку теплее, но страшное ощущение полнейшего и глубочайшего одиночества по-прежнему не покидало его. Такой одинокий, никем не любимый, никому не нужный… О, лучше бы и вовсе не появляться на свет…
Когда несколько минут спустя, наспех натянув тепловой скафандр какого-то диетолога, к нему подбежал один из встреченных им в коридоре мониторов, которые заинтересовались его странным поведением, тот увидел, что по лицу Конвея катятся крупные, тяжелые слезы…
— Вы очень везучий и очень глупый юнец, — произнес чей-то хорошо знакомый голос.
Приоткрыв глаза, Конвей обнаружил, что лежит в кресле для стирания мнемограмм, а над ним склонились О'Мара и ещё какой-то монитор. Спина у Конвея напоминала слегка недожаренный бифштекс, а тело жгло, как от сильного солнечного ожога.
Гневно глядя на Конвея, О'Мара снова заговорил:
— Везучий, потому что не обожглись всерьез и не ослепли, а глупый, ибо забыли сообщить мне существеннейшую деталь: что впервые в жизни работаете с мнемограммой…
Эти слова О'Мара произнес чуть виноватым тоном и пояснил, что, скажи ему Конвей об этом, он, О'Мара, подверг бы Конвея гипнообработке, которая позволила бы доктору отличать свои собственные желания от потребностей тельфиан, совладельцев его мозга. О'Мара лишь тогда сообразил, что Конвей в этом деле новичок, когда заполнял его карточку с отпечатками пальцев, и будь он проклят, если ему скажут, что в таком гигантском заведении можно запомнить, кто тут новичок и кто нет. Но в любом случае, если бы Конвей побольше думал о своей работе и поменьше о том, что получает мнемограмму от ненавистного монитора, ничего подобного бы не случилось.
Конвей, как ядовито продолжал О'Мара, оказался самоуверенным фанатиком и даже не пытался скрыть, что чувствует себя оскверненным, если к нему прикасается такой невежа, как монитор. У него, у О'Мары, просто не укладывается в голове, как может придерживаться подобных взглядов человек, у которого достаточно ума, чтобы получить назначение в этот Госпиталь.
Конвей чувствовал, что лицо у него пылает. Как глупо было с его стороны не сказать психологу, что он новичок! О'Маре ничего не стоило обвинить его теперь в пренебрежении личной безопасностью — а в таком многовидовом госпитале это приравнивалось к беспечности по отношению к пациенту, — и тогда Конвея вышвырнут вон.
Второй монитор, который и доставил Конвея сюда, глядел сейчас на него с веселой усмешкой. И с этим Конвею даже труднее было примириться, чем с руганью О'Мары.
— …а если вам все ещё невдомек, что случилось, — устало продолжал О'Мара, — то, да будет вам известно, что вы — конечно по неопытности — допустили, чтобы личность тельфианина, записанная в программе, временно подавила вашу собственную личность. Тельфианская потребность в жесткой радиации, мощном потоке тепла и света и, наконец, в духовном слиянии, необходимом для группового психоединства, стала вашей собственной потребностью — разумеется, выраженной в соответствующих человеческих чувствах. Вы начали воспринимать все окружающее с позиций тельфианина, а тельфианский индивидуум — если он лишен духовных контактов со своей группой — это поистине существо несчастное!
Постепенно О'Мара успокаивался. Теперь его голос звучал почти бесстрастно:
— Вы обгорели немного сильнее, чем при солнечном ожоге. Спина ваша ещё какое-то время поболит, потом начнет зудеть. Так вам и надо. А теперь убирайтесь. Я не желаю вас видеть до послезавтрашнего дня. Постарайтесь прийти ко мне в девять часов утра. Рассматривайте это как приказ. Нам необходимо кое о чем потолковать, не забыли?
Снаружи, в коридоре, наряду с полным опустошением Конвей почувствовал гнев — исключительно паршивое состояние, грозящее перейти в срыв. За все двадцать три года жизни он не мог припомнить, чтобы ему было так плохо в моральном плане. Его заставили почувствовать себя маленьким мальчиком; маленьким, плохим, неприспособленным мальчиком. Это доставляло боль, ибо Конвей всегда был хорошим, воспитанным ребенком.
Он не замечал, что его спаситель по-прежнему стоит рядом с ним, до тех пор, пока тот не заговорил.
— Пусть вас не беспокоит поведение майора, — доброжелательно посоветовал монитор. — На самом деле он приятный человек, вы сами в этом убедитесь при следующей встрече. Сейчас он просто устал и немного на взводе. Понимаете, только что прибыли три экипажа мониторов и прибудут ещё, но в данный момент от них мало проку. У большинства сильнейшее нервное истощение после боевых действий. Майор О'Мара со своим персоналом должны оказать им психологическую первую помощь, прежде чем…
— Нервное истощение! — воскликнул Конвей самым язвительным тоном, на какой только был способен. Он до глубины души устал от того, что ему либо устраивают разносы, либо сочувствуют те, кого он считал ниже себя и в моральном и в интеллектуальном отношении. — Полагаю, — добавил он, — это значит, что они устали убивать людей?
Конвей увидел, как лицо администратора стало жестким и что-то вроде боли и гнева одновременно мелькнуло в его глазах. Монитор застыл на месте.
Он открыл было рот наподобие О'Мары, чтобы разразиться обличительной речью, но передумал.
— Для человека, который пробыл здесь два месяца, у вас, мягко говоря, весьма превратное мнение о Корпусе мониторов. Я никак не могу понять: вы были слишком заняты, чтобы порасспросить людей, или на то есть ещё какие-то причины?
— Нет, — холодно ответил Конвей, — но там, откуда я прибыл, мы не осуждали деятелей вашего типа, предпочли более приятные темы.
— Полагаю, — сказал монитор, — что всем вашим друзьям — если таковые, конечно, имелись — было приятно лишь похлопывать друг друга по спине.
Он развернулся и зашагал прочь.
При мысли о том, что что-то тяжелее пера коснется его обожженной, израненной спины, Конвей невольно поморщился. Но он задумался и о предыдущих словах собеседника. Итак, его мнение о мониторах было превратным? Значит, они хотели, чтобы он простил насилие и убийства и водил дружбу с теми, кто нес ответственность за преступления? Ещё он отметил прибытие нескольких экипажей мониторов. Зачем? Для чего? Его до сих пор непоколебимую самоуверенность стало подтачивать беспокойство.
Что-то он здесь упустил из виду, что-то весьма важное.
Когда он впервые прибыл в Госпиталь, существо, которое давало необходимые инструкции и назначения, провело с ним небольшую ободряющую беседу. Оно сказало, что доктора Конвея рады здесь видеть после успешной сдачи множества тестов и надеются, что он обретет свое счастье в работе.
Время испытаний теперь прошло, и никто не будет к нему цепляться, но если по какой-либо причине — от трений с соотечественниками или представителями других рас или ещё каких-то проявлений ксенофобии — он будет так мучиться, что не сможет оставаться здесь долее, то с огромным сожалением его отпустят.
Конвею так же посоветовали как можно больше расширить круг своего общения с особями различных видов и добиться если не дружбы с ними, что хотя бы взаимопонимания. В конце беседы ему сказали, что если у него по неведению или по какой другой причине возникнут сложности, то достаточно обратиться к одному из двух землян, которых зовут О'Мара и Брайсон — в зависимости от характера неприятностей. Впрочем, при необходимости он мог бы обратиться к любому специалисту любой расы.
Сразу после этого он встретился с заведующим хирургическим отделением, в которое его назначили, очень способным землянином по фамилии Маннон. Доктор Маннон ещё не стал диагностом, хотя и очень к этому стремился, а посему большую часть времени вел себя вполне по-человечески.
Он являлся гордым владельцем маленькой собачки, которая так к нему привязалась, что внеземные посетители были склонны предполагать наличие у них симбиотической связи. Доктор Маннон очень нравился Конвею, но теперь он начинал понимать, что его начальник — единственный из соотечественников, к кому он испытывает дружеские чувства.
Наверняка, факт был немного странным. Это заставило Конвея начать копаться в себе.
После вышеупомянутого инструктажа он считал, что все идет нормально, особенно после того, когда обнаружил, как легко заводятся знакомства среди внеземных представителей персонала Госпиталя. Он не испытывал теплых чувств к своим земным коллегам — за одним исключением — из-за их склонности к легкомыслию и цинизму по отношению к той весьма важной работе, которую и он и они выполняли. Но мысль о возникновении трений была смехотворной.
Однако так было до сегодняшнего дня, пока О'Мара не заставил его почувствовать себя маленьким и глупым, не обвинил в фанатизме и нетерпимости и не разбил его эго на мелкие кусочки. Это вполне определенно указывало на возникновение трений, и Конвей понимал, что, если подобное отношение мониторов не изменится, он будет вынужден покинуть Госпиталь.
Он был культурным и порядочным человеком — какое мониторы имеют право его отчитывать? У Конвея это просто не укладывалось в голове. Однако две вещи он знал наверняка: он хотел остаться в Госпитале, а чтобы сделать это, ему была нужна чья-то помощь.
Неожиданно в его мыслях всплыла фамилия «Брайсон» — одна из двух, названных ему на случай неприятностей. О'Мара отпадал, а вот этот Брайсон…
Конвей никогда не встречал человека с такой фамилией, но, справившись у проходившего мимо тралтанина, выяснил, куда следует идти. Но дошел он только до двери с табличкой «Капитан Брайсон. Корпус мониторов. Капеллан», и рассерженный повернул обратно. Ещё один монитор! Теперь оставался лишь один человек, который мог бы ему помочь — доктор Маннон. Сначала стоит испробовать этот вариант.
Но когда Конвей нашел своего начальника, тот был запечатан в операционной для ЛСВО, где ассистировал хирургу-диагносту с Тралтана при очень сложной операции. Он поднялся на смотровую галерею и стал ждать, когда освободится Маннон.
Существо ЛСВО прибыло с планеты, обладающей плотной атмосферой и ничтожным притяжением. Оно было крылатым и исключительно хрупким, поэтому притяжение в операционной почти полностью отсутствовало, а хирурги были пристегнуты к своим местам вокруг операционного стола. Маленький ОТСБ, живущий в симбиозе со слоноподобным тралтанином, пристегнут не был, но его надежно держало над столом одно из вспомогательных щупалец хозяина. Конвей знал, что ОТСБ не может терять физический контакт со своим партнером более чем на несколько минут, не нанеся при этом тяжелую травму собственной психике. Несмотря на собственные неурядицы, Конвею стало интересно, и он сосредоточился на работе хирургов.
Часть пищевого тракта пациента была вскрыта, обнажив прилепившуюся к стенке рыхлую опухоль голубоватого цвета. Без физиологической мнемограммы ЛСВО Конвей не мог определить, было ли состояние пациента серьезным или нет, но технически операция была безусловно сложной. Об этом можно было судить по тому, как Маннон склонился над существом, и по плотно свитым в кольца бездействующим щупальцам тралтанина. Как и обычно, маленький ОТСБ с помощью густых зарослей своих щупалец толщиной с волосок, имеющих глаза и присоски на концах, выполнял исключительно тонкую исследовательскую работу — посылал подробнейшую визуальную информацию об операционном поле своему огромному хозяину, получая в ответ инструкции, основанные на этих данных.
Тралтанин и доктор Маннон уже приступили к относительно грубой работе: они что-то зажимали, перевязывали, промокали тампонами.
Собственно, Маннону оставалось, в основном, только наблюдать, как хозяин управляет сверхчувствительными щупальцами паразита, но Конвей знал, что землянин горд возможностью исполнять даже такую роль. Симбиоты с Тралтана являлись величайшими хирургами, которых знала Галактика. Все хирурги были бы тралтанами, если бы не размеры и особенности организма последних, что исключало лечение ими некоторых разумных форм.
Конвей встретил хирургов у выхода из операционной. Одно из щупалец тралтана скользнуло вперед и резко хлопнуло Маннона по голове — жест, означающий глубокое одобрение, — и тут же из-за входной двери вылетел комок из меха и зубов и набросился на огромное существо, которое явно напало на его хозяина. Конвей наблюдал за этим спектаклем уже не раз, но сцена по-прежнему вызывала смех. Внеземное существо возвышалось и над Манноном и над его собакой. В то время как пес бешено облаивал его, вызывая врага на смертельную дуэль, тралтанин подался назад и с притворным испугом прокричал:
— Спасите меня от этого страшного зверя!
Собачка обогнула гиганта, с лаем набрасываясь на толстый кожистый покров, защищающий шесть массивных ног. Продолжая взывать о помощи и стараясь не раздавить крошечного нападающего слоноподобной ногой, тралтанин поспешно ретировался. Постепенно звуки схватки удалились в конец коридора.
Когда шум стих настолько, что Конвея можно было услышать, он произнес:
— Доктор, не могли бы вы мне помочь? Я нуждаюсь в совете или хотя бы в информации. Но дело это достаточно деликатное…
Конвей увидел, как брови Маннона поползли вверх, а уголки рта изогнулись в улыбке.
— Конечно, я буду рад вам помочь, — ответил он, — но боюсь, что в данный момент от любого моего совета будет мало толку.
Маннон скорчил противную рожу и повел сверху вниз руками.
— Я все ещё нахожусь под действием мнемограммы ЛСВО. Вы знаете, как это выглядит: одна моя половина думает, что я — птица, а другая находится по этому поводу в замешательстве. Но что за совет вам необходим? — продолжил он, странно склонив голову на птичий манер. — Если это особая форма помешательства, называемая влюбленностью, или другое психическое отклонение, я советовал бы повидаться с О'Марой.
Конвей поспешно покачал головой: кто угодно, только не О'Мара.
— Нет, — сказал он. — Скорее это философский вопрос, имеющий отношение к этике, возможно…
— И это все?! — воскликнул Маннон. Он собирался сказать что-то ещё, но тут его лицо застыло, и он стал внимательно прислушиваться. Неожиданно он дернул рукой, указывая пальцем на ближайший настенный громкоговоритель.
— Разрешение ваших тяжких проблем придется отложить, — мягко сказал он, — вас разыскивают.
— …доктор Конвей! — оживленно вещал громкоговоритель. — Вам надлежит пройти в комнату номер восемьдесят семь и проследить за введением стимуляторов…
— Но восемьдесят седьмая даже не в нашем секторе, — запротестовал Конвей. — Что тут происходит?..
Неожиданно Маннон помрачнел.
— Кажется, я знаю, — сказал он, — и советую вам приберечь пару доз для себя — скоро они вам понадобятся.
Он резко повернулся и заспешил прочь, что-то бормоча о необходимости побыстрее стереть мнемограмму, пока его тоже не вызвали.
Комната номер 87 оказалась помещeнием для отдыха персонала отделения скорой помощи. В креслах, на столах и даже на полу — повсюду сидели люди в зеленой форме мониторов. Когда Конвей вошел, у некоторых даже не хватило сил повернуть голову в его сторону. Один из мониторов с большим усилием выбрался из кресла и подался к нему. Следом за ним — второй, с нашивками майора на плечах и змеей, обвившей чашу в петлицах.
— Максимальную дозу, — сказал он и начал закатывать рукав мундира. — Начнем с меня.
Конвей огляделся. В комнате находилось человек сто с явными признаками крайнего переутомления, да и их пепельно-серые лица говорили сами за себя. Конвей по-прежнему не испытывал к мониторам особых симпатий, но эти, вне зависимости от его эмоций, были пациентами, и оказать им помощь было его прямым долгом.
— Как врач я вам этого настоятельно не советую, — отчеканил Конвей. — Очевидно, что вы и так уже приняли достаточно стимуляторов, даже более чем достаточно. Что вам необходимо, так это сон…
— Сон? — раздался откуда-то голос. — А что это такое?
— Успокойся, Тейрнан, — устало откликнулся майор и обернулся к Конвею. — Как врач я понимаю всю степень опасности. Предлагаю: давайте не терять зря время.
Быстро и профессионально Конвей сделал уколы. Представшие перед ним люди с усталыми взглядами и непослушными телами уже через пять минут с неестественным блеском в глазах упругим шагом покидали помещeние. Не успел он покончить с уколами, как снова услышал свое имя — громкоговоритель приказывал ему прибыть к шестому доку и ждать там дальнейших распоряжений.
Конвей знал, что шестой является вспомогательным причалом к сектору экстренной помощи.
Торопясь побыстрее добраться до места, Конвей вдруг сообразил, что он устал и проголодался, но продолжения его мыслям не дали громкоговорители, которые объявили общий вызов всем интернам в отделение скорой помощи и приказали эвакуировать прилегающие помещения куда только возможно.
Объявления перемежались незнакомой речью, повторяя те же распоряжения на языках, понятных для внеземного персонала.
Стало очевидно, что отделение скорой помощи расширяется в аварийном порядке. Но почему и откуда берутся все эти пострадавшие… Мысли Конвея смешались настолько, что он даже забыл поставить знак вопроса.
У дока номер шесть диагност с Тралтана что-то горячо обсуждал с двумя мониторами. При виде столь дружелюбных взаимоотношений между высококлассным специалистом и каким-то жалким администратором Конвей испытал чувство неприязни, но тут же признался себе, что больше его уже ничто не удивит. Ещё два монитора сидели перед видеопанелью прямого обзора.
— Здравствуйте, доктор! — приветливо сказал один из них и кивнул на экран. — Они разгружаются у доков номер восемь, десять и одиннадцать. Теперь хватит работенки на всех.
Большая прозрачная панель являла собой внушительнее зрелище: Конвей ещё никогда не видел такого количества космолетов одновременно. Более тридцати серебристых игл — от десятиместных прогулочных яхт до гулливеровских транспортов Корпуса мониторов — медлительно перемещались по сложным траекториям вокруг друг друга в ожидании разрешения на пристыковку.
— Ну и мудреная эта работа, — заметил дежурный монитор.
Для того, чтобы надежно защитить корабль от космических тел, противометеоритные экраны устанавливались на расстоянии пяти миль — ещё дальше, если корабль был большим. Но космолеты находились буквально в сотне ярдов друг от друга, и единственной их защитой служило искусство пилотов. Для последних это было нелегким испытанием.
Не успел Конвей толком осмотреться, как уже прибыли три интерна-землянина. Скоро за ними последовали два покрытых рыжей шерстью ДБДГ и похожий на гусеницу ДБЛФ — все с эмблемами врачей. Раздался лязг металла о металл, и красные сигнальные огни сменились на зеленые, указывая, что очередной корабль пристыковался правильно. Открылись люки, и хлынул поток пациентов.
Мониторы вносили на носилках существ двух видов: гуманоидов ДБДГ и гусениц подобных ДБЛФ. Задачей Конвея и остальных врачей было обследовать больных и отправить их в соответствующую палату скорой помощи. Он приступил к работе. Ему ассистировал монитор, представившийся Вильямсоном и оказавшийся опытным медбратом, хотя и без соответствующей эмблемы.
Состояние первого пациента привело Конвея в шок, но не потому, что оно было серьезным, а из-за характера повреждений. Вид третьего заставил его остановиться, и монитор вопросительно посмотрел на врача.
— Что же это за несчастный случай? — взвился Конвей. — Множественные колотые раны, да ещё с обожженными краями. Проникающие ранения, как от осколков взрыва. Каким образом?..
— Мы особо, конечно, не распространялись, — ответил монитор, — но я думал, что слух дошел до всех.
Губы монитора поджались, а взгляд приобрел уже знакомое Конвею выражение.
— Они решили повоевать, — продолжал Вильямсон, кивнув в сторону пострадавших. — Боюсь, что, прежде чем мы справились с ситуацией, дело зашло довольно далеко.
«Война!..» — с отвращением подумал Конвей. Разумные существа, у которых так много общего, пытаются убить друг друга. Он слыхал, что эпизодически такое случалось, но никогда по-настоящему не верил, что какое-либо разумное существо может лишиться разума до такой степени. Так много жертв…
Он не в такой мере погрузился в мысли о том, как отвратительны и недопустимы столь грязные дела, чтобы не отметить довольно странный факт: выражение лица монитора отражало его собственные чувства. Если Вильямсон испытывает те же чувства, что и он, то, возможно, настало время пересмотреть свои взгляды на Корпус мониторов в целом.
Неожиданно справа от Конвея возникло какое-то движение, привлекшее его внимание. Пациент-гуманоид в оскорбительном тоне категорически отказывался подчиниться интерну ДБЛФ, который пытался его обследовать.
Врач был обескуражен и старался ровным тоном переубедить больного.
Дело уладил Вильямсон. Он подскочил к громко протестующему раненому и склонился над ним, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Раздался тихий, почти дружелюбный голос, от которого, тем не менее, по спине Конвея пробежал холодок.
— Послушай-ка, приятель, — поинтересовался монитор, — говоришь, ты отказываешься подчиняться ползучим вонючкам, что хотят тебя укокошить? Так вот крепко запомни: эта конкретная вонючка является здесь врачом. К тому же в нашем заведении не бывает войны. Поэтому заткнись, не трепыхайся и веди себя хорошо. Все мы — солдаты одной армии, а ваши мундиры — пижамные куртки. Заруби это все на своем носу — в противном случае я его отстригу.
Конвей снова принялся за работу, ещё раз отметив необходимость переосмыслить свое отношение к мониторам. Странным образом, в то время как сто руки занимались извращенными, покалеченными и обожженными, мысли были заняты совсем другим. Он все ещё удивлялся поведению Вильямсона, подтверждавшему, что всё говорившееся о мониторах — ложь. Был ли этот неутомимый, спокойный, надежный как гранит человек убийцей и садистом с низким интеллектом и отсутствием морали? В это было трудно поверить.
Украдкой поглядывая на монитора, Конвей постепенно принял решение.
Выполнить его было трудно. Если он не будет осторожным, у него точно что-нибудь отстригут.
Вариант с О'Марой исключался; с Брайсоном и Манноном по разумным причинам — тоже, а вот Вильямсон…
— А… э-э, Вильямсон, — неуверенно начал Конвей и закончил скороговоркой, — вы когда-нибудь убивали?
Монитор резко выпрямился, губы его слились в одну бескровную линию.
— Доктор, — сказал он без всякого выражения, — вам не страшно задавать подобные вопросы монитору?
Он заколебался, видимо его смутило выражение лица врача, отражавшее его переживания, и любопытство явно пересилило гнев.
— Что вас гложет, док? — требовательно спросил он.
Конвей от всей души жалел, что задал свой дурацкий вопрос, но теперь отступать было уже поздно. Поначалу, запинаясь, он начал рассказывать и о своих идеалах, и о любви к профессии, и о той тревоге и озабоченности, которые возникли, когда он обнаружил, что главный психолог Госпиталя учреждения, как он считал, которое удовлетворяет всем его высшим помыслам — является монитором, да и другие ответственные посты, возможно, тоже занимают члены их корпуса. Мол, он знает, что не всё в корпусе плохо — ну вот они сейчас прислали, например, свои медицинские подразделения, чтобы помочь Госпиталю в чрезвычайной ситуации. И все же — мониторы!..
— Я нанесу вам ещё один удар, — сухо заметил Вильямсон, — сообщив о таком общеизвестном факте, что о нем никто уже не вспоминает: доктор Листер, начальник Госпиталя, тоже офицер корпуса. Конечно, он не носит форму, — поспешно добавил Вильямсон, — ибо диагносты забывчивы и не обращают внимания на мелочи. А к неаккуратности Корпус относиться неодобрительно, даже если это касается — как в данном случае генерал-лейтенанта.
Листер — и тот монитор!
— Но почему?! — непроизвольно воскликнул Конвей. — Ведь всем известно, кто вы такие. Как вам удалось захватить тут власть? В этом месте? У тех, кто…
— Очевидно, никому ничего неизвестно, — прервал его Вильямсон, — хотя бы потому, что это неизвестно вам.
Когда, покончив с очередным пациентом, они занялись следующим, Конвей понял, что монитор больше не сердится. У него было выражение лица родителя, собирающегося поведать своему отпрыску о не самых хороших сторонах жизни.
— В основном, — начал Вильямсон, бережно стягивая полевую форму с раненого ДБЛФ, — все ваши проблемы — да и проблемы всего вашего социума кроются в том, что вы слишком защищены.
— Как-как? — переспросил Конвей.
— Вы защищенные существа, — повторил монитор. — Вы защищены от всех жестокостей современной жизни. Из вашего социума — не только с Земли, а и со всех миров Федерации — выходят практически все великие артисты, музыканты и ученые. Большая их часть доживает до конца своих лет в полном неведении, что, начиная с самого детства, их охраняют, что они ограждены от большинства реалий нашей так называемой межзвездной цивилизации, что их пацифизм и этические нормы — это роскошь, которую большинство из нас просто не могут себе позволить. Вам эта роскошь дана в надежде, что в один прекрасный день на базе этого родится философия, которая позволит каждому существу в Галактике стать действительно цивилизованным и гуманным.
— Н-не знаю, — запнулся Конвей. — В-вы… вы заставляете думать меня о нас — я имею в виду о себе — как о таком беспомощном…
— Ну, конечно же, вы о многом не знали, — успокаивающе ответил Вильямсон.
Конвей был удивлен, что такой молодой человек говорит с ним, как с ребенком. Создавалось впечатление, что он почему-то имеет на это право.
— Вероятно, вы были замкнутым, неразговорчивым человеком, отгородившимся от мира своими высокими идеалами. Тут нет ничего плохого, вы же понимаете, просто вы должны допустить, что мир состоит не только из черного и белого. Наша современная культура, — продолжил он, возвращаясь к основной линии обсуждаемого вопроса, — основана на максимальной свободе личности. Человек может делать все, что ему угодно, при условии, что это не вредит окружающим. Только мониторы отказываются от этой свободы.
— А как насчёт резервации для «обывателей»? — прервал его Конвей. Наконец-то монитор привел утверждение, на которое он мог определенно возразить. — Находиться под надзором мониторов и жить в определенных ограниченных районах, я не назвал бы это свободой.
— Если внимательно разобраться, — ответил Вильямсон, — то, думаю, вы поймете, что «обыватели» — то есть группы людей, которые можно найти почти на каждой планете и которые считают, что они-то в отличие от грубых мониторов и бесхребетных эстетов как раз и являются настоящими представителями своего народа — вовсе не ограничены. Напротив, они объединяются в сообщества естественным путем и именно в таких сообществах мониторам приходится быть особенно активными. «Обыватели» обладают всеми свободами, включая и право убивать друг друга, если они этого пожелают.
Задача мониторов лишь проследить, чтобы не пострадали те, кто не разделяет подобные взгляды.
Кроме того, когда массовое помешательство на таких мирах достигает определенной степени, мы даже разрешаем им воевать на специально отведенных для этого планетах, устраивая все так, чтобы война не была ни долгой, ни слишком кровопролитной.
Вильямсон вздохнул.
— В данном случае мы их недооценили. Война длилась долго, и крови пролилось много, — с ноткой самоосуждения заключил он.
От такой постановки вопроса в голове Конвея все смешалось. До прибытия в Госпиталь он не имел прямых контактов с мониторами, да и с какой стати? Земных «обывателей» он считал скорее фантазерами, склонными к самодовольству и хвастовству, но не более. Конечно, большую часть плохого о мониторах он слышал от них. Может быть, они были не так уж объективны и правдивы…
— Во все это трудно поверить, — возразил Конвей. — Вы утверждаете, что роль Корпуса мониторов важнее, чем роли «обывателей» и нас, класса специалистов, вместе взятых! — Он возмущенно покачал головой, — Во всяком случае сейчас не лучшее время для философских споров!
— Разговор начали вы, — произнес монитор.
Возразить тут было нечего.
Должно быть, прошло несколько часов, когда Конвей почувствовал прикосновение к плечу. Он распрямился и обнаружил за собой медсестру ДБЛФ, вооруженную шприцем.
— Стимулирующий укол, доктор? — спросила она.
Конвей как-то сразу ощутил дрожь в ногах и с трудом сфокусировал взгляд. Видимо, его движения настолько замедлились, что сестра подошла в первую очередь к нему. Он кивнул и закатал рукав усталыми пальцами, которые казались ему толстыми сосисками.
— Ой-ой! — вскрикнул он от неожиданной боли. — Вы чем там пользуетесь, шестидюймовыми гвоздями.
— Простите, — извинилась ДБЛФ, — но перед вами я сделала уколы двум врачам своего вида, а, как вы знаете, наш кожный покров толще, и тверже, чем у вас. Должно быть, не рассчитала.
Через несколько секунд усталость сняло как рукой. Несмотря на легкое покалывание в конечностях и заметный другим землистый цвет лица, сам он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, как если бы только что вышел из-под душа после десятичасового сна.
Прежде чем закончить очередной осмотр, Конвей быстро оглянулся вокруг и отметил, что число пациентов, ожидавших помощи, совсем невелико, а количество мониторов уменьшилось больше чем наполовину. Пациентов развозили по палатам, а мониторы сами становились пациентами.
Конвей видел, как они после бессонных перелетов на транспортных судах заставляли себя помогать перегруженным медикам Госпиталя, держась исключительно на уколах и на собственном упрямстве и мужестве. Один за другим они в прямом смысле слова валились с ног, истощенные настолько, что мышцы сердца и легких непроизвольно отказывали им. Их поспешно уносили в специальные палаты с аппаратом искусственного сердца и дыхания, где укладывали под капельницы. Конвей слышал, что пока скончался лишь один из них.
Воспользовавшись временным затишьем, Конвей и Вильямсон подошли к видеопанели. Казалось, рой кораблей так и не уменьшился — прибывали все новые и новые космолеты. Он не представлял себе, куда они будут размещать всех этих прибывших — даже пригодные для использования коридоры начинали переполняться. Срочно освобождались дополнительные палаты, а пациенты всех видов перегруппировывались. Но это было заботой администрации, и Конвей отдыхал, наблюдая за вьющимися в космосе кораблями.
— Тревога! — неожиданно объявил громкоговоритель. — Одиночный корабль с одним существом, вид пока не установлен. Существо нуждается в срочном лечении. Оно может лишь отчасти управлять своим кораблем, связь с которым прервана. Всем находиться возле свободных люков.
Конвей подумал, что только этого им сейчас и не хватало. Внутренне он похолодел в предчувствии того, что должно произойти. У Вильямсона даже побелели костяшки пальцев на руках.
— Смотрите! — сказал он упавшим голосом.
Пришелец приближался к рою ожидавших причала кораблей на сумасшедшей скорости, рыская из стороны в сторону. Черная обрубленная торпеда достигла скопления и вторглась в него раньше, чем Конвей успел что-либо ответить.
Корабли беспорядочно рассыпались в стороны, едва избегнув столкновения с нею и между собой. Космолет продолжал нестись вперед. Теперь на его пути оставался лишь один корабль — мониторский транспорт, который получил разрешение на причаливание и медленно подплывал к Госпиталю. Транспорт был огромным и не предназначался для акробатических номеров, у него не было ни времени, ни возможности уйти с дороги. Столкновение казалось неминуемым.
Но нет. В самый последний момент корабль вильнул, и они увидели, что он проскочил мимо транспорта. Торпедообразная форма на экране превратилась в круг, растущий со скоростью, от которой замирало сердце. Теперь корабль летел прямо на них! Конвею хотелось закрыть глаза, но несущаяся огромная масса металла оказывала какое-то завораживающее действие. Ни Вильямсон, ни он сам даже и не пытались одеть скафандры — от катастрофы их отделяли считанные секунды.
Корабль почти достиг Госпиталя, когда раненый пилот отчаянно попытался обойти огромное препятствие. Но было слишком поздно, они столкнулись.
Вначале монитор и врач ощутили через пол двойной сокрушительный удар — корабль пробил двойную обшивку Госпиталя. Затем раздались менее сильные взрывы из-за повреждения внутренних жизненно важных коммуникаций. Быстро нарастали шквал криков — землян и неземлян, а также свист, шипение и невнятные восклицания покалеченных, захлебнувшихся и задыхающихся существ.
В помещёние с чистым хлором проникала вода. Через отверстие в стене обычный воздух попал в палату, чьи обитатели не знали ничего, кроме вакуума и холода Трансплутона. Их смерть была страшной — при первом же соприкосновении с газом они просто растворялись. Перемешавшиеся воды, воздух и составляющие других атмосфер образовали исключительно едкую смесь грязно-коричневого цвета, которая, пузырясь и кипя, вылетала в открытый космос. Но задолго до того, как все это произошло, герметичные переборки надежно изолировали страшную пробоину от неповрежденной части Госпиталя.
На мгновение показалось, что Госпиталь парализован, но уже через секунду он отреагировал на аварию. Сверху из громкоговорителя обрушился бешеный поток слов. Всем инженерам и эксплуатационникам было приказано доложить о себе и получить распоряжения. Доктора Листера вежливо просили откликнуться.
Краем сознания Конвей отметил эту просьбу в ряду жестких приказов.
Неожиданно он услышал сзади собственное имя и резко обернулся.
Это был доктор Маннон. Конвей поспешно подошел к монитору и врачу.
— Я вижу вы сейчас свободны? У меня есть для вас дело — Маннон сделал паузу, чтобы получить утвердительный кивок Конвея, и пустился в объяснения.
Он сообщил, что корабль остановился почти в самом центре — по сути нервном центре — Госпиталя, секции, откуда осуществлялся контроль за искусственными условиями во всех помещeниях. В данный момент было похоже, что кто-то из уцелевших — возможно, пациент, сотрудник или даже пилот злополучного корабля — двигается по секции и по незнанию портит механизмы контроля гравитации. Если это будет продолжаться, то вызовет ужасные разрушения в палатах и даже может привести к смерти пациентов.
Маннон хотел, чтобы они туда отправились и вытащили это существо, пока оно, само того не желая, не разрушило весь Госпиталь.
— Туда уже двинулся ПВСЖ, — добавил он, — но эти существа очень неловки в скафандрах. Поэтому я и посылаю вас двоих, чтобы ускорить дело. Хорошо? Тогда приступайте.
Надев гравитаторы, они покинули Госпиталь недалеко от поврежденной секции и поплыли вдоль наружной обшивки к двадцатифутовой дыре, пробитой кораблем. Гравитаторы обеспечивали достаточную маневренность, и они не ожидали особых сложностей на предстоящем пути. Они также взяли с собой веревки и магнитные якоря, а Вильямсон — как он объяснил, только потому, что это была часть стандартного снаряжения, — прихватил ещё и пистолет. У обоих был трехчасовой запас воздуха.
Поначалу передвижение было несложным. Корабль пробил сквозь палаты, палубы и даже тяжелое оборудование настоящий туннель. Конвей ясно видел содержимое коридоров, мимо которых они проплывали во время спуска, но каких-либо признаков жизни в них не было. По стенкам были размазаны останки существ, живущих при высоком давлении, которые разрывало даже при земном, не говоря уж о вакууме. В одном из коридоров перед ними предстали свидетельства разыгравшейся здесь трагедии. Медсестра-гуманоид — существо, похожее на медвежат с рыжим мехом, — была практически обезглавлена тяжелой герметической дверью, которую она не успела вовремя проскочить. Почему-то её вид произвел на Конвея наибольшее впечатление из всего того, с чем он столкнулся за день.
Увеличивающееся количество обломков и частей корабля замедлило их спуск. Временами им приходилось расчищать себе путь и руками и ногами.
Вильямсон находился ярдах в десяти впереди от Конвея, как вдруг исчез из виду. В наушниках раздался возглас удивления, тут же заглушенный звоном металла о металл. Конвей непроизвольно ухватился покрепче за поручень и сквозь перчатки ощутил, как тот вибрирует. Обломки задвигались! На мгновение его охватила паника, но через некоторое время вибрация стихла и все успокоилось. Тогда Конвей привязал к поручню страховочный трос и отправился на поиски монитора.
Конвей обнаружил полузасыпанного обломками Вильямсона на двадцать футов внизу, секцией нище. Он лежал, свернувшись калачиком и уткнув лицо в руки. Тихое, судорожное дыхание монитора, доносившееся из наушников врача, свидетельствовало о том, что, сообразив прикрыть руками хрупкое стекло шлема, он тем самым спас себе жизнь. Но все зависело от силы притяжения в той секции пола, которая его присосала.
Теперь стало очевидно, что несчастный случай произошел из-за гравитационной решетки, которая несмотря на все поломки все ещё действовала. Конвей был глубоко благодарен тому факту, что решетка притягивала под углом, иначе они провалились бы оба и с гораздо большей высоты.
Конвей, осторожно стравливая трос, приблизился к Вильямсону. Он по-прежнему был без сознания, а Конвею при осмотре показалось, что у того множественные переломы рук. Бережно освободив его из-под обломков, врач вдруг сообразил, что Вильямсон нуждается в немедленном лечении всеми доступными в Госпитале средствами. Монитор принимал слишком много стимуляторов, и, когда он придет в сознание (если это вообще произойдет), его организм может не выдержать шока.
Конвей уже собирался вызвать помощь, но в этот момент мимо его шлема пролетел искореженный кусок металла. Он резко обернулся и как раз вовремя, чтобы увернуться от ещё одного обломка. Только тут он различил внеземлянина, лежащего в груде металла ярдах в десяти от него. Существо швыряло в него обломки!
Оно тут же прекратило бомбардировку, как только увидело, что Конвей его заметил. Врач приблизился к незнакомцу и увидел, что это ПВСЖ, отправившийся на поиски перед ними. Он угодил в ту же ловушку, что и неудачный монитор, но успел использовать гравитатор. Падение было мягким, но его придавило металлическими конструкциями и повредило радио.
ПВСЖ — дышащий хлором илленсанин — каким-то чудом остался невредим, но все попытки вытащить его из-под обломков оказались тщетными. Конвей обратил внимание на эмблемы, нашитые на скафандр неземлянина. Чужие символы ничего ему не говорили, а вот земной знак представлял собой… крест! Существо было священником!
Теперь у Конвея «на руках» оказались двое неподвижных. Он нажал кнопку передатчика и прочистил горло. Но не успел вымолвить и слова, как в наушниках раздался настойчивый голос доктора Маннона.
— Доктор Конвей! Монитор Вильямсон! Кто-нибудь из вас, ответьте на вызов!
— Я как раз собирался с вами связаться, — откликнулся Конвей. Он сообщил о своих трудностях и запросил помощь для монитора и священника, но Маннон поспешно его перебил.
— Извините, — стал объяснять он, — но помочь вам мы пока не можем.
Гравитационные нарушения вывалили сдвиг в вашем туннеле. Ремонтники пытались пробиться, но…
— Дайте я с ним поговорю, — вмешался посторонний голос. — Доктор Конвей, говорит доктор Листер. Боюсь, что вашей первоочередной задачей будет найти и остановить существо в помещeнии управления гравитацией, а потом уже займемся пострадавшими. Если понадобится, дайте ему по башке, только остановите — он разрушает Госпиталь.
Конвей сглотнул ком в горле.
— Слушаюсь, сэр, — ответил он и приступил к поискам прохода в металлических завалах.
Неожиданно он почувствовал, что его куда-то тащат, и понял: где-то ниже сработала гравитационная решетка. Неожиданно сила исчезла, но со стороны ПВСЖ раздался какой-то странный, сдавленный крик.
Гравитационный сдвиг не затронул Вильямсона — он остался лежать там, где его оставил Конвей, а вот священник провалился ниже.
— С вами все в порядке? — с беспокойством позвал врач.
— Думаю, да, — услышал он ответ. — У меня все немного затекло.
Конвей осторожно подобрался ко вновь образовавшемуся отверстию и заглянул в него. Внизу находилось очень просторное помещeние. Футах в сорока виднелся пол, покрытый густой растительностью темно-синего цвета.
Вид помещeния озадачил Конвея, пока он, наконец, не сообразил, что это аквариум для АУГЛов, только без воды, а растения — это водоросли, служившие пациентам пищей.
ПВСЖ крупно повезло с приземлением на мягкий ковер. Он освободился от обломков и утверждал, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы отправиться дальше вместе с врачом.
Они спустились ещё на один уровень. И тут обнаружили первые признаки присутствия того, кого искали. Тела и обломки оборудования находились в неестественном положении. С панелей была сорвана экранировка. Тут же лежали гиперпространственный двигатель и теперь уже не поддающееся классификации тело пилота. За генератором зияла ещё одна дыра, пробитая одной из тяжелых частей корабля.
Конвей поспешил к отверстию и заглянул в него.
— Вот оно! — возбужденно закричал он.
Они смотрели на просторное помещeние, являвшееся ничем иным, как центром управления. Не только вдоль стен, но и посреди стояли приборы и аппаратура. Люди появлялись здесь редко. Все было предельно автоматизировано и саморемонтировалось.
Так вот на трех шкафах, служивших футлярами для особо точных приборов, разлеглось существо, которое Конвей классифицировал приблизительно как ААЦЛ. Ещё девять шкафов, мигающие красными аварийными огнями, были в пределах досягаемости шести питонообразных щупалец.
Щупальца достигали по крайней мере двадцати футов в длину, а когти на конце каждого, судя по разрушениям, по крепости не уступали стали.
Конвей готов был увидеть раненое, ошалевшее от страха и боли существо. Вместо этого перед ним предстал абсолютно здоровый октопоид, который яростно крушил аппаратуру, управляющую гравитацией, с той же скоростью, с какой её восстанавливали встроенные ремонтные роботы.
Конвей выругался и стал настраиваться на радиочастоту существа.
Неожиданно в наушниках раздался неприятный тонкий писк.
— Поймали, — мрачно констатировал Конвей.
Он зафиксировал волну и переключился на ПВСЖ.
— Мне кажется, — сказал священник, — что оно сильно испугано и пищит от страха, иначе транслятор выдал был связную речь. То, что, услышав вас, оно перестало пищать и двигаться, обнадеживает. Но надо быть осторожными и действовать постепенно. Похоже, оно атакует все, что движется.
— Да, падре, — согласился Конвей.
— Мы не знаем, куда оно смотрит, — добавил ПВСЖ, — поэтому предлагаю подходить с разных сторон.
Конвей кивнул. Они перенастроили радио и осторожно спустились вниз.
Роботы озабоченно устраняли повреждения, нанесенные шестью анакондами, но существо оставалось неподвижным, при этом оно молчало.
— Не надо бояться, — уже в двадцатый раз повторял падре. — Если вы ранены, то скажите нам. Мы здесь для того, чтобы вам помочь…
Но все оставалось без ответа.
Подчиняясь неожиданному импульсу, Конвей вызвал Маннона.
— Похоже, что это ААЦЛ, — быстро сообщил он. — Вы можете мне сказать, что он здесь делает, или назвать какую-либо причину, по которой он не хочет или не может нам ответить?
— Я справляюсь через приемный покой, — после некоторой паузы ответил Маннон. — Но вы уверены, что это ААЦЛ? У нас не должно бы их быть, вы уверены, что это не креппелианин?..
— Это не креппелианский октопоид, — перебил его Конвей. — У этого шесть щупалец, сейчас он просто лежит неподвижно и…
Конвей резко замолчал, ибо его слова не соответствовали действительности. Существо взвилось под потолок, и врач увидел, как сверху полетели сбитые ААЦЛ приборы. Он слышал крики Маннона о гравитационных флуктуациях в до сих пор стабильных секциях и числе новых жертв.
Конвей беспомощно наблюдал, как ААЦЛ готовился к новому прыжку.
— …Мы хотим вам помочь, — продолжал ПВСЖ в то время, как существо приземлилось в четырех ярдах от падре. Пять щупалец крепко вцепились в пол, а шестое единым мощным движением ухватило ПВСЖ и размазало того по стене. И ААЦЛ снова стал издавать писклявые звуки.
Конвей пробубнил Маннону о случившемся, услышал, как тот зовет Листера, и, наконец, до него донесся голос директора.
— Вы должны убить его, Конвей! — твердо произнес он.
— Вы должны убить его! Конвей!
Именно эти слова вернули его в нормальное состояние. Как это похоже на монитора, подумал он, решать проблемы с помощью убийства. И просить совершить его врача — человека, оберегающего жизнь. Что бы ни случилось с Госпиталем или с ним самим, он никогда не пойдет на убийство разумного существа, и Листер может орать на него до посинения…
С удивлением Конвей сообразил, что Листер и Маннон в два голоса приводят ему контрдоводы — видимо, он непроизвольно повторял свои мысли вслух. С гневом он отключил их волну.
Но чей-то усталый, еле слышный голос продолжал повторять то же самое в его наушниках. Через отверстие в потолке медленно вплывал Вильямсон. Как он сюда добрался со сломанными руками, было вообще не понятно — ведь он не мог управлять гравитатором. Монитор также уговаривал его совершить убийство.
И тут Конвея прошиб холодный пот. Он увидел, что Вильямсон, который не мог остановиться самостоятельно, медленно, но неотвратимо опускается прямо на ААЦЛ! Одно из щупалец шевельнулось, изготовившись к смертельному удару.
Инстинктивно — времени подумать о собственной смелости или глупости у него не оставалось — Конвей бросился к монитору. Он обхватил его ногами, чтобы руки оставались свободными для управления гравитатором. Казалось, прошли годы, прежде чем Конвей нащупал нужные кнопки, и они направились к отверстию в потолке. Когда они уже почти достигли цели, он увидел, как змееподобное щупальце ринулось в его сторону…
Мощнейший удар по спине чуть было не вышиб из него дух. На какое-то мгновение он с ужасом подумал, что с него сбило баллоны, но, сделав панический вдох, Конвей ощутил, как воздух ринулся в легкие. И каким же вкусным он ему показался!
Щупальце ААЦЛ нанесло скользящий удар, и единственной потерей оказалось сломанное радио.
— Ты в порядке? — прижав свой шлем к шлему Вильямсона обеспокоенно спросил Конвей.
Ответа не было несколько минут, затем до него донесся слабый, полный боли шепот.
— Руки очень болят. Я устал, — с остановками говорил монитор. — Но когда… они меня отсюда заберут… все будет хорошо… Если, конечно, к тому времени будет кому меня лечить… Если ты не остановишь нашего друга там, внизу…
Внезапно Конвея охватил гнев.
— Ты когда-нибудь прекратишь, черт побери! — взорвался он, — Запомни, я никогда не убью разумное существо!
— Я все ещё слышу Маннона и Листера… — Голос монитора слабел. — Там гибнут пациенты.
— Заткнись! — закричал Конвей и отодвинул голову.
Он увидел, что монитор потерял сознание. У Конвея защипало в глазах.
Теперь Конвей понимал, что Корпус мониторов делает больше хорошего, чем плохого. Но он не был монитором и никогда не пойдет на убийство.
Однако О'Мара и Листер были ещё и врачами. Причем один из них был известен во всей Галактике. Чем ты лучше их? Конвей почувствовал, что очень одинок.
С облегчением он заметил, что губы монитора вновь зашевелились, и поспешил приблизить шлем.
— …Для вас это тяжело, доктор, — голос был едва слышен, — но вы должны это сделать.
— Но я не могу!..
Конвей почувствовал, что его позиции слабеют.
— У меня есть пистолет, — сказал монитор.
Доктор не помнил, как доставал оружие из кобуры и снимал его с предохранителя. Оно было у него в руках и направлено в отверстие в полу.
Он хотел попробовать лишь обездвижить ААЦЛ.
Конвей тщательно прицелился в щупальце, держа пистолет двумя руками, и выстрелил.
Когда он опустил его, от существа мало что осталось. Пули оказались разрывными, а пистолет стрелял в автоматическом режиме.
Губы Вильямсона снова зашевелились, и Конвей машинально сдвинул шлемы.
— Все в порядке, доктор, — произнес монитор. — Там никого нет…
— Да, теперь там никого нет, — согласился Конвей.
Если бы в пистолете оставалась хотя бы одна пуля!
— Мы знаем, вам было трудно, доктор, — произнес майор О'Мара, — Принять такое решение под силу порой лишь самым мудрым и опытным врачам. А вы ребенок-идеалист, который не знал даже, кто такие мониторы.
О'Мара улыбнулся. Отеческим жестом он положил руки на плечи Конвея.
— Заставив себя сделать то, что вы сделали, — продолжал он, — вы рисковали и карьерой, и собственным разумом. Но теперь это не имеет никакого значения. И не чувствуйте себя виноватым. Все нормально.
Конвею хотелось снять шлем и покончить все разом. О'Мара сошел с ума!
Что он говорит? Он, Конвей, нарушил первую заповедь врача, он убил разумное существо!
— Выслушайте меня, — серьезно сказал О'Мара. — Нашим связистам удалось получить изображение рубки злополучного корабля ещё до столкновения. Его пилотом был не ваш ААЦЛ, понимаете? Это был АМСЛ, а эти АМСЛ держат ААЦЛ в качестве домашних животных, которые, конечно же, не обладают разумом. Так что считайте, вы убили взбесившуюся от страха собаку. — О'Мара стал трясти Конвея за плечо так, что у того заклацали зубы. — Ну, что — полегчало?
Конвей почувствовал, как снова оживает. Он молча кивнул.
— Можете идти, — разрешил майор, — немедленно отправляйтесь спать. А что касается беседы о ваших проблемах, боюсь, у меня сейчас нет времени. Как-нибудь напомните мне об этом, если не отпадет охота.
За время четырнадцатичасового сна Конвея поток раненых резко снизился и пришло сообщение, что война закончилась. Инженеры и ремонтники быстро наводили порядок в поврежденных помещениях.
Через три недели Госпиталь вернулся к нормальной работе. Кроме наиболее тяжело раненых, все пациенты были переведены в местные планетарные больницы. Повреждения от столкновения с кораблем были полностью устранены. Но если в целом у Госпиталя все было в норме, то лично о Конвее так сказать было нельзя.
Неделю спустя Конвея целиком освободили от дежурства в палатах и перевели в смешанную группу стажеров, состоящую из врачей землян и инопланетян. Все они слушали курс лекций «Корабельная спасательная служба». Конвей с удивлением узнавал, как трудно вылавливать спасшихся с потерпевших аварию кораблей, особенно с теx, на которых реакторы продолжали работать. За лекциями последовали чрезвычайно любопытные практические занятия, сравнимые разве что с головоломками, которые он каким-то чудом ухитрился одолеть, а затем — сложнейший курс сравнительной внеземной философии. Параллельно им читали цикл лекций по оказанию срочной помощи при внеземном загрязнении среды. Что предпринять, если в метановой палате образовалась трещина и температура повысилась до минус 41 °C? Как поступить, если хлородышащее существо подверглось воздействию кислорода или вододышащее задыхается в воздухе, и наоборот? Конвей со страхом пытался представить себе, как его коллеги по курсу делают ему искусственное дыхание — ведь некоторые из них весили до полутонны! Но, к счастью, практических занятий по этому курсу не было.
Все лекторы неизменно подчеркивали, насколько важно быстро и точно определить, к какому классу принадлежит прибывший пациент, потому что чаще всего он не способен сам дать необходимую информацию. В четырехбуквенной системе обозначений, по которой классифицировали обитателей Космоса, первая буква указывала на общий характер обмена вещeств, вторая — на количество и расположение конечностей и органов чувств, а остальные говорили о требуемой комбинация давления и силы тяжести, что позволяло одновременно ориентироваться в размерах и массе существа и типе его кожного покрова.
Если первые буквы были А, Б или В, значит речь шла о вододышащих, Д и Ф обозначали теплокровных кислорододышащих — к этому классу относились наиболее разумные расы. К видам Ж и К относились также кислорододышащие, но насекомоподобные существа, живущие при слабой гравитации. Виды Л и М обитали на планетах со слабым притяжением, но были птицеподобны. А вот классы О и П дышали хлором. Затем шли уже вовсе невообразимые существа, которые питались радиоактивным излучением: они могли иметь ледяную кровь или были целиком кристаллическими, некоторые из них способны были произвольно изменять свой физический облик, а некоторые обладали целым рядом внечувственных способностей. Телепатические разновидности, подобные тельфианам, обозначались первой буквой. В считанные секунды на экране вспыхивало изображение конечности или части кожного покрова неведомого инопланетянина, и, если стажер за это время не успевал правильно классифицировать их владельца, то заслуживал весьма нелестной оценки.
Все это было очень любопытно, но при мысли, что на исходе уже шестая неделя, а он ни разу не видел в глаза живого пациента, Конвей не на шутку забеспокоился. Он решил позвонить О'Маре и прощупать почву — разумеется, весьма осторожно.
— Я понимаю, вы просто хотите вернуться к вашим больным, — заключил О'Мара, когда Конвей наконец подобрался к сути дела. — И заведующий вашим отделением с удовольствием возьмет вас обратно. Но у меня намечается для вас работа, и я не хотел бы, чтобы вы с кем-нибудь договаривались. И не убеждайте себя, будто вы зря теряете время. Вы познаете весьма полезные вещи, доктор. Надеюсь, конечно, что вы их действительно познаете…
Положив трубку интеркома, Конвей подумал, что многое из того, чему его обучали, вполне применимо и к самому О'Маре. Правда, им не читали курса, который позволил бы разобрать по косточкам главного психолога, но такой курс вполне можно было себе вообразить. К тому же не было лекции, где не ощущалось бы незримое присутствие О'Мары. И только теперь Конвей начал понимать, как он был близок к тому, чтобы вылететь из Госпиталя из-за истории с тельфианами.
О'Мара носил нашивки всего лишь майора Корпуса мониторов, но Конвей уже знал, что определить, где кончаются его обязанности в Госпитале, было бы весьма затруднительно. Как главный психолог он отвечал не только за душевное здоровье всего персонала, столь разнообразного по видам и типам, но и за то, чтобы между ними не возникало никаких трений.
Даже при предельной терпимости и взаимном уважении, которые проявляли в своих взаимодействиях сотрудники, бывали случаи, когда подобные трения возникали. Порой ситуации, таившие в себе такую опасность, возникали по неопытности или по недоразумению, а иногда у кого-нибудь мог проявиться ксенофобный синдром, который нарушал работоспособность или душевное равновесие или то и другое одновременно. Один из врачей-землян, например, неосознанно боявшийся пауков, не мог заставить себя проявить по отношению к пациенту-илленсанину ту объективность, которая необходима для нормального лечения. Задача О'Мары заключалась в том, чтобы обнаруживать и вовремя устранять подобные неприятности либо — если все другое не помогало — удалять потенциально опасного индивидуума, прежде чем трения перерастут в открытый конфликт. Борьба с нездоровым, ошибочным или нетерпимым отношением к иным существам была его обязанностью, и он исполнял её с таким рвением, что — Конвей сам слышал — его сравнивали с древним Торквемадой.
О'Мара не отвечал за психические отклонения у пациентов, но, поскольку порой непросто отличить, где кончается боль физическая и начинается психосоматическая, с ним часто консультировались и по этим вопросам.
Тот факт, что главный психолог отстранил Конвея от работы в палатах, мог означать либо повышение, либо наказание. Но коль скоро заведующий отделением предложил ему вернуться, значит, работа, на которую намекнул О'Мара, гораздо важнее. Поэтому Конвей был абсолютно уверен, что со стороны О'Мары осложнений не будет, — и сознавать это ему было весьма приятно. Но зато теперь его снедало любопытство.
А на следующее утро он получил приказ явиться в кабинет главного психолога…
Должно быть, это был один из больших колониальных транспортов того типа, которые перевозили четыре поколения колонистов между звездами, прежде чем гиперпривод сделал эти гигантские корабли устаревшими, — подумал Конвей, глядя на огромное каплевидное тело в иллюминаторе прямого обзора рядом со столом О'Мары. За исключением пилотской рубки, все ряды обзорных галерей и иллюминаторов были закрыты толстой металлической обшивкой и надежно укреплены снаружи, чтобы выдерживать значительное внутреннее давление. Даже рядом с внушительной громадой Главного управления сектора он выглядел огромным.
— Вы будете выступать в качестве связующего звена между здешней больницей и врачом этого корабля с его пациентом, — сказал главный психолог О'Мара, внимательно наблюдая за ним. — Доктор — довольно маленькая форма жизни. Пациент — динозавр.
Конвей постарался скрыть удивление, отразившееся на его лице. О'Мара, как он знал, анализировал его реакции и, вопреки здравому смыслу, хотел как можно больше усложнить работу собеседника. Он просто спросил: — А что в этом плохого?
— Ничего, — ответил О'Мара.
— Тогда это, должно быть, психологическая проблема. …
О'Мара покачал головой.
— Тогда что такое здоровое, вменяемое и разумное существо делает в госпи…
— Оно не разумное.
Конвей медленно вдохнул и выдохнул. О'Мара, очевидно, снова играл с ним в угадайку — не то чтобы Конвей возражал против этого, но только при условии, что правильные ответы вообще существуют. Он снова посмотрел на огромную массу переоборудованного транспорта и задумался.
Установка двигателей с гиперприводом на этот огромный корабль стоила больших денег, а масштабные конструктивные изменения корпуса стоили еще больше. Наверное, было ужасно много хлопот из-за…
— Я понял! — ухмыльнулся Конвей. — Это новый образец, который мы должны разобрать на части и исследовать…
— Боже правый, нет! — в ужасе воскликнул О'Мара. Он бросил быстрый, почти испуганный взгляд на маленькую пластиковую сферу, наполовину скрытую книгами на его столе, а затем серьезно продолжил: — Все это дело было организовано на самом высоком уровне — на подкомитете Галактического Совета, не меньше. Что именно это значит, не знаем ни я, ни кто-либо другой в Главном управлении. Возможно, врач, который сопровождал пациента и который отвечает за его лечение, когда-нибудь расскажет вам…
Тон О'Мары в тот момент подразумевал, что он очень сильно в этом сомневался.
Однако все, что требуется от больницы и от вас — это сотрудничать.
По-видимому, существо, которое было врачом в данном случае, принадлежало к расе, которая была открыта совсем недавно, — продолжал объяснять О'Мара, — и которой предварительно была присвоена классификация ВУХГ: это была форма жизни, обладающая определенными пси-способностями, способная превращать практически любое вещество в энергию для удовлетворения своих физических потребностей и могут адаптироваться практически к любым условиям. Они были маленькими и почти неразрушимыми.
Доктор ВУХГ был телепатом, но этика и запрет на неприкосновенность частной жизни запрещали ему использовать эту способность для общения с нетелепатическими формами жизни, даже если его диапазон включал частоту землян и людей. По этой причине будет использоваться исключительно переводчик. Этот доктор принадлежал к виду, жившему долго как по отношению к индивидуумам, так и в письменной истории, и за все это огромное время у них не было ни одной войны.
О'Мара пришел к выводу, что они были старой, мудрой и скромной расой, чрезвычайно скромной. Настолько, что они были склонны смотреть свысока на другие расы, которые не были такими скромными, как они. Конвею следовало быть очень тактичным, потому что это крайнее, почти властное смирение можно было легко принять за что-то другое.
Конвей внимательно посмотрел на О'Мару. Не промелькнула ли легкая сардоническая искорка в этих проницательных, серо-стальных глазах и подчеркнуто нейтральное выражение на квадратном, точеном, компетентном лице? И тут с чувством полного недоумения он заметил, как О'Мара подмигнул.
Не обращая на это внимания, Конвей сказал: — В этой спешке они кажутся мне высокомерными.
Он увидел, как дернулись губы О'Мары, а затем в разговор с внезапно вмешался новый голос. Это был ровный, лишенный выражения голос, который прогудел в переводчике: — Смысл предыдущего замечания мне ясен не есть. Где мы высоко и что меряли друг у друга? Последовала короткая пауза, затем: — Хотя я признаю, что мои собственные умственные способности очень низки, в то же время я бы со всем смирением предположил, что вина может лежать не только на мне, но и частично на прискорбной склонности вас, молодых и непрактичных рас, издавать бессмысленные звуки, когда в этом нет необходимости, вместо того, чтобы делать все тихо.
Именно тогда пытливый взгляд Конвея остановился на прозрачном пластиковом шаре на столе О'Мары. Теперь, когда он по-настоящему рассмотрел его, он смог разглядеть прикрепленные к нему несколько отрезков багажной ленты, а также безошибочно узнаваемую форму карманного переводчика. Внутри шарообразного контейнера что-то плавало …
— Доктор Конвей, — сухо сказал О'Мара, — познакомьтесь с доктором Арретапеком, вашим новым начальником. Беззвучно шевеля губами, он добавил: — Вы и ваш длинный язык!
Существо в пластиковом шаре, которое больше всего напоминало засохшую сливу, плавающую в сиропе, было доктором ВУХГ! Конвей почувствовал, что его лицо пылает. Хорошо, что переводчик имел дело только со словами и не передавал эмоций — в данном случае саркастического подтекста, иначе он оказался бы в крайне неловком положении.
— Поскольку требуется самое тесное сотрудничество, — быстро продолжил О'Мара, — а вес ”существа-Арретапека” невелик, вы будете носить его во время дежурства с собой. О'Мара ловко подкрепил свои слова действиями и пристегнул контейнер к плечу Конвея. Закончив, он добавил: — Вы можете идти, доктор Конвей. Подробные инструкции, когда и где это необходимо, будут даны вам непосредственно доктором Арретапеком.
— Такое могло произойти только здесь, — с иронией подумал Конвей, когда они уходили. Он был вместе с врачом-инопланетянином, который сидел у него на плече, как дрожащий прозрачный пельмень, их пациент был здоровым и крепким динозавром, а цель всего этого действия была чем-то, что его коллега не захотел разъяснить. Конвей слышал о слепом повиновении, но слепое сотрудничество было новой — и, по его мнению, довольно глупой идеей.
По пути к Семнадцатому шлюзу, месту, где больница соединялась с кораблем, на котором находился их пациент, Конвей попытался объяснить внеземному врачу организацию больницы общего профиля двенадцатого сектора. Доктор Арретапек время от времени задавал довольно уместные вопросы, так что, по-видимому, ему было интересно.
Несмотря на то, что Конвей ожидал этого, сам размер переделанного транспортного салона потряс его. За исключением двух палуб, ближайших к внешней обшивке корабля, на которых в данный момент располагались генераторы искусственной гравитации, инженер Корпуса мониторов срезал все, оставив огромную пустую сферу диаметром около двух тысяч футов. Внутренняя поверхность этой сферы представляла собой мокрое и грязное месиво. Повсюду были беспорядочно свалены огромные кучи вырванной с корнем растительности, большая часть которой была частично втоптана в грязь. Конвей также заметил, что многие из них засохли или подгнили.
После сверкающей асептической чистоты, к которой он привык, Конвей обнаружил, что это зрелище оказывает странное воздействие на его нервную систему. Он начал осматриваться в поисках пациента.
Его взгляд скользнул вверх по акрам грязи и примятой растительности, пока высоко над его головой, на противоположной стороне сферы, он увидел небольшое глубокое озеро. Под поверхностью воды что-то двигалось и клубилось. Внезапно крошечная головка на огромной извилистой шее показалась на поверхности, огляделась по сторонам и снова погрузилась в воду с оглушительным всплеском.
Конвей оценил расстояние до озера и качество местности между ним и собой.
— Слишком долго идти туда пешком, мне надо взять антигравитационный пояс… — сказал он.
— В этом нет необходимости, — сказал Арретапек. Земля внезапно ушла у них из-под ног, и они понеслись к далекому озеру.
Классификация ВУХГ, напомнил себе Конвей, когда смог вздохнуть; обладает некоторыми пси-способностями.
Они мягко приземлились у края озера. Арретапек сказал Конвею, что хочет на несколько минут сосредоточиться на своих мыслительных процессах, и попросил его вести себя тихо и неподвижно. Через несколько секунд где-то глубоко в ухе у него зачесалось. Конвей мужественно воздержался от того, чтобы ткнуть в него пальцем, и вместо этого сосредоточил все свое внимание на поверхности озера.
Внезапно огромное серо-коричневое тело, похожее на гору, вынырнуло на поверхность, длинная заостренная шея и хвост с оглушительной силой ударили по воде. На мгновение Конвею показалось, что огромный зверь просто всплыл на поверхность, как резиновый мячик, но затем он сказал себе, что дно озера, должно быть, внезапно выгнулось под чудовищем, создавая оптически похожий эффект. Продолжая бешено молотить шеей, хвостом и четырьмя массивными колоннообразными лапами, гигантская рептилия добралась до берега озера и забарахталась, вернее, погрузилась по колено в грязь. Конвей прикинул, что упомянутые коленные суставы находились по меньшей мере в десяти футах от уровня земли, что наибольший диаметр огромного тела составлял около восемнадцати футов, а длина от головы до хвоста животного превышала сто футов. Он предположил, что вес животного составлял около 80 000 фунтов. У него не было естественной брони, но на конце хвоста, который демонстрировал удивительную подвижность для такого тяжелого существа, была костяная выпуклость, из которой торчали два острых, загнутых вперед костяных шипа.
Конвей наблюдал, как огромная рептилия продолжала взбивать грязь в явном волнении. Затем она внезапно упала на колени, и ее огромная шея изогнулась так, что голова оказалась под ее собственным брюхом. Это была нелепая, но странно трогательная поза.
— Он сильно напуган, — сказал Арретапек. — Эти условия не соответствуют его естественному окружению.
Конвей мог понять этого зверя и посочувствовать ему. Компоненты окружающей его среды, без сомнения, были воспроизведены точно, но вместо того, чтобы быть подобранными в натуральную величину, они были просто перемешаны в большом грязном месиве. Вероятно, это было сделано ненамеренно, подумал он. Должно быть, при выходе возникли какие-то неполадки с системой искусственной гравитации, что и привело ландшафт в такой беспорядочный вид. Он сказал:
— Психическое состояние пациента имеет значение для цели вашей работы?
— Даже очень, — сказал Арретапек.
— Тогда первый шаг — сделать так, чтобы он был немного более доволен своей участью, — сказал Конвей и присел на корточки. Он взял пробы озерной воды, грязи и нескольких видов растительности поблизости. Наконец он выпрямился и спросил: — Нам нужно еще что-нибудь сделать?
— В данный момент я ничем не могу помочь, — ответил Арретапек. Переведенный голос, естественно, был бесцветным и совершенно лишенным эмоций, но по интервалам между словами Конвею показалось, что собеседник был глубоко разочарован.
Вернувшись к входному шлюзу, Конвей решительно направился в столовую, предназначенную для теплокровных, дышащих кислородом форм жизни. Он был голоден.
Многие из его коллег были в зале — гусеницы ДБЛФ, которые были медлительны везде, кроме операционной, земные люди — ДБДГ, такие как он сам, и огромный, похожий на слона Тралтан по классификации ФГЛИ, который вместе с маленькой формой жизни ОТСБ, жившей в симбиозе с ним, был на верном пути к включению их в ряды высокопоставленных диагностов. Но вместо того, чтобы распрашивать всех подряд, Конвей сосредоточился на сборе всех возможных данных о планете происхождения пациента-рептилии.
Для большей непринужденности разговора он вынул Арретапека из пластикового контейнера и положил его на стол между картофелем и блюдом с подливкой. В конце трапезы Конвей был поражен, обнаружив, что существо растворило или проело двухдюймовую дыру в скатерти!
— Когда мы глубоко задумываемся, — ответил Арретапек, когда Конвей довольно раздраженно поинтересовался, зачем он это сделал, — процесс сбора и поглощения пищи происходит у нас автоматически и неосознанно. Мы не относимся к еде как к удовольствию, как это, очевидно, делаете вы, это снижает качество нашего мышления. Однако, если я причинил ущерб …
Конвей поспешно заверил его, что пластиковая скатерть в нынешних обстоятельствах не представляет особой ценности, и быстро ретировался из заведения. Он не пытался объяснить, почему сотрудники общественного питания могут испытывать раздражение из-за своего относительно бесценного имущества.
После обеда Конвей занялся анализом взятых образцов, а затем направился в кабинет начальника технического обслуживания. Там сидели один из нидианских плюшевых мишек с нарукавной повязкой с золотой окантовкой и землянин в зеленой форме, на воротнике которого над инженерной нашивкой красовались знаки различия полковника. Конвей описал ситуацию и то, что он хотел бы сделать, если такое возможно.
— Это возможно, — сказал красный плюшевый мишка, после того как они углубились в изучение образцов Конвея, — но…
— О'Мара сказал мне, что расходы не имеют значения, — перебил Конвей, кивнув на крошечное существо у себя на плече. — Максимальное сотрудничество, — сказал он.
— В таком случае, мы можем это сделать, — оживленно вставил полковник-наблюдатель. Он рассматривал Арретапека с выражением, близким к благоговейному. — Давайте расссмотрим возможность доставки продуктов с его родной планеты — это быстрее и дешевле в долгосрочной перспективе, чем синтезировать пищу здесь. И нам понадобятся две полные роты инженерного подразделения с их роботами, чтобы сделать этот дом счастливым, а не двадцать с лишним человек, ответственных за то, чтобы доставить его сюда. Его взгляд стал рассеянным, пока за его спиной производились быстрые подсчеты, затем он сказал — Три дня.
Даже учитывая тот факт, что перемещение на гиперприводе было мгновенным, Конвей подумал, что это действительно очень быстро. Он так и сказал.
Полковник ответил на комплимент едва заметной улыбкой. Он спросил: — Для чего все это, вы нам еще не сказали?
Конвей подождал целую минуту, чтобы дать Арретапеку достаточно времени для ответа на вопрос, но ВУХГ хранил молчание. Он мог только пробормотать “я не знаю” и быстро уйти.
Следующая дверь, в которую они вошли, была украшена яркой надписью: “Главный диетолог по видам ДБДГ, ДБЛФ и ФГЛЖ. Доктор К. В. ХАРДИН”. Внутри седовласый и представительный доктор Хардин оторвался от каких-то таблиц, которые он изучал, и рявкнул: — И что же тебе тут нужно…
Хотя доктор Хардин произвел на Конвея впечатление и он очень уважал его, он больше не боялся его. Главный диетолог был человеком, который, как выяснил Конвей, был весьма обаятелен с незнакомцами; со знакомыми он был несколько резок, а со своими друзьями — откровенно груб. Конвей постарался как можно короче объяснить, что его беспокоит.
— Ты хочешь сказать, что я должен повсюду понасажать то, что он ест, чтобы он не знал, что это выросло естественным путем? — в какой-то момент прервал его Хардин. — За кого, черт возьми, ты меня принимаешь? И вообще, сколько съедает эта огромная грязная корова?
Конвей назвал ему вычисленные им цифры.
— Три с половиной тонны пальмовых листьев в день! — Хардин взревел, практически забираясь на свой стол. — И нежные зеленые побеги… О боги! И они говорят мне, что диетология — это точная наука. Три с половиной тонны зелени, точно! Ха-ха…!
На этом они расстались с Хардином. Конвей знал, что все будет в порядке, потому что диетолог не проявлял никаких признаков обаяния.
Конвей объяснил ВУХГ, что Хардин не отказывался от сотрудничества, просто так выразился. Он, как и двое других, стремился помочь. Арретапек ответил, что представители таких незрелых и недолговечных рас не могут, порой, не вести себя безумно.
Затем последовал повторный визит к пациенту. На этот раз Конвей принес с собой пояс безопасности и, таким образом, не зависел от телепатических способностей Арретапека. Они кружили вокруг огромной горы плоти и костей, но Арретапек ни разу не прикоснулся к этому существу. Ничего особенного не произошло, за исключением того, что пациент снова проявил признаки возбуждения, а Конвей периодически испытывал зуд глубоко в ухе. Он украдкой взглянул на контрольный прибор, который был хирургическим путем вживлен в его предплечье, чтобы проверить, нет ли в крови чего-нибудь постороннего, но все было в норме. Возможно, у него просто была аллергия на динозавров.
Вернувшись в больницу, Конвей обнаружил, что его частые и неистовые зевки грозят вывихнуть челюсть, и понял, что у него был тяжелый день. Понятие сна было совершенно незнакомо Арретапеку, но существо не возражало против того, чтобы Конвей предавался ему, если это было необходимо для его физического благополучия. Конвей серьезно заверил его, что так оно и есть, и направился кратчайшим путем в свою комнату.
Некоторое время его беспокоило, что делать с доктором Арретапеком. ВУХГ был важной персоной; он не мог оставить его в кладовке или где-нибудь в углу, хотя существо было достаточно крепким, чтобы чувствовать себя комфортно в гораздо более суровых условиях. Он также не мог просто оставить его на ночь, не причинив серьезного вреда его чувствам — по крайней мере, если бы они поменялись местами, его чувства были бы задеты. Он пожалел, что О'Мара не дал инструкций на этот случай. В конце концов он положил существо на свой письменный стол и забыл о нем.
Арретапек, должно быть, глубоко задумался ночью, потому что на следующее утро в столе появилась трехдюймовая дыра.
Во второй половине второго дня между двумя врачами завязалась ссора. По крайней мере, Конвей счел это ссорой; что мог подумать об этом такой совершенно чуждый разум, как разум Арретапека, оставалось только догадываться.
Это началось с того, что ВУХГ попросил Конвея вести себя тихо и неподвижно, когда он погрузился в одну из своих пауз молчания. Существо вернулось в прежнее положение на плече Конвея, объяснив, что оно может более эффективно концентрироваться в состоянии покоя, а не когда часть его сознания занята левитацией. Конвей сделал, как ему было сказано, без комментариев, хотя ему хотелось бы узнать несколько вещей: что не так с пациентом? Что с ним делал Арретапек? И как это было сделано, если никто из них даже не прикоснулся к существу? Конвей оказался в крайне неприятном положении врача, столкнувшегося с пациентом, на котором ему не разрешают практиковаться в своем ремесле: его снедало любопытство, и это его беспокоило. Тем не менее, он изо всех сил старался не шевелиться.
Но в ухе у него снова зачесалось, еще сильнее, чем когда-либо прежде. Он едва обратил внимание на фонтаны грязи и воды, которые выбрасывал динозавр, пробиваясь с мелководья на берег. Грызущий, неопределенный зуд неумолимо нарастал, пока, внезапно вскрикнув от испуга, он не хлопнул себя по голове и не начал лихорадочно ковырять в ухе. Это действие принесло немедленное и благословенное облегчение, но…
— Я не смогу работать, если вы будете ерзать, — сказал Арретапек, и быстрота произнесения слов была единственным признаком их эмоционального содержания. — Поэтому вы немедленно покинете меня.
— Я не ерзал, — сердито запротестовал Конвей. — У меня зачесалось ухо и я…
— Зуд, особенно такой, который может заставить вас двигаться, как этот, является симптомом физического расстройства, которое следует лечить, — прервал его ВУХГ. — Или это вызвано паразитической или симбиотической формой жизни, обитающей на вашем теле, возможно, неизвестной вам. Итак, я недвусмысленно заявил, что мой ассистент должен быть в идеальном физическом состоянии и не принадлежать к виду, который сознательно или бессознательно питает паразитов — тип, который, как вы должны понимать, особенно склонен к беспокойству, — так что вы можете понять мое недовольство. Если бы не ваше внезапное движение, я, возможно, чего-нибудь добился бы, поэтому уходите.
— Почему вы так высокомерны…
Динозавр выбрал именно этот момент, чтобы, пошатываясь, снова выйти на мелководье, потерять равновесие и стать прадедушкой всех ползающих на животе. Падающая грязь и брызги окатили Конвея, и небольшая приливная волна захлестнула его ноги. Этого отвлечения было достаточно, чтобы заставить его остановиться, и эта пауза дала ему время осознать, что его не оскорбили лично. Существовало много разумных видов, которые давали приют паразитам — некоторые из них действительно были необходимы для здоровья организма хозяина, так что в их случае жаргонное выражение "вшивый" также означало находиться в отличном состоянии. Возможно, Арретапек хотел оскорбить его, но он не был в этом уверен. И, в конце концов, руководитель ВУХГ был очень важной персоной…
— Чего именно вы могли достичь? — С сарказмом спросил Конвей. Он все еще был зол, но решил бороться на профессиональном, а не на личном уровне. Кроме того, он знал, что переводчик смягчит оскорбительную нотку в его словах. — Чего вы пытаетесь достичь и как вы собираетесь это сделать, просто взглянув на пациента — по крайней мере, так это выглядит со стороны?
— Я не могу вам сказать, — ответил Арретапек через несколько секунд. — Моя цель… огромна. Это ради будущего. Вы не поймете.
— Откуда вы знаете? Если бы вы рассказали мне, что делаете, возможно, я смог бы помочь.
— Вы ничем не можете помочь.
— Послушайте, — раздраженно сказал Конвей, — вы еще даже не пытались воспользоваться всеми возможностями больницы. Независимо от того, что вы пытаетесь сделать для своего пациента, первым шагом должно быть тщательное обследование — иммобилизация, затем рентген, биопсия и многое другое. Это дало бы вам ценные физиологические данные, на основе которых можно было бы работать…
— Проще говоря, — перебил его Арретапек, — вы говорите, что для того, чтобы понять сложный организм или механизм, нужно сначала разложить его на составные части, чтобы их можно было понять по отдельности. Моя раса не верит, что объект должен быть уничтожен — даже частично — прежде, чем его можно будет понять. Поэтому ваши грубые методы исследования для меня бесполезны. Я предлагаю вам уйти.
Кипя от злости, Конвей ушел.
Его первым порывом было ворваться в кабинет О'Мары и сказать главному психологу, чтобы он нашел кого-нибудь другого для выполнения поручений ВУХГ. Но О'Мара сказал ему, что его нынешнее задание очень важное, и О'Мара мог бы сказать что-нибудь недоброе, если бы подумал, что Конвей вмешивается просто от досады, потому что его любопытство не было удовлетворено или его гордость была задета. Было много врачей — в частности, ассистентов диагностов, — которым не разрешалось прикасаться к пациентам своего начальника, или Конвея просто возмущало, что такой человек, как Арретапек, был его начальником?..
Если Конвей отправится к О'Маре в своем нынешнем настроении, существует реальная опасность того, что психолог решит, что он по темпераменту не подходит для своей должности. Не говоря уже о престиже, связанном с должностью в Главном управлении сектора. Работа, выполняемая там, была стимулирующей и во многом стоящей. Если О'Мара решит, что он не в состоянии оставаться здесь, и отправит его в какой-нибудь планетарный госпиталь, это станет величайшей трагедией в жизни Конвея.
Но если он не мог пойти к О'Маре, то куда он мог пойти? Получив отказ от одной работы и не найдя другой, Конвей оказался в безвыходном положении. Несколько минут он стоял на пересечении коридоров, размышляя, в то время как существа, представляющие собой срез всех разумных рас галактики, волнами проносились мимо него, и вдруг до него дошло. Было что-то, что он мог сделать, что-то, что он сделал бы в любом случае, если бы все не происходило в такой спешке.
В больничной библиотеке имелось несколько изданий о доисторических периодах Земли, как в виде магнитофонных лент, так и в виде старомодных и более громоздких книг. Конвей разложил их на столе для чтения и приготовился таким окольным путем удовлетворить свое профессиональное любопытство к пациенту.
Время пролетело очень быстро.
Конвей сразу же обнаружил, что динозавр — это просто общий термин, применяемый к гигантским рептилиям. Пациент, за исключением более крупного размера и увеличения костной ткани на кончике хвоста, по внешним физическим характеристикам был идентичен бронтозавру, который жил в болотах юрского периода. Он также был травоядным, но, в отличие от их пациента, не имел средств защиты от плотоядных рептилий того времени. Также было доступно удивительное количество физиологических данных, которые Конвей жадно впитывал.
Позвоночный столб состоял из огромных позвонков, и все они, за исключением хвостового, были полыми — такая экономия костного материала позволяла сохранять относительно низкую массу тела по сравнению с его огромными размерами. Это был яйцекладущий вид. Голова была маленькой, а объем мозга — одним из самых маленьких среди позвоночных. Но в дополнение к этому мозгу в области крестцовых позвонков находился хорошо развитый нервный узел, который был в несколько раз больше, чем сам мозг. Считалось, что бронтозавры росли медленно, а их огромные размеры объяснялись тем фактом, что они могли прожить двести и более лет.
Их единственной защитой от современных соперников было забираться в воду и оставаться в ней — они могли пастись под водой и, по-видимому, им требовался лишь короткий глоток воздуха. Они вымерли, когда геологические изменения привели к высыханию их болотистых местообитаний и оставили их на милость их естественных врагов.
Один авторитетный ученый заявил, что эти ящеры были самой большой ошибкой природы. И все же, по словам другого, они процветали в течение трех геологических периодов — триасового, юрского и мелового, — которые длились в общей сложности 140 миллионов лет, что действительно очень долго для “ошибки”, учитывая тот факт, что человек существовал всего около полумиллиона лет…!
Конвей покинул библиотеку с убеждением, что обнаружил нечто важное, но что именно, он сказать не мог; это было чувство глубокого разочарования. Перекусив на скорую руку, он решил, что ему очень нужна дополнительная информация, и есть только один человек, который, возможно, сможет ее ему предоставить. Он снова увидит О'Мару.
— Где наш маленький друг? — резко спросил психолог, когда Конвей вошел в его кабинет несколько минут спустя. — Вы поссорились или что-нибудь в этом роде?
Конвей сглотнул и постарался, чтобы его голос звучал ровно, когда он ответил: — Доктор… Арретапек хотел немного поработать с пациентом наедине, а я проводил кое-какие исследования по динозаврам в библиотеке. Я хотел узнать, нет ли у вас для меня дополнительной информации?
— Немного, — ответил О'Мара. Он пристально смотрел на Конвея несколько очень неприятных секунд, затем проворчал: — Вот оно…
Исследовательское судно Корпуса мониторов, обнаружившее родную планету Арретапека, осознав, какой высокой ступени цивилизации достигли ее обитатели, снабдило их гиперприводом. Одна из первых посещенных планет была необитаемым молодым миром, лишенным разумной жизни, но одна из ее форм жизни заинтересовала их — гигантский ящер. Они сказали галактическим властям, что при надлежащей помощи они могли бы сделать что-то, что принесло бы пользу цивилизации в целом, и поскольку ни одна телепатическая раса не могла бы солгать или даже понять, что такое ложь, им была оказана запрошенная помощь, и Арретапек и его пациент попал в Главный госпиталь сектора. О'Мара рассказал Конвею еще об одной мелочи. По-видимому, пси-способности ВУХГ включали в себя что-то вроде предвидения. Последнее, по-видимому, не принесло большой пользы, поскольку работало не с отдельными особями, а только с популяциями, и то так далеко в будущем и настолько бессистемно, что стало практически бесполезным.
Конвей ушел от О'Мары в еще большем замешательстве.
Он все еще пытался сложить разрозненные обрывки информации в нечто, имеющее смысл, но он был либо слишком уставшим, либо слишком глупым. Он определенно устал; последние два дня его мозг был словно в густом тумане от усталости…
Должно быть, между этими двумя факторами — приездом Арретапека и этой необъяснимой усталостью — есть связь, подумал Конвей: он был в хорошей физической форме, и никакие мышечные или умственные нагрузки раньше не вызывали у него такого ощущения. И разве Арретапек не говорил что-то о том, что зуд, который он испытывал, был симптомом какого-то расстройства?
Внезапно его работа у врача ВУХГ перестала быть просто неприятной и раздражающей. Конвей начал беспокоиться за свою личную безопасность. Предположим, зуд был вызван каким-то новым типом бактерий, которые не были обнаружены в его личном тесте? Он подумал о чем-то подобном, когда из-за своего беспокойства Арретапек отослал его прочь, но остаток дня подсознательно пытался убедить себя, что это ничего не значит, потому что интенсивность ощущений снизилась практически до нуля. Теперь он знал, что ему следовало бы поручить одному из старших врачей разобраться с этим. На самом деле, ему следовало бы сделать это сейчас.
Но Конвей очень устал. Он пообещал себе, что утром попросит доктора Маннона, своего предыдущего начальника, провести осмотр. А утром ему снова нужно будет снова настроиться на правильную волну в общении с Арретапеком. Он все еще беспокоился о странной новой болезни, которую, возможно, подхватил, и о том, как правильно извиниться перед высшей формой жизни, когда заснул.
На следующее утро в крышке его письменного стола образовалось еще одно двухдюймовое углубление, и в нем устроился Арретапек. Как только Конвей продемонстрировал, что проснулся, сев на кровати, существо заговорило:
— Со вчерашнего дня мне пришло в голову, — сказал представитель ВУХГ, — что я, возможно, ожидал слишком многого в плане самоконтроля, эмоциональной стабильности и способности переносить или не обращать внимания на незначительные физические раздражители от представителя вида, который, как вы понимаете, имеет относительно низкий уровень менталитета. Поэтому я сделаю все возможное, чтобы учитывать эти моменты в ходе наших будущих совместных отношений.
Конвею потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что Арретапек извинился перед ним. Когда до него это дошло, то он подумал, что это было самое оскорбительное извинение, которое ему когда-либо приносили, и то, что он не сказал об этом собеседнику, говорит о его самообладании. Вместо этого он улыбнулся и настаивал на том, что это все его вина. Они отправились снова навестить своего пациента.
Интерьер переоборудованного транспортного средства изменился до неузнаваемости. Вместо полой сферы, покрытой грязным месивом из почвы, воды и листвы, три четверти доступной поверхности теперь представляли собой идеальное изображение мезозойского ландшафта. И все же это было не совсем то же самое, что на фотографиях, которые Конвей изучал вчера, потому что они были сделаны в далекую эпоху Земли, а эта флора была перенесена из родного мира пациента, но различия были на удивление малы. Больше всего изменилось небо.
Там, где раньше можно было смотреть на противоположную сторону полой сферы, теперь виднелся бело-голубой туман, в котором горело очень похожее на живое солнце. Полый центр корабля был почти полностью заполнен этим полупрозрачным газом, так что теперь человеку требовались острый глаз и ум, вооруженный предвидением, чтобы понять, что он стоит не на настоящей планете с настоящим солнцем в туманном небе над головой. Инженеры проделали отличную работу.
— Я и не думал, что здесь возможна такая сложная и реалистичная реконструкция, — неожиданно сказал Арретапек. — Вы заслуживаете похвалы. Это должно оказать очень хорошее воздействие на пациента.
Обсуждаемая жизненная форма — по какой-то странной причине инженеры настояли на том, чтобы назвать ее Эмили, — с довольным видом обрывала листья с верхушки тридцатифутового растения, похожего на пальму. Конвей знал, что тот факт, что она находилась на суше, а не паслась под водой, свидетельствовал о ее душевном состоянии, потому что бронтозавр прежних времен неизменно уходил в воду, когда ему угрожали враги, и это было его единственной защитой. Очевидно, этому необронтозавру было наплевать на весь мир.
— По сути, это то же самое, что оборудовать новую палату для лечения любого внеземного пациента, — скромно сказал Конвей. — Главное отличие здесь заключается в масштабе проделанной работы.
— Тем не менее, я впечатлен, — сказал Арретапек.
— Сначала извинения, а теперь комплименты, — с иронией подумал Конвей. Когда они подошли ближе и Арретапек еще раз предупредил его, чтобы он вел себя тихо и неподвижно, Конвей догадался, что изменение поведения ВУХГ было вызвано работой инженеров. Теперь, когда пациент находится в идеальных условиях, шансы на успех лечения, в какой бы форме оно ни проводилось, могут возрасти.
Внезапно Конвей снова начал чесаться. Зуд начался в обычном месте, глубоко в правом ухе, но на этот раз распространился и усилился до такой степени, что, казалось, весь его мозг кишел злобными кусачими насекомыми. Он почувствовал, как его прошиб холодный пот, и вспомнил свои страхи предыдущего вечера, когда он решил пойти к Маннону. Это не было игрой воображения, это было серьезно, возможно, смертельно опасно. Его руки непроизвольным паническим движением взметнулись к голове, уронив контейнер с Арретапеком на землю.
— Вы снова егозите… — начал ВУХГ.
— Я … Простите, — пробормотал Конвей. Он пробормотал что-то бессвязное о том, что должен уйти, что это важно и не может ждать, а затем торопливо ушел.
Три минуты спустя он сидел в смотровом кабинете доктора Маннона, в то время как собака Маннона то яростно рычала на него, то переворачивалась на спину и выглядела умоляющей в тщетных попытках уговорить его поиграть с ней. Но Конвей не испытывал склонности к шутливым ударам и борьбе, которыми они с собакой наслаждались, когда у него было на это время. Все его внимание было сосредоточено на склоненной голове его бывшего начальника и на таблицах, лежащих на столе Маннона. Внезапно тот поднял голову.
— С тобой все в порядке, — сказал он в безапелляционной манере, предназначенной для студентов и пациентов, подозреваемых в симуляции. Через несколько секунд он добавил: — О, я не сомневаюсь, что ты испытывал эти ощущения — усталость, зуд и так далее, — но чем вы заняты в данный момент?
Конвей ему рассказал. Несколько раз на протяжении повествования Маннон улыбался.
— Я так понимаю, это твое первое длительное… э-э-э… столкновение с телепатической формой жизни, и я первый, кому ты рассказал об этой проблеме? — Тон Маннона был скорее утверждающим, чем вопрошающим. — И, конечно, хотя ты ощущаешь этот сильный зуд, находясь рядом с ВУХГ и пациентом, в другое время он проявляется в более слабой форме.
Конвей кивнул. — Я почувствовал это всего пять минут назад.
— Естественно, с расстоянием это ослабевает, — сказал Маннон. — Но что касается тебя самого, вам не о чем беспокоиться. Арретапек — сам того не ведая, как ты понимаешь, просто пытается сделать из тебя телепата. Я объясню…
Очевидно, длительный контакт с некоторыми телепатическими формами жизни стимулировал определенную область человеческого мозга, которая была либо зачатком телепатической функции, которая должна была развиться в будущем, либо атрофированным остатком чего-то, что было присуще первобытному прошлому и с тех пор утрачено.
Результатом было неприятное, но вполне безобидное раздражение. Однако, добавил Маннон, в очень редких случаях такое соседство вызывало у человека своего рода искусственную телепатическую способность — то есть он мог иногда получать мысли от телепата, с которым он общался, но ни от кого другого. Эта способность во всех случаях была строго временной и исчезала, когда существо, ответственное за ее возникновение, покидало человека.
— Но эти случаи индуцированной телепатии чрезвычайно редки, — заключил Маннон, — и, очевидно, ты получаешь только побочный эффект, вызывающий раздражение, иначе ты мог бы понять, что именно внушает Арретапек, просто прочитав его мысли…
Пока доктор Маннон говорил, избавляя его от беспокойства, что он подхватил какую-то странную новую болезнь, мозг Конвея лихорадочно работал. Смутно, по мере того, как странные события с Арретапеком и бронтозавром всплывали в его памяти и дополнялись обрывками разговоров с ВУХГ и его собственными исследованиями жизни и вымирания давно исчезнувшей расы гигантских рептилий на Земле, в его сознании складывалась картина. Это была безумная или, по крайней мере, нелепая картина, и она все еще была неполной, но что еще такое существо, как Арретапек, могло сделать с таким пациентом, как бронтозавр, пациентом, у которого, в общем-то, не было никаких проблем?
— Извини?.. — Сказал Конвей. Он понял, что Маннон сказал что-то, чего он не расслышал.
— Я сказал, если ты узнаешь, что делает Арретапек, дай мне знать, — повторил Маннон.
— О, я знаю, что он делает, — сказал Конвей. — По крайней мере, я думаю, что знаю, и я понимаю, почему Арретапек не хочет говорить об этом. Ведь это курам на смех, если он пытался и потерпел неудачу, почему даже сама идея его попытки смешна. Чего я не знаю, так это зачем он это делает…
— Доктор Конвей, — сказал Маннон обманчиво мягким голосом, — если вы не объясните мне, о чем вы говорите, я, как лаконично выразились наши недалекие интерны, выпущу вам кишки на подвязки.
Конвей быстро встал. Ему нужно было без промедления вернуться к Арретапеку. Теперь, когда у него было приблизительное представление о том, что происходит, он должен был принять срочные меры предосторожности, о которых такое существо, как ВУХГ, могло и не подумать. Он рассеянно произнес: — Извините, сэр, я не могу вам сказать. Видите ли, из того, что вы мне рассказали, есть вероятность, что мои знания получены непосредственно из разума Арретапека телепатически и, следовательно, являются конфиденциальной информацией. Сейчас мне нужно спешить, но все равно большое спасибо.
Оказавшись в коридоре, Конвей практически бегом бросился к ближайшему коммуникатору и вызвал службу техобслуживания. Ответивший ему голос принадлежал инженерному полковнику, с которым он встречался ранее. — Достаточно ли прочен корпус этого переоборудованного транспортного средства, чтобы выдержать удар тела весом примерно в восемь тысяч фунтов, движущегося со скоростью, э-э, от двадцати до ста миль в час, и какие меры безопасности ты можешь предпринять на случай такого происшествия? — быстро спросил он.
Последовало долгое напряженное молчание, затем: — Ты что, шутишь? Оно прошло бы сквозь корпус, как сквозь фанеру. Но в случае серьезной поломки, подобной этой, объем воздуха внутри корабля таков, что у обслуживающего персонала будет достаточно времени, чтобы надеть скафандры. Почему ты спрашиваешь?
Конвей быстро соображал. Он хотел получить ответ на свой вопрос, но не хотел говорить зачем это нужно. Он сказал полковнику, что его беспокоят гравитационные решетки, которые поддерживают искусственную гравитацию внутри корабля. Их было так много, что если бы одна из секций случайно изменила свою полярность и отбросила бронтозавра от себя, вместо того чтобы удерживать его на месте…
Полковник довольно раздраженно согласился с тем, что гравитационные решетки можно переключить на отталкивание, а также сфокусировать в пучки давления или притяжения, но это переключение не происходит просто потому, что кто-то на них подышал. В систему встроены предохранительные устройства, которые…
— И все же, — перебил его Конвей, — я бы чувствовал себя гораздо спокойнее, если бы ты смог бы настроить все гравитационные решетки таким образом, чтобы при приближении тяжелого падающего тела они автоматически переключались на отталкивание — на случай, если случится худшее. Возможно ли это?
— Это приказ? — спросил полковник. — Или ты просто из тех, кто беспокоится?
— Боюсь, что это приказ, — сказал Конвей.
— Тогда это возможно.
Резкий щелчок поставил точку в разговоре.
Конвей намеревался снова присоединиться к Арратапеку, чтобы стать идеальным помощником своего начальника в том смысле, что у него будут готовы ответы еще до того, как будут заданы вопросы. Кроме того, он с иронией подумал, что ему придется заставить ВУХГ задавать правильные вопросы, чтобы он мог на них ответить.
На пятый день их общения Конвей сказал Арретапеку: — Меня заверили, что ваш пациент не страдает ни от физического состояния, ни от того, что требует психиатрической коррекции, поэтому я пришел к выводу, что вы пытаетесь произвести какие-то изменения в структуре мозга с помощью телепатии или каких-то других подобных средств. Если мои выводы верны, у меня есть информация, которая может вам помочь или, по крайней мере, заинтересовать. На моей родной планете в первобытные времена жила гигантская рептилия, похожая на пациента. Из останков, обнаруженных археологами, мы знаем, что у него был второй нервный центр, в несколько раз превышающий размер головного мозга, расположенный в области крестцовых позвонков, предположительно, для управления движениями задних ног, хвоста и так далее. Если дело обстоит именно так, то вам надо бы иметь дело с двумя мозгами вместо одного.
Ожидая ответа Арретапека, Конвей возблагодарил бога за то, что ВУХГ принадлежит к высоконравственному виду, который не одобряет использование своей телепатии против нетелепатов, иначе существо знало бы, что Конвей точно знал, что у их пациента есть два нервных центра — он это знал, потому что, однажды ночью, пока Арретапек медленно поглощал пищу, а Конвей и его пациент спали, коллега Конвея тайно использовал рентгеновский сканер и камеру для обследования ничего не подозревающего динозавра.
— Ваши выводы верны, — наконец сказал Арретапек, — и ваша информация интересна. Я не думал, что одно существо может обладать двумя мозгами. Однако это объясняет необычную сложность общения, которую я испытываю с этим существом. Я проведу расследование.
Конвей почувствовал, что в голове у него снова начинается зуд, но теперь, когда он знал, что это такое, он смог справиться с этим, не “ерзая”. Зуд прошел и Арретапек сказал: — Я получаю ответ. Впервые я получаю ответ.
У него в черепе снова возникло ощущение зуда, которое постепенно усиливалось… Это было не просто похоже на то, как муравьи с раскаленными клешнями грызут клетки его мозга, — мучительно думал Конвей, изо всех сил стараясь не двигаться и не отвлекать Арретапека теперь, когда у того, казалось, что-то получалось. Это было похоже на то, как если бы кто-то пробивал дыры в его бедном, дрожащем мозгу ржавым гвоздем. Такого раньше никогда не было, это была настоящая пытка.
Затем внезапно в ощущениях произошло едва заметное изменение. Не уменьшение, а как бы прибавление чего-то. У Конвея был краткий, ослепительный проблеск чего-то — это было похоже на музыкальную фразу, сыгранную на поврежденной записи, или на красоту шедевра, который треснул и изуродовался почти до неузнаваемости. Он понял, что на мгновение, сквозь искажающие волны боли, он действительно заглянул в разум Арретапека.
Теперь он знал все …
Реакции динозавра на воздействие ВУХГ продолжались весь день. Они была беспорядочными, жестокими и неконтролируемыми. После того, как одна особенно драматичная реакция привела к тому, что динозавр в панике повалил несколько акров деревьев, а затем в ужасе бросился в озеро, Арретапек объявил перерыв.
— Это бесполезно, — сказал доктор. — Существо не хочет использовать то, чему я пытаюсь его научить, а когда я форсирую процесс, оно начинает бояться.
В ровном, тоне переводчика не было никаких эмоций, но Конвей, которому удалось заглянуть в разум Арретапека, понял, какое горькое разочарование испытал тот. Ему отчаянно хотелось помочь, но он знал, что напрямую ничем не может помочь — Арретапек был тем, кто должен был сам выполнить эту работу, он мог только время от времени подталкивать события. Он все еще ломал голову в поисках решения этой проблемы, когда лег спать той ночью, и как раз перед тем, как заснуть, ему показалось, что он нашел его.
На следующее утро они выследили доктора Маннона, когда он входил в операционную ДБЛФ. Конвей спросил: — Сэр, не могли бы вы одолжить нам вашу собаку?
— По делу или просто так? — подозрительно спросил Маннон. Он был очень привязан к своей собаке, настолько, что нечеловеческие сотрудники подозревали их в симбиотических отношениях.
— Мы не причиним ей никакого вреда, — успокаивающе сказал Конвей. — Спасибо.
Он взял поводок у стажера-тралтана, державшего его, затем сказал Арретапеку: — Теперь возвращаемся в мою комнату…
Десять минут спустя собака с яростным лаем носилась по комнате Конвея, в то время как сам Конвей швырял в нее подушками. Внезапно одна из них попала точно в цель, опрокинув ее. Скребя лапами по пластиковому полу, она разразилась неистовым визгом и рычанием.
Конвей почувствовал, что его сбило с ног и он повис в воздухе на высоте восьми футов.
— Я и не подозревал, — прогремел голос Арретапека со своего места за столом, — что вы задумали это как демонстрацию земного человеческого садизма. Я потрясен, я в ужасе. Вы немедленно отпустите это несчастное животное.
Конвей сказал: — Отпустите меня, и я все объясню…
На восьмой день они вернули собаку доктору Маннону и вернулись к работе над динозавром. В конце второй недели они все еще работали, а Арретапек, Конвей и их пациент разговаривали, насвистывали, пищали и хрюкали на всех языках, которые использовались в больнице. Однажды они были в столовой, когда Конвей услышал, что диктор, который на заднем плане бубнил сообщения, теперь зовет его по имени.
О'Мара по внутренней связи монотонно повторял: — доктор Конвей, пожалуйста, не могли бы вы связаться с майором О'Марой по внутренней связи как можно скорее…
— Ивините, — сказал Конвей Арретапеку, который устроился на пластиковом блоке, который заведующий общепитом довольно демонстративно поставил на стол Конвея, и направился к ближайшему коммуникатору.
— Это не вопрос жизни и смерти, — сказал О'Мара, когда он позвонил и спросил, что случилось. — Я бы хотел, чтобы мне кое-что объяснили. Например:
— У доктора Хардина буквально пена идет изо рта, потому что пищевую растительность, которую он так тщательно выращивает, теперь приходится опрыскивать каким-то химикатом, который делает ее менее приятной на вкус, и почему определенное количество растительности сохраняет свой полный вкус, но находится на хранении? Что вы делаете с трехмерным проектором? И какое отношение ко всему этому имеет собака Маннона? О'Мара неохотно замолчал, чтобы перевести дух, а затем продолжил: — И полковник Скемптон говорит, что его инженеры из кожи вон лезут, устанавливая для вас двоих оборудование для тяговых и прессорных лучей — не то чтобы он сильно возражал против этого, но он говорит, что если бы все эти приспособления были направлены наружу, а не внутрь, то эта громадина бы вас раздавила и если мы будем валять дурака, то сможем сразиться с крейсером Федерации и разбить его в пух и прах.
— И его люди, ну… О'Мара старался поддерживать непринужденный тон, но было очевидно, что ему это дается с трудом. Многим из них приходится обращаться ко мне за профессиональной консультацией. Некоторые…некоторые из них, возможно, счастливчики, просто не верят своим глазам. Остальные предпочли бы розовых слонов.
Последовало недолгое молчание, затем О'Мара сказал: — Мэннон сказал мне, что вы придерживались высоких моральных принципов и ничего не сказали, когда он вас спросил…
— Извините, сэр, — неловко сказал Конвей.
— Но что, черт возьми, за ослепительное голубое пламя ты тут делаешь? Взорвался О'Мара, а затем добавил: — Что ж, в любом случае удачи тебе. Пошел вон.
Конвей поспешил присоединиться к Арретапеку и продолжить разговор с того места, на котором он был прерван. Когда они уходили, Конвей сказал: — С моей стороны было глупо не учитывать фактор роста. Но теперь, когда у нас есть…
— Глупо с моей стороны, друг Конвей, — поправил Арретапек своим бесцветным голосом. — Большинство твоих идей до сих пор успешно реализовывались. Ты оказал мне неоценимую помощь, так что иногда мне кажется, что ты угадал мою цель. Я надеюсь, что эта идея тоже сработает.
— Будем держать пальцы скрещенными.
В этот раз Арретапек не стал, как обычно, указывать на то, что, во-первых, он не верит в удачу, а во-вторых, что у него нет пальцев. Арретапек определенно начал лучше понимать обычаи людей. И теперь Конвею хотелось, чтобы высокомерный ВУХГ прочитал его мысли, просто чтобы существо знало, насколько он согласен с этим, как сильно он хочет, чтобы эксперимент Арретапека увенчался успехом сегодня днем.
Всю дорогу до корабля Конвей чувствовал, как в нем нарастает напряжение. Когда он давал инженерам и обслуживающему персоналу последние указания и убеждался, что они знают, что делать в любой чрезвычайной ситуации, он понимал, что слишком много шутит и смеется. Но потом все начали проявлять признаки напряжения. Однако чуть позже, когда он стоял менее чем в пятидесяти ярдах от пациента, а его оборудование было украшено гирляндами, как рождественская елка — антигравитационный ранец на поясе, трехдиапазонный локус проектор и вьювер на груди, а на плечах висел тяжелый радиоприемник, — его напряжение достигло высшей точки неподвижности и внешнего спокойствия, как пружина, которую уже нельзя сжать туже.
— Проекторная бригада готова, — произнес чей-то голос.
— Питание на месте, — ответил другой.
— Все рабочие, работающие с тяговым и прессорным лучом, на верхней палубе, — доложил третий.
— Хорошо, доктор, — сказал Конвей зависшему над ним Арретапеку и провел внезапно пересохшим языком по еще более сухим губам. — Делайте свое дело.
Он нажал кнопку на механизме локуса у себя на груди, и вокруг него и над ним немедленно возникло нематериальное изображение Конвея ростом в пятьдесят футов. Он увидел, как голова пациента поднялась, услышал тихое ржание, которое тот издавал, когда был взволнован или напуган, и которое так странно контрастировало с его массой, и увидел, как он тяжело попятился к кромке воды. Но Арретапек яростно воздействовал на два маленьких, почти рудиментарных мозга бронтозавра, посылая мощные волны спокойствия и уверенности, и огромная рептилия затихла. Очень медленно, чтобы не потревожить его, Конвей потянулся за спину, поднял что-то и положил перед собой. Над ним и вокруг него его пятидесятифутовое изображение проделало то же самое.
Но там, где опускалась огромная рука изображения, был пучок зелени, и когда кажущаяся твердой, но нематериальная рука поднималась вверх, пучок следовал за ней, удерживаемый на вершине трех управляемых с предельной осторожностью силовых лучей. Свежий, влажный пучок растений и пальмовых листьев был положен рядом со все еще беспокойным динозавром, по-видимому, рукой, которая затем убрала его. После того, что показалось Конвею вечностью, массивная, извилистая шея изогнулась вниз. Он начал ковыряться в зелени. Он начал покусывать…
Конвей повторял те же действия снова и снова. И все это время он и его пятидесятифутовое изображение придвигались все ближе.
Он знал, что бронтозавр мог бы в крайнем случае полакомиться растительностью, которая росла вокруг него, но с тех пор, как заработал опрыскиватель доктора Хардина, это было не очень приятно. Но он мог сказать, что эти лакомые кусочки были настоящими, прежними; свежими, сочными, сладко пахнущими продуктами, которые он когда-то знал и которые так необъяснимо исчезли в последнее время. Его откусывание превратилось в голодное чавканье.
Конвей сказал: — Хорошо. Стадия вторая…
Используя в качестве ориентира крошечный экран, который показывал связь его изображения с динозавром, Конвей снова потянулся вперед. Высоко вверху, на противоположной стене корпуса, включился другой невидимый силовой луч, синхронизируя свои движения с рукой, которая теперь, по-видимому, поглаживала широкую шею пациента, и оказывая сильное, но нежное давление. После первого мгновения паники пациент вернулся к еде и время от времени слегка вздрагивал. Арретапек сообщил, что ему понравилось это ощущение.
— Теперь, — сказал Конвей, — мы начнем действовать жестко.
Две огромные руки уперлись ему в бока, и мощное давление опрокинуло его с таким грохотом, что земля содрогнулась. Теперь, охваченный настоящим ужасом, он бешено колотил и дергался в тщетной попытке поднять свое тяжелое и неуклюжее тело на ноги. Но вместо того, чтобы нанести смертельный урон, огромные лапы продолжали только поглаживать. Бронтозавр успокоился и снова начал проявлять признаки удовольствия, когда руки переместились в новое положение. Тяговый и прижимной лучи одновременно подхватили лежащее тело, подняли его вертикально и опрокинули на противоположную сторону.
Используя антигравитационный пояс, чтобы увеличить свою подвижность, Конвей начал прыгать через бронтозавра и вокруг него, а Арретапек, который поддерживал связь с пациентом, постоянно сообщал о воздействии различных раздражителей. Он гладил, похлопывал, колотил и толкал гигантскую рептилию раздутыми, нематериальными руками и ногами. Он дергал ее за хвост и хлопал по шее, и все это время тяговые и прессорные лучи не отставали от него ни на шаг…
Нечто подобное случалось и раньше, не говоря уже о других вещах, которые, по слухам, довели одного инженера до запоя, а по меньшей мере четверых — до алкогольного опьянения. Но только после того, как был принят во внимание фактор размера, как это было сделано сегодня с этой чудовищной трехмерной проекцией, были получены такие многообещающие результаты. Раньше это было похоже на то, как если бы мышь трогала Святого Бернарда, в течение последней недели или около того — неудивительно, что бронтозавр был в безумной панике, когда с ним происходили всевозможные необъяснимые вещи, и единственной причиной, по которой он мог их видеть, были два крошечных существа, которые были ему едва видны!
Но вид, к которому принадлежал пациент, обитал на своей родной планете в течение ста миллионов лет, и сам он был невероятно долгоживущим. Хотя его мозг был крошечным, на самом деле он был намного умнее собаки, так что очень скоро Конвей заставил его сидеть, служить и подавать лапу.
А через два часа бронтозавр взлетел.
Он быстро поднялся с земли — чудовищный, неуклюжий и неописуемый объект с массивными ногами, совершающими непроизвольные движения, и огромной шеей, а хвост свисал вниз и медленно покачивался. — Очевидно, левитацией управлял мозг в крестцовой области, а не черепная коробка, — подумал Конвей, когда огромная рептилия приблизилась к связке пальмовых листьев, которые соблазнительно балансировали в двухстах футах над ее головой. Но это была мелочь, это была левитация, это было главное. Если только… — Ты помогаешь? — Конвей резко спросил Арретапека.
Ответ был по необходимости ровным и безэмоциональным, но если бы ВУХГ был человеком, это был бы вопль абсолютного триумфа.
— Добрая старушка Эмили! — крикнул кто-то в телефон Конвея, вероятно, один из операторов силового луча, а затем: — Смотрите, она проезжает мимо!
Бронтозавр промахнулся мимо подвешенного пучка листвы и продолжал быстро подниматься. Он предпринял неуклюжую, судорожную попытку дотянуться до него мимоходом, что привело к резкому вращению. Дальнейшие неистовые движения шеей и хвостом только усугубили ситуацию.
— Лучше уберите ее оттуда, — настойчиво произнес второй голос. — Это искусственное солнце может подпалить ей хвост.
— И это вращение вызывает беспокойство, — согласился Конвей. — Люди с тяговым лучом…!
Но он опоздал. Солнце, земля и небо закрутились в безумных петлях вокруг существа, которое до сих пор привыкло к твердой земле под ногами. Оно хотело вниз, или вверх, или еще куда-нибудь. Несмотря на отчаянные попытки Арретапека успокоить ее, она телепортировалась снова.
Конвей увидел, как огромная гора плоти и костей отлетела по касательной, по крайней мере, в четыре раза быстрее, чем ее первоначальная скорость. Он закричал: — Люди из сектора Н! Опустите ее, осторожно.
Но у людей с прессорным лучом не было ни времени, ни места, чтобы осторожно притормозить ее. Чтобы она не разбилась насмерть о поверхность — в том числе и о нижележащую обшивку, а затем не вылетела в открытый космос, — им пришлось постоянно, но решительно снижать скорость, и для бронтозавра это неизбежное резкое торможение, должно быть, было подобно физическому удару. Она снова телепортировалась.
— Сектор С, он приближается к вам!
Но в точке С повторилось то, что произошло в точке Н, зверь запаниковал и бросился в другом направлении. И так продолжалось до тех пор, пока огромная рептилия не начала метаться из одной части корабля в другую, пока …
— Скемптон слушает, — раздался бодрый властный голос. — Мои люди говорят, что крепления прижимных балок не рассчитаны на такие нагрузки. Они недостаточно прочны. Обшивка корпуса лопнула в восьми местах.
— Не могли бы вы…
— Мы устраняем течи так быстро, как только можем, — вмешался Скемптон, отвечая на вопрос Конвея прежде, чем тот успел его задать. — Но эти удары сотрясают корабль и он расползается на части…
В этот момент к ним присоединился доктор Арретапек.
— Доктор Конвей, — сказало существо, — хотя очевидно, что пациент проявил удивительные способности к своему новому таланту, его использование неконтролируемо из-за страха и замешательства. Я убежден, что этот травмирующий опыт нанесет непоправимый ущерб мыслительным процессам существа…
— Конвей, берегись! — крикнул он.
Рептилия остановилась почти на уровне земли в нескольких сотнях ярдов от них, а затем устремилась под прямым углом к тому месту, где находился Конвей. Но она двигалась по прямой внутри полой сферы, а поверхность изгибалась навстречу ей. Конвей увидел, как несущееся тело накренилось и закружилось, когда операторы лучевой установки отчаянно пытались уменьшить ее скорость. Затем внезапно могучее тело проломилось сквозь низкие, густо растущие деревья, затем оно пропахало широкую, неглубокую борозду в мягкой, болотистой почве, и перед ним выросла небольшая гора вырванной с корнем растительности, и Конвей оказался прямо на ее пути.
Прежде чем он успел отрегулировать управление своим антигравитационным ранцем, земля поднялась и обрушилась на него. Несколько минут он был слишком ошеломлен, чтобы понять, почему не может пошевелиться, затем увидел, что по пояс увяз в липком месиве из обломанных веток и грязной земли. Тяжесть и содрогания, которые он ощутил в земле, были вызваны тем, что бронтозавр поднимался на ноги. Он поднял глаза и увидел огромную массу, возвышающуюся над ним, увидел, как она неуклюже повернулась, и услышал чавкающие звуки, когда массивные ноги почти по колено погрузились в почву и подлесок.
Эмили снова направлялась к озеру, а между ней и водой был Конвей…
Он кричал и вырывался в отчаянной попытке привлечь к себе внимание, потому что антиграв и рация были разбиты, и он крепко застрял. Огромная гора рептилии надвигалась на него, огромная, медленно покачивающаяся шея заслоняла свет, а гигантская передняя лапа была готова убить и похоронить его в одно мгновение, как вдруг Конвея резко дернуло вверх и в сторону, туда, где в шаре плавал чернослив в сиропе.
— В волнении момента, — сказал Арретапек, — Я забыл, что для телепортации требуется механическое устройство. Пожалуйста, примите мои извинения.
В-все в порядке, — дрожащим голосом сказал Конвей. Он сделал усилие, чтобы успокоить свои расшатанные нервы, затем заметил на поверхности под собой команду, работавшую с прессорными лучами. Внезапно он крикнул: — Вызовите сюда еще одну радиостанцию и прожектор, быстро!
Через десять минут он готов был продолжать, хоть и был весь в синяках и ссадинах. Он стоял у кромки воды, а Арретапек нависал над его плечом, и его пятидесятифутовое изображение снова возвышалось над ним. Врач ВУХГ, находившийся в контакте с бронтозавром под поверхностью озера, сообщил, что успех всего предприятия висел на волоске. Пациент пережил то, что было для него потрясением, но тот факт, что теперь он находился в безопасности под водой, где до сих пор искал убежища от голода и нападений своих врагов, вместе с ментальными заверениями Арретапека оказывал успокаивающее воздействие.
Временами с надеждой, временами в полном отчаянии Конвей ждал. Иногда сила его чувств заставляла его ругаться. Это не было бы так плохо, не значило бы для него так много, если бы он не понял, в чем заключалась цель Арретапека, или если бы ему не начал так нравиться этот довольно чопорный и чрезмерно снисходительный комочек слизи. Но любое существо с таким складом ума, которое намеревалось сделать то, что оно надеялось сделать, имело право на снисхождение.
Внезапно огромная голова показалась над поверхностью, и огромное тело выплыло на берег. Медленно, тяжело задние лапы согнулись пополам, а длинная, сужающаяся к концу шея вытянулась вверх. Бронтозавр снова захотел поиграть.
Что-то застряло в горле Конвея. Он посмотрел туда, где лежала дюжина пучков сочной зелени, готовых к употреблению, и один из них уже был пододвинут к нему. Он резко махнул рукой и сказал: — О, отдайте ей все, она этого заслужила…
…Так что, когда Арретапек увидел условия в мире пациента, — немного натянуто произнес Конвей, — и его способность предвидеть будущее подсказала ему, каким будет наиболее вероятное будущее бронтозавра, он просто должен был попытаться изменить это.
Конвей находился в кабинете главного психолога, составляя предварительный устный отчет, и его окружали сосредоточенные лица О'Мары, Хардина, Скемптона и директора больницы. Он чувствовал себя совсем не уютно, когда, прочистив горло, продолжил: — Но Арретапек принадлежит к древней, гордой расе, и телепатия добавляет ему чувствительности — телепаты действительно чувствуют, что о них думают другие. То, что предложил Арретапек, было настолько радикальным, что в случае неудачи он выставил бы себя и свою расу на посмешище, поэтому он просто обязан был быть скрытным. Условия на планете бронтозавров указывали на то, что после вымирания крупных рептилий разумных форм жизни не возникнет, и по геологическим меркам это вымирание не заставит себя долго ждать. Вид, к которому принадлежал пациент, существовал долгое время — бронированный хвост и амфибийная природа позволили ему выжить среди более хищных и специализированных современников, — но климатические изменения были неизбежны, и он не мог следовать за солнцем к экватору, поскольку поверхность планеты состояла из большого количества островных континентов. Бронтозавр не смог бы пересечь океан. Но если бы удалось заставить этих гигантских рептилий развить пси-способность к телепортации, океанский барьер исчез бы, а вместе с ним исчезла бы и опасность, связанная с наступающим холодом и нехваткой пищи. Именно это удалось сделать доктору Арретапеку.
В этот момент вмешался О'Мара: — Если Арретапек наделил бронтозавра способностью телепортироваться, воздействуя непосредственно на его мозг, почему то же самое нельзя сделать и для нас?
— Вероятно, потому, что мы прекрасно обходимся без этого, — ответил Конвей. — Пациенту, с другой стороны, показали и дали понять, что эта способность необходима для его выживания. Как только это будет реализовано, способность будет использоваться и передаваться дальше, потому что она скрыта почти у всех видов. Теперь, когда Арретапек доказал, что эта идея возможна, вся его раса захочет в ней поучаствовать. Развитие интеллекта на планете, которая в противном случае была бы мертвой, — это тот большой проект, который привлекает таких высокоинтеллектуальных людей…
Конвей думал о том единственном проблеске прозрения, который он получил, заглянув в разум Арретапека, о цивилизации, которая разовьется в мире бронтозавров, и о чудовищных, но удивительно грациозных существах, которые будут там обитать в далеком-далеком будущем. Но он не высказал этих мыслей вслух. Вместо этого он сказал: — Как и большинство телепатов, Арретапек был щепетилен и склонен пренебрегать чисто физическими методами исследования. Так продолжалось до тех пор, пока я не представил доктору собаку Маннона, и указал на то, что хороший способ заставить животное использовать новую способность — это научить его трюкам с ней, что у нас и получилось. Я показал этот трюк, когда я бросаю в собаку подушками, и после недолгой борьбы с ними она складывает их в кучу и позволяет мне набросать на них подушки, демонстрируя таким образом, что простодушные существа не возражают, конечно, в определенных пределах, против небольшой драки.
— Так вот, — сказал О'Мара, задумчиво глядя в потолок, — чем вы занимаетесь в свободное время..
Полковник Скемптон кашлянул. Он сказал: — Вы преуменьшаете свою роль в этом деле. Ваша предусмотрительность в том, что вы нашпиговали этот корабль тяговыми и прессорными лучами…
— Есть еще кое-что, прежде чем я закончу, — поспешно вмешался Конвей. — Арретапек слышал, как кто-то из мужчин называл пациентку Эмили. Хотелось бы знать, почему.
— Еще бы, — с отвращением сказал О'Мара. Он поджал губы, затем продолжил: — По-видимому, кто-то из обслуживающего персонала, увлекается древней литературой, — сестры Бронте, Шарлотта, Эмили и Энн, если быть точным, — окрестили нашу пациентку-бронтозавра — Эмили. Должен сказать, что я испытываю патологический интерес к уму, который мыслит подобным образом… О'Мара выглядел так, словно в комнате стоял неприятный запах.
Конвей сочувственно застонал. Когда он повернулся, чтобы уйти, то подумал, что его последней и самой трудной работой, возможно, будет объяснить высоколобому доктору Арретапеку, что такое каламбур.
На следующий день Арретапек и динозавр уехали, офицер транспортной службы, в обязанности которого входило обеспечение больницы всем необходимым, вздохнул с облегчением, и Конвей снова оказался на дежурстве в палате. Но на этот раз он был не просто медицинским механиком. Его назначили заведующим отделением детской, и, хотя ему приходилось пользоваться данными, лекарствами и историями болезни, предоставленными Торннастором, диагностом, заведующим патологическим отделением, никто не дышал ему в затылок. Он мог ходить по своему отделению и говорить себе, что это его подопечные. И О'Мара даже пообещал дать ему помощника!
С тех пор, как вы впервые прибыли сюда, было очевидно, — сказал ему майор, — что вы охотнее общаетесь с инопланетянами, чем с представителями своего собственного вида. Поручение вам доктора Арретапека было испытанием, которое вы выдержали с честью, и ассистент, которого я назначу вам через несколько дней, может стать еще одним.
О'Мара помолчал, удивленно покачал головой и продолжил: — Ты не только исключительно хорошо ладишь с инопланетянами, но я не слышал ни единого шепотка о том, что ты охотишься за женщинами нашего вида…
— У меня нет времени, — серьезно ответил Конвей. — Сомневаюсь, что оно у меня когда-нибудь появится.
— Ну, женоненавистничество — это допустимый невроз, — ответил О'Мара, а затем перешел к обсуждению новой ассистентки. Впоследствии Конвей вернулся в свои палаты и работал гораздо усерднее, чем если бы ему в затылок дышал старший врач. Он был слишком занят, чтобы прислушиваться к слухам, которые начали распространяться о странном пациенте, поступившем в Третье наблюдательное отделение.
Хотя Госпиталь располагал огромными медицинскими и техническими возможностями, что выдвинуло его на первое место среди заведений подобного рода в цивилизованной Галактике, случалось, прибывшему туда пациенту уже ничем нельзя было помочь. В данном случае пациент относился у типу СРТТ, такие в Госпитале ещё не появлялись. Он напоминал амебу и мог вытягивать конечности, органы чувств или защитные приспособления, что было нужно в зависимости от обстановки, и обладал совершенно фантастической приспособляемостью, так что трудно было представить, как он вообще может заболеть.
Больше всего удивило полное отсутствие симптомов заболевания. Не было ни столь обычных для внеземных форм особо беспокоящихся явно видимых органических нарушений, ни намека на присутствие вредных микроорганизмов.
Пациент попросту таял — тихо, без волнений и шума, словно кусок льда в теплой комнате. Перепробовали все средства, но ничто не помогало.
Диагносты и младшие врачи, следившие за больным, мало-помалу приходили к печальному выводу, что бесконечная вереница медицинских процедур, с унылым однообразием проводимых в Двенадцатом секторе Госпиталя, вскоре будет не нужна.
— Полагаю, лучше начать с самого начала, — сказал доктор Конвей, стараясь не смотреть на радужные, не совсем атрофировавшиеся крылья своего нового ассистента. — Начнем с Приемного покоя.
И они направились к Приемному покою. Конвей ждал, как ассистент отреагирует на его слова. Он предпочел идти шага на два впереди своего спутника — не из невежливости, а потому что боялся, приблизившись, нанести ассистенту тяжелые физические увечья.
Ассистент относился к типу ГЛНО. Он был шестиногим панцирным, похожим на насекомое, обитателем планеты Цинрусс. Сила тяжести на его родной планете была в двенадцать раз меньше земной. Поэтому насекомые там достигли таких размеров и стали господствующей формой жизни. На ассистенте было два антигравитационных пояса — без них его давно бы раздавило.
Возможно, ему хватило бы и одного, но Конвей не мог осуждать его за желание подстраховаться. Ассистент был тонким, неловким и на удивление хрупким. Звали его доктор Приликла.
Конвей знал, что Приликла не новичок в медицине — у него был опыт работы и на своей планете, и в галактических госпиталях, но масштабы Главного госпиталя, естественно, подавляли его. В обязанности Конвея входило не только руководить Приликлой, но и заботиться о нем, а затем, когда срок работы Конвея в детском отделении истечет, передать его Приликле. Очевидно, директор Госпиталя решил, что существа, выросшие в условиях низкого давления, обладают повышенной чувствительностью и тонкостью ощущений, а потому лучше других способны опекать инопланетных детенышей.
«И это справедливо, — подумал Конвей, метнувшись в сторону, чтобы прикрыть собой Приликлу от протопавшего по коридору на шести слоновьих ногах практиканта-тралтана. — Сможет ли Приликла вообще сотрудничать со своими массивными и неуклюжими коллегами?»
— Конечно, вы понимаете, — сказал Конвей, подводя Приликлу к Контрольному центру Приемного покоя, — что порой доставка больного в Госпиталь чрезвычайно сложна. С маленькими пациентами все просто, но вот с тралтанами или сорокафутовыми АУГЛами с Чалдерскола… — Конвей прервал себя на полуслове и заключил: — Вот мы и пришли.
Сквозь широкую прозрачную стену секции виднелись три контрольных пульта. За одним из них сидел похожий на красного медвежонка нидианец.
Индикаторы на пульте показывали, что он установил контакт с приближающимся к Госпиталю кораблем.
— Послушайте… — начал Конвей.
— Пожалуйста, сообщите, кто вы, — произнес нидианец на своем быстром, лающем языке, который, пройдя сквозь транслятор Конвея, превратился в английский. Приликла услышал эту же фразу на гладком, лишенном эмоций цинруссианском языке. — Кто вы? Пациент, гость или сотрудник? Ваша физиологическая принадлежность?
— Гость, — последовал ответ с корабля. — Человек.
После небольшой паузы дежурный, подмигнув стоявшим за прозрачной стеной Конвею и Приликле, произнес:
— Будьте любезны сообщить вашу физиологическую характеристику. Все разумные существа называют себя людьми, а нелюдьми считают остальных. Так что ваша информация лишена смысла…
Конвей почти не слышал дальнейшего разговора, пытаясь представить, как может выглядеть СРТТ — существо с такой физиологической характеристикой. Двойное Т означало, что его форма и физиологические данные могут изменяться, Р — что оно способно выдерживать высокие температуры и давление, а уж С… Не находись это существо вблизи Госпиталя, Конвей никогда бы не поверил, что оно вообще может существовать.
К тому же гость оказался важной персоной — рангом не ниже диагноста.
Дежурный поспешно передавал сообщения о его прилете медицинскому персоналу Госпиталя, и Конвею захотелось поглядеть на это в высшей степени необычное существо, однако его остановила мысль, что, подглядывая, он тем самым подает плохой пример Приликле. К тому же Конвей ещё недостаточно знал своего ассистента: а если он принадлежит к тем особенно чувствительным существам, которые считают, что, глазея на них ради любопытства, им наносят тяжкое оскорбление?
— Если это не станет помехой для более важных дел, — послышался из аппарата ровный голос Приликлы, — я бы хотел посмотреть на нового гостя.
«Слава Богу!» — с облегчением подумал Конвей, но сделал вид, что колебался. Наконец он сказал:
— В обычных обстоятельствах я бы на это не согласился, но поскольку шлюз, через который СРТТ попадает в Госпиталь, находится неподалеку отсюда и мы имеем немного свободного времени, думаю, что могу удовлетворить ваше любопытство. Прошу вас, доктор, следуйте за мной.
Помахав на прощанье мохнатому дежурному, Конвей подумал, как хорошо, что транслятор не сможет передать Приликле иронию его последних слов, иначе ассистент мог догадаться, как кстати пришлось его предложение. И тут Конвея осенило. Он вспомнил, что Приликла является эмпатом. С момента их знакомства он был немногословен, однако все его высказывания удивительным образом соответствовали чувствам Конвея. Нет, Приликла не был телепатом, он не мог читать мыслей, — но он улавливал чувства и эмоции и, конечно же, ощутил любопытство Конвея.
Конвей досадовал на себя — как он мог забыть об эмпатических способностях ассистента. «Ещё неизвестно, кто кого использовал тут в своих интересах?» — подумал он.
Шестой шлюз, через который должен был войти СРТТ, находился в нескольких минутах ходьбы от них, если идти коротким путем — по заполненному водой коридору, мимо операционной АУГЛов и через хирургическое отделение хлородышащих ПВСЖ. Но тогда пришлось бы одевать легкие водолазные костюмы. Для Конвея тут проблем не было, но он весьма сомневался, быстро ли справится с этим многоногий Приликла. Пришлось выбрать кружной путь и поторопиться.
Их обогнали тралтанин с золотым шевроном диагноста и инженер с Земли.
ФГЛИ катился, словно атакующий танк, и человек торопливо семенил сзади, чтобы не отстать. Конвей с Приликлой прижались к стене, уступая дорогу уважаемому диагносту (а также не рискуя попасть под него), затем продолжили свой путь. Из разговора обогнавших они поняли, что тралтан с инженером входят в комиссию по встрече СРТТ, а судя по недовольному тону земного инженера, могли заключить, что гость прибыл раньше, чем на то рассчитывали.
Повернув за угол, они остановились неподалеку от громадного входного шлюза. Конвей едва сдержал улыбку при виде того, как по всем трем коридорам, сходившимся на этом уровне, как и по коридорам высшего и низшего уровней, соединенным покатыми пандусами, к шлюзовой камере спешили члены комиссии. Кроме тралтанина и человека, которые их обогнали, у люка собрались ещё один тралтан, две гусеницы ДБЛФ и тонкий, покрытый мембранами илленсанин в прозрачном защитном скафандре, только что появившийся из смежного, заполненного хлором коридора в секции ПВСЖ. Все они устремились к открывающемуся люку. Это позабавило Конвея — ему представилось, как все они столкнутся в одной точке…
Но пока он улыбнулся собственным мыслям, совершенно неожиданно комедия превратилась в трагедию.
Когда люк открылся и гость ступил на площадку, глазам Конвея предстало крокодилообразное существо со щупальцами, на концах которых были роговые наконечники. Ничего подобного Конвею видеть не доводилось. И вдруг существо метнулось на ближайшую из спешащих к нему фигур. Жертвой оказался маленький ПВСЖ. Казалось, все закричали одновременно, так что трансляторы из-за перегрузки издали лишь пронзительный визг.
Увидев перед собой зубы и роговые щупальца напавшего гостя, илленсанин ПВСЖ, без сомнения, подумал, о непрочности искусственной оболочки, которая защищала его от воздуха, и бросился к люку, что отделял его от собственной секции. На пути гостя оказался тралтанин, пытавшийся его усмирить, но гость отогнал его и метнулся к тому же люку.
Люки между коридорами, как правило, были оборудованы автоматикой: первая дверь раскрывалась в то самое мгновение, когда вторая закрывалась, чтобы не ждать, пока в переходной камере сменится воздух, ПВСЖ, преследуемый взбесившимся гостем, решил, что его скафандр поврежден клыками СРТТ и ему угрожает отравление кислородом. Очевидно, в испуге он не придал значения тому, что пасть не успевает войти в первую дверь, как откроется вторая, и тогда первой дверью прибывшего разрежет пополам…
В сумятице Конвей не заметил, кто именно догадался нажать запасную кнопку, открывавшую обе двери одновременно, и тем самым спас жизнь гостю.
СРТТ был спасен, но сквозь открытые двери вырвались густые желтоватые облака хлора. И, прежде чем Конвей успел что-либо предпринять, датчики атмосферы на стенах коридора включили сигнал тревоги и одновременно задраили все двери вокруг, так что собравшиеся у шлюза оказались в ловушке.
В первый миг Конвей едва подавил в себе желание кинуться к герметической двери и колотить по ней кулаками. Однако, одумавшись, решил пробиться сквозь ядовитый туман к межсекционному люку. Но тут он увидел, что туда же устремились инженер и одна из гусениц ДБЛФ. Однако клубы хлора там были столь густыми, что Конвея охватило сомнение, не погибнут ли они, прежде чем успеют надеть скафандры. Удастся ли ему самому добраться до люка, думал Конвей. Там, в переходной камере, согласно правилам находились шлемы с десятиминутным автономным питанием. Но чтобы добраться до шлема, придется на три минуты задержать дыхание и зажмуриться — стоит вдохнуть газ или открыть глаза и потеряешь способность двигаться. Но в то же время как, ничего не видя перед собой, пробраться сквозь шевелящуюся массу тралтанских ног и щупалец, перекрывших коридор?
Вдруг он услышал голос Приликлы:
— Простите, но атмосфера хлора для меня смертельна.
С Приликлой происходило что-то странное. Его длинные многосуставчатые ноги приплясывали и дергались, словно в диком ритуальном танце, а два из четырех манипуляторов (обладание ими и принесло его расе славу хирургов) орудовали предметами, похожими на рулоны прозрачного пластика. Конвей не успел разглядеть, как это случилось, но вдруг его ассистент оказался закутанным в прозрачную оболочку. Из нее высовывались шесть ног и два манипулятора, которые быстро заклеивали отверстия вокруг всех конечностей.
Все тело Приликлы вместе с крыльями и двумя другими манипуляторами оказалось в герметичной оболочке, которая раздулась.
— Я и не знал, что вы… — начал было Конвей, и тут у него родилась надежда:
— Послушайте, — взмолился он, — делайте то, что я вам скажу. — Достаньте мне шлем. И побыстрее…
Однако прежде чем он успел пояснить все своему ассистенту, надежда его умерла так же внезапно, как и возникла. Конечно, Приликла мог найти шлем, но как ему пробраться к люку через эту массу тел на полу? Случайный удар может оторвать ему ногу или раздавить панцирь. Он не имеет права просить Приликлу — это равносильно убийству.
Конвей хотел было уже отказаться от просьбы, сказав Приликле, чтобы тот отошел в сторону и позаботился о своем спасении, как вдруг ассистент пересек коридор, взбежал вверх по стене, оказался на потолке и пропал в хлорном тумане. Только тут Конвей вспомнил, что у многих насекомых имеются присоски на ногах, и к нему вновь вернулась надежда. Теперь он снова обратил внимание на то, что творится вокруг.
Динамик поблизости сообщал на весь Госпиталь, что в районе шестого шлюза произошло отравление атмосферы; сигнальное устройство, мигая красным огнем, издавало резкий звенящий звук: в Отделении обслуживания старались узнать, есть ли кто-нибудь в отравленной зоне, Конвей схватил микрофон:
— Тише! — крикнул он. — Слушайте! Говорит Конвей, я рядом с шестым шлюзом. Два ФГЛИ, два ДБЛФ, один ДБДГ отравлены хлором, но пока ещё живы.
Один ПВСЖ в поврежденном скафандре и отравленный кислородом, возможно, ранен, и один…
Внезапное жжение и резь в глазах заставили Конвея бросить микрофон.
Он отступил назад, пока не уперся спиной в герметичную дверь, глядя, как желтый туман подползает все ближе. Ему не было видно, что происходит в коридоре, и показалось, что прошла вечность, прежде чем на потолке над головой появилась странная фигура Приликлы.
Принесенный Приликлой шлем на самом деле был кислородной маской. Кислород выделялся, как только маску плотно прижимали к лицу. Кислорода в ней хватало минут на десять, но, надев маску и избавившись от смертельной опасности, Конвей обнаружил, что может мыслить куда трезвее.
Прежде всего он проник в открытый люк, что вел в хлорную секцию. ПВСЖ лежал неподвижно у самой двери, и по его телу расползались серые пятна — ранняя стадия рака кожи. Для ПВСЖ кислород был крайне опасен. Конвей осторожно оттащил илленсанина в глубь секции, к ближайшему складскому помещёнию. Давление здесь было несколько выше, чем в кислородных отсеках, и для ПВСЖ воздух был достаточно чист. СРТТ нигде не было видно.
Прихватив с собой несколько плетеных пластиковых матов, заменявших в этой секции простыни, Конвей вернулся в коридор. Он поделился с Приликлой своим планом действий. Затем пробрался сквозь груду неподвижных или едва шевелящихся тел к шестому шлюзу и открыл его. Внутри, в камере, стояли в ряд баллоны с кислородом. Взяв два из них, он выбрался наружу и тут увидел инженера, которому как-то удалось надеть скафандр. Но инженер был ослеплен и, заходясь в кашле, брел по коридору. На помощь его рассчитывать не приходилось.
Приликла уже покрыл пластиковым матом одного из пострадавших. Конвей отвинтил кран баллона с кислородом, сунул его под мат и следил, как пластиковая простыня раздувается пузырем и подрагивает под давлением воздуха. Это была самая примитивная кислородная палатка, но ничего лучше в этот момент он придумать не мог. Конвей отправился за новыми баллонами.
В третий раз вернувшись с баллонами, Конвей заметил тревожные признаки. Его бросило в пот, голова раскалывалась, а перед глазами плясали черные точки — запас воздуха в маске подходил к концу. Давно пора было сорвать шлем, сунуть голову под простыню и ждать появления спасателей. Он сделал несколько шагов к покрытой простыней фигуре… и пол метнулся ему навстречу. Сердце оглушительно колотилось в груди, легкие жгло, и не было сил сорвать шлем…
Из глубокого обморока Конвея вывела боль: что-то с силой нажимало ему на грудь. Стараясь превозмочь боль, он открыл глаза.
— Слезьте с меня, черт возьми! Со мной все в порядке, — выдавил Конвей.
Могучий практикант, с энтузиазмом делавший ему искусственное дыхание, поднялся на ноги и сказал:
— Когда мы добрались до этого шлюза, ваш кузнечик сказал, что вы уже отдали концы. Я было испугался. То есть… чуть-чуть испугался. — Он усмехнулся и добавил:
— Если вы в состоянии двигать ногами и языком, с вами хотел бы поговорить О'Мара.
Что-то пробурчав, Конвей поднялся. Вентиляторы и фильтрующие установки в коридоре быстро очищали воздух от последних следов хлора, пострадавших эвакуировали — некоторых на носилках, прикрытых кислородными палатками, остальные ушли сами, поддерживаемые спасателями. Конвей потрогал ссадину на лбу — практикант слишком резко сорвал шлем, — а потом несколько раз глубоко втянул свежий воздух, чтобы убедиться, что кошмар позади.
— Благодарю, доктор, — прочувствованно сказал он.
— Не за что, доктор, — ответил практикант.
Они нашли О'Мару в Научном секторе. Главный психолог не стал тратить времени на вступление. Он указал Конвею на стул, Приликле на нечто вроде сюрреалистической корзины для бумаг и рявкнул:
— Что там произошло?!
В комнате был полумрак, только поблескивали огоньки на пульте и перед О'Марой горела настольная лампа. Конвей видел лишь сильные кисти рук, высовывающиеся из темно-зеленых форменных рукавов, и серые холодные глаза на затененном лице. Кисти рук не шевельнулись, и, пока Конвей говорил, О'Мара ни на миг не отвел глаз от его лица.
Когда Конвей кончил, О'Мара вздохнул и несколько секунд молчал. Затем произнес:
— У шестого шлюза находились четверо из наших ведущих диагностов. Это куда больше, чем Госпиталь может позволить себе потерять. Решительные действия, предпринятые вами, спасли жизнь по крайней мере троим из них.
Так что вас можно считать героями. Однако я не заставлю вас краснеть и не стану останавливаться на этом. Более того, — сухо добавил он, — я не намерен смущать вас вопросом, почему вы там вообще оказались.
Конвей кашлянул.
— Но что бы мне хотелось знать, — проговорил он, — так это почему взбесился СРТТ? Проще всего предположить, что он перепугался, увидев бегущих навстречу. Но ни одно разумное существо не стало бы так себя вести. Сюда допускаются лишь члены правительств или специалисты — ни тех, ни других не испугаешь внешним видом инопланетных существ. Кстати, почему так много диагностов явилось его встречать?
— Они явились потому, — ответил О'Мара, — что им хотелось увидеть, как выглядит СРТТ в тот момент, когда не пытается казаться похожим на что-то другое. Эта информация могла пригодиться им для лечения пациента, которым они сейчас занимаются. Кроме того, сталкиваясь с совершенно неизвестной формой жизни, невозможно предугадать, как именно поступит то или иное существо. И, наконец, наш гость не относиться к числу обычных посетителей. Нам пришлось нарушить правила, потому что его родитель находится в Госпитале на излечении. И положение его безнадежно.
— Понятно, — тихо сказал Конвей.
Лейтенант мониторов, войдя в комнату, поспешил к О'Маре.
— Простите, — перебил он. — Мне удалось обнаружить кое-что, что может помочь нам в поисках. Медсестра ДБЛФ сообщила, что видела ПВСЖ, который удаляется от места происшествия как раз во время инцидента. С точки зрения гусениц ДБЛФ, эти ПВСЖ красотой не отличаются, но сестра уверяет, что ей попался на глаза просто урод. Такой урод, что сестра решила, будто он пациент, страдающий черт знает чем…
— Вы проверили, нет ли среди пациентов ПВСЖ, пораженного этой болезнью?
— Да. Такого не обнаруживалось.
О'Мара внезапно помрачнел.
— Хорошо, Карсон, вы знаете, что надо делать, — он кивнул, отпуская офицера.
Во время разговора Конвей с трудом сдержался. Когда лейтенант ушел, он выпалил:
— У существа, что вышло из шлюза, были щупальца… и… в любом случае он ничуть не был похож на ПВСЖ. Я знаю, что СРТТ может изменять свою физиологическую структуру, но так радикально и с такой быстротой…
О'Мара резко поднялся.
— Мы в сущности ничего не знаем об этой форме жизни, — сказал он, — не знаем ни его желаний, ни требований, ни возможностей, ни эмоциональных реакций — и нам предстоит это срочно выяснить. Я намерен сесть на шею Колинсону из Отдела связи. Посмотрим, что он сможет откопать. Надеюсь удастся узнать что-нибудь о его образе жизни, эволюции, культурных, социальных влияниях и так далее. Нельзя же, чтобы наш гость носился по Госпиталю — он может наделать бед, не ведая, что творит.
— Вот чего я хочу от вас двоих, — продолжал О'Мара. — Следите, не появятся ли странные пациенты или детеныши в Детском отделении. Карсон только что отправился в Узел связи, чтобы объявить об этом по интеркому.
Если вы найдете кого-нибудь, кто напомнит вам сбежавшего СРТТ, обращайтесь с ним нежно. Приближайтесь к нему осторожно, избегая резких движений, не сбивайте его с толку, не говорите с ним все хором. И немедленно поставьте меня в известность.
Выйдя от О'Мары, Конвей решил, что может отложить обход палат ещё на час, и отправился с Приликлой в громадное помещeние, служившее столовой для теплокровных, кислорододышащих сотрудников Госпиталя.
После обеда Конвей пригласил Приликлу в одну из палат, которая была у него под особым наблюдением. По дороге он продолжал вводить ассистента в курс дела. Госпиталь состоял из трехсот восьмидесяти четырех уровней, и в нем были тщательно воссозданы условия жизни шестидесяти восьми различных форм разумной жизни, известных Галактической Федерации. Конвей не стремился подавить Приликлу громадой Госпиталя или хвастать своей работой в столь прославленном учреждении, хотя он был несказанно горд этим. Он не был уверен, что ассистент подготовлен к условиям, в которых ему предстоит работать…
Тем временем настенные динамики периодически сообщали о ходе поисков пропавшего СРТТ. Его все ещё не нашли, хотя уже неоднократно задерживали ни в чем не повинных прохожих и все чаще кому-нибудь казалось, что он видел гостя. Совсем было забыв о СРТТ, Конвей теперь все больше беспокоился при мысли о том, что беглец может натворить в детском отделении, а также о том, что могут сделать с ним кое-кто из детенышей.
Если бы только побольше знать о СРТТ! Конвей решил позвонить О'Маре.
— Мы получили информацию, что СРТТ эволюционировали на планете, имеющей эксцентрическую орбиту, — сказал ему главный психолог. — Геологические, климатические и температурные колебания там настолько велики, что её обитатели выработали невероятную приспособляемость. До возникновения цивилизации основным способом защиты у жителей этой планеты была особого рода мимикрия — способность наводить страх или копировать внешний вид своих врагов. Постепенно мимикрия сделалась настолько привычной, что СРТТ стали менять свой внешний вид бессознательно. Живут они очень долго — вот, пожалуй, все, что удалось выяснить из доклада тех, кто открыл эту планету. Известно ещё, что эти существа никогда не болеют.
— Понятно, — кивнул Конвей.
— Кстати, у них есть обычай: при смерти родителя непременно должен присутствовать не старший, а самый младший по возрасту ребенок, — продолжал О'Мара. — Между родителями и последним из его детей существует весьма сильная эмоциональная связь. Масса и размеры нашего беглеца указывают на то, что он очень молод. Не младенец, но и далеко не взрослая особь.
После паузы О'Мара продолжал:
— С точки зрения противопоказаний, метановая секция для нашего беглеца слишком холодна, а радиоактивные палаты слишком «горячи». Вряд ли он сунется и в «турецкую баню» на восемнадцатом уровне — там ему пришлось бы дышать перегретым паром. Зная это, вы теперь можете предположить, где он скорее всего может объявиться.
— Хорошо бы взглянуть на родителя СРТТ, — сказал Конвей. — Это возможно?
О'Мара молчал, потом ответил:
— Это нелегко сделать. Пациента окружает столько диагностов и специалистов высокого класса… Заходите ко мне после обхода, я постараюсь что-нибудь сделать.
— Спасибо. — Конвей отключил связь.
Он все ещё ощущал беспокойство, связанное с гостем.
Раз не удалось поймать беглеца, значит, СРТТ не настолько молод и глуп, чтобы не знать, как открываются люки между секторами…
Стараясь заглушить тревогу, Конвей принялся рассказывать Приликле о пациентах, помещённых в следующей палате и мерах, которые приходится принимать, чтобы с ними управиться.
В палате было двадцать восемь детенышей ФРОБов — приземистых, на редкость мощных существ, оболочка которых представляла собой подвижную броню. Взрослые ФРОБы из-за своей массивности двигались медленно и были неуклюжи, но малыши могли передвигаться чрезвычайно быстро. В этой палате требовались скафандры высокой защиты, врачи и сестры входили туда только в случае крайней необходимости. Пациентов для осмотра поднимали с помощью крана под самый потолок, где их анестезировали раньше, чем разжимались захваты. Наркоз вводился длинной и очень крепкой иглой, которую приходилось втыкать в одно из немногих незащищенных мест — между задней ногой и животом.
— Боюсь, вы переломаете немало игл, прежде чем приспособитесь колоть ФРОБов, — сказал Конвей. — Но не беспокойтесь об этом и не думайте, что вы тем самым причиняете им боль. У этих крошек такие крепкие нервы, что, взорвись рядом бомба, они и бровью не поведут.
Врачи быстро направились к палате ФРОБов. Казалось, тоненькие ножки Приликлы заполняют все помещeние, однако он умудрился ни разу не задеть Конвея. Конвей уже избавился от ощущения, будто идет по тонкому льду, и больше не боялся дотронуться до ГЛНО, опасаясь, что ассистент рассыплется, стоит его только коснуться. Приликла уже не раз демонстрировал свое умение избегать нежелательных контактов и столкновений и делал эго не без известной грации.
«Все-таки человек может работать с кем угодно» — подумал Конвей.
— Вернемся к нашим толстокожим пациентам, — сказал он. — Они крепкие, но в детстве сопротивляемость микроорганизмам и вирусным инфекциям у них невысокая. С возрастом они вырабатывают необходимые антитела, и взрослые ФРОБы, как правило, здоровы, но малыши…
— …с легкостью подхватывают любую болезнь, — вставил Приликла, — и стоит только открыть новую, как они тут же заболевают и ею.
Конвей засмеялся.
— Я совсем забыл, что вам, наверно, уже приходилось сталкиваться с ФРОБами и вы знаете — болезни у них редко приводят к смертельному исходу, но их лечение представляет собой столь длительный, сложный и неблагодарный процесс, потому что они немедленно заболевают чем-нибудь ещё. Здесь нет ни одного тяжелого случая, и мы держим всех тут, а не в обычном госпитале, потому что надеемся создать сыворотку, предохраняющую их от этой инфекции, и выработать у них иммунитет, раньше чем… Стойте! — вдруг прошептал Конвей. Приликла замер, широко расставив длинные ноги, и уставился на существо, которое появилось на перекрестке коридоров.
На первый взгляд существо казалось илленсанином. Бесформенное тонкое тело с сухими, шуршащими мембранами, соединяющими нижние и верхние конечности, без сомнения, принадлежало дышащему хлором ПВСЖ. Но при этом у него имелись щупальца, будто пересаженные от ФГЛИ, покрытая мехом грудь, как у ДБЛФ, и, подобно им, он дышал воздухом, насыщенным кислородом.
Это мог быть только беглец.
Вопреки всем законам физиологии Конвей почувствовал, как его сердце отчаянно забилось в горле, и, вспомнив строгий наказ О'Мары не испугать беглеца, лихорадочно пытался найти какие-нибудь добрые успокаивающие слова. Но СРТТ, заметив доктора и ассистента, бросился бежать, и Конвею ничего не оставалось, как крикнуть:
— Скорей, за ним!
Они кинулись к перекрестку и повернули в коридор, где скрылся СРТТ.
Приликла бежал по потолку, чтобы не попасться под ноги Конвею. Но, увидев, входной люк в палату ФРОБов, последний, забыв о всех приказах О'Мары, закричал:
— Стой, идиот! Не смей туда ходить!..
Беглец подбежал к палате ФРОБов, и преследователи в растерянности смотрели, как он открыл внутреннюю дверь и, подхваченный силой тяжести, вчетверо превышающей земную, пропал из виду. Затем внутренняя дверь автоматически закрылась, и Конвей с Приликлой вошли в шлюзовую камеру, чтобы переодеться.
Конвей быстро влез в скафандр высокой защиты, который извлек из шкафа, и переставил указатель на своем антигравитационном поясе. Проверяя клапаны на скафандре и ругаясь на чем свет стоит, Конвей взглянул в окошко внутренней двери и содрогнулся.
СРТТ в облике илленсанина лежал распластанный на полу. Он слегка вздрагивал, и один из малышей ФРОБов уже приближался к нему, чтобы исследовать это странное существо. Широкая ступня малыша, должно быть, задела СРТТ, потому что он дернулся и стал быстро и невероятно изменяться.
Слабые мембранообразные отростки ПВСЖ превращались в костлявое тело ящерицы, из которого высовывались заостренные щупальца — их Конвей уже видел у шестого шлюза. Очевидно, эта была самая страшная форма, которую только мог принять СРТТ.
Однако малыш ФРОБ был по меньшей мере впятеро массивнее чудовища и ничуть не испугался. Наклонив мощную голову, он боднул СРТТ. Тот отлетел футов на двадцать и ударился о бронированную стену. Не иначе, ФРОБ решил поиграть с гостем.
Тем временем доктор с ассистентом уже успели выбраться из камеры и забраться на галерею над залом, откуда лучше было наблюдать за происходящим. СРТТ вновь изменялся. При четырех «же» тело ящерицы оказалось неподходящим и не смогло противостоять юному бегемотику, и потому СРТТ попытался изобразить что-нибудь новое.
ФРОБ подошел поближе и как зачарованный смотрел на него.
— Доктор, вы можете управлять захватами? — спросил Конвей. — Отлично. Идите к пульту…
Пока Приликла пробирался к контрольному пульту, Конвей перевел антигравитационный пояс на нуль и крикнул:
— Я буду подавать команды снизу!
Оказавшись в состоянии невесомости, он оттолкнулся и поплыл к полу.
Но маленькие ФРОБы отлично знали Конвея, хотя не любили его, а может, он им просто надоел: ведь он мог играть только в одну игру — колоться большими иголками, пока тебя держат, чтобы ты не вырвался. Поэтому малыш полностью игнорировал все крики и жесты Конвея. А вот остальные обитатели палаты проявили известный интерес, правда, не к Конвею, а к гостю, который продолжал изменяться.
— Не смей! — закричал Конвей, увидев, во что превращается СРТТ. — Остановись! Немедленно прекрати!..
Но было поздно. Вся палата с восторженными воплями: «Кукла! Кукла! Какая кукла!» — бросилась к СРТТ.
Взлетев повыше, чтобы не попасть под ноги малышам, Конвей взглянул сверху на колышущуюся массу ФРОБов, и его затошнило от мысли, что незадачливый СРТТ теперь явно распростится с жизнью. Но беглец каким-то образом умудрился выскочить из-под топочущих ног и, прижавшись к стенке, уклонился от тянущихся к нему морд. Он выбрался из толпы, помятый, полузадушенный, все ещё сохраняя принятую форму. Его едва не погубила мысль, что ФРОБы не нападут на свою собственную уменьшенную копию.
Конвей крикнул Приликле:
— Хватай! Быстрее!
Приликла не терял времени. Массивные захваты приемника уже нависли над оглушенным СРТТ; по знаку Конвея они опустились и схватили беглеца.
Конвей вцепился в один из тросов и, поднимаясь вместе с грузом, проговорил:
— Спокойно. Ты в безопасности. Не волнуйся. Я хочу тебе помочь…
В ответ СРТТ забился с такой силой, что едва не раскрыл захваты, и неожиданно превратился в слизистую мягкую массу, которая проскользнула между захватами подъемника и шлепнулась на пол. ФРОБы радостно завопили и снова набросились на беглеца.
«На этот раз ему не вырваться», — с ужасом и жалостью, подумал Конвей.
Существо, которое испугалось в момент прибытия в Госпиталь и с тех пор находилось в бегах, обуревала такая паника, что едва ли что могло его спасти. Захваты не оправдали себя, правда, оставалось ещё одно. Надо думать, О'Мара заживо сдерет с него за это кожу, но по крайней мере Конвей спасет беглецу жизнь, если даст ему убежать.
Напротив входного люка в стене имелась дверь, через которую впускали больных ФРОБов. Это была самая простая дверь, поскольку давление в коридоре было таким же, как и в палате. Конвей перелетел через палату к контрольному щиту и распахнул ее. СРТТ, не настолько потерявший рассудок от страха, чтобы не заметить пути к отступлению, проскользнул туда и исчез. Конвей захлопнул дверь, не дав игривым малышам последовать за жертвой, а затем поднялся к контрольному пульту, чтобы доложить обо всем О'Маре. Ситуация была гораздо хуже, чем они полагали. В противоположном конце палаты Конвей успел заметить то, что неимоверно затрудняло поимку, беглеца. Конвей понял, почему СРТТ не реагировал на его уговоры: транслятор был разбит и приведен в негодность.
Конвей уже занес руку, чтобы включить интерком, как вдруг услышал голос Приликлы:
— Простите, сэр, но вам не претит моя способность улавливать чувства? Может, вам неприятно, когда я говорю вслух о том, что вас волнует?
— Я бы ответил на оба вопроса отрицательно, — сказал Конвей. — Хотя, по поводу второго должен заметить, что мне не доставит удовольствия, если вы станете рассказывать кому-то о ваших наблюдениях. А почему вы спрашиваете?
— Я почувствовал, как вы взволнованы тем, что СРТТ может сделать с вашими пациентами, — ответил Приликла. — Мне не хотелось усиливать ваше беспокойство рассказом о силе тех эмоций, что я уловил в мозгу беглеца.
Конвей вздохнул.
— Валяйте. Всё и так обстоит слишком плохо…
Но оказалось, что это ещё не самое худшее.
Когда Приликла кончил рассказ, Конвей как ужаленный отдернул руку от интеркома.
— Нельзя говорить об этом по интеркому! — воскликнул он. — Стоит только узнать кому-то ещё, будь то пациенты или обслуживающий персонал, как начнется паника. Бежим, мы должны разыскать О'Мару!
Главного психолога не оказалось ни в кабинете, ни в секции мнемографии. Но им удалось узнать, где он, и они поспешили на сорок седьмой уровень в лабораторию № 3.
Это была большая палата, где температура и давление годились для теплокровных, кислородосодержащих существ. Доктора, лечившие ДБДГ, ДБЛФ и ФГЛИ, исследовали здесь наиболее редкие и экзотические случаи. Если условия в палате не подходили пациенту, то он дожидался своей очереди в одном из больших прозрачных боксов, которые располагались вдоль стен. В Госпитале эту палату прозвали испытательным полигоном, и Конвей увидел здесь медиков самых разных размеров и форм, толпившихся вокруг стеклянного бака посреди палаты. Должно быть, в нем и находился умирающий старый СРТТ.
Конвей заметка О'Мару у пульта связи и поспешил к нему.
О'Мара выслушал его молча, хотя несколько раз порывался открыть рот, как бы желая перебить, но каждый раз упрямо поджимал губы. Когда же Конвей сказал о сломанном трансляторе, О'Мара жестом остановил его и резко нажал кнопку вызова.
— Соедините меня со Скемптоном из Технического управления! — рявкнул он. — Скемптон, наш беглец находится в детском отделении ФРОБов. Но возникло одно осложнение: он лишился транслятора… — Переведя дыхание, О'Мара продолжил: — Я плохо представляю, как вы сможете успокоить его теперь, но продолжайте делать все, что в ваших силах, а я попробую поговорить со связистами.
Он отключился, затем снова нажал на кнопку и сказал:
— Колинсона, пожалуйста… Это О'Мара. Попрошу вас, свяжитесь с группой, что исследовала планету СРТТ. Пусть они подготовят текст на их языке. Сейчас я дам вам его, чтобы им продиктовать. Нам совершенно необходимо это послание. Я объясню вам почему…
СРТТ принадлежат к долгожителям, объяснял О'Мара, и воспроизводятся без участия особей другого пола. Дети рождаются у них очень редко, роды крайне мучительны, и потому между родителем и ребенком существуют крепкие родственные узы, но и, что крайне важно в нашем случае, сохраняется особая связь. Кроме того, при всех изменениях внешнего облика у этих существ органы речи и слуха, позволяющие им поддерживать связь с близкими, сохраняются неизменными.
Пусть кто-либо из взрослых СРТТ сделает выговор малышу, который плохо ведет себя; если этот текст будет передан в Госпиталь и потом через динамики — беглецу, врожденное послушание старшим поможет успокоить малыша.
— Таким образом мы справимся с этим маленьким кризисом. Думаю, на это понадобится несколько часов, — закончил О'Мара и выключи интерком. Но, заметив обеспокоенность Конвея, он тихо спросил:
— Что-нибудь ещё?
— Доктор Приликла эмпат, и он уловил эмоции СРТТ. Психическое состояние беглеца оставляет желать лучшего. Всё у него перемешалось: и печаль по умирающему родителю, и испуг, пережитый им у шестого шлюза, когда все на него набросились, и трепка, которую он получил в палате ФРОБов. СРТТ ещё молод, неопытен, ну и… — Конвей облизнул пересохшие губы, — кому-нибудь пришло в голову подумать о том, когда СРТТ в последний раз ел?
О'Мара сразу понял, как это важно. Он тут же нажал на кнопку связи и схватил микрофон.
— Скемптона мне, срочно!.. Скемптон?.. Мне не хотелось бы разыгрывать мелодраму, но будьте любезны включить глушитель вашего аппарата. Возникло ещё одно осложнение…
Выйдя от О'Мары, Конвей не знал, что делать, — пойти ли взглянуть на умирающего СРТТ или поспешить обратно, в свое отделение. Приликла уловил в мозгу беглеца острый голод, смешанный со страхом и растерянностью, и Конвей, а потом О'Мара и Скемптон поняли, какую опасность для окружающих представляет он теперь. Дети разумных существ обычно эгоистичны, жестоки и отнюдь не разумны. Движимый чувством голода, этот ребенок может напасть на разумное существо. Он сейчас не в состоянии оценить свои действия, но от этого его жертвам легче не будет.
К тому же подопечные Конвея такие маленькие, беззащитные и… аппетитные.
Оставалась надежда, что при виде старшего СРТТ Конвей поймет, как обуздать детеныша.
Он стал осторожно пробираться к баку, стараясь не задеть стоявшего поблизости доктора-землянина, но тот обернулся и спросил раздраженно:
— Куда вы лезете, черт возьми?.. А, привет, Конвей. Намерены внести ещё одно дикое предложение?
Оказалось, что это Маннон. Конвей некогда был у него под началом.
Теперь Маннон стал старшим терапевтом и метил в диагносты. Когда Конвей впервые попал в Госпиталь, Маннон пригрел новичка так как, по его словам, всегда жалел заблудившихся щенков, котят и практикантов. Доктору Маннону позволили держать в голове одновременно три мнемограммы — тралтанского эксперта по микрохирургии и двух хирургов для ЛСВО и МСВК, специализировавшихся на операциях при низком давлении. Так что большую часть дня он вел себя как человек. Он посмотрел на обходившего толпу Приликлу.
Конвей начал было объяснять, что представляет собой его новый ассистент, но Маннон прервал его:
— Хватит, приятель. Ты словно нотариус, читающий завещание. Легкость передвижения и эмпатические способности — великое дело в вашей работе. Но ты умеешь подбирать себе друзей: то летающие шары, то насекомые, то динозавры, то ещё кто-нибудь ещё более невообразимый на вид. Согласись, все это — престранный народ. За одним исключением: вполне разделяю твое восхищение медсестрой на двадцать третьем уровне.
— Скажите, вам удалось как-то продвинуться с лечением взрослого СРТТ? — спросил Конвей, намеренно переходя к главному предмету разговора.
Маннон — замечательный человек, лучший в мире, но у него мерзкая привычка шпынять собеседника своими шуточками до тех пор, пока того затошнит.
— Ничего положительного, — признался Маннон. — И говоря о диких предложениях, я не шутил. Все мы питаемся здесь догадками. Обычные методы диагностики никуда не годятся. Ты только погляди на него!
Маннон чуть отодвинулся, и Конвей ощутил мягкое прикосновение — это Приликла тянулся вперед, чтобы взглянуть на СРТТ.
Описать существо, что лежало в баке, было невозможно: очевидно, когда началось растворение, оно пыталось одновременно принять несколько форм.
Тут были конечности с суставами и без, куски кожи, шерсть, панцирные пластины покрывали тело; морду перечеркивало подобие рта с жабрами по сторонам. Все было перемешано, словно в кошмаре. При этом ни одна часть тела не имела четких очертаний, это была хлипкая, пораженная болезнью масса, словно что-то слепили из воска и забыли на солнце. Тело больного постоянно выделяло влагу, и уровень жидкости в баке поднялся уже дюймов на шесть.
— Зная высокую приспосабливаемость этих существ, — начал Конвей, то, как легко они переносят физические травмы, и видя, сколь неестественную форму приняло его тело, я склонен предположить, что заболевание вызвано причинами психического характера.
Маннон с поддельным ужасом медленно смерил его взглядом, а затем уничижительно произнес:
— Так, значит психического?! Глубокая мысль! Ну, а что же ещё, скажите на милость, может быть причиной болезни у того, кто не боится ни физических повреждений, ни бактериального заражения? Что ещё может довести его до такого состояния, если не мозги? Но, может быть, вы соизволите более точно выразить свою мысль?
Конвей почувствовал, как зарделись его уши и шея. Он промолчал.
Хмыкнув, Маннон продолжил:
— Он превращается в воду, именно в воду, содержащую лишь некоторое количество безвредных бактерий. Мы испробовали все известные физиологические и психологические методы лечения. И с нулевым результатом!
Только что кто-то предложил его заморозить — чтобы прекратить таяние и чтобы у нас было время подумать. Предложение было отвергнуто большинством голосов, потому что в таком состоянии пациент немедленно отправится на тот свет. Мы обратились к коллегам-телепатам, чтобы они попробовали подействовать на него соответствующим образом, а О'Мара вообще прибегнул к древней методике, применив электрошоковую терапию, но все тоже безрезультатно. Все вместе и каждый в отдельности мы испробовали все возможные медицинские подходы, известные в обитаемой Галактике, и до сих пор не понимаем, чем же он болен…
— Если это связано с психикой, то, полагаю, телепаты… — начал Конвей.
— Нет, — перебил его Маннон, — у СРТТ мозг распределен равномерно по всему телу, а не сосредоточен в черепной коробке, иначе эти существа не могли бы так перевоплощаться. У нашего пациента мозг исчезает, тает вместе с телом, делится на все меньшие и меньшие частицы — настолько малые, что телепаты не могут с ними работать.
И в самом деле, эти СРТТ невероятные существа, — задумчиво продолжал Маннон. — Естественно, они вышли из моря, но затем на суше начались вспышки вулканической деятельности, землетрясения. Сера и ещё черт знает что покрыли всю поверхность планеты. К тому же стало угасать их солнце. В результате планета превратилась в пустыню и останется ею и поныне. Для того, чтобы выжить, им пришлось приспосабливаться. При их способе воспроизведения себе подобных от взрослой особи отпочковывается новорожденный, а родитель теряет значительную часть своей массы. И это весьма любопытно, ибо дитя рождается с частью клеток родителя. Память и сознательный опыт отца к нему не переходят, но он подсознательно сохраняет способность адаптироваться к новым условиям…
Следовало как-то заставить беглеца перебраться в палату для выздоравливающих ДБЛФ, где установили ловушки. Однако прежде надо было убрать его из палаты АУГЛов. Двенадцать мониторов в тяжелых скафандрах барахтались в воде, проклиная все на свете, пока не загнали СРТТ туда, откуда был один выход — в люк, ведущий в палату ДБЛФ.
Конвей, Приликла и группа охранников поджидали его в коридоре.
Беглец ещё раз изменил вид: на этот раз инстинкт самосохранения подсказал ему принять облик человека.
СРТТ медленно бежал по коридору на мягких ногах, которые гнулись в самых необычных местах. Чешуйчатая серая кожа, которая до сих пор была у него, подергивалась, морщилась и снова расправлялась, приобретая цвет человеческого тела, облаченного в белый халат. Конвей мог спокойно смотреть на любое внеземное существо, страдающее самой отвратительной болезнью, однако вид СРТТ, который на бегу пытался превратиться в человека, вызвал в нем приступ тошноты.
Неожиданно беглец кинулся в коридор МСВК, это застало преследователей врасплох, и, толкая друг друга, они сгрудились возле соединительного шлюза. МСВК были трехногими существами, внешне напоминающими журавлей, и могли существовать лишь в условиях малого притяжения; ДБДГ, как и Конвею, трудно было к ним быстро приспособиться. Однако, пока Конвей все ещё медленно плыл по помещeнию, тренированные мониторы встали на ноги. СРТТ снова бросился в кислородный сектор.
После нескольких неприятных минут Конвей с облегчением подумал, что, задержись беглец здесь, его нелегко было бы отыскать в плотном тумане, который называли атмосферой. Если он пропадет на этой стадии поисков…
Нет, Конвей предпочитал не думать об этом.
Теперь палата для ДБЛФ была почти рядом, и СРТТ направился прямо туда. Он вновь изменился, превратившись в нечто низкое и тяжелое, передвигающееся на четырех конечностях. Казалось, он сжимается, и на спине его образовалось нечто вроде черепашьего панциря. Тут из-за угла с криком, размахивая руками, выскочили два монитора и загнали его в коридор, куда выходили палаты…
Но в коридоре никого не оказалось.
Конвей выругался с досады. Шестеро мониторов должны были перекрыть коридор, но погоня добралась сюда слишком быстро, так что они не успели подготовиться — наверно, все ещё устанавливали в палате оборудование.
Но Конвей недооценил реакции Приликлы. Ассистент мигом разобрался в ситуации. Он подбежал к потолку, обогнал СРТТ и спрыгнул на пол. Конвей попытался было предостеречь Приликлу, крикнуть, что хрупкое насекомое не может остановить СРТТ, превратившегося в громадного и проворного бронированного краба. Это же самоубийство! И тут его глазам предстало удивительное зрелище.
Перед СРТТ футах в тридцати в стене коридора была ниша, где стояли самоходные носилки. Конвей увидел, как Приликла замер у ниши, включил носилки и запустил их навстречу беглецу. Ассистент не отличался безумной храбростью, просто он соображал, что было куда важней.
Носилки, промчавшись по коридору, столкнулись с СРТТ. Раздался грохот металла, взвились клубы желтого и черного дыма. И, прежде чем вентиляторы очистили воздух, помощники Конвея окружили оглушенного СРТТ и загнали его в палату для выздоровления.
Не прошло и нескольких минут, как к Конвею приблизился офицер мониторов. Он кивком головы указал на приборы, принесенные в помещeние, а также на людей в темно-зеленой форме, которые стояли вдоль стен. Они наблюдали за СРТТ, который медленно кружил по комнате, выискивая, куда бы скрыться. Без сомнения, офицер сгорал от любопытства, но голос его был сдержан:
— Вы доктор Конвей? Так что же от нас требуется?
Конвей облизнул губы. До сих пор ему некогда было подумать об этой стадии операции. Но теперь в нём проснулась жалость к беглецу. В конце концов это был всего лишь ребенок, от горя и страха утративший способность рассуждать. Если этот номер не пройдет…
Конвей стряхнул с себя сомнения и неуверенность и резко сказал:
— Видите этого зверя посреди комнаты? Напугайте его до смерти.
Разумеется, ему пришлось уточнить, но мониторы быстро сориентировались и с энтузиазмом пустили в дело припасенное оборудование.
Конвей мрачно наблюдал, как самые разные предметы и приборы, предназначенные для чистки воздуха и связи, а также посуда из диетической столовой выполняют отнюдь не свойственные им функции. Одни издавали резкий свист или гудение, будто огромные сирены, другие бряцали и звенели. Этот грохот сопровождали вопли и крики людей, орудовавших страшными предметами.
И СРТТ испугался. Приликла регулярно докладывал о его эмоциональном состоянии.
— Ти-ше! — неожиданно перекрыл шум голос Конвея. — А теперь беззвучная атака.
Чудовищная какофония была лишь увертюрой. Сейчас в бой вступало по-настоящему страшное оружие, но при этом все должно было проходить в полной тишине — чтобы был слышен каждый звук, исходящий от СРТТ.
Вокруг существа взметнулись языки пламени, оно было ярким, но не обжигающим. Одновременно силовые лучи принялись толкать жертву, гонять её, приподнимать и даже подбрасывать к потолку. Силовые лучи работали по тому же принципу, что и гравитационные пояса, но их можно было концентрировать в одной точке. Операторы метали в парящего в воздухе и сопротивляющегося беглеца ракеты и шаровые молнии, меняя в последний момент их направление.
Теперь СРТТ был на самом деле перепуган, перепуган так, что это чувствовали даже люди, лишенные эмпатических способностей. Он принимал такие обличья, что Конвею были обеспечены ночные кошмары на много недель вперед.
Конвей включил микрофон:
— Есть ли реакция?
— Пока нет, — загремел из стенного динамика голос О'Мары. — Придется подналечь.
— Но он находится в состоянии крайнего возбуждения, и расстро… — начал Приликла.
Конвей обернулся к ассистенту:
— Если вам трудно, уходите. Можете вы как-то усилить давление на него? — спросил он у стоявшего рядом офицера.
— Некоторых существ, способных вынести все, — сдержанно сказал офицер, — полностью выводит из строя вращение…
Так ко всем пыткам, которым подвергался СРТТ, было добавлено вращение. Но не просто вращение, а дикое, неравномерное, сумасшедшее движение, на которое даже глядеть было тошно. Светящиеся ракеты и молнии вспыхивали и крутились над СРТТ, словно сошедшие с ума луны над дикой планетой. Собравшиеся почти утратили первоначальный энтузиазм, а Приликла покачивался на своих шести тонких ногах, охваченный эмоциональной бурей, грозившей унести его как былинку.
«Не следовало тащить сюда Приликлу, — досадуя на себя, подумал Конвей. — Для эмпата такое переживание подобно аду. Наверно, он, Конвей, ошибся. Придумать это было само по себе жестокостью, садизмом, да и вряд ли могло достичь цели. Он хуже любого чудовища…»
Вертящийся, дергающийся бурый комок посреди комнаты, в который превратился маленький СРТТ, издал резкий, высокий, горловой звук ужаса. И тут страшный грохот потряс стенные динамики; в нем смешались вопли, крики, шум ломаемой мебели, топот бегущих ног, и все это перекрывал низкий нескончаемый вой. Слышно было, как О'Мара старается кому-то что-то объяснить, затем неизвестный голос крикнул:
— Ради всего святого, прекратите! Папаша проснулся и рушит все вокруг!
Люди кинулись к СРТТ, осторожно остановили его и опустили его на пол.
Из динамиков по-прежнему доносились крики и грохот. Вскоре они достигли апогея, а затем начали стихать. Люди замерли у стен, глядя друг на друга, на хныкающего СРТТ, на стенные динамики. Они ждали. И дождались.
Раздался звук, похожий на тот, что недавно передавали в записи, но он был чистым, без космических помех. Трансляторы были у всех, так что все поняли, о чем речь.
Это был голос старшего СРТТ, который снова стал единым целым. Ласково и строго он обращался к своему ребенку. Он говорил, что малыш плохо ведет себя, что он должен немедленно прекратить беготню и не доставлять больше беспокойства окружающим. И чем скорее малыш послушается, тем скорее они с отцом уедут домой.
Для маленького беглеца это была страшная экзекуция. Может быть, они даже переборщили, подумал Конвей. Он напряженно следил за тем, как СРТТ, все ещё напоминающий сразу и рыбу, и птицу, и зверя, пополз к стене. И когда он осторожно и покорно начал тереться головой о колено одного из мониторов, в комнате поднялось такое шумное веселье, что малыш чуть было снова не убежал.
— Приликла объяснил мне, в чем заключается болезнь старшего СРТТ, и я понял, что лечение должно быть радикальным, — обратился Конвей к диагностам и старшим терапевтам, собравшимся вокруг стола О'Мары.
Сам факт, что его допустили в столь высокое общество, означал, что его действия одобрили, и все-таки Конвей не мог побороть волнения.
— Я решил использовать тесную физическую и эмоциональную связь, существующую между взрослым СРТТ и его младшим отпрыском, — продолжал Конвей. — Все вышло, как мы и рассчитывали. Старший СРТТ не мог лежать спокойно, когда его дитя находилось в опасности. Родительская любовь и привязанность победили и вернули больного к реальности.
— Вы проявили явные способности к дедукции, доктор, — сердечно сказал О'Мара, — вы достойны…
В этот момент загудел интерком. Мэрчисон сообщала, что у всех трех АУГЛов проявились признаки окостенения, и просила доктора Конвея немедленно прийти в палату. Конвей попросил выдать ему и Приликле мнемограммы АУГЛов и с сожалением подумал, что звонок Мэрчисон испортил ему триумф.
— Не расстраивайтесь, доктор, — весело проговорил О'Мара, словно прочитав его мысли. — Позвони она минут на пять позже, и ваша голова так распухла бы от похвал, что в ней не осталось бы места для мнемограммы…
Два дня спустя Конвей в первый и последний раз поспорил с Приликлой.
Он утверждал, что только эмпатические способности ассистента и преданность сестры Мэрчисон помогли вылечить трех маленьких АУГЛов. Доктор Приликла возразил, что, хотя спорить с начальником не в его правилах, в данном случае доктор Конвей глубоко заблуждается. Мэрчисон же ответила, что рада оказаться полезной.
Конвей продолжил спор с Приликлой. Он был совершенно уверен, что без помощи маленького эмпата не смог бы спасти АУГЛов. Спор, если так можно назвать дружескую перепалку, затянулся на несколько дней. И никто не подозревал, что тем временем к Госпиталю приближается потерпевший крушение корабль, а в нем — некое существо.
Не знал Конвей и того, что две недели спустя весь персонал Госпиталя будет его презирать.
На самом краю Галактики, где звезд совсем немного и царит почти абсолютная темнота, в пространстве повисла огромная замысловатая конструкция Главного Госпиталя Двенадцатого Сектора. На трехстах восьмидесяти четырех уровнях этой громадной больницы были воспроизведены условия обитания шестидесяти девяти видов разумных существ, населявших Галактическую Федерацию, — от сверххрупких метанолюбивых созданий до странных существ, питавшихся жестким излучением. В промежутке между этими двумя крайностями помещались более или менее «обычные» кислородо‑, хлоро— и вододышащие формы жизни. В небольшом отсеке на двести третьем уровне Старший врач Конвей читал лекцию троим медикам‑ЭЛНТ, прибывшим в госпиталь для повышения квалификации, и ощущал необычайное смятение чувств: он страдал от сильнейшего приступа неразделенной любви.
Предметом воздыханий Конвея была одна из троих ЭЛНТ — шестилапых, покрытых прочным панцирем существ, смутно напоминавших здоровенных крабов, уроженцев четвертой планеты звездной системы Мельфа. Чем дальше, тем чаще взгляд лектора задерживался на этом создании и все более и более наполнялся любовной страстью. Половина сознания Конвея — его разумная, человеческая часть, твердила ему о том, что по уши втюриться в крабиху‑переростка мог бы только законченный тупица, а вот вторая половина была полна восторгов по поводу роскошной окраски панциря этой особы. Еще чуть‑чуть — и эта самая половина от страсти завыла бы на луну.
«У меня проблемы…» — с тоской подумал Конвей. Как много раз в прошлом, эта проблема началась с посещения кабинета Главного психолога О'Мары…
Майор О'Мара начал беседу с лестных высказываний, которые тому, кто не знал его, как Конвей, запросто могли бы показаться неприкрытыми оскорблениями.
— До сих пор, — сказал О'Мара, — доктор Конвей существовал в нашем госпитале на правах, я бы сказал, свободного художника и только тем и занимался, что выбирал себе эдакие миленькие, сочненькие, интересненькие случаи — динозавров, владеющих левитацией, СРТТ, у которых вместо мозга — вода, и тому подобных.
Но вся эта кричащая, мелодраматическая дребедень совершенно нетипична для работы врача, — продолжал Главный психолог, — и теперь, когда вы назначены Старшим врачом, вам пора бы это понять.
Нет‑нет, вы не перестанете лечить больных, ни в коем случае, — заверил он Конвея. — Но теперь под вашей ответственностью будут одновременно пятьдесят пациентов, а не один, отдельно взятый. И если кто‑то из этих пятидесяти не будет тяжелым или сложным пациентом, то их лечение вы будете передавать своим подчиненным, порой даже не взглянув на больного. Впоследствии вы, судя по всему, примете участие в одном из долгосрочных научных проектов, разрабатываемых в госпитале — эта работа не сулит вам лавров и фанфар, — и, кроме того, вы теперь будете больше заняты преподавательской деятельностью.
Все вышесказанное означает, — мрачновато закончил О'Мара, — что вам предстоит носить одну или несколько мнемограмм в течение более или менее длительных промежутков времени. Вы понимаете, что это значит?
Конвей кивнул — поскольку полагал, что понимает.
Без системы мнемограмм такая огромная многовидовая больница, какой являлся Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора, просто не могла бы существовать. Ничей разум — ни человеческий, ни чей бы то ни было еще — не в состоянии был бы удержать колоссальный объем познаний в области физиологии, необходимый для диагностики и лечения такого числа видов пациентов. Однако полный комплект знаний по физиологии любого вида можно было получить с помощью мнемограммы. Мнемограммы представляли собой всего‑навсего запись излучения головного мозга какого‑либо светила медицины, принадлежавшего к тому же виду, что и пациент, которого предстояло лечить врачу, сородичем пациента не являвшемуся.
Доктору, становившемуся реципиентом такой мнемограммы, приходилось в буквальном смысле слова разделить свой разум с ее донором — личностью чужеродной во всех отношениях. Увы. В сознание реципиента переносились не только профессиональные познания донора, но все его воспоминания, привычки, жизненный опыт. Мнемограммы редактированию не поддавались.
— …До сих пор, — продолжал О'Мара, — вы получали мнемограммы ненадолго — на время проведения операций или поисков диагноза, после чего записи стирались. Даже в таких случаях ментальность может в значительной степени нарушиться, и порой мне приходилось устраивать для вас сеансы гипнотерапии, дабы напомнить вам, кто из обитателей вашего сознания, грубо говоря, в доме хозяин. Но с этих пор вы не получите никакой помощи.
— То есть совсем никакой? — озадаченно переспросил Конвей. Он‑то думал, что ему удастся привыкнуть к этому делу постепенно.
— Считается, что Старшие врачи — это большие мальчики, — ответил О'Мара и криво улыбнулся, а это означало, что к его насмешке примешивается сочувствие, — и что они способны вести свои ментальные сражения самостоятельно. Так что ни на какие таблетки, ни на какую гипнотерапию не рассчитывайте. Я лишь сумею давать вам советы, которые вы навряд ли сочтете полезными. Но не волнуйтесь: ваше первое задание не такое уж сложное…
Не так давно была разработана новая хирургическая методика, так объяснил Конвею О'Мара, и теперь ему, то есть Конвею, следовало обучить этой методике группу специально прибывших в госпиталь врачей‑мельфиан, дабы они затем внедрили эту операцию на своей родной планете. В последнее время Конвей как раз занимался чем‑то в духе этой самой методики, потому его и выбрали в качестве преподавателя. Муляжи, техническая помощь и более мелкие подробности — всем этим должна была обеспечить Конвея дирекция. Вообще предполагалось, что, выполняя это поручение, он в некотором роде обретет отдых.
— …Практика показывает, что с некоторыми врачами, долгое время носящими мнемограммы, порой происходят кое‑какие странности, — говорил О'Мара, когда Конвей уже удобно устроился на кушетке, а психолог, надев на его голову особый шлем, окончательно прилаживал его. Руки у О'Мара, как и сам он, были крепкие, сильные и умелые. — Некоторые люди, во всем остальном просто идеальные, психологически не способны выдержать мнемограмму долее суток. Жалуются на боли, неприятные кожные ощущения, порой — на дисфункции внутренних органов. Безусловно, все эти явления имеют психосоматическую природу, но мы оба отлично знаем, что для того, кого это касается, все ощущается, как на самом деле. В то же самое время все эти отклонения от нормы вполне может держать под контролем сильное, устойчивое сознание. Однако одной силы мало, — продолжал О'Мара. — Даже сильная психика способна рухнуть под таким напором. Нужна еще гибкость, и моя работа состоит в том, чтобы уяснить, обладает ли такими качествами безответственный ком овсянки, который вы именуете головным мозгом.
Затем О'Мара велел Конвею постараться на время процедуры по возможности ни о чем не думать, а через несколько минут снял с него шлем и, кивнув, дал понять, что процедура закончена и он может идти. Уже ощущая первые признаки раздвоения сознания, Конвей направился в кабинет директора, чтобы ознакомиться с деталями порученного ему задания.
А было это всего‑то шесть часов назад.
Конвей мысленно одернул себя и вернулся в настоящее, обнаружив при этом, что все это время вторая половина его разума обходилась без него. Он раздраженно мотнул головой, пытаясь соединить две половины между собой, и продолжил чтение лекции.
— Ранее, — сказал он, — я упомянул о почти неразрешимой проблеме лечения диабета у особей вида ЭЛНТ. В принципе этому заболеванию или его близким аналогам подвержены практически все теплокровные кислорододышащие существа. В идеале болезнь лечится рестимуляцией плохо работающей или вообще бездействующей поджелудочной железы. У некоторых видов, включая и ЭЛНТ, этот подход неприменим — он вызывает общее нарушение эндокринного баланса в организме, что почти всегда смертельно опасно и неизменно приводит к изменениям в психике.
Не годятся для ваших сородичей, — продолжал Конвей, — и более ранние и менее эффективные методы лечения диабета, заключающиеся скорее в сдерживании болезни, нежели в лечении. Ввести инсулин подкожно можно только тогда, когда у пациента тонкие кожные покровы, ниже которых лежат мышцы и жировая клетчатка, пропитанные капиллярами, через которые лекарство медленно и равномерно распределяется по кровотоку. Тело ЭЛНТ покрыто панцирем, а сделать укол через пять дюймов костной ткани невозможно. Мысль о том, чтобы просверлить в панцире маленькое отверстие и ввести в него иглу, дабы затем пациент получал препарат капельно, неприменима по целому ряду причин физиологического свойства. Прием инсулина внутрь, при котором значительная пропорция препарата выводится из организма с мочой, а остальная его часть всасывается в желудке, также не годится для ЭЛНТ, поскольку деятельность вашего желудочно‑кишечного тракта напрямую зависит от эмоционального состояния.
Все это означает, — не лукавя, закончил свою мысль Конвей, — что мельфиане пока остаются единственным видом, для которого диабет — смертельно опасное заболевание.
Все трое ЭЛНТ по очереди коротко поблагодарили Конвея за исключительно полезную, на их взгляд, первую лекцию. Сенрет — та особь, о которой Конвей упорно пытался думать в среднем роде, наиболее лестно отозвалась о лекции. При этом вторая, мельфианская половина его сознания вопила: «Она! Она!» Какой там «средний род»…
Как правило, в таких ситуациях Конвей устраивал перерыв минут на двадцать, дабы передохнуть и собраться с мыслями, но в этот раз он вынужден был изменить своим обычаям. Эти ЭЛНТ на своей планете были важными шишками, и потому он обязан был принимать их в госпитале не только как лектор, но и как хозяин.
Усесться, скрестив ноги, за столик высотой в два фута оказалось не так‑то трудно. Гораздо труднее было справиться с грудой морепродуктов растительного и животного происхождения. Конвей жутко проголодался. Он понимал, что диетолог ни за что не дал бы ему такой еды, которая вступила бы в противоречие с его обменом веществ, а по стандартам ЭЛНТ эта гора водорослей была настоящим деликатесом — по крайней мере на этом упорно настаивала мельфианская половина сознания Конвея. Но для глаз и носа человека это была отвратительная мешанина, от которой несло протухшей рыбой.
Конечно, он мог бы заказать нормальной человеческой еды, но это стало бы нарушением хороших манер. Мнемограмма подсказывала Конвею, что вид отбивной с жареной картошкой оскорбил бы его гостей куда сильнее, чем их рыбешки и водоросли — его. Он не сразу сумел расслабиться и заставить свою человеческую половинку удалиться на задний план, и только тогда смог начать есть. При этом он сам себе удивился: оказалось, что он хватает еду с тарелки руками, имитируя клешни гостей большими и указательными пальцами. Ну и конечно, Конвею очень помогли заранее вставленные в ноздри ватные турунды.
После обеда Конвей провел гостей по тем помещениям, для входа в которые не требовалось облачаться в защитные костюмы. Теплокровных кислорододышащих существ, предпочитавших силу притяжения в один g, в госпитале находилось немало, и экскурсия заняла более четырех часов. Большую часть этого времени гид и экскурсанты вели профессиональные беседы, и Конвей очень старался, чтобы его от Сенрет отделял хотя бы один из ее сородичей, поскольку им чем дальше, тем сильнее овладевало безотчетное желание побиться головой о ее панцирь рядом с шеей и местом прикрепления верхней клешни.
Мельфиане ели каждые десять часов, а после еды по четыре часа спали, поэтому во время следующего визита в столовую Конвей заказал ту еду, какую хотел. Но к этому времени мельфианин, донор мнемограммы, уже успел настолько прочно обосноваться в сознании Конвея, что тому стала одинаково противна любая еда — и человеческая, и мельфианская. Но при всем том он был голоден! Конвей в отчаянии пробежал глазами меню, мысленно нарисовал себе внешний вид блюд, но тут же поспешно выбросил их из головы, поскольку его мельфианскую половину чуть не стошнило. Пришлось удовольствоваться сандвичами — фирменным блюдом замученных мнемограммами диагностов и Старших врачей.
Половина сознания Конвея жаловалась и утверждала, что сандвичи на вкус напоминают пробку, а другая половина утешала его и говорила, что это все же лучше, чем ничего. «Топливо, — с отвращением думал Конвей. — Просто топливо и больше ничего». Он совсем перестал получать удовольствие от еды.
Следующие три часа Конвей провел в своей комнате и работал над лекциями, которые ему предстояло читать на следующей неделе. Мнемограмма несказанно помогла ему в работе Нагруженный обширными познаниями в физиологии ЭЛНТ и практическим опытом донора, Конвей всего лишь бегло просмотрел теоретические аспекты лекций — и все. Это вызвало у него необычайную гордость, хотя он и понимал, что в таких обстоятельствах любой бы на его месте мыслил почти как гений. Вот он, Идеал — действующий синтез знаний и опыта давным‑давно умершего существа и живого, оригинального мышления здравствующего практического врача.
Конвей приготовил материалы для лекций на ближайшие три дня и остановился на этом. Дальше он в подготовке идти не мог, поскольку прежде должен был уяснить, насколько быстро его слушатели поглотят эти знания. Затем он ощутил усталость и решил как можно скорее уснуть, поскольку ЭЛНТ, поселившийся у него в сознании, начинал бесчинствовать именно тогда, когда Конвей отвлекался от профессиональных раздумий. Он решил, что чем скорее погрузится в естественное бессознательное состояние, тем лучше будет и для него, и для донора мнемограммы.
Увы, эта идея не принесла никаких плодов.
Ворочаясь в постели, Конвей неустанно твердил себе, что существо, с которым он вынужден теперь делить свой разум, всего лишь запись, и что оно уж никак не может интересоваться чем‑то материальным. «Хозяин положения — я, — думал Конвей, — и я должен и могу, в ментальном смысле, топнуть ногой! Этот мельфианин у меня в мозгу не имеет никакого отношения к объективной реальности, и его потребности — это всего‑навсего жалкие тени желаний!»
«Угу, — думал он некоторое время спустя, — вот только почему‑то они совсем не смахивают ни на какие тени!» А дело было в том, что ЭЛНТ стал донором мнемограммы на пике своей профессиональной карьеры, будучи, что называется, «в самом соку», и потому от всей убежденности Конвея в том, что этот мельфианин давным‑давно мертв и покоится в мире, толку не было никакого: в его сознании ЭЛНТ вел себя еще как живой. Мельфиане были существами теплокровными, и их обмен веществ не столь уж разительно отличался от человеческого. Вернее даже было бы определить их как существ «горячекровных», поскольку они отличались бурными эмоциями и страстями. Теперь Конвей это точно знал. А треклятый донор мнемограммы вдобавок оказался жутким бабником.
В конце концов Конвей все‑таки уснул. Сны ему снились такие, какие приснились бы подростку, которого впервые серьезно взволновала представительница противоположного пола. Вот только снилась Конвею… шестилапая разумная крабиха по имени Сенрет.
Он очнулся от собственного испуганного крика. Через несколько минут, когда его сердце забилось ровнее, Конвей попытался трезво обдумать приснившийся ему кошмар. Он испытал жуткий, первобытный страх, сильнейшее головокружение и ощущение полнейшей беззащитности. Конвей снова улегся, закрыл глаза… а уже через пять минут снова проснулся в холодном поту и рывком сел.
Как правило, сны Конвею не снились, и уж тем более — кошмары. Он понимал, что испытанное им во сне чувство страха относится не к нему самому — значит, в комнате должно было находиться что‑то такое, что воздействовало на мельфианскую половину его сознания. Конвей снова улегся и принялся копаться в памяти ЭЛНТ, пытаясь выяснить, что могло так напугать его «гостя». Раздумья получились долгими, поскольку причиной страха было нечто настолько простое, примитивное, о чем ЭЛНТ не думали сознательно. Конвей перевернулся на живот. Последняя мысль перед тем, как он сладко заснул,
Конвей проснулся от страшной какофонии — звучали оглушительные взрывы, завывали сигнальные сирены. Он всегда спал очень крепко, и разбудить его мог только такой будильник. Некоторые его коллеги просыпались под негромкую приятную музыку, но для Конвея это было — мертвому припарки. Пытаясь нащупать кнопку отключения будильника, он проснулся окончательно и подумал, что полчасика перед завтраком было бы неплохо поползать по дну личного озерца. В принципе он был не против того, чтобы, размявшись как следует, слопать парочку разноцветных рыбешек — уж больно они в последнее время разжирели и обленились. Конвей стоял на четвереньках и уже вознамерился открыть скользящую дверь комнаты головой, когда наконец сообразил, что происходит: ЭЛНТ улучил удобное время, когда он был спросонья, и завладел его сознанием.
Хорошо еще, что он не забыл одеться. Мельфиане одеждой вообще не пользовались.
Завтрак, как и ужин, представлял собой некий компромисс. За столиком рядом с Конвеем сидел еще один врач‑землянин, со столь же явным отсутствием энтузиазма поедавший странное ассорти блюд. Они обменялись кислыми ухмылками, и вскоре Конвей отправился на двести третий уровень.
В тот день все было плохо, а на следующий — еще хуже. Занятия вступили в фазу активных дискуссий и тянулись по три часа с утра и после полудня. Разговоры плавно накладывались на время обеда, и Конвей был вынужден разговаривать на профессиональные темы, обедая с ЭЛНТ. Не так его удручал процесс поглощения пищи, как то, что ему приходилось находиться в обществе мельфиан по восемь часов кряду каждый день. Удрученности его попросту не было предела. Он не в силах был столько времени страдать о Сенрет, лично созерцая ее.
В одном из коридоров, где оказалось особенно много народу, Конвей резко отступил в сторону, дав дорогу слоноподобному ФГЛИ. При этом он налетел на Сенрет и, чтобы удержаться на ногах, ухватился за одну из ее левых лап. От этого прикосновения Конвея словно током ударило, хотя человеческая половина его сознания говорила ему, что на ощупь конечность мельфианихи похожа на теплое, чуть сырое бревно. Конвей поспешно отстранился. Его щеки пылали стыдливым румянцем.
— Примите мои извинения, — прозвучал из динамика транслятора перевод голоса Сенрет, лишенный, естественно, каких бы то ни было эмоций. — Мы, мельфиане, такие неуклюжие.
— О нет, я сам виноват, — промямлил Конвей и горячо добавил: — Напротив, вы весьма изящны и красивы…
Он спохватился и умолк, побоявшись того, что другие двое мельфиан решат, что он осыпает комплиментами не всю мельфианскую расу, а конкретно Сенрет. Вот так Конвей впервые завел с дамой‑мельфианкой разговор не на чисто профессиональную тему. Руки у него мелко дрожали.
В это мгновение он решил, что ему пора повидаться с О'Марой. С завтрашнего дня мельфиане должны были приступить к занятиям с муляжами, и Конвей никак не мог позволить, чтобы при этом у него дрожали руки.
Но О'Мары на месте не оказалось.
— Он приболел, — сообщил Каррингтон, молодой круглолицый психолог, сидевший за письменным столом О'Мары. — Похоже, его трубопроводы засорены холестерином или еще чем‑то в этом роде. Короче говоря, Отделение Патофизиологии решило покопаться в нем с недельку. Могу ли я чем‑то вам помочь?
Конвей на этот вопрос ответил утвердительно, после чего описал свои ментальные неурядицы в несколько отредактированном виде. Затем он попросил разрешения записать еще одну мельфианскую мнемограмму, донор которой отличался бы холодностью и безэмоциональностью. Конвей надеялся на то, что новая мнемограмма заглушит любвеобильность первого донора и что тогда на первый план выступят его собственные, человеческие эмоции и он сможет игнорировать Сенрет.
Каррингтон немного подумал и сказал:
— С одной стороны, при таком раскладе вы можете ощутить еще большее смятение чувств, но с другой — может, что и получится. То есть если бы я согласился помочь вам, а я не соглашусь.
— Но почему?! — возмущенно воскликнул Конвей.
— Потому что таково распоряжение О'Мары, — как ни в чем не бывало, ответил Каррингтон. — Он насчет вас оставил четкие инструкции. Никакой помощи, никаких уколов, никаких лекарств — короче говоря, никакой помощи в преодолении трудностей. Испытываемое вами смятение понятно, я вам искренне сочувствую, но помогать вам на данном этапе — нет, это не самая удачная мысль. Вы должны сами придумать, как приспособиться к создавшейся ситуации. Через это проходят все новоиспеченные Старшие врачи. Если вам сейчас будет оказана психологическая поддержка — значит, вы не обойдетесь без нее впредь, и тогда вам нечего надеяться на успехи в дальнейшем.
Если уж станет совсем худо, — продолжал психолог, пристально глядя на Конвея, — если выйдет из строя кишечник, если вы почувствуете серьезные нарушения координации и так далее, тогда можете обратиться с просьбой, чтобы вас отстранили от этой работы.
А это, естественно, было немыслимо. Это означало — расписаться в собственной некомпетентности и трусости. Большего унижения никто на месте Конвея не мог бы представить. Он покачал головой, проворчал:
— Благодарю вас, — и вышел из кабинета.
С путаницей в мыслях и с морепродуктами не первой свежести Конвей еще мог смириться, но насчет Сенрет следовало что‑то предпринять. Вероятно, пережитый им припадок тремора был случайным, однократным, и если так, то волноваться было не о чем. Но он не мог себе позволить такие допущения при том, что в самое ближайшее время ему предстояло оперировать живое существо. Ассистировать на этой операции ему должны были Сенрет и ее спутники. Нужно было что‑то сделать с этой шестилапой «роковой женщиной» или с самим Конвеем.
«Бороться или приспосабливаться», — вот что фактически сказал Конвею Каррингтон. Беда Конвея была в том, что он чересчур приспосабливался, а точнее говоря — прогибался. И все же ему по‑прежнему казалась логичной и правильной мысль о том, чтобы попытаться побороть влияние ЭЛНТ, хотя Каррингтон и отказался записать ему новую мнемограмму. Еще можно было побороться с огнем не с помощью огня, а с помощью сильного холода.
Быстро шагая, Конвей добрался до ближайшего люка, служившего для перехода с одного уровня на другой, и облачился в легкий скафандр. А через десять минут он уже плыл по теплой зеленоватой воде отделения для лечения АУГЛ. Из этого отделения, не снимая скафандра, Конвей перебрался на уровень, где обитали хлородышащие илленсиане, ПВСЖ. Среди илленсиан у Конвея были приятели, но он спешил и потому уклонился от разговора с кем бы то ни было. На следующем уровне было так холодно, что Конвей и в скафандре чуть не замерз. Он поскорее добрался до следующего люка и, дрожа, залез в кабину похожей на танк машины, которая стояла в шлюзовой камере. Эта машина, обеспеченная надежной теплоизоляционной системой, оборудованная изнутри нагревательными элементами, а снаружи — охладительными, была единственным средством проникновения на так называемые холодные уровни госпиталя. Только в ней можно было попасть туда без риска замерзнуть насмерть за считанные секунды или погубить жизнь любого из пациентов тепловым излучением своего тела. Здесь обитали метанолюбивые создания — сверххрупкие кристаллоподобные формы жизни, населявшие самые дальние планеты ряда систем с полуостывшими солнцами.
За стенками кабины царила почти абсолютная темнота, а температура близилась к абсолютному нулю. На экране сканера Конвей увидел другое транспортное средство — точно такое же, как то, внутри которого находился он. Машина принадлежала дежурной медсестре, и Конвею пришлось объяснить ей, что он проводит некое исследование общего характера, при котором ему не придется ни к кому обращаться за помощью и лично обследовать больных.
Оставшись один, Конвей на миг задумался о том, кто мог быть внутри другой машины. Голос медсестры он услышал через транслятор, значит, она точно не была землянкой. Конвей выключил транслятор, отключил два обогревательных элемента и прибавил громкость устройства, улавливающего звуки за пределами машины. Ему хотелось услышать разговоры пациентов между собой без перевода, чтобы не отвлекаться на то, о чем они говорили. А то, что в кабине стало чуть прохладнее, — это Конвей сделал специально для того, чтобы лучше настроиться.
Закрыв глаза и не видя того, как с губ срываются облачка пара, Конвей стал слушать звуки, наполнявшие палату. А в палате разговаривали разумные кристаллы. Невероятно нежные, немыслимо хрупкие. Наверное, такой чудесный звон могли бы издавать сталкивающиеся между собой снежинки. «Вот существа, — думал Конвей, слушая ясное, чистое пение этого хора эльфов, — которые умеют думать холодно, хрупко и нежно». На протяжении всей своей истории эта раса не ведала жестокости, а уж мысли, продиктованные сексуальными порывами, им и вовсе были чужды. Свойство мышления этих существ можно было описать как холодную духовность.
Именно на нее Конвей и рассчитывал, как на единственное средство усмирения бабника‑мельфианина, поселившегося у него в сознании и не дававшего покоя его телу.
На следующий день началась практика. Конвей показывал новую хирургическую методику на муляже ЭЛНТ, который специально для этой цели изготовили в Отделении Анатомии. Муляж был настоящим произведением искусства, с действующим сердцем и системой кровообращения. Две мужские особи ЭЛНТ выразили свой восторг совершенством муляжа устно, а Сенрет воскликнула:
— Какой красавчик! — и прикоснулась к панцирю муляжа в нескольких местах — полулюбовно, полуигриво.
Конвей зажмурился — мельфианская половина его сознания издала нечто вроде воя на луну — или что они еще там делали, эти влюбленные крабы в подобных ситуациях. Он в отчаянии старался вспомнить о вчерашнем вечере, проведенном в палате метанолюбивых кристаллов, пытался ощутить холодную, эфемерную красоту царившей там атмосферы. Он сосредоточился изо всех сил, и похоже, медитация помогла. Открыв глаза через несколько секунд, Конвей взглянул на свои руки и обнаружил, что они не дрожат.
Затем он попросил мельфиан быть внимательнее и стал показывать им инструменты, которые полагалось использовать при проведении данной операции. Некоторые инструменты были из стандартного мельфианского набора, другие были разработаны в госпитале специально для этой операции, но все они были снабжены особыми рукоятками в виде двух полых конусов, поставленных под углом в тридцать градусов. Эти рукоятки были предназначены для клешней ЭЛНТ, но оказалось, что Конвей тоже вполне мог управляться с инструментами. Руки человека были и оставались одними из самых ловких и адаптабельных конечностей на свете.
Покончив с инструментами, Конвей перешел к предмету, находившемуся внутри прозрачной коробки, стоявшей на соседнем столе. Предмет напоминал здоровенный бесформенный блин толщиной три дюйма. От верхней половины «блина» тянулись две тонкие пластиковые трубочки, похожие на уныло повисшие усики. В общем и целом объем этого странного объекта равнялся примерно одному кубическому футу.
— Это, — не в силах скрыть законной гордости, сообщил Конвей, — искусственная поджелудочная железа. Первая ее модель занимала целую комнату, и уменьшить ее до таких размеров было непросто. — Он продолжал: — Применение искусственной поджелудочной железы стало возможным в связи с тем, что у особей вашего вида жизненно важные органы, можно сказать, плавают в амортизирующей жидкости и имеют порядочный запас подвижности. Данная искусственная железа имеет вогнутости и выпуклости, позволяющие правильно разместить ее относительно других органов. Артериальное кровоснабжение железы осуществляется в точке, близкой к сердцу, в результате чего уровень сахара в крови поддерживается на оптимальном уровне.
К сожалению, — продолжал Конвей, — нейтрализация избыточного сахара приводит к тому, что в искусственной железе скапливается довольно‑таки значительный объем шлаков, и их приходится каждые три‑четыре года удалять. Но эта процедура намного проще первичной операции.
Продолжая объяснения, он подчеркнул важность быстроты и точности при осуществлении операции. После удаления участка панциря и откачивания жидкости внутренние органы лишались возможности плавания в подвешенном состоянии, и могло произойти их опасное смещение и компрессия, а также нарушение кровоснабжения ряда важных отделов. Особая аномальная нагрузка ложилась на сердце. Если в течение нескольких минут пациент не умирал, внутренние органы можно было удержать от смещения быстрым введением искусственной железы — именно поэтому при проведении этой операции были нужны ассистенты. Учитывая массу тела мельфиан, оптимальным было именно такое число хирургов, как сейчас, иначе около операционного стола возникла бы давка.
Конвей водрузил модель искусственной поджелудочной железы на хирургический лоток, стоявший на каталке, и подкатил ее к операционному столу — точнее говоря, к раме, где был размещен «пациент».
— Вам предстоит генеральная репетиция, пока — без временных ограничений, — бегло проговорил Конвей. — Итак, прошу вас занять места, и приступим…
Начало операции было сравнительно простым: практиканты под руководством Конвея вырезали кусок панциря размером восемнадцать на шесть дюймов, который Конвей затем извлек с помощью присоски. После того как отсосы начали откачивать жидкость из‑под панциря в стерильный контейнер, Конвей сделал длинный надрез и дал знак своим ассистентам. Те вооружились особыми подносами с длинными рукоятками, предназначенными для поддерживания жизненно важных внутренних органов во время откачивания подпанцирной жидкости.
— По очереди, пожалуйста, — резко проговорил Конвей, как только к операционному полю одновременно метнулись шесть клешней. — Вы грохочете, как механический цех! Вот так лучше, только не забывайте о том, что мне тоже нужно будет попасть внутрь муляжа… Сенрет, вы неправильно поддерживаете легкое. Позвольте, я покажу вам…
Конвей ухватился за обе клешни мельфианки и бережно придал им правильное положение. При этом у него пересохло во рту, и он изо всех сил постарался думать только о пациентах в палате, наполненной метаном. Дрожащим голосом он продолжил наставления:
— Для того чтобы образовать пространство для размещения поджелудочной железы, мы должны сначала сделать надрез на мышце, которая прикрепляет…
Неожиданно откуда‑то хлынула ярко‑красная жидкость и залила и перчатки Конвея, и все операционное поле. Конвей обескураженно уставился на муляж. Он мысленно спрашивал себя, как же это могло случиться, отлично зная как, а главное — почему.
— Поразительно натуральная модель, — восхищенно проговорил один из ЭЛНТ. — И хороший урок для всех нас, сэр. Конечно, мы вам мешали.
Конвей обернулся. ЭЛНТ протягивал ему оправдание, как соломинку, и он был готов за нее ухватиться. Но он сердито мотнул головой и ответил:
— Если это и урок, то он состоит в том, что и учитель не в состоянии предусмотреть всего. Вы свободны, доктора. Я распоряжусь, чтобы к следующей лекции техники починили модель.
Он не сказал «к моей следующей лекции», поскольку собирался посетить Каррингтона и заявить, что сдается.
Но сначала ему следовало найти кого‑то, кто мог бы его заменить. Нужно ведь было и о мельфианах подумать. Нужно было подыскать другого Старшего врача, с большим опытом и более устойчивой психикой. «Может быть, — подумал Конвей, — доктор Мэннен согласится меня заменить?»
Доктора Мэннена Конвей подстерег на выходе из операционной для ЛСВО. Его старый приятель, а некогда — и учитель специализировался в хирургии птицеподобных существ, принадлежащих к этому типу физиологической классификации, а также их сородичей, МСВК, и потому постоянно носил две соответствующие мнемограммы. Невзирая на это, он разговаривал весьма рационально — ну, разве что немного шутливо.
— Итак, ты в беде и тебе нужна помощь, — насмешливо пробасил Мэннен. — Ну и какие у нас проблемы? Профессиональные? Или нервишки расшалились?
— И то, и другое, — с тоской ответил Конвей.
Мэннен вздернул брови, усмехнулся и сказал:
— А я‑то думал, что тебе такое не грозит — уж больно ты прямолинеен. Ну‑ну. В подробности можешь меня посвятить за обедом — ну, то есть если ты не против того, чтобы наблюдать за тем, как я буду клевать нечто вроде попугаичьей смеси.
— Лишь бы рыбой не пахло, — с чувством отозвался Конвей и приступил к не слишком последовательному описанию своих неприятностей. И он, и Мэннен на время отключили свои трансляторы, дабы никто из инопланетян не подслушал их разговор по пути. Никак нельзя было допустить, чтобы подобный скандал стал достоянием гласности.
— Ну, в общем и целом твоя беда состоит в том, что тобой движет неудержимое желание приударить за крабами, — заключил Мэннен, когда они с Конвеем разыскали свободный столик. — Я хотел сказать: за крабихами, конечно. Ты только не обижайся, ради Бога, я вовсе не имел в виду, что с тобой что‑то серьезно не так.
— Но все это очень серьезно, — прошептал в ответ Конвей.
Мэннен кивнул.
— Для тебя — да. Понимаю, — сочувственно проговорил он. — И на мой взгляд, то, что тебя нагрузили мнемограммой ЭЛНТ на первый долгосрочный курс, — это грязная шутка. Вот когда получаешь мнемограмму намного более чужеродного существа, все куда проще. Свое и его сознание легче дифференцировать. А мельфиане по темпераменту очень близки к нам — вот одна из причин твоих неприятностей. А скажи, тебе не приходила мысль о том, что твое собственное подсознание тут тоже поработало, а? Как знать, может быть, ты подначиваешь этого шестилапого донжуана? Может быть, в глубине души наш сдержанный и сверхспокойный доктор Конвей разделяет его чувства? В конце концов в твоем мозге сейчас всего‑навсего запечатлены чужие воспоминания. Да, при этом вполне закономерно возникает определенное замешательство, но все же без особых трудностей можно определить, где ты сам, а где твой, так сказать, гость.
Мэннен на пару секунд умолк, а когда заговорил снова, тон его высказываний приобрел определенную строгость:
— Вероятно, я покажусь тебе похожим на О'Мару, но у меня такое впечатление: если ты так трясешься из‑за непосредственной близости дамочки‑ЭЛНТ, что ухитрился сорвать показательную операцию, то это — прямое свидетельство того, что ты хочешь, чтобы донор мнемограммы был хозяином положения. Мой тебе совет: бери ситуацию под контроль, и поскорее.
Конвей сердито отверг предположение приятеля о том, что он решил сам себя морально предать, и принялся подробно описывать свои старания избавиться от влияния ЭЛНТ. В какой‑то момент он вдруг замолчал. Не стоило говорить Мэннену о том, чего он боялся более всего. А больше всего он боялся сорвать настоящую операцию и погубить пациента.
— …и я хочу отказаться, доктор Мэннен, — тоскливо закончил свое повествование Конвей. — Ты мог бы меня заменить?
— Нет! — резко воскликнул Мэннен и торопливо добавил: — Да ты головой‑то подумай! Ведь тебе придется объяснять мельфианам, почему ты отказываешься, и тогда тебя поднимут на смех и в итоге выживут из госпиталя. Проклятие… Напряги мозги, Конвей! Должны быть какие‑то фокусы, какие‑то увертки, до которых ты пока просто не додумался. Ведь тебя все считают новатором, и это так и есть. Ты то и дело подбрасываешь необычные идеи. Взять хотя бы мысль о соединении СРТТ с кристаллическими существами…
Мэннен умолк, взгляд его стал задумчивым, отстраненным. А потом он вдруг улыбнулся и сказал:
— Точно. Есть один подход, которым ты пока не воспользовался. Беда в том, что ты и не додумался бы до него. Я бы додумался, и многие другие тоже, но только не ты. А я не имею права говорить тебе об этом.
Конвей испустил тяжкий вздох.
— Ну перестань издеваться. О'Мара сказал, что мне можно обращаться к тебе за советами. Разве ты не можешь изложить свою мысль в форме совета?
Мэннен покачал головой.
— Мне надо хорошенько подумать, потянуть за кое‑какие струны, пропустить по нужным каналам… Жаль, что ты не из тех, кто бесстыдно злоупотребляет положением ради собственных корыстных интересов — как я, к примеру…
— И что же, что ты намереваешься пропустить по нужным каналам?! — в отчаянии вскричал Конвей.
— Да ты ешь, ешь, — посоветовал ему Мэннен, сделав вид, что не расслышал вопроса. — Твой сандвич совсем остыл.
В течение ближайших четырех дней Конвей никаких серьезных ошибок не допустил, но несколько раз был, что называется, на грани. Его бросало в дрожь всякий раз, когда во время учебных операций Сенрет прикасалась к нему — но все же теперь трясло не так сильно. Эти достижения в области самообладания Конвей относил к недавнему разговору с Мэнненом — разговору, который его, с одной стороны, возмутил, а с другой — вселил в него надежду. Вот только на что надеяться — этого Конвей, увы, не знал. Почему, интересно, Мэннен сожалел о том, что Конвей не способен пользоваться служебным положением в корыстных интересах? До чего бы, спрашивается, другие могли бы додуматься, а он — нет? Может быть, ответы на эти вопросы до какой‑то степени объяснялись тем, что его подсознание уступало напору личности донора мнемограммы? Конвей ничего не понимал. Порой ему казалось, что и Мэннен ничего не понимал, а только попытался заставить его настолько испугаться за состояние собственной психики, чтобы мысли о Сенрет отступили на задний план. «Но нет, — думал Конвей, — Мэннен никогда не был настолько коварен!»
Утром пятого дня мельфаинин, ожидавший операции, впал в коматозное состояние, и Конвею пришлось назначить пересадку поджелудочной железы на этот же день, после полудня — то есть на целых три раньше, чем он планировал. Времени на то, чтобы проинструктировать кого‑то другого, не оставалось, и потому ответственность ложилась на него — со всеми его трясучками, с Сенрет и всем прочим. И вот как раз тогда, когда Конвей уже собирался отправиться в операционную, вдруг возникла еще одна загвоздка. Оказалось, что к нему прикомандировали наблюдателя. На самом‑то деле ничего сверхстрашного не произошло: просто‑напросто кому‑то из сотрудников отделения' для лечения АУГЛ захотелось освежить познания в области хирургии членистоногих существ. Но трудно было придумать что‑либо более удачное для того, чтобы еще сильнее подкосить и без того расшатанную до последней степени уверенность Конвея в собственных силах. Он только надеялся на то, что он, она или оно окажется не его знакомым.
Но, увы, и в этом маленьком утешении ему было отказано. Прибыв в операционную, Конвей обнаружил там Мерчисон. Она уже облачилась в стерильный халат и ждала его. А с Мерчисон он был знаком как лично, так и профессионально.
Во время подготовки к операции — пока пациента привезли, уложили на операционную раму и иммобилизировали — Конвей разговаривал мало. А говорить ему хотелось, ему хотелось делать что угодно — лишь бы оттянуть мгновение начала операции, которую для пациента можно было приравнять к экзекуции. Именно так рассматривал теперь операцию Конвей, и руки у него уже дрожали. Но вот он быстро шагнул во вмятину в полу рядом с операционной рамой (вмятина была сделана специально, поскольку мельфиане значительно уступали людям ростом) и дал знак начинать. Мерчисон спокойно подошла ближе.
Первый этап операции — вскрытие панциря — позволял немного отвлечься, и Конвей искоса глянул на Мерчисон. Под воздействием мельфианской мнемограммы он приобрел способность непредвзято взирать на своих сородичей и мало‑помалу начал считать их (как мужских, так и женских особей) бесформенными и лишенными всякой привлекательности мешками плоти в сравнении с мельфианами, чьи фигуры отличались чистотой и строгостью линий. Конвей понимал, что Мерчисон бы вовсе не обрадовалась, если бы узнала, что кто‑то считает ее бесформенным и непривлекательным мешком. Медсестра Мерчисон (если, конечно, она не была облачена в тяжелый космический скафандр) обладала таким набором физиологических подробностей, что любой сотрудник‑землянин мужского пола никак не мог взирать на нее отвлеченно.
Увы, сама она взирала на мужчин только так. Поговаривали, что она холодна, как обитатели метанового уровня. Но как‑то раз Конвей работал с ней в паре в детском отделении и обнаружил, что ладить с Мерчисон довольно просто. На миг у него мелькнула мысль о том, что поясок на халате медсестра затянула слишком уж туго. Конвей сделал надрез на подпанцирной мембране. Заурчали отсосы, начали откачивать жидкость. Сенрет и остальные ЭЛНТ друг за другом ввели в надрез «подносы». Со своей работой мельфаине справились отлично — особенно Сенрет, движения которой отличались особой уверенностью и мягкостью. Будь побольше времени в запасе, Конвей с радостью уступил мы мельфианам место у операционной рамы, а сам бы только наблюдал за ними. Тогда волноваться осталось бы только за свою сердечную смуту. Руки у него по‑прежнему слегка дрожали.
«А ну‑ка, прекратите! — мысленно рявкнул на собственные руки Конвей. — Вы что, убить пациента собрались?»
Его руки работали сейчас не с муляжом, а с живым мельфианином, и внутренние органы у этого ЭЛНТ немного отличались и формой, и размерами от органов муляжа. Кроме того, существовали второстепенные кровеносные сосуды и мышечные структуры, о которых во время практических занятий Конвей только упоминал. Обливаясь потом, он вместе с практикантами осторожно отодвинул в сторону сердце, желудок и часть легкого, дабы освободить место для искусственной поджелудочной железы. От напряжения у пациента участилось сердцебиение. Конвей в страхе думал о том, как бы сердце не оторвалось и не вылетело наружу. Он удивлялся: как Сенрет удается удерживать сердце — оно выглядело точь‑в‑точь, как живая рыба, бьющаяся на сковородке. А потом его взгляд скользнул на клешни Сенрет, и он залюбовался их резкими, грубоватыми очертаниями, их красновато‑коричневой окраской, которую только усиливала специальная пленка, нанесенная на клешни вместо перчаток. Конвей почувствовал, как пылают его щеки. Руки у него жутко затряслись. От отчаяния он еле слышно выругался.
— Могу я чем‑то вам помочь? — спросила Мерчисон низким, приятным голосом. — Я читала ваши лекции…
— Что? Нет! — испуганно, раздраженно отозвался Конвей. — И помолчите, пожалуйста.
«Мерчисон забылась, — сердито подумал он. — Медсестра с таким опытом, как она могла? И утянулась так — просто неприлично!» В других обстоятельствах это еще как‑то могло отвлечь его. Конвей недовольно буркнул, развернулся и вынул искусственную поджелудочную железу из ванны с физиологическим раствором.
Через несколько секунд новый орган занял свое место, оставалось только подсоединить его к главной артерии. Артерию следовало пережать выше и ниже мест входа и выхода, а затем подрезать и соединить с пластиковыми трубочками, отходящими от искусственной железы. Плотность контакта обеспечивалась тем, что трубочки были несколько шире, чем артерия, и поверх мест соединения накладывались специальные муфточки из химически нейтрального пластика. Работа была непростая, она осложнялась как обилием второстепенных кровеносных сосудов в области операционного поля, так и тем, что Конвею мешали три пары клешней ЭЛНТ.
Пару раз Мерчисон явно забеспокоилась и принялась сообщать о состоянии пациента. Она могла бы этого и не делать, поскольку Конвей и так знал, как себя чувствует пациент: рядом с ним располагались мониторы. Ему пришлось снова попросить Мерчисон помолчать. Бросив на нее еще один, особо свирепый взгляд, он вдруг подумал: «Да она не только поясок слишком туго завязала! Вообще этот треклятый халат ей явно мал!» К работе он вернулся, будучи обескураженным, взволнованным и странно возбужденным. На протяжении последних десяти минут операции руки его были тверды — ну, можно сказать, как камень. И даже тогда, когда он был вынужден хвалить Сенрет за особо тонкое и умелое ассистирование, и тогда, когда, в силу необходимости наложить шов, ему пришлось приподнять ее клешню, руки у Конвея не задрожали.
Он по‑прежнему считал, что клешни Сенрет необыкновенно красивы, что такими необыкновенно ловкими конечностями любо‑дорого оперировать. Но когда он прикоснулся к клешне мельфианки, она показалась ему похожей на теплое сырое бревно, и эмоции от этого прикосновения воспоследовали в точности такие, какие и должны были воспоследовать от прикосновения к сырому теплому бревну. То бишь никакие.
Не успел Конвей опомниться, как все было закончено. Жидкость снова закачали под панцирь, мембрану зашили, установили на место вынутый кусок панциря. Затем все устремили взволнованные взгляды на анализатор и смотрели на дисплей до тех пор, пока не стало ясно, что уровень сахара в крови начал снижаться.
— Удалось! — завопил Конвей и от радости чуть было не вывалился из своей ямки. В следующее мгновение он выпрыгнул из нее и неуклюже заплясал вокруг операционной рамы. Он совершенно фамильярно хлопнул Сенрет по панцирю, а Мерчисон крепко обнял и, оторвав от пола, закружил.
— Отпустите меня! — сердито воскликнула медсестра, когда объятие затянулось долее двух минут. — Это на вас не похоже, доктор Конвей…
Конвей Мерчисон не отпустил, но объятия немного ослабил.
— Вы просто не представляете, — серьезно проговорил он, — как мне повезло, что вы тут оказались. Всякий раз, когда я… она… вы… Кстати, я и не знал, что вас интересует такая работа.
— Вовсе она меня не интересует, — буркнула Мерчисон, пытаясь оттолкнуть Конвея. — Но кое‑кто мне постарался внушить, что она меня настолько интересует, что это внушение прозвучало как приказ. Это возмутительно, доктор Конвей.
Тут Конвея наконец озарило. Ну конечно, это было дело рук Мэннена! Его приятелю не было позволено помогать ему, но тот задействовал такие каналы, чтобы правда ни при каких условиях не просочилась наружу, и подстроил все так, чтобы Мерчисон оказалась рядом с Конвеем именно тогда, когда сильнее всего потребовался бы противовес, способный отвлечь его от чар Сенрет. Но нет, применять термин «противовес», имея в виду прекрасные формы Мерчисон, было бы кощунством. «Противоблеск» — вот это было бы точнее. Ответ на сложнейшую физиологическую проблему оказался совсем простым. «При первой же возможности, — решил Конвей, — надо будет поблагодарить Мэннена за то, что он — настоящий друг и старый развратник».
Мельфиане уже выходили из операционной. Конвей в порыве чувств выпалил:
— Мерчисон, если бы вы знали, как я вас люблю! Вы никогда не узнаете за что, но я просто обязан как‑то отблагодарить вас. Когда вы сменяетесь с дежурства?
— Доктор Конвей, — негромко ответила Мерчисон, на время прекратив попытки освободиться, — может быть, я ничего не узнаю, но о многом могу догадаться. И я не собираюсь принимать ухаживания от того, кому дала отставку какая‑то крабиха!
Конвей расхохотался и отпустил Мерчисон. Ему хотелось верить, что лишь на время. Оказывается, она все поняла. Нужно было как‑то исхитриться и уговорить ее не проболтаться.
Он торжественно заявил:
— Сенрет — всего лишь маленькое безрассудство. На самом деле женщины такого типа меня не интересуют. Ну, так когда у вас заканчивается дежурство?
Сторожевой крейсер «Шелдон» вынырнул из гиперпространства в пятистах милях от Главного Госпиталя. Его появление тут было вызвано аварией корабля в зоне действия поля надпространственных генераторов. Громадное, сверкающее огнями сооружение Госпиталя на таком расстоянии казалось светлым пятнышком, но капитан не решился сразу приблизиться к нему. В потерпевшем аварию корабле находился член экипажа, нуждавшийся в срочной медицинской помощи. Капитан крейсера был привержен соблюдению правил и опасался, как бы не причинить вред случайным «прохожим». Под прохожими в данном случае он имел в виду обитателей крупнейшего в Галактике межзвездного Госпиталя.
Связавшись с его приемным покоем, капитан объяснил положение и его заверили, что пострадавшим займутся немедленно. Убедившись в поддержке, капитан решил приступить к исследованию потерпевшего аварию корабля, который в любой момент мог разлететься на части.
Неловко примостившись в слишком мягком кресле в кабинете главного психолога, доктор Конвей через заваленный бумагами стол смотрел на квадратное, с резкими чертами лицо О'Мары.
— Расслабьтесь, доктор, — проговорил вдруг О'Мара, как всегда угадав его мысли. — Если бы я вызвал вас для разноса, то предложил бы кресло пожестче. Но я получил указание погладить вас по шерстке. Вы, доктор, получили повышение. Поздравляю вас. Отныне вы — старший терапевт.
Не успел Конвей и рта раскрыть, как О'Мара поднял большую квадратную ладонь.
— Что касается меня, то я уверен, что произошла досадная ошибка, — продолжал он. — Однако ваш успех с растворявшимся СРТТ явно произвел впечатление на руководство. Они вообразили, что всё решили ваши способности, а везение тут ни при чем. Что же касается меня, — ухмыльнулся он, — то я не доверил бы вам вырезать даже свой аппендикс.
— Вы очень любезны, — сухо сказал Конвей.
О'Мара улыбнулся.
— А вы ожидали, что я буду вас нахваливать? Суть моей работы в том, чтобы мылить шеи, а не почесывать за ушком. Теперь я подарю вам минутку, чтобы вы привыкли к сиянию собственной славы…
Конвей прекрасно понимал, что означает для него это повышение.
Разумеется, он был польщен, он не рассчитывал получить это звание раньше, чем года через два. Однако это его и несколько испугало.
Отныне на рукаве у него будут красоваться красные шевроны, он получит преимущество перед всеми, кроме коллег того же звания и диагностов, и сможет по своему усмотрению пользоваться любыми приборами и оборудованием Госпиталя. В то же время он будет нести полную ответственность за всякого доверенного ему пациента, переложить которую нельзя будет ни на кого. Да и свободного времени будет меньше. Придется читать лекции сестрам, проводить практикумы, почти наверняка его втянут в какое-нибудь коллективное исследование. Надо будет постоянно пользоваться мнемограммой, а то и двумя. Все это не очень веселило.
— Поскольку вы теперь старший терапевт, — сказал О'Мара, — я поручу вам одно дело. Поблизости от нас находится потерпевший аварию корабль с раненым на борту. Доставить раненого в Госпиталь обычным путем мы не можем. Физиологические особенности существа неизвестны, не удалось определить, и откуда летел корабль. Так что мы не знаем, чем наш будущий пациент дышит, что ест и даже как выглядит. Я прошу вас туда отправиться, выяснить, что к чему, и принять меры к транспортировке пострадавшего.
Известно, что он почти не подает признаков жизни, — поспешно закончил он, — так что задание это экстренное.
— Хорошо, — Конвей вскочил с кресла. У двери он на мгновение задержался. Позднее он сам удивился, как у него хватило наглости сказать это главному психологу, не иначе подействовало неожиданное повышение:
— Кстати, ваш проклятый аппендикс находится у меня, — торжествующе заявил он. — Три года назад его вам вырезал Келлерман и сохранил в банке. А потом проиграл мне в шахматы. Так что ваш аппендикс стоит у меня на книжной полке…
О'Мара лишь слегка склонил голову, словно благодарил за комплимент.
В коридоре Конвей подошел к ближайшему коммуникатору и вызвал транспортный отдел.
— Говорит доктор Конвей. У меня срочный вызов. Прошу предоставить катер и медсестру, которая умеет обращаться с анализатором и, если можно, обладает опытом спасательных работ. Через несколько минут я буду у внешнего восьмого шлюза.
Как только он добрался до восьмого шлюза, от приподнятого настроения не осталось и следа. Там его поджидала медсестра ДБЛФ — покрытое мехом многоногое существо. При виде Конвея существо стало покрикивать и присвистывать. Транслятор Конвея исправно превращал звуки чужого языка в английские слова, как он делал это со всеми прочими хмыканьями, скрипеньями и курлыканьями, что раздавались в Госпитале.
— Я тут уже более семи минут, — заявила сестра. — Мне было сказано, что задание очень срочное, но вы отнюдь не торопитесь… — Транслятор не способен передавать эмоции. Так что ДБЛФ могла шутить, посмеиваться или просто констатировать факт без всякого желания уязвить. Правда, в последнем Конвей сомневался, но он знал, что выходить из себя бессмысленно.
Он глубоко вздохнул и сказал:
— Я мог бы сократить ваше ожидание, если бы всю дорогу бежал. Но я противник беготни — излишняя спешка в моем положении производит дурное впечатление. Окружающие решат, что я поддался панике, не будучи уверен в себе. Так что прошу запомнить. — Он перешел на официальный тон:
— Я не медлил, а шел нормальным шагом.
Звук, который издала ДБЛФ в ответ на эту тираду, не поддавался переводу.
Конвей направился к переходному туннелю, и через несколько секунд они отчалили. Масса огней Главного Госпиталя в заднем обзорном экране стала тускнеть и сжиматься, и Конвей ощутил беспокойство и потребность разделить с кем-нибудь ответственность, хотя бы с доктором Приликлой.
Сестра ДБЛФ, сообщившая, что её зовут Курседд, все время полета испытывала терпение Конвея. Она была совершенно лишена такта, так что выдержать её было нелегко.
Курседд, как и все ДБЛФ, не обладала телепатическими способностями, но, наблюдая за собеседником, могла довольно точно угадать его мысли, а полное отсутствие у этой расы дипломатических начал постоянно ставило общавшихся с её представительницей в тупик.
Наконец они приблизились к сторожевому крейсеру и пришвартованному к нему аварийному кораблю. Корабль был ярко-оранжевого цвета и особенно не отличался от других потерпевших аварию судов. Конвей подумал, что корабли, как и людей, насильственная смерть лишает индивидуальности. Он приказал Курседд раз за разом облететь пострадавшее судно, а сам прильнул к иллюминатору.
Корабль оказался разорванным пополам. По яркой окраске корпуса Конвей мог судить о характере зрительных органов построивших его существ, а также о плотности и прозрачности их атмосферы. Решив, что визуальный осмотр больше ничего не даст, Конвей велел причаливать к «Шелдону».
Переходная камера крейсера была невелика и казалась ещё меньше оттого, что туда набились мониторы, которых он узнал по темно-зеленой форме.
Они столпились вокруг странного механизма, очевидно, снятого с погибшего корабля. Специалисты перебрасывались техническими терминами, и никто не обратил внимания на вновь прибывших. Конвею пришлось дважды громко кашлянуть, прежде чем худой седоголовый офицер отделился от толпы и приблизился к ним.
— Саммерфилд, — представился он, — капитан крейсера.
Капитан говорил быстро, не отрывая заинтересованного взгляда от того, что лежало на полу.
— Насколько я понимаю, вы медицинское начальство из Госпиталя?
Конвей ощутил раздражение. Он мог понять интерес этих людей: разбитый корабль с другой планеты, принадлежащий неизвестной культуре, — редкая находка, технологический клад, ценность которого трудно переоценить. Но ведь самое важное — спасение живого существа. Поэтому он сразу перешел к делу.
— Капитан Саммерфилд, — резко сказал он, — Необходимо как можно скорее и на катере, и в Госпитале воссоздать для пострадавшего привычные условия жизни. Прошу вас выделить мне провожатого на корабль. Желательно, опытного офицера, знакомого с…
— Разумеется… — перебил его Саммерфилд. Казалось, он хотел ещё что-то добавить, но раздумал, пожал плечами и позвал:
— Гендрикс!
К ним подошел молодой человек с несколько растерянным выражением лица, начавший было натягивать на себя скафандр. Капитан коротко представил ему врачей.
Гендрикс понимал, что время не терпит.
— Нам понадобятся скафандры высокой защиты, — сказал он. — Для вас, доктор, я подберу один, но вот что касается доктора Курседд…
— Не беспокойтесь, — прервала его медсестра. — Мой скафандр в катере. Я буду готова через пять минут.
— Известно, что здесь произошло? — поинтересовался Конвей, с любопытством оглядываясь вокруг. — Несчастный случай, столкновение?
— Мы пришли к заключению, — ответил Гендрикс, — что по какой-то причине отказала одна из двух пар гиперпространственных генераторов. В результате корабль расколот надвое. Одну его половину тут же отбросило в нормальное пространство, то есть скорость её стала значительно ниже скорости света. Другая, с отказавшими генераторами, какое-то время двигалась, так как после аварии оставшаяся пара генераторов ещё несколько секунд продолжала работать. Автоматика ликвидировала повреждения и загерметизировала кое-какие отсеки, но, так как корабль в сущности развалился, мало что можно было сделать. К счастью, нам удалось поймать автоматический сигнал бедствия, и, когда мы отыскали корабль, в одном из отсеков, похоже, оставался воздух — мы услышали, как там кто-то двигался.
Но мне не дает покоя мысль — что случилось со второй половиной корабля, — закончил Гендрикс. — Автоматический сигнал бедствия там не сработал, иначе бы мы его непременно услышали. Но ведь там тоже кто-то мог остаться в живых.
— Давайте спасать хотя бы этого, — поторопил Конвей. — Как к нему пробраться?
Гендрикс проверил гравитационные пояса на своем скафандре, взглянул на показания приборов.
— Вам не удастся это сделать, — сказал он. — По крайней мере сейчас. Следуйте за мной, и вы поймете почему.
Когда О'Мара предупредил, что до пациента трудно добраться, Конвей решил, что на корабле, как это часто бывает, обломками завалило отсек. Но при всей компетентности мониторов оказалось, что дело куда сложней.
И все же, когда они ступили на корабль, выяснилось, что внутренние помещeния вовсе не загромождены. По каютам летали предметы, но никаких завалов не было. Только приглядевшись к окружающему, Конвей осознал размах катастрофы. Вокруг не сохранилось ни одной целой, не треснувшей, не сдвинутой с места трубы, гайки или секции. В дальней стене отсека Конвей увидел тяжелую дверь, а в ней выпиленное лазером отверстие, в которое был вставлен временный люк.
— В случае аварии все герметические двери закрываются автоматически, — пояснил Гендрикс в ответ на вопросительный взгляд Конвея, — но, когда корабль в таком состоянии, закрытый люк вовсе не означает, что по другую его сторону имеется давление. Мы разобрались в ручном управлении, но вовсе не уверены, что, открыв одну дверь, не откроем тем самым все остальные двери на корабле. А тогда пострадавший погибнет…
Конвей услышал в наушниках короткий грустный вздох. Промолчав, Гендрикс продолжил:
— Пришлось поэтому установить на каждой двери герметические шлюзы, тогда, если в отсеке сохранилось давление, после того как мы прорежем в двери отверстие, оно почти не упадет. Но это потребует немало времени, а форсировать работы невозможно, не рискуя жизнью пострадавшего.
— Тогда следует увеличить число спасательных команд, — предложил Конвей. — Если вас недостаточно, мы пришлем спасателей из Госпиталя. Это сократит время, которое требуется…
— Нет, доктор, — горячо возразил Гендрикс. — Мы не случайно затормозили в пятистах милях от Госпиталя. Есть данные, что где-то на корабле имеется запас энергии. И, пока мы не знаем, что это за энергия и где она, следует действовать осторожно. Да, мы хотим спасти инопланетянина, но так, чтобы при этом самим не взлететь на воздух. Разве в Госпитале вам об этом не сказали?
Конвей покачал головой.
— Возможно, не хотели меня волновать.
Гендрикс засмеялся.
— Я тоже не хочу вас волновать. Откровенно говоря, опасность взрыва невелика, если не пренебрегать мерами предосторожности. Но, если куча людей набросится на корабль и станет растаскивать его по кускам, опасность станет реальной.
Тем временем они миновали ещё два отсека и короткий коридор. Конвей заметил, что каждое помещeние покрашено в свой цвет. Видно, раса, построившая этот корабль, подумал он, очень чувствительна к цвету.
— Как скоро рассчитываете вы добраться до пострадавшего? — спросил Конвей.
— Ответить на этот вопрос не так-то просто, — отозвался Гендрикс. — Живое существо обнаружили по шуму, вернее, по вибрации корабля, вызванной его движениями. Однако аварийное состояние самого корабля и то, что неизвестное существо двигается все меньше, не позволяет определить его положение. Наши люди режут переборки, продвигаясь к центру. Скорее всего именно там сохранился неповрежденный отсек. К тому же шум, который производят спасатели, не позволяет прислушиваться к движениям пострадавшего. Полагаю, все это займет от трех до семи часов. А ведь после того, как спасатели доберутся до отсека, надо будет ещё взять образец воздуха, подвергнуть анализу и воспроизвести атмосферу, определить давление и силу тяжести, естественные для этих существ, оказать пострадавшему первую помощь и подготовить к эвакуации в Госпиталь.
— Слишком долго. — Конвей был расстроен. — Вряд ли пострадавший столько продержится. Придется готовить помещeние, не дожидаясь пациента. Другого выхода нет. Вот что мы будем делать…
Конвей приказал сорвать настил на полу, чтобы обнажить гравитационные установки. Сам он почти не разбирался в этом, но надеялся, что Гендрикс сможет хотя бы приблизительно определить их мощность. Во всей Галактике был известен лишь один способ регулировать гравитацию. Если инопланетяне пользовались каким-то другим способом — придется сдаваться.
— Физические характеристики всякого существа, — продолжал Конвей, — можно определить по образцам пищи, размеру гравитационных установок и составу воздуха. Собрав эти данные, мы сможем воссоздать условия его жизни.
— Какие-то из летающих вокруг объектов могут оказаться контейнерами с пищей, — предположила вслух Курседд.
— Это мысль, — согласился Конвей. — Но в первую очередь следует определить состав атмосферы, которая была на корабле. Тогда мы узнаем и кое-что об обмене вещeств пострадавшего и выясним, какие из контейнеров содержат пищу, а какие краску…
Не откладывая, они занялись поисками образца воздуха. В любом помещeнии на всяком корабле имеется множество труб, но количество их здесь даже в самых маленьких отсеках удивило Конвея. Если все отсеки разделяли герметические двери, то и трубы, подающие в них воздух, должны иметь на входе и выходе клапаны, решил он. Пришлось прослеживать отрезок каждого трубопровода до его разрыва, чтобы убедиться, что он не принадлежит к воздушной системе. Работа оказалась долгой, кропотливой, и Конвей со злостью глядел на механическую головоломку, от решения которой зависела жизнь пациента.
Через часа два круг его поисков, наконец, сузился до толстой трубы, которая, судя по всему, служила для отвода отработанного воздуха, и пучка тонких труб, по которым составляющие атмосферы поступали в отсек.
Этих питающих труб было семь!
— Существо, которому требуется семь различных химических… — Гендрикс растерянно замолчал.
— Только по одной трубе подается основной компонент воздуха, — пояснил Конвей. — По остальным идут необходимые добавочные элементы и инертные компоненты, подобные азоту в нашем воздухе. Если, когда упало давление, регулирующие клапаны в отсеке не были перекрыты, мы сможем сказать, из чего состоял воздух.
Конвей говорил уверенным тоном, но сам не чувствовал такой уверенности. Больше того, его мучили мрачные предчувствия.
Тут на первый план выступил Курседд. Она достала из рабочей сумки маленький электрорезак, включила, сфокусировала пламя и осторожно подвела игольчатую струю к одной их семи входных трубок. Конвей, подойдя ближе, склонился с открытой пробиркой и инстинктивно отшатнулся, когда из трубы вырвалась струя желтоватого пара. В пробирку почти ничего не попало, однако того, что в ней оказалось, для анализа было достаточно. Курседд принялась за следующую трубу.
— Судя по всему, это хлор, — сказала ДБЛФ, продолжая работу. — И если он является основным компонентом их атмосферы, мы можем поместить пострадавшего в модифицированную палату для ПВСЖ.
— Боюсь, что все не так просто… — отозвался Конвей.
Не успел он закончить, как из второй трубы вырвался фонтан белого пара, туманом окутавший комнату. Курседд, не выпуская резака, отпрянула назад. Пар, соприкасаясь с пламенем, превращался в дымящиеся шарики прозрачной жидкости, которые плавали вокруг. С виду они казались капельками воды. Конвей набрал этих капелек в другую пробирку. Пламя резака, попав в струю газа, вырвавшегося из третьей трубы, ярко вспыхнуло.
Ошибиться было нельзя.
— Кислород, — заключила Курседд, подтвердив мысль Конвея. — Или газ с высоким содержанием кислорода.
— Образование воды меня не смущает, — заметил Гендрикс. — Но ведь кислород с хлором — смесь, малопригодная для дыхания.
— Согласен, — отозвался Конвей. — Всякое существо, дышащее кислородом, в секунды погибает от хлора и наоборот. Но, может быть, один из этих элементов составляет лишь незначительную примесь в атмосфере. А может, оба эти газа — лишь незначительные примеси, основной же составляющей атмосферы мы пока не нашли.
Разрезав последние четыре трубы, они собрали образцы газов. Все это время Курседд напряженно обдумывала слова Конвея и прежде чем отправиться на катер для анализа образцов, заговорила:
— Если эти газы представляют собой только примеси, — бесстрастно перевел её слова транслятор, — тогда почему здесь не только инертные элементы, но и кислород не смешиваются заранее, как для всех других существ, а поступают в отсек по отдельным трубам? Ведь выходят они по одной трубе.
Конвей хмыкнул. Его тоже мучил тот же вопрос, ответ на который он не находил.
— В настоящий момент мне нужен анализ образцов, — резко сказал он, — я прошу вас не задерживаться. Тем временем мы с Гендриксом постараемся вычислить размеры этого существа и соответственно подходящую для него силу тяжести. И не беспокойтесь, — добавил он сухо, — всякая тайна имеет разгадку.
— Будем надеяться, что мы откроем её при лечении, — парировала Курседд, — а не зафиксируем в заключении о смерти.
Не дожидаясь указаний, Гендрикс стал открывать пластины пола, чтобы добраться до гравитационных установок. Конвей видел, что он знает свое дело, и отправился искать какую-нибудь мебель.
Обычно на космическом корабле при катастрофе все предметы, как движимые, так и те, что принято считать неподвижными, срываются с мест и летят в направлении удара. Здесь же авария разорвала связующие силы корабля, нарушив положение каждой гайки, каждого шва. Мебель в таких условиях пострадала больше всего.
Стул или постель могут рассказать многое о форме, количестве конечностей и весе того, кто ими пользуется. Важно и то, что предпочитает владелец вещeй — твердое покрытие или мягкую подстилку. Изучение материалов и формы мебели позволяет также рассчитать нормальную для её владельца силу тяжести.
Но Конвею не везло.
Если плавающие обломки и были остатками мебели, то составить из них целый предмет оказалось задачей неразрешимой трудности — так их измолотило и перемешало при ударе. Конвей, отчаявшись, решил было вызвать О'Мару, но вовремя отказался от этой мысли: вряд ли главному психологу интересно знать, как старший терапевт не справляется со своими трудностями.
Конвей копался в обломках того, что когда-то, похоже, было шкафом, в надежде отыскать какую-нибудь одежду или даже наткнуться на сокровище в виде фотографии любимой девушки, когда его вызвала Курседд.
— Анализ закончен, — сообщила медсестра. — Составляющие атмосферы нельзя назвать необычными, но смесь их смертельна для любого существа, наделенного органами дыхания. В какой пропорции их ни смешивай — результат одинаково ядовит.
— Выражайтесь конкретнее, — перебил сестру Конвей, — Мне нужны факты, а не мнения.
— Составляющие газы, — ответила Курседд, — это аммиак, двуокись углерода и два инертных газа. Вместе с уже известными элементами они образуют непрозрачную атмосферу, тяжелую и ядовитую…
— Такого не может быть! — оборвал сестру Конвей. — Вы видели, как расписаны каюты корабля? Они любят тонкие цвета, разнообразные оттенки. Существа, живущие в непрозрачной атмосфере, не обладают чувствительностью к оттенкам…
— Доктор Конвей, — послышался извиняющийся голос лейтенанта, — я проверил гравитационные установки. Они рассчитаны на гравитацию в пять «же».
Притяжение, которое впятеро превышало земное, означало высокое атмосферное давление. Следовательно, существо дышит густым ядовитым сиропом. Это сулило крайне опасные осложнения.
— Передайте спасателям, — сказал Конвей Гендриксу, — чтобы они приближались к пострадавшему особенно осторожно, но не теряя времени.
Любая тварь, живущая при пяти «же», обладает мышцами. А существа, попавшие в подобную передрягу, нередко теряют рассудок.
— Понятно, — встревоженный Гендрикс исчез за переборками.
Конвей возвратился к Курседд.
— Вы слышали, что сказал Гендрикс? — спросил он ее. — Испробуйте комбинации этиx элементов при высоком давлении. И помните, что нам нужна прозрачная атмосфера.
— Я подчиняюсь, — после длительной паузы проговорила медсестра. — Но вынуждена добавить, что ненавижу попусту тратить время, даже если это приказ.
Несколько минут Конвей молча боролся с собой, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Но постепенно гнев его на тупость и упрямство наглой сестры начал стихать. Возможно, Курседд и не была такой уж тупой.
Возможно, она была и права в своем выводе о непрозрачности атмосферы. Но что это давало? Факты противоречили один другому.
Весь этот корабль полон противоречий, устало подумал Конвей. И форма его, и конструкция свидетельствовали о том, что его хозяева не привыкли к большой силе тяжести, а гравитационные установки были рассчитаны на пять «же». Судя по окраске помещeний, зрение их обитателей почти не отличалось от зрения самого Конвея, однако, если верить Курседд, в такой атмосфере нужен скорее радар, чем глаза. А уж о неоправданно сложной системе воздухоснабжения и ярко-оранжевой окраске корпуса и говорить не приходится.
В который раз Конвей мысленно пытался нарисовать себе разумную картину из данных, какими располагал, но тщетно. Может, стоит иначе подойти к проблеме…
Он резко включил рацию.
— Гендрикс, соедините меня, пожалуйста, с Госпиталем, — попросил он. — Мне нужно поговорить с О'Марой. Я xотел бы, чтобы при разговоре присутствовали вы, капитан Саммерфилд и Курседд. Можно это устроить?
Гендрикс хмыкнул.
— Подождите минутку, — проговорил он.
Конвей слышал, как прерываемый звонками, щелчками и разрядами голос Гендрикса вызывал радиста на «Шелдоне», тот связывался с Госпиталем и просил капитана Саммерфилда немедленно пройти в рубку. Радисту отозвался ровный, бесстрастный голос транслятора, переводивший инопланетного оператора в Госпитале. Через минуту сумятица вызовов стихла, и знакомый голос О'Мары произнес:
— Главный психолог слушает. Говорите.
Конвей коротко изложил ситуацию на погибшем корабле.
— Спасатели пробиваются к центру корабля, — продолжал он, — потому что там наиболее вероятно обнаружить живое существо. Но не исключено, что оно скрывается где-то в боковых отсеках, если там сохранилось давление. В таком случае нам придется обшарить и отсеки, пока мы не найдем его. Это займет не один день. Если пострадавший ещё жив, то он явно в тяжелом состоянии. У нас попросту нет времени.
— И что вы намерены делать, доктор?
— Трудно сказать, — уклонился от прямого ответа Конвей. — Могут помочь некоторые общие данные. Возможно, капитан Саммерфилд поделится какими-то сведениями: при каких обстоятельствах был найден корабль, в каком положении, куда направлялся, что ещё не отметил. Не поможет ли направление полета определить планету, с которой корабль стартовал…
— Боюсь, что нет, доктор, — послышался голос Саммерфилда. — Мы пытались проследить путь корабля, должно быть, он миновал солнечную систему, которая была обследована нами более столетия назад и зарегистрирована как возможный объект для колонизации, что, как известно, означает отсутствие там разумной жизни. Ни одна цивилизация не может за сто лет пройти путь от нуля до космических полетов, значит, корабль стартовал не оттуда. Продолжение этой линии вело в пустоту — в межгалактическое пространство. Видимо, катастрофа вызвала резкое изменение курса, так что положение корабля ни о чем не говорит.
— Что ж, придется отбросить эту мысль, — с грустью произнес Конвей и добавил уже более уверенно:
— Где-то находится вторая половина корабля. Если бы удалось её обнаружить и если там сохранились тела других членов экипажа, это помогло бы разрешить все проблемы. Я понимаю, такой путь может показаться кружным, но в нашем положении он может стать самым быстрым из возможных. Я просил бы начать поиски втoрой половины корабля.
Конвей замолчал в ожидании бури. Первым отреагировал капитан Саммерфилд.
— Это невозможно! Вы плохо представляете, о чем говорите! Потребуется мобилизовать добрых две сотни кораблей — весь флот сектора, чтобы прочесать этот участок пространства. И все это ради того, чтобы найти каких-то мертвецов и приступить к лечению ещё одного космонавта, который к этому времени тоже станет мертвецом. Мне известно, что для вас жизнь любого существа важнее материальных соображений, — продолжал Саммерфилд несколько спокойнее, — но ваше предложение граничит с безумием. Кроме того, я не имею права не только начать, но даже и предложить такую операцию…
— Таким правом обладает Госпиталь, — вмешался О'Мара. — Вы, доктор, рискуете головой. Если вы найдете вторую половину корабля и в результате пострадавший космонавт будет спасен, мне наплевать, сколько это будет стоить и какой шум из-за этого поднимется. Мониторы будут даже рады, если вы поможете обнаружить неизвестную ранее цивилизацию. Но если пострадавший умрет или он уже умер, вся ответственность, доктор, падет на вас.
Откровенно говоря, Конвей не знал, заинтересован ли он больше обычного в спасении пациента. Им руководило не столько любопытство, сколько неосознанное ощущение того, что противоречивые факты составляют часть единого целого, куда большего, чем погибший корабль и его единственный пассажир. Инопланетяне никогда не строят кораблей специально, чтобы привести в замешательство земных докторов, и эти противоречивые факты явно должны были что-то означать.
На какое-то мгновение Конвей решил, что нашел ответ. В его сознание промелькнул туманный нечеткий образ… Но его тут же стер взволнованный голос Гендрикса:
— Доктор, мы его нашли!
Через несколько минут Конвей обнаружил, что между отсеками уже установлен временный шлюз. Гендрикс и спасатели разговаривали, не пользуясь радио. Но тут же Конвея поразила туго натянутая мембрана: люка в отсеке было давление!
Включив радио, Гендрикс сказал:
— Входите, доктор. Оказывается, можно было просто открыть дверь, а не резать ее. — Он указал на мембрану и добавил:
— Давление в отсеке примерно двенадцать фунтов.
Не так много, подумал Конвей, если учесть, что нормальная сила тяжести здесь пять «же» и соответствующая плотность воздуха. Он надеялся, что воздуха внутри достаточно, чтобы поддерживать жизнь пациента. Скорее всего после аварии воздух постепенно уходил из отсека. Но, может быть, внутреннее давление существа смогло скомпенсировать падение наружного давления.
— Срочно передайте образец воздуха Курседд! — приказал Конвей. Как только будет известен его состав, нетрудно увеличить давление и на катере, который доставит пострадавшего в Госпиталь, подумал он. — Пусть четверо спасателей находятся у катера. Чтобы извлечь пациента из отсека нам может потребоваться специальное оборудование.
Конвей миновал люк, следом прошел Гендрикс, он проверил запоры и закрыл внешнюю дверь. Поскрипывание скафандра свидетельствовало, что давление ворвавшегося из отсека воздуха превышает наружное. Воздух был совершенно прозрачен, и отнюдь не походил на предсказанный Курседд густой ядовитый туман. Герметическая дверь открылась.
— Не входите, пока я вас не позову, — тихо сказал Конвей и ступил внутрь. В наушниках послышалось, как согласно буркнул Гендрикс, а потом Курседд объявила, что включает запись.
Войдя, Конвей увидел лишь неясные очертания этой новой формы жизни.
Надо было с чем-то сопоставить представшее его взору существо, чтобы как-то определить его, а на это требовалось время.
— Конвей! — прозвучал резкий голос О'Мары. — Вы заснули там, что ли?
Конвей совсем забыл, что его сообщения ждут О'Мара, Саммерфилд и все те, кто подключен к его рации. Он коротко откашлялся и начал:
— Существо имеет кольцеобразную форму, похоже на надутую автомобильную камеру. Диаметр кольца около девяти футов, толщина — два или три фута. Масса его, очевидно, вчетверо превышает мою. Пока не заметил ни движения, ни следов физических повреждений. — Он перевел дух и продолжил:
— Его внешний покров гладкий, блестящий, серого цвета, с толстыми коричневыми прожилками и коричневыми пятнами. Пятна покрывают более половины наружного покрова, они походят на раковые образования, но могут быть естественным камуфляжем. Однако они могли возникнуть и в результате декомпрессии.
На внешней стороне кольца видны два ряда коротких щупальцеобразных конечностей, в настоящий момент тесно прижатых к телу. Всего щупалец пять пар, пока о их специализации сказать ничего не могу. Не вижу и наружных органов. Придется подойти поближе.
Существо никак не отреагировало на его приближение, и Конвей уже начал беспокоиться, не опоздали ли спасатели. Он все ещё не видел ни глаз, ни рта, но разглядел нечто вроде жаберных щелей и ушных отверстий.
Протянув руку, он осторожно дотронулся до одного из щупалец.
Существо словно взорвалось.
Конвей отлетел в сторону. Правая рука онемела от удара, который, не будь на нем тяжелого скафандра, размозжил бы кисть. Он поспешно включил гравитационный пояс, чтобы не взлететь к потолку, и отступил к двери.
Из града вопросов, посыпавшихся из наушников наконец удалось выделить два: почему он вскрикнул и что за шум в отсеке?
Голос Конвея дрожал:
— Я… я установил, что пациент жив… — проговорил он.
Гендрикс, наблюдавший за происходящим через люк, поперхнулся от смеха.
— Клянусь, в жизни не видел более живого пациента! — восторженно воскликнул он.
— Можете вы объяснить, что произошло?! — взревел О'Мара.
Ответить было непросто, глядя, как пострадавший катается по отсеку.
Физический контакт с Конвеем привел пациента в паническое состояние, а теперь столкновения с полом, стенами, предметами, что плавали в воздухе, вызвали цепную реакцию. Пять пар сильных, гибких конечностей взмывали вверх на два фута, какой бы частью тела существо ни касалось предметов.
Улучив благоприятный момент, Конвей успел юркнуть в переходную камеру. Существо, беспомощно взлетев в воздух посреди отсека, медленно вертелось вокруг оси, напоминая одну из старинных космических станций. Оно постепенно приближалось к стене, и надо было принять меры, прежде чем оно снова начнет метаться по помещeнию.
— Нам нужна тонкая крепкая сеть номер пять, — быстро произнес Конвей, — пластиковый мешок, в который он может поместиться, и несколько насосов.
В настоящий момент не исключено содействие пациента. Поймав его в сеть и спрятав в мешок, мы накачаем туда насосами воздух и в таком виде доставим пострадавшего на катер. Давайте скорее сеть!
Конвей не мог понять, как существо, живущее при такой силе тяжести, могло столь бурно двигаться в разряженном воздухе.
— Курседд, есть ли результаты анализа? — неожиданно спросил он.
Сестра медлила с ответом, и Конвей уже было решил, что она не расслышала его, но тут раздался её бесцветный спокойный голос:
— Анализ закончен. Состав воздуха в отсеке позволяет вам, доктор, спокойно снять шлем и дышать полной грудью.
Вот оно, самое главное противоречие, подумал Конвей. Наверняка Курседд так же растеряна, как и он сам. И тут он рассмеялся, представив, что сейчас творится с медсестрой…
Несмотря на отчаянное сопротивление, спустя шесть часов пациент был доставлен в палату 310-Б, небольшое помещeние неподалеку от Главной операционной ДБЛФ. К тому времени Конвей уже не знал, чего он больше хочет: вылечить пациента или не медля, прикончить его на месте. Судя по всему, спасатели и Курседд, транспортировавшая пациента, испытывали те же чувства. Конвей провел предварительный осмотр, насколько это позволяли сеть и прозрачный мешок, и взял для анализа кровь и соскреб с наружного покрытия пострадавшего. Образцы он отправил в Лабораторию патологии, наклеив на них красные этикетки «Крайне срочно». Курседд сама отнесла их в лабораторию, не доверив пневматической трубе: когда дело касалось цвета этикетки, работники лаборатории вдруг обретали удивительную слепоту.
Наконец, Конвей приказал сделать рентгеновские снимки и, оставив пациента под наблюдением Курседд, отправился к О'Маре.
Когда Конвей закончил свой рассказ, О'Мара с облегчением заключил:
— Ну, самое трудное позади. Полагаю, вам хочется довести это дело до конца? — спросил он.
— Н… н… не думаю, — отозвался старший терапевт.
О'Мара нахмурился.
— Если вы отказываетесь от пациента, так прямо и скажите. Не терплю уверток.
Конвей втянул носом воздух, а затем медленно и раздельно проговорил:
— Я хочу продолжать это дело. Мои сомнения относятся к вашему ошибочному утверждению, будто самое трудное позади. Самое трудное впереди.
Я провел предварительный осмотр больного и, как только будут готовы результаты анализов, проведу более подробное исследование. Завтра при осмотре больного я хотел бы, если возможно, видеть докторов Маннона, Приликлу, Скемптона и вас.
О'Мара поднял брови.
— Странный набор талантов, — сказал он. — Не могли бы вы уточнить, доктор, зачем мы все вам понадобились?
Конвей покачал головой.
— Мне пока не хотелось бы говорить об этом.
— Хорошо, мы придем. — О'Мара явно заставлял себя быть вежливым. — И я прошу прощения, что не так истолковал ваше невнятное бормотание, когда не мог разобрать более одного слова из каждых трех. Идите, доктор, и выспитесь, прежде чем я снова наброшусь на вас.
Только тут Конвей понял, как устал. Кое-как доплелся до своей комнаты, и его походка напоминала стариковское шарканье, а вовсе не спешную, уверенную поступь старшего терапевта.
На следующее утро Конвей два часа провел возле своего пациента, прежде чем собрался консилиум, о котором он накануне просил О'Мару. Нового выяснить ему почти не удалось, он только лишний раз убедился, что ничего не сможет сделать без специалистов.
Первым появился доктор Приликла. О'Мара и Скемптон, главный инженер Госпиталя, пришли вместе. Последним появился доктор Маннон, задержавшийся в операционной ДБЛФ. Ворвавшись в палату, он притормозил, а затем медленно дважды обошел вокруг пациента.
— Похоже на баранку с маком, — сказал он.
Все поглядели на него.
— Увы, это не мак, — вздохнул Конвей. — Совсем не так просто и безвредно. — Он подкатил к пациенту рентгеновскую установку. — Парни из Лаборатории патологии считают, что это злокачественные образования. А сам пациент, если вы присмотритесь внимательней, не имеет ничего общего с баранкой. Физиология, характерная для ДБЛФ, — цилиндрическое тело со слабо выраженным скелетом и сильной мускулатурой. Ложное впечатление создается тем, что по одному ему известной причине он старается проглотить собственный хвост.
Маннон внимательно вгляделся в изображение на экране рентгеновской установки и, выпрямившись, развел руками.
— Типичный заколдованный круг, — произнес он и добавил:
— Поэтому-то вы и пригласили О'Мару? Подозреваете, что у пациента не все дома?
Конвей пропустил вопрос мимо ушей и продолжил:
— Поражение наиболее значительно там, где смыкаются рот и хвост пациента. В сущности, эти области настолько поражены, что трудно разглядеть границу между ними. Очевидно, опухоли весьма болезненны или по меньшей степени вызывают неодолимый зуд — вот почему он буквально вгрызается в свой собственный хвост. С другой стороны, такое положение тела может объясняться непроизвольным сокращением мышц, которое вызвано либо поражением, либо чем-то вроде эпилептической судороги…
— Второе мне кажется реальней, — вмешался Маннон. — Чтобы поражение успело перейти с хвоста на ротовую часть, или наоборот, нужно, чтобы челюсти были сомкнуты длительное время.
И на этот раз Конвей, казалось, не слышал замечания.
— На погибшем корабле существовала искусственная гравитация, продолжал он, — но я установил, что условия жизни пациента близки к нашим.
Жаберные щели по обе стороны головы, не затянутые ещё опухолью, служат для дыхания. Отверстия меньшего размера, частично прикрытые мышечными выростами, служат ушами. Пациент может слышать и дышать, но не может есть.
Надеюсь, вы согласны, что сначала следует освободить рот?
Маннон и О'Мара согласно кивнули. Приликла развел четырьмя манипуляторами, что означало примерно то же самое, а Скемптон глазел в потолок, размышляя, наверно, о том, не напрасно ли его пригласили. Однако именно к нему и обратился Конвей. Пока они с Манноном будут согласовывать код операции, Приликле и главному инженеру придется взять на себя вопросы связи. В то время как Приликла будет изучать эмоциональную реакцию пациента, Скемптон с помощниками проведут ряд звуковых опытов. Как только будет установлен слуховой барьер пациента, следует модифицировать транслятор, и сам больной поможет врачам установить диагноз, а это упростит лечение.
— Здесь и так многовато народу, — деловито сказал Скемптон. — Я и один справлюсь. — Он подошел к интеркому, чтобы заказать необходимое оборудование.
Конвей обернулся к О'Маре.
— Молчите, я хочу сам догадаться, — сказал старший психолог, прежде чем Конвей раскрыл рот. — Мне достанется самая легкая работа: как только мы найдем способ общения с пациентом, убедить его, что эти мясники — я имею в виду вас с доктором Маннон — не причинят ему вреда.
— Совершенно верно, — улыбнулся Конвей и поспешил переключить его внимание на пациента.
Конвею доводилось видеть злокачественные образования и на земных больных, и на инопланетных, а потому он понимал, что справиться с этим будет нелегко.
Словно плотная волокнистая древесная кора, поражение совершенно скрывало место соединения ротовой полости с хвостом. Ко всем трудностям кости челюсти не просматривались на рентгеновской установке, так как опухоль была почти непрозрачна для рентгеновских лучей. Под корой скрывались и глаза пациента, что также требовало особой осторожности при операции.
Указав на расплывчатый силуэт на экране, Маннон с чувством произнес:
— Пусть бы он хоть почесался. Он так стиснул зубы, что едва не лишился собственного хвоста! Совершенно очевидно — это состояние эпилептического характера. Или же умственное расстройство…
— Ну и ну! — с досадой воскликнул О'Мара.
Тут прибыло оборудование Скемптона и он с Приликлой принялся калибровать транслятор. Испытания потребовали немалых усилий, так как больной находился в бессознательном состоянии, и Конвею с Манноном пришлось перейти в Главную операционную, чтобы решить, что предпринять дальше.
Появившийся через полчаса Приликла сказал, что уже можно поговорить с пациентом, хотя тот пока не вполне оправился. Все поспешили в палату.
О'Мара постарался внушить пациенту, что рядом с ним друзья, что пациент им симпатичен и что они сделают все, что от них зависит, чтобы ему помочь. Он тихо говорил в свой транслятор, а из аппарата, расположенного возле головы пациента, раздавались непонятные щелчки и скрипы. В паузах Приликла докладывал о моральном состоянии пострадавшего.
— Растерянность, злость и страх, — говорил ГЛНО через свой собственный транслятор.
Эмоциональные реакции пациента не менялись.
Конвей решил предпринять следующий шаг.
— Передайте, что я собираюсь войти с ним в физический контакт, — сказал он О'Маре. — Возможно, ощущения будут не из приятных, но я не собираюсь причинить ему вред.
Он взял длинный заостренный щуп и осторожно дотронулся до наиболее пораженного участка тела.
Приликла сообщил, что никакой реакции не последовало. Значит, существо впадало в ярость, только когда дотрагивались до непораженных участков. Наконец-то наметился какой-то прогресс.
— Вот на это я и надеялся, — выключив транслятор, проговорил Конвей. — Если пораженные участки нечувствительны к боли, нам удастся с помощью самого пациента освободить его рот, не прибегая к анестезии. Кроме того, мы не знаем, каков его обмен веществ настолько, чтобы решиться дать наркоз, не рискуя убить пациента. А вы уверены, что он слышит и понимает то, что мы говорим? — спросил он Приликлу.
— Да, доктор, — подтвердил ГЛНО, — он понимает все, когда вы говорите медленно и четко.
Конвей снова включил транслятор.
— Мы собираемся вам помочь, — раздельно сказал он. — Вначале мы хотим освободить ваш рот, а затем мы удалим злокачественные…
Внезапно сеть вздрогнула. Пять пар щупалец метнулись в разные стороны. Конвей отскочил, чертыхнувшись, в сторону. Он был зол на пациента, но ещё больше на себя — за то, что слишком поспешил.
— Страх и гнев, — констатировал Приликла и добавил:
— Существо, похоже, имеет все основания для такой реакции.
— Но почему? Я же намерен ему помочь…
Судороги пациента достигли невиданной ранее силы. Хрупкое тело Приликлы дрожало от эмоциональной бури, разразившейся в мозгу пациента.
Одно из щупалец на пораженном участке его тела запуталось в сети и оторвалось.
Слепая, иррациональная паника, устало подумал Конвей. Но Приликла сказал, что пациент имеет для паники все основания. Конвей чертыхнулся.
Даже мозг у этого существа работал необычно.
— Ну! — требовательно сказал Маннон, когда пациент немного утихомирился.
— Страх, гнев, ненависть переполняют его, — доложил ГЛНО. — Я уверен, что наша помощь ему нежелательна.
— Нам попался очень больной зверюга, — заключил О'Мара.
Слова главного психолога, казалось, ударами молота отдавались в мозгу Конвея все громче и настойчивей. В них был какой-то особый смысл.
Разумеется, О'Мара имел в виду моральное состояние пациента, но это не играло роли. Очень больной зверюга — в этих словах крылась отгадка ребуса, и остальные части его начали проясняться. Чего-то все же не хватало, но и то, что Конвей понял, испугало его больше, чем что-либо прежде.
Заговорив, он с трудом узнал собственный голос:
— Благодарю вас. Я подумаю над другим подходом к нему и дам вам знать…
Конвею хотелось, чтобы все ушли и дали ему подумать. Ему хотелось где-нибудь скрыться, хоть вряд ли во всей Галактике нашлось бы место, где он мог бы спрятаться от того, чего опасался.
Присутствующие смотрели на него со смешанным чувством удивления, тревоги и растерянности. Пациенты часто не хотят принимать помощи, но это вовсе не значит, что при первом же признаке сопротивления врач прекращает лечение. Они явно решили, что он струсил, не желая проводить неприятную, технически сложную операцию, и каждый старался его переубедить, как мог.
Даже Скемптон предлагал различные выходы из положения.
— Вас беспокоит проблема анестезии? — говорил он. — А разве патологи не смогут создать наркотические средства на основании данных, полученных от мертвого или пострадавшего существа? Я думаю о предложенной вами программе… И мне кажется, что у нас есть все основания заказать…
— Нет!
Теперь они уже во все глаза глядели на Конвея. У О'Мары проснулся профессиональный интерес.
— Я забыл сказать, что разговаривал с Саммерфилдом, — поспешно произнес Конвей. — Он считает, что доставшаяся нам половина корабля пострадала больше другой. Вторая половина не уничтожена, как можно было предположить, и, по-видимому, сможет добраться до дома своим ходом, так что поиски её ни к чему не приведут.
Конвей отчаянно надеялся, что Скемптон не станет настаивать на проверке этой информации. Саммерфилд и в самом деле говорил с Конвеем, но его выводы не были столь категоричны, как их представил старший терапевт.
Одна мысль о кораблях мониторов, рыскающих в этом секторе пространства, теперь заставила его покрыться холодным потом.
Но Скемптон только кивнул и переменил тему. У Конвея немного отлегло от сердца, и он быстро сказал:
— Доктор Приликла, я xотел бы побеседовать с вами относительно эмоционального состояния пациента в последние минуты. Нет, не сейчас, несколько позднее. Ещё раз спасибо за вашу помощь и советы…
Он их буквально вытолкал из комнаты и по выражениям их лиц догадывался, что они понимали это, — наверняка ему потом придется ответить за все. Но в тот момент Конвей не думал о возможных неприятных вопросах О'Мары. Он попросил Курседд осматривать пациента каждые полчаса и вызвать его, как только произойдут какие-то изменения. Затем он направился в свою комнату.
Конвей порой ворчал на тесноту каморки, где спал, хранил свои немногочисленные пожитки и изредка потчевал коллег. Но сейчас именно её теснота успокаивала его. Он сел — ходить было негде — и постарался прояснить картину, вспыхнувшую в его мозгу, когда они были в палате.
С самого начала все было очевидно. Во-первых, гравитационные установки: Конвей непростительно упустил из виду, что их можно регулировать, устанавливая любую силу тяжести от нуля до пяти «же». Затем сложная система подачи воздуха: она была противоречивой, только если считать её предназначенной для одного вида существ. А если для нескольких?
Наконец, физическое состояние пациента и ярко-оранжевая окраска корпуса.
Земные корабли такого типа обычно окрашены в белый цвет.
Потерпевший аварию корабль был «каретой скорой помощи»!
Но межпланетный корабль такого типа мог быть продуктом исключительно развитой цивилизации, охватывающей множество звездных систем. Значит, создавшая его культура достигла высокого уровня. В Галактической цивилизации такой ступени достигли лишь культуры Илленсы, Тралтана и Земли. Как же может случиться, что культура такого масштаба оставалась неизвестной?
Конвей поежился. У него был ответ и на этот вопрос.
Саммерфилд полагал, что найденная половина была наиболее поврежденной, и остальная часть корабля могла продолжить путь к ближайшей ремонтной базе. Таким образом, секция с пациентом оторвалась во время аварии и передвигалась в пространстве тем же путем, что и корабль до катастрофы.
Следовательно, корабль шел с планеты, зарегистрированной как необитаемая, но за сто лет кто-то основал там базу или даже колонию. И «карета скорой помощи» следовала с той планеты в межгалактическое пространство…
Цивилизация, способная преодолевать межгалактическое пространство и создавать базы на окраине другой галактики, внушала уважение и мысль о мерах предосторожности в обращении с ней. Особенно если учесть, что единственного её представителя пока при всех стараниях нельзя было отнести к сговорчивым существам. Его соотечественникам, искушенным в области медицины, не по душе придется, если кто-то станет плохо обращаться с их занемогшим собратом. Да и вообще при таком положении дел они вряд ли хорошо отнесутся к кому бы то ни было или к чему бы то ни стало.
Неожиданно загудел коммуникатор. Курседд сообщала, что пациент спокоен, но раковое поражение быстро распространяется, угрожая одному из дыхательных отверстий. Конвей ответил, что сейчас придет. Он вызвал к себе доктора Приликлу и снова уселся на диванчик.
Он не решался сообщить кому-либо о своем открытии. Сделать это означало послать в межзвездное пространство сторожевые корабли, которые могут установить преждевременный контакт — преждевременный, с точки зрения Конвея. Он опасался, что первая встреча двух цивилизаций может кончиться недоразумением, а спасение пациента смягчит обстановку, если, конечно, Федерации удастся вылечить его.
Естественно, не исключено, что пациент не типичен для расы, что у него, по предположению О'Мары, умственное расстройство. Однако вряд ли в глазах инопланетян это может быть достойным оправданием, чтобы не принять все меры для его спасения. Любопытно, что страх пациента был связан с ненавистью к лицу, старавшемуся его вылечить. На какое-то мгновение Конвею пришла в голову дикая мысль: не существует ли во Вселенной антитезной логики, согласно которой помощь вызывает не благодарность, а ненависть.
Даже тот факт, что существо было обнаружено в «скорой помощи», не мог развеять сомнений. Для людей, подобных Конвею, «скорая помощь» — олицетворение альтруизма, милосердия и тому подобного. Но многие расы, среди них и входящие в Федерацию, относились к болезни как к проявлению физической неполноценности.
Покидая комнату, Конвей все ещё не представлял себе, каким образом примется за лечение пациента. Не знал он, и сколько времени отпущено ему на это. Капитан Саммерфилд, Гендрикс и те, кто исследовал корабль, были сейчас слишком поглощены множеством загадок, которые тот преподнес, чтобы подумать о чем-либо ином. Но придет время и они задумаются над тем же, над чем ломал голову Конвей. Их отделяло от этого всего лишь несколько дней, а может, и часов.
Затем мониторы вступят в контакт с неизвестными, а те, естественно, захотят узнать о судьбе их больного брата, который к тому времени либо совсем выздоровеет, либо будет выздоравливать.
Или же…
Конвей всеми силами пытался отогнать мысль: «А что, если он умрет?»
Прежде чем приступить к очередному исследованию, он расспросил Приликлу об эмоциональном состоянии пациента, но не узнал ничего нового.
Существо было неподвижно и, по-видимому, находилось без сознания. Однако как только Конвей обратился к нему с помощью транслятора, больного снова охватил страх, хотя, как уверял Приликла, он понимал, о чем говорит Конвей.
— Я не причиню вам вреда, — медленно и четко выговаривая слова, Конвей приближался к пациенту. — Но мне необходимо до вас дотронуться. Поверьте, я не желаю причинять вам вред. — Он вопросительно посмотрел на Приликлу.
ГЛНО сказал:
— Страх и… беспомощность. И ещё покорность наряду с угрозой… нет, с предупреждением. Он явно верит вам, но пытается о чем-то вас предупредить.
«Ну, так-то лучше», — подумал Конвей: существо не возражало против прикосновения. Он подошел к нему и дотронулся рукой в перчатке до участка чистой кожи.
Руку его снова отбросило сильнейшим ударом. Охнув, он отскочил в сторону и, потирая руку, выключил транслятор, чтобы дать выход своим чувствам.
Чуть помолчав для приличия, Приликла счел нужным пояснить:
— Нам удалось получить очень важную информацию, доктор Конвей. Бурная физическая реакция пациента ничуть не изменила отношения его к вам.
— Ну и что из того?! — раздраженно воскликнул Конвей.
— А то, что реакция была непроизвольной.
Конвей подумал над выводом Приликлы и сказал не без горечи:
— Значит, общая анестезия исключена, даже если бы у нас и был подходящий наркоз — сердцем и легкими управляют непроизвольные сокращения мышц. А это ещё одно осложнение. Мы не можем его анестезировать, а он не собирается нам помочь…
Конвей подошел к контрольному пульту и нажал несколько кнопок. Замки сети раскрылись, и сеть оттянуло в сторону.
— Он сам себе наносит травмы, — пояснил Конвей, — бьется о сеть. Вы видите, он почти лишился второго щупальца.
Приликла возражал против того, чтобы убрать сеть, он считал, что, оказавшись на свободе, пациент может нанести себе более серьезные повреждения. Конвей возразил, что пострадавший в его положении вряд ли сможет свободно передвигаться. Ему пришла мысль, что поза, принятая существом, идеальна для обороны. Она напомнила позу кота во время драки, который опрокидывается на спину, чтобы пустить в ход все четыре лапы. Вот и этот десятилапый мог защитить себя от нападения с любой стороны.
Инстинктивные реакции существа были продуктом эволюции. Иначе зачем ему принимать эту оборонительную позицию, не подпуская к себе никого именно тогда, когда оно нуждается в помощи?..
И тут Конвея словно озарило — он нашел ответ на свой вопрос! Нет, поправил он себя, стараясь успокоиться; он уверен, что нашел ответ.
Все их выводы относительно сущности болезни изначально были неверными. Они пришли к ложному заключению, казалось, простому и единственному, — отсюда и диагноз. Если изменить этот диагноз, становятся объяснимыми физическое и моральное состояние пациента, истоки его враждебности. Тогда нащупывается и единственно верный метод лечения.
Больше того, появляются основания полагать, что пациент отнюдь не так злобен и враждебен, как это могло показаться.
Единственным слабым местом в теории Конвея была вероятность того, что она могла оказаться ложной.
Конвей не мог ни с кем обсудить намеченный курс лечения — это привело бы к служебным неприятностям. Вздумай он настаивать на этом лечении, в случае неудачи и смерти пациента его бы, как лечащего врача, просто уволили.
Конвей снова приблизился к пациенту и включил транслятор. Он знал наперед, какой будет реакция пациента — ведь то, что он собирается сделать, было жестоким испытанием для больного, но Конвей не мог поступить иначе. Он сказал:
— Не беспокойтесь, молодой человек, мы вас быстро вернем в нормальное состояние…
Реакция пациента была настолько бурной, что доктору Приликле, который следил за чувствами пациента, пришлось покинуть палату.
И лишь тогда старший терапевт принял окончательное решение.
Три следующих дня Конвей регулярно посещал пациента. Он отмечал, с какой скоростью растет жесткий покров, охвативший уже две трети тела пациента. Не было сомнений, что поражение распространяется чрезвычайно быстро, и опухоль становится все толще. Он отослал образцы в Лабораторию патологии. Оттуда ответили, что пациент страдает весьма активной формой рака кожи, и запрашивали, возможно ли хирургическое вмешательство или лечение радиоактивными изотопами. Конвей отвечал, что и то и друге исключено, так как усилит опасность для жизни пациента.
Конвей распорядился, чтобы никто не смел утешать больного, ибо он и так уже достаточно пострадал от такой доброжелательной тупости. Если бы Конвей мог запретить доступ в палату всем, кроме себя, Курседд и Приликлы, он сделал бы это, не задумываясь. Однако Конвею все время приходилось убеждать себя, что он поступает правильно.
Со дня первого консилиума он сознательно избегал доктора Маннона, не желая обсуждать с ним ход болезни, — старый друг был слишком умен и его невозможно было провести, а правду Конвей не мог сказать даже ему. Он страстно желал, чтобы капитан Саммерфилд был с головой занят делами на корабле, чтобы О'Мара и Скемптон забыли о существовании Конвея, а Маннон не совал нос не в свое дело.
Однако этого не случилось.
Когда утром пятого дня Конвей вторично зашел в палату, его там поджидал доктор Маннон. Согласно всем правилам хорошего тона, он попросил разрешения взглянуть на пациента. Затем, покончив с формальностями, сказал:
— Послушайте, юный наглец, мне надоело смотреть, как вы разглядываете свои ботинки или потолок, стоит мне только подойти к вам. Не будь у меня такой же непробиваемой шкуры, как у тралтана, я бы не выдержал подобного пренебрежения. Известно, что вновь назначенных старших специалистов первые недели работы прямо-таки распирает от самомнения, но ваше поведение переходит все границы.
Подняв руку, он остановил попытку Конвея ответить, и продолжил:
— Принимаю ваши извинения. Теперь перейдем к делу. Я говорил с Приликлой и с ребятами из патологии. Они сказали мне, что поражено все тело, что новообразование непроницаемо для рентгеновских лучей безопасной концентрации, а потому о состоянии внутренних органов можно только догадываться. Удаление наростов исключено — для этого требуется парализовать щупальца, а это в свою очередь может остановить сердце. При действующих щупальцах операцию тоже нельзя провести. В то же время пациент слабеет день ото дня, но вы не можете накормить его, не освободив ему рот.
К тому же последние анализы свидетельствуют, что опухоль распространяется не только вширь, но и вглубь, и есть основания полагать, что, если не провести операцию немедленно, хвост полностью срастется со ртом. Разве не так?
Конвей кивнул.
— Допустим, — переведя дух, продолжил Маннон, — вы ампутируете конечности и удалите опухоль с головы и хвоста, заменив кожу подходящим синтетическим материалом, а как только пациент достаточно окрепнет, повторите эту операцию на остальных участках тела. Согласен, этот путь невероятно сложен, но в настоящих условиях он предоставляется единственно возможным. Конечно, можно создать ему искусственные конечности…
— Нет! — с чувством воскликнул Конвей. Если его теория правильна, то всякая операция на этой стадии окажется роковой. Если же нет и если пациент на самом деле такой злобный и непреодолимо враждебный, как представляется с первого взгляда, и если друзья его разыщут…
Чуть успокоившись, Конвей пояснил:
— Представьте, ваш друг с заболеванием кожи попал в руки к инопланетному доктору и тот не придумал ничего лучшего, как заживо содрать с него кожу и оторвать ему руки и ноги. Обнаружив его в таком состоянии, вы придете в негодование. Даже если предположить, что вы цивилизованное, терпимое и готовое на компромиссы существо — а эти качества мы пока не можем приписать нашему пациенту, — я беру на себя смелость предположить, что вы выйдете из себя.
— Это же несопоставимо, вы же отлично понимаете! — горячо возразил Маннон. — Порой приходится рисковать. Перед нами как раз такой случай.
— Нет, — ответил Конвей.
— Может быть, у вас есть лучшие предложения?
Конвей не спешил с ответом, тщательно взвешивая каждое слово:
— У меня есть одна идея, но пока я не хотел бы её обсуждать. Если что-нибудь получится, вы узнаете об этом первым: Если не получится — все равно узнаете. Узнают все.
Пожав плечами, Маннон направился к двери, но, не дойдя до нее, остановился.
— Что бы вы ни делали, — произнес он, — это достаточно серьезно, раз вы решили держать все в секрете. Однако, если вы поделитесь этим со мной, в случае неудачи я разделю с вами и вину…
«Все-таки есть настоящие друзья», — подумал Конвей. Соблазнительно было бы поделиться с Манноном — он был дотошным, добрым и весьма знающим специалистом, чрезвычайно серьезно относившимся к своей профессии, хотя и имел обыкновение подшучивать над собой. Однако вряд ли он сможет делать то, о чем его попросит Конвей, и вряд ли он будет хранить тайну, если этим Конвей займется сам.
И Конвей с сожалением покачал головой.
Когда Маннон ушел, Конвей возвратился к своему пациенту. Теперь больной напоминал не просто баранку, а баранку, ссохшуюся и изрезанную морщинами. Конвею трудно было убедить себя, что с того дня, как пациент прибыл в Госпиталь, прошла всего неделя. Его задетые опухолью щупальца напряженно торчали под разными углами, подобно засохшим сучьям на мертвом стволе. Понимая, что опухоль закроет дыхательные пути, Конвей вставил в них трубки, чтобы обеспечить нормальное дыхание. Трубки помогли, однако дыхание пациента замедлилось и утратило глубину. Биение сердца участилось, удары его ослабли.
Неуверенность изматывала Конвея.
Он записал в историю болезни пульс и частоту дыхания больного и решил, что пришло время чаще его осматривать, а также договориться с Приликлой, чтобы делать это вместе.
Курседд не спускал с Конвея глаз. Он не стал предупреждать ее, чтобы она молчала, так как это породило бы ещё больше разговоров и сплетен.
Конвей и так стал уже притчей во языцех у медсестер, а в последнее время обратил внимание, что старшие медсестры отделения стали относиться к нему с заметной прохладой. Но, если повезет, руководство ещё несколько дней не будет знать об этом.
Три часа спустя он вернулся в палату вместе с Приликлой. Сам снова проверил пульс и дыхание, а ГЛНО выяснил эмоциональное состояние пациента.
— Он очень ослабел, — задумчиво сказал Приликла. — Жизнь в нем еле теплится. Дыхание почти неощутимо, а пульс частый и слабый… — Мысль о смерти была особенно невыносима для эмпата, и чувствительный Приликла не смог заставить себя закончить фразу.
— Убедить его мы ни в чем не можем, — размышлял вслух Конвей. — Питаться он не способен, запасов энергии почти не осталось…
Конвей продолжил осмотр, но его неожиданно прервали.
Существо, что с трудом протиснулось в дверь, было тралтаном. Трудно отличить одного тралтана от другого, но этого Конвей узнал. Это явился не кто иной, как Торннастор, диагност, заведующий лабораторией патологии.
Выпучив глаза на Приликлу, он загудел:
— Выйдите, пожалуйста. И вы, сестра. — Затем он обратил все четыре глаза на Конвея.
— Я решил поговорить с вами один на один, — сказал Торннастор, когда Приликла и медсестра вышли. — Так как мои отдельные замечания будут касаться вашего профессионального поведения, я не хочу смущать вас присутствием свидетелей. Но начну я с добрых вестей. Нам удалось подобрать средство, останавливающее разрастание опухоли. Оно не только прерывает рост злокачественного образования, но и размягчает уже пораженные участки, а также регенерирует ткани и поврежденные сосуды.
«Черт побери», — подумал Конвей, а вслух воскликнул: — Замечательное достижение!
И это было правдой.
— Мы не добились этого, если бы не направили на погибший корабль нашего сотрудника с инструкциями исследовать все, что касается обмена вещeств пациента, — продолжал диагност. — Совершенно очевидно, что вы недооценили этот источник информации, ибо занялись им лишь однажды, впервые ступив на корабль. И потому вам удалось найти лишь малую долю того, что там было. Позвольте сказать вам, что я считаю это вашим просчётом, доктор, больше того: лишь ваши прошлые заслуги спасли вас от понижения в должности и отстранения от пациента… Наш успех оказался возможен только потому, что мы обнаружили весьма прилично оборудованную аптечку. Её содержимое, а также другие принадлежности среди оборудования корабля подтолкнули нас к выводу, что корабль этот был специализированным медицинским судном. Офицеры монитора были весьма взволнованы, когда мы им это сообщили…
— Когда? — резко спросил Конвей. Все его построение рухнуло в мгновение ока, Конвей почувствовал, как у него похолодели руки. Но, может быть, ещё не поздно? — Когда вы сказали им, что это медицинский корабль?
— Такого рода информация не может представлять для вас особый интерес. — Торннастор извлек из сумки большую колбу, помещённую в футляр.
— Вы должны интересоваться в первую очередь пациентом. Вам понадобится вот это средство и в большом количестве. Мы принимаем все меры, чтобы ускорить его синтез. Однако и того, что я даю, достаточно для пораженных участков головы. Проводите инъекции согласно инструкции. Эффект скажется примерно через полчаса.
Конвей осторожно взял колбу. Стараясь потянуть время, он спросил:
— А каковы побочные эффекты?.. Не хотелось бы рисковать…
— Доктор, — перебил его Торннастор, — мне кажется, ваша осторожность граничит с глупостью, даже преступлением. — Голос диагноста звучал в трансляторе монотонно, но, и не будучи эмпатом, можно было догадаться, что собеседник крайне разгневан. Последние сомнения Конвея рассеялись, когда он увидел, как яростно посетитель протопал к двери.
Терапевт мрачно выругался. Вот-вот и мониторы вступят в контакт с колонией, если они это уже не сделали. Ещё немного — и соотечественники пациента окажутся в Госпитале и будут справляться, что же сделали с больным. И если их собрату будет плохо, возможны неприятности, какими бы доброжелательными ни оказались пришельцы. Но ещё скорее следует ожидать неприятностей в самом Госпитале — Конвею не удалось убедить Торннастора в своей профессиональной пригодности.
Конвей сжимал в руке колбу, содержимое которой могло помочь пациенту.
В любом случае оно уничтожит внешнюю причину его болезни. Поборов минутное колебание, Конвей упрямо решил держаться своей линии — решения, принятого им несколько дней назад. Он поспешил спрятать колбу, прежде чем вернулся Приликла.
— Послушайте меня внимательно, — проговорил Конвей прерывающимся голосом. — Я знаю, на что иду, но, если я ошибаюсь и вы примете участие в этом эксперименте, ваша репутация пострадает. Вы понимаете меня?
Приликла заговорил, все шесть его тонких ног дрожали. Дело было даже не в словах, а в чувствах, охвативших доктора. Конвей понимал, что исходящие от него эмоции не могут благотворно действовать на Приликлу.
— Понимаю, — сказал Приликла.
— Отлично. Теперь вернемся к работе. Я хочу, чтобы вы вместе со мной проверили дыхание и пульс больного, не прекращая следить за его эмоциями.
Я ожидаю изменений в его состоянии и не хотел бы пропустить нужный момент.
Два часа кряду они неотрывно следили за пациентом, однако никаких изменений не происходило. Только на некоторое время Конвей позволил себе отвлечься, стараясь связаться со Скемптоном. Но ему ответили, что тот три дня назад спешно покинул Госпиталь, оставив координаты пункта своего назначения, однако установить с ним контакт пока не представляется возможным.
Конвей опоздал, не сумев помешать мониторам установить контакт с цивилизацией своего пациента. Единственное, что ему теперь оставалось, вылечить его.
Если только ему позволят…
Настенный динамик, прохрипев, произнес:
— Доктора Конвея просят немедленно пройти в кабинет главного психолога.
Конвей подумал, что это Торннастор, не теряя времени, успел уже пожаловаться. В этот момент Приликла подал голос:
— Дыхание почти исчезло. Пульс нерегулярный.
Схватив микрофон интеркома, Конвей крикнул:
— Говорит Конвей! Передайте О'Маре, что я занят! — Затем он обернулся к Приликле. — Вы правы. Как насчёт эмоций?
— При перебоях пульса эмоциональное излучение несколько возрастает, но теперь вошло в норму. Организм продолжает слабеть.
— Понятно. Будьте внимательны.
Конвей взял пробу воздуха из жабер и пропустил через анализатор. Даже при разряженности дыхания результат анализа не оставлял сомнений. Конвей почувствовал себя увереннее.
— Дыхание почти исчезло, — сказал Приликла.
Прежде чем Конвей ответил, в дверь ворвался О'Мара. Почти вплотную подойдя к Конвею, он нарочито спокойно произнес:
— Чем же вы так заняты, доктор?
Конвей едва не перебирал ногами от нетерпения.
— Ваше дело не может подождать? — умоляюще спросил он.
— Нет.
Да, ему не отделаться от психолога, не объяснив как-то свое поведение. Но так нужно было, чтобы хотя бы ещё час ему не мешали! Он быстро подошел к пациенту и, не глядя на О'Мару, в двух словах высказал главному психологу свои соображения относительно инопланетной «скорой помощи» и колонизованной планеты, откуда она стартовала. Он закончил тем, что попросил О'Мару задержать Скемптона, пока не удастся получить больше сведений о состоянии пациента.
— Значит, вам известно было все уже неделю назад и вы мне ни слова не сказали… — задумчиво проговорил О'Мара. — Я способен понять ваши побуждения. Нo мониторы не впервые устанавливают контакт и обычно справляются с этим отлично. Это люди, специально подготовленные для таких встреч. Вы же действовали как страус — спрятали голову под крыло и ждали, что проблема разрешится сама собой. Что же касается цивилизации, способной преодолеть межгалактическое пространство, — тут никак нельзя уклониться.
Подобную проблему следует решать быстро и позитивно. Идеальной демонстрацией наших добрых чувств было бы — вернуть им больного выздоровевшим…
Тут О'Мара перешел на яростный шепот, приблизившись к Конвею так, что тот почувствовал на своей шее его горячее дыхание.
— При первом же осмотре пациента вы убежали в свою комнату, никак не облегчив его участи. Это позорно с профессиональной точки зрения, но я отнесся к этому снисходительно. Впоследствии доктор Маннон предложил лечение, хотя и рискованное, но вполне допустимое и явно показанное пациенту. Вы отказались что-либо предпринять. Патологи разработали вещeство, способное за считанные часы вылечить пациента, но вы не захотели использовать даже это средство!
Обычно я не обращаю внимания на слухи и сплетни в Госпитале. — О'Мара повысил голос. — Но когда эти слухи становятся столь настойчивыми, особенно среди медсестер, которые знают, о чем говорят, я вынужден обратить на них внимание. Мне стало совершенно ясно, что, несмотря, на постоянное наблюдение, частые осмотры, многочисленные образцы, что отправлялись вами в патологодиагностическую лабораторию, вы ровным счётом ничего не сделали для пациента. Он умирал в то время, как вы делали вид, что лечите его. Вы были так перепуганы возможными неблагоприятными последствиями для себя, что оказались не в состоянии принять простейшее решение.
— Нет, — возразил Конвей. Обвинение задело его, хотя и было необоснованным из-за недостатка информации. Гораздо хуже слов было выражение лица О'Мары — на нем читались гнев, скорбь и разочарование в человеке, которому он доверял и как профессионалу, и как другу и который его так жестоко подвел. О'Мара корил себя не меньше, чем Конвея.
— Осторожность можно довести до абсурда, — продолжал он почти грустно. — Иногда приходится быть смелым, если надо принять рискованное решение, вы должны принять его и стоять на своем, как бы…
— А что же, вы полагаете, черт возьми, — яростно воскликнул Конвей, — я делаю?!
— Ничего, — ответил О'Мара. — Ровным счётом ничего!
— Правильно! — крикнул Конвей.
— Дыхание исчезло… — тихо сказал Приликла.
Конвей повернулся к пациенту и нажал кнопку звонка, вызывая Курседд.
Затем спросил:
— Сердце? Мозг?
— Пульс участился. Эмоциональное излучение несколько усилилось.
Появилась Курседд, и Конвей начал давать указания. Ему нужны были инструменты из соседней операционной ДБЛФ. Он уточнил: никакой асептики, не нужна и анестезия. Лишь большой набор режущих инструментов. Сестра исчезла. Конвей вызвал лабораторию патологии и спросил, какой коагулянт они могут рекомендовать для пациента, если потребуется длительная операция. Они обещали прислать препарат через несколько минут. Как только Конвей отошел от интеркома, О'Мара заговорил снова:
— Вся эта ваша бурная деятельность — одно очковтирательство, она ничего не доказывает. Пациент перестал дышать. Если он ещё не мертв, то настолько близок к этому, что здесь почти нет разницы. И вы за это в ответе.
Конвей покачал головой.
— Я не могу сейчас объяснить вам всего, но буду очень признателен, если вы свяжетесь со Скемптоном и попросите его не торопиться. Мне нужно время, но сколько именно — не знаю.
— Не знаете, когда поставите на этом крест, — зло сказал О'Мара, но тем не менее подошел к интеркому. Пока он добивался связи, Курседд вкатила столик с инструментами. Конвей установил его рядом с пациентом, затем через плечо бросил О'Маре:
— Подумайте вот над чем: последние двенадцать часов из легких пациента выходил совершенно чистый воздух… Пациент дышит, не видоизменяя состав воздуха в организме…
Наклонясь к больному, он приложил стетоскоп. Удары сердца участились, тоны усилились, но пульс оставался нерегулярным. Доносившиеся сквозь толстую твердую оболочку, покрывшую коркой все тело, звуки казались гулкими и искаженными. Конвей не был уверен, биение ли это сердца или что-то ещё. Он не знал, нормальное ли это состояние или нет.
— Что вы несете?! — прервал ход его мыслей О'Мара. Конвей понял, что размышляет вслух. — Не хотите ли вы сказать, что пациент вовсе не болен?..
— Мать перед родами может страдать, но её не назовешь больной… — рассеянно отозвался Конвей.
— Конвей! — О'Мара с таким шумом втянул воздух, что слышно было по всей палате. — Я вышел на связь с кораблем Скемптона. Они уже установили контакт с той цивилизацией. Сейчас Скемптон подойдет к микрофону… Я усилю звук — вы тоже услышите, что он скажет.
— Не слишком громко, — предупредил Конвей. Затем обернулся к Приликле:
— Каково эмоциональное излучение?
— Повысилось. Я снова улавливаю различные эмоции. Подавленность, нетерпение, страх — возможно, клаустрофобия, — состояние, близкое к панике.
Конвей внимательно, не спеша осмотрел неподвижного пациента и отрывисто произнес:
— Дальше мы не можем рисковать. Может быть, он слишком ослабел, чтобы справиться самому. Ширму, сестра.
Ширма была предназначена лишь для того, чтобы О'Мара не мог следить за ходом операции. Если бы главный психолог мог следить за тем, что намерен делать Конвей, он пришел бы к ещё более ложным выводам и прибегнул бы в отношении Конвея к силе.
— Растет беспокойство, — внезапно произнес Приликла. — Ощущение боли отсутствует, но начались интенсивные схватки…
Конвей кивнул. Он взял скальпель и начал резать опухоль, стараясь установить её толщину. Она была похожа на пробку и легко поддавалась ланцету. На глубине восьми дюймов он обнаружил нечто похожее на сероватую, маслянистого вида податливую мембрану, однако никакой жидкости в операционном поле не появилось. Конвей с облегчением вздохнул, убрал скальпель и сделал следующий разрез. На этот раз мембрана была зеленоватой и слегка вибрировала. Он продолжал резать.
Оказалось, что толщина опухоли достигает в среднем восьми дюймов.
Работая с лихорадочной быстротой, Конвей сделал надрезы в девяти местах, примерно на равном расстоянии друг от друга по всему кольцу тела. Затем вопросительно посмотрел на Приликлу.
— Гораздо хуже, — сказал тот. — Невероятная моральная подавленность, отчаяние, страх, чувство… удушья. Пульс учащается и остается нерегулярным — большая нагрузка на сердце. Пациент снова теряет сознание…
Не успел эмпат договорить, как Конвей взмахом скальпеля соединил разрезы в одну глубокую рану. Он жертвовал всем ради быстроты. При всем желании его действия нельзя было назвать хирургической операцией — любой мясник с помощью тупого топора провел бы её аккуратней.
Закончив, он какое-то время смотрел на пациента. Не уловив никакого движения, Конвей отбросил скальпель и начал руками рвать кору.
Внезапно палату заполнил голос Скемптона, который возбужденно рассказывал о посадке в иногалактической колонии и об установлении связи с её обитателями.
— …Послушайте, О'Мара, — продолжал он, — социологическая структура тут невероятная. Ни о чем подобном я не слышал. У них две различные формы…
— Принадлежащие к одному и тому же виду, — вставил Конвей, не прерывая работы. Пациент явно оживал и начинал помогать врачу. Конвею хотелось кричать от возбуждения, но он продолжал:
— Одна форма десятиногий друг, что лежит здесь. Правда, ему не положено совать хвост в рот. Но это лишь переходная ступень… Другая форма, это… это… Конвей замолчал, вглядываясь в появившееся на свет существо. Куски «опухоли» падали на пол. Отчасти её срезал Конвей, а отчасти сбрасывал и сам новорожденный.
— Кислорододышащее, — продолжал Конвей. — Яйценосное. Длинное, гибкое тело, снабженное четырьмя ногами, как у насекомого, манипуляторами, обычными органами чувств и тремя парами крыльев. Внешне напоминает стрекозу. Похоже, что первая форма, судя по примитивным щупальцам, приспособлена для тяжелого труда. До тех пор, пока она не минует стадию «куколки» и не превратится в более подвижное, изящное существо, она не может считаться полностью сформировавшейся и готовой к исполнению ответственной работы. Полагаю, это и ведет к созданию сложного общества…
— Я как раз собирался сказать, — в голосе Скемптона звучало разочарование человека, которого лишили возможности произвести сенсацию, — что два таких существа находятся на борту нашего корабля и они возьмут на себя заботу о пациенте. Они настаивают, чтобы с пациентом ни в коем случае ничего не делали…
Тем временем О'Мара проник за ширму. Он во все глаза смотрел на пациента, расправлявшего крылья, затем с трудом взял себя в руки.
— Полагаю, вы примете мои извинения, доктор, — сказал он. — Но почему вы никому ничего не сказали?..
— У меня не было никаких доказательств своей правоты, — ответил Конвей. — Когда пациента при попытке ему помочь охватывала паника, я предположил, что его опухоль — нормальное состояние. Всякая гусеница будет противиться попыткам содрать с нее оболочку куколки, потому что это её убьет. Были у меня и другие соображения. Отсутствие органа для приема пищи, защитная позиция с вытянутыми щупальцами, сохранившаяся с теx дней, когда естественные враги угрожали новому существу, спрятанному внутри медленно твердеющей оболочки. Наконец-то, что в последней стадии воздух, выходящий из легких, не был видоизменен, значит, легкие и сердце, которые мы прослушивали, не имели уже прямой связи с организмом.
Конвей рассказал, что на первых порах он вовсе не был уверен в своей теории, но все же не последовал советам Маннона и Торннастора. Он исходил из того, что состояние пациента является нормальным или относительно нормальным и лучшим решением будет выждать, ничего не предпринимая. Так он и поступил.
— Наш Госпиталь горд тем, что в нем все делается для блага пациента, — продолжал Конвей. — И я не мог представить, чтобы доктор Маннон, я сам или кто-либо из наших коллег мог бы бездействовать, когда у него на глазах умирает больной. Возможно, кто-то и принял бы мою теорию и согласился бы сотрудничать со мной, но я в этом сильно сомневался.
— Хорошо, хорошо, — перебил его О'Мара, подняв руки. — Вы гений, доктор, или что-то в этом роде. Что же дальше?
Конвей почесал подбородок и задумчиво сказал:
— Мы должны были помнить, что наш пациент находился на борту «скорой помощи», значит с ним было что-то не так. Он нуждался в помощи — видно, сам оказался слишком слаб, чтобы пробить кокон. Возможно, в этом и заключалась его болезнь. Если он страдает ещё чем-нибудь, то теперь дело за Торннастором и его сотрудниками, они мигом вылечат его, тем более, что могут получить квалифицированный совет от его соотечественников. Если только наши первоначальные ошибочные действия не вызвали в нем психических сдвигов, — добавил он обеспокоенно.
Включив транслятор, он пожевал губами и обратился к пациенту:
— Как вы себя чувствуете?
Ответ был кратким, но конкретным и совершенно успокоил взволнованного доктора:
— Я голоден, — сказал пациент.
На самой окраине галактики, где свет редких звездных скоплений едва различим в кромешной космической тьме, располагался Главный госпиталь Двенадцатого сектора. На его трехсот восьмидесяти четырех уровнях были в точности воспроизведены природные условия всех тех планет, что входили в состав Галактической Федерации. Формы жизни на этих планетах были чрезвычайно разнообразными: от созданий, дышавших метаном, через тех, кто дышал кислородом или хлором, и до весьма экзотических существ, которые получали жизненную энергию за счет поглощения и преобразования жесткого излучения. С приближающихся к нему звездолетов госпиталь выглядел этакой громадой, цилиндрической новогодней елкой, ибо тысячи его иллюминаторов сверкали в вечной ночи подобно лампочкам необычайной гирлянды.
Он являлся чудом инженерного мастерства и психологии. За его обеспечение всем необходимым отвечал Корпус Мониторов — если можно так выразиться, дающая и руководящая длань федерального законодательства; администрация госпиталя состояла также из мониторов, однако никаких недоразумений между военными и гражданскими, в отличие от общепринятого мнения, не возникало, как не случалось и серьезных разногласий среди десятитысячного с хвостиком медицинского персонала, объединявшего шестьдесят с лишним форм жизни, причем у всех у них были свои особые повадки, запахи и взгляды на бытие. Пожалуй, единственным общим для всех врачей, вне зависимости от их размера, облика и количества ног, было стремление исцелить больных.
Иными словами, штат госпиталя составляли преданные делу, однако порой довольно-таки легкомысленные существа, проявлявшие поистине фанатическую терпимость ко всем формам разумной жизни, — впрочем, иначе они вряд ли оказались бы в стенах этого почтенного медицинского учреждения. Они гордились тем, что для них не бывало слишком сложных, незначительных или безнадежных случаев. Совета и помощи врачей госпиталя добивались медики всей галактики. Будучи по натуре пацифистами, они, тем не менее, вели непрерывную войну со страданиями и болезнями отдельных индивидуумов или даже целых планет.
Но время от времени лечение больной межзвездной культуры, которое предусматривало хирургическое вмешательство для удаления пустивших глубокие корни предрассудков и извращенных этических ценностей, как правило, без согласия или при противодействии пациента, приводило, несмотря на тот самый пацифизм, к столкновениям и сражениям в исконном, так сказать, боевом смысле этих слов.
Пациент, которого привезли в приемное отделение, представлял собой достаточно крупный образец — весом, прикинул на глаз Конвей, около тысячи фунтов — и сильно напоминал гигантскую, поставленную торчком грушу. От узкой головы отходили пять толстых, похожих на щупальца отростков, могучие мускулы шеи свидетельствовали о змеином, причем вовсе не обязательно медленном, способе передвижения. По состоянию кожи можно было заключить, что кто-то пытался жесткой щеткой содрать с существа его шкуру.
Однако Конвей не удивился и не испугался, шесть лет, проведенных на борту Главного госпиталя, приучили его ко всякому. Он принялся осматривать пациента. Монитор в чине лейтенанта, который сопровождал тележку, доставившую того в приемное отделение, тоже сделал шаг вперед. Стараясь не обращать внимания на то, что ему дышат в спину, Конвей продолжил осмотр.
Под каждым из пяти щупалец существа помещался большой рот. Четыре рта изобиловали зубами, в пятом же находился голосовой аппарат. Сами щупальца демонстрировали высокую степень специализации: три выполняли хватательные движения, на четвертом располагались глаза, а последнее заканчивалось увесистым кулаком с длинным костяным шипом посредине. Голова пациента, начисто лишенная лица как такового, служила, по всей видимости, исключительно вместилищем мозга.
Таковы были результаты наружного осмотра. Конвей повернулся, чтобы взять зонд, и наступил на ногу монитору.
— Скажите, лейтенант, — буркнул он, — вам никогда не говорили, что медицина — не игрушки?
Лейтенант покраснел. Румянец, выступивший на его скулах, резко контрастировал с темно-зеленым цветом мундира.
— Этот пациент — преступник, — отчеканил он. — Мы подозреваем, что он убил и съел своего товарища по экипажу. Хотя он в бессознательном состоянии, мне приказано никуда от него не отлучаться. Постараюсь больше не мешать вам, доктор.
Конвей сглотнул, перевел взгляд на внушительный, окровавленный кулак, при помощи которого неведомое существо и его сородичи пробивали, должно быть, себе путь на верхушку древа эволюции, и сказал сухо:
— Смотрите, лейтенант, не переусердствуйте.
Используя собственные глаза и портативный рентгеноскоп, Конвей осмотрел пациента снаружи и изнутри, взял несколько образцов, в том числе — кусочки поврежденной кожи, и отослал их в патологию, присовокупив три листка со своими замечаниями, потом выпрямился и почесал в затылке.
Существо было теплокровным, дышало кислородом и обитало в условиях практически стандартных силы тяжести и давления, что, учитывая форму и размеры, определяло его в класс ЭПЛХ. Судя по всему, оно страдало прогрессирующей эпителиомой. Симптомы были настолько очевидны, что, пожалуй, следовало приступать к лечению, не дожидаясь заключения из лаборатории. Однако обычно раковые заболевания кожи обмороками не сопровождаются.
Значит, возможны какие-то осложнения психического характера, а тогда не обойтись без посторонней помощи. Лучше всего подошел бы кто-либо из телепатов, но им крайне редко удается устанавливать контакт с представителем не своей расы. И вообще, телепатия, как выяснилось, крайне ограниченная форма общения. Остается эмпат-ГЛНО, доктор Приликла…
Размышления Конвея прервал вежливый кашель лейтенанта.
— Когда вы закончите, доктор, с вами хотел бы побеседовать О'Мара.
Конвей кивнул.
— Вот только решу, кому поручить приглядывать за пациентом, — ухмыльнулся он, — чтобы не спускал с него глаз, как вы с меня.
Выйдя из приемного отделения, Конвей отыскал медсестру с Земли, очень симпатичную медсестру, — и проинструктировал её. Сначала он собирался приставить к больному тралтана-ФГЛИ, мясистую тушу с шестью ногами, рядом с которым земной слон показался бы хрупким сильфом, но затем подумал, что должен хоть как-то подбодрить обруганного им лейтенанта.
Двадцать минут спустя, сменив три защитных костюма и миновав хлорный отсек, заполненную водой палату АУГЛ и холодильные камеры метановых форм жизни, Конвей предстал перед майором О'Марой.
Как главный психолог Космического госпиталя, зависшего в черном пространстве на окраине галактики, майор отвечал за душевное здоровье десятитысячного персонала, в который входили разумные существа восьмидесяти семи рас. О'Мара был одним из основных винтиков административной системы, а вдобавок, по его собственным уверениям, самым доступным руководителем госпиталя. Он частенько провозглашал, что ему безразлично, кто и когда хочет его видеть, но если у тех, кто донимает его своими пустяковыми проблемами, нет к тому веских оснований, пускай они не рассчитывают, что сумеют легко отделаться. К врачам майор относился как к пациентам, и, по общему мнению, именно страх, который О'Мара наводил на порой весьма обидчивых инопланетян, удерживал их от размолвок и ссор с коллегами. Однако сегодня майор пребывал в почти благодушном настроении.
— В пять минут мы не уложимся, так что садитесь, доктор, — проговорил он, глядя на стоящего у стола Конвея. — Я догадываюсь, вы уже познакомились с нашим каннибалом?
Конвей утвердительно кивнул и сел. Он кратко изложил свои выводы относительно ЭПЛХ, упомянув и о подозрении насчет осложнений психического характера.
— У вас есть о нём какие-нибудь сведения, кроме, разумеется, каннибализма? — справился он.
— С гулькин нос, — отозвался О'Мара. — Его обнаружил патрульный корабль мониторов, он находился на звездолете, который не имел внешних признаков повреждений, но передавал сигналы бедствия. Наверно, нашему приятелю стало плохо, и он понял, что не может сладить с управлением.
Больше на борту никого не было, однако, поскольку ЭПЛХ для вас совершенно новый вид, спасательная команда облазила весь звездолет и установила, что на нем имелся ещё один член экипажа. Об этом свидетельствовали записи в дневнике ЭПЛХ, показания индикаторов в шлюзе и прочие подробности, которые нас сейчас не интересуют. Итак, если на борту звездолета было двое существ, если верить дневнику, то жизнь второго оборвали лапы и зубы вашего пациента.
О'Мара сделал паузу, чтобы перелистать лежавшие у него на коленях бумаги. Конвей пригляделся: похоже, копия судового журнала. По тексту выходило, что жертвой ЭПЛХ стал корабельный врач. Прочитать дальше Конвей не успел — О'Мара возобновил рассказ.
— Нам ничего не известно о его родной планете, мы знаем лишь то, что она находится в другой галактике. То есть, ввиду того, что мы и свою изучили всего на четверть, шансы найти дом ЭПЛХ ничтожны.
— А что иане? — спросил Конвей, — Они нам не помогут?
Иане принадлежали к цивилизации, которая развилась в соседней галактике, но основала колонию в том же секторе пространства, что приютил госпиталь. Их классификация была ГКНМ: в юности они проходили через стадию куколки и превращались из десятиногих гусениц в очаровательных крылатых существ. Три месяца назад один ианин был у Конвея на излечении. Он давно уже отправился восвояси, но двое врачей ГКНМ, помогавших Конвею в исцелении их сородича, остались в госпитале — подучиться и поучить.
— Не уверен, — в голосе майора не слышалось и намека на энтузиазм. — Попробуйте, поговорите с ними. А что касается пациента, то настоящие трудности начнутся после того, как вы его вылечите. Понимаете, доктор, все указывает на то, что он совершил деяние, которое любыми известными нам разумными созданиями считается преступным. А потому мониторы, будучи федеральным полицейским формированием, обязаны принять меры. Они обязаны допросить и на основании полученной информации покарать или объявить невиновным. Но как нам быть с этим типом, если мы ничего о нем не знаем?
Отпустить его мы, естественно, не имеем права…
— А почему? — осведомился Конвей. — Почему бы не отослать его в том направлении, откуда он явился, и дать на прощанье, фигурально выражаясь, хороший пинок?
— Проще будет позволить ему умереть, — усмехнулся О'Мара. — Так мы разом избавимся от всех неприятностей.
Конвей промолчал. Собеседник прибегнул к нечестному доводу, сознавая, что поступает недозволенным образом. Однако и Конвей и О'Мара понимали, что никому не удастся убедить мониторов, будто существует определенное различие между исцелением больного и наказанием злоумышленника.
— Мне от вас нужно вот что, — подытожил майор. — Разузнайте все, что возможно, о вашем пациенте. Ваше мягкосердечие, вернее — простодушие, сделалось в госпитале притчей во языцех, а потому я не сомневаюсь, что вы с ним столкуетесь и произведете себя в его адвокаты. Это ваши заботы, я ничуть не возражаю, если только вы сумеете выяснить что-либо полезное для нас. Вопросы?
Конвей отрицательно мотнул головой.
Выждав равно три секунды, О'Мара произнес:
— Надеюсь, вы не собираетесь весь день проторчать в кресле…
Покинув кабинет главного психолога, Конвей незамедлительно связался с отделением патологии и попросил прислать до обеда отчёт об исследовании образцов кожи, потом пригласил пообедать вместе двух ГКНМ и договорился с Приликлой насчет консультации, после чего отправился в обход по своим палатам.
В следующие два часа думать о новоприбывшем пациенте ему было попросту некогда, поскольку помимо пятидесяти трех больных под его началом состояли шестеро врачей самой разной квалификации и множество медсестер; к тому же в этой пестрой компании насчитывалось одиннадцать непохожих друг на друга физиологических типов. Для осмотра инопланетян применялись специальные приборы и инструменты, а когда Конвея сопровождал стажер, чьи физические параметры не соответствовали установленным в той или иной палате давлению и силе тяжести, процедура весьма ощутимо усложнялась.
Но Конвей не пренебрег ни единым пациентом и добросовестно осмотрел даже тех, кто явно выздоравливал, и тех, чье лечение можно было бы доверить стажеру. Он вполне отдавал себе отчёт в том, что подобная практика только загружает его ненужной работой, но здесь, видимо, сказывалось то, что его совсем недавно назначили старшим врачом и он не успел ещё отвыкнуть от привычки справляться с любым делом собственными силами.
Закончив обход, Конвей направился в учебный класс, где ему предстояло прочесть лекцию по введению в акушерство группе медсестер ДБЛФ. Мохнатые многоножки, напоминавшие внешне гусениц-переростков, ДБЛФ обитали на планете Келгия, атмосфера которой ничем не отличалась от земной. Значит, скафандр не понадобится, что само по себе просто замечательно; а потом, объяснение столь элементарных вещей келгианкам, которые рожают лишь раз в жизни четверых близнецов, по два того и другого пола, — не требовало от него умственных усилий и позволяло сосредоточиться мыслями на каннибале, что ожидал в приемном отделении.
Полчаса спустя Конвей сидел вместе с двумя ианами в главной столовой госпиталя — той, которая обслуживала тралтанов, келгиан, землян и прочих теплокровных кислорододышащих, — и поедал неизменный салат. Чересчур уж сильного отвращения к зелени он не испытывал, поскольку ему приходилось употреблять в пищу и куда менее аппетитно выглядевшие кушанья, но вот ветер, который поднимали за обедом его коллеги, действовал ему на нервы.
ГКНМ, обитатели планеты Иа, были крупными крылатыми существами и отдаленно походили на стрекоз. Стержневидные, однако гибкие тела, четыре лапки, манипуляторы, обычные органы чувств и три пары громадных крыльев.
Их поведение за столом нельзя было назвать несообразным, если не считать того, что они не сидели, а парили в воздухе. Должно быть, помимо того, что являлось условным рефлексом, поглощение пищи на лету способствовало её усвоению.
Конвей положил на стол лабораторный отчёт и, чтобы не сдуло его, придавил сахарницей.
— Из прочитанного мной, — сказал он, — вы можете заключить, что случай крайне прост, даже слишком прост. У пациента не обнаружено и следа болезнетворных бактерий. Симптомы указывают на эпителиому, но откуда тогда бессознательное состояние? Впрочем, быть может, положение прояснится, когда мы узнаем побольше о нем самом и о его планете. Вот почему я котел побеседовать с вами. Нам известно, что он прибыл сюда из вашей галактики.
Можете ли вы рассказать мне о нем хотя бы что-нибудь?
ГКНМ, что парил справа от Конвея, отлетел на несколько дюймов от стола и проговорил в транслятор:
— Боюсь, что я не до конца освоился с вашей системой классификации, доктор. На что он похож?
— Прошу прощения, — извинился Конвей и пустился было в описание ЭПЛХ, но быстро остановился и принялся рисовать на обратной стороне лабораторного отчёта. Через пару минут он смог показать ианам своё творение.
Обе стрекозы грохнулись на пол.
Конвей, который никогда не видел, чтобы ГКНМ перестал есть или летать во время еды, был потрясен.
— Выходит, вы знаете их? — спросил он.
ГКНМ, что находился справа, издал невнятный звук, который транслятор Конвея воспроизвел в виде отрывистого лая — инопланетного эквивалента заикания, а потом выдавил:
— Да, мы знаем о них, но ни разу не встречали, не имеем представления, где находится их планета, и до сегодняшнего дня сомневались в их существовании. Они… Они боги, доктор.
«Чокнулся», — обреченно подумал Конвей. Ему приходилось сталкиваться со спятившими пациентами, и всегда лечение давалось с немалым трудом.
— Мой коллега слегка преувеличивает, — подал голос второй ианин.
Обычно Конвей не замечал между ними никакой разницы, однако сейчас ему показалось, что в движениях второй стрекозы сквозит этакий цинизм от утомления мирской суетой.
— Наверно, мне лучше поведать вам то немногое, что нам известно, чем распространяться о досужих домыслах…
По словам ианина, раса, к которой принадлежал новый пациент, была сравнительно малочисленной, однако полностью подчинила соседнюю галактику своему влиянию. её представители были весьма сведущи в социальных и психологических науках и как отдельные личности обладали невероятно развитым интеллектом. По каким-то причинам они предпочитали одиночество, и не было такого, чтобы на какой-либо планете в один и тот же промежуток времени квартировали двое или больше ЭПЛХ.
Они правили теми мирами, в которых появились, применяя метод то пряника, то кнута, — впрочем, последний по истечении столетия или около того оказывался тем же пряником, но в ином обличьи. Они использовали разумных существ, населения целых планет и даже межзвездные культуры для достижения целей, которые ставили сами. Едва цель достигалась, они улетали. По крайней мере такое впечатление о них сложилось у не совсем беспристрастных наблюдателей.
Доносившийся из транслятора голос ианина был ровным и лишенным всяких эмоций.
— Легенды утверждают, что их в путешествиях сопровождают товарищи, которые относятся к совершенно другому виду. Прилетев на планету, они постепенно преодолевают недоверие местных жителей и начинают приобретать богатство и власть. Переход к их единоличному правлению осуществляется медленно, но им спешить некуда, поскольку они, разумеется, бессмертны.
Вилка Конвея упала на пол. Прошло несколько минут, прежде чем он сумел унять дрожь в руках и справиться с сумятицей в мыслях.
Среди образовавших Федерацию миров имелись такие, обитатели которых жили достаточно долго, а большинство продвинутых в медицинском отношении культур, включая земную, научилось продлевать срок жизни посредством процедур омоложения. Однако о бессмертии речи и не шло, и до сих пор никто и слыхом не слыхивал о существах, наделенных таким даром. А теперь Конвею подсунули пациента, о котором нужно заботиться, которого следует вылечить и, прежде всего, дотошно расспросить. Правда… Но ГКНМ — врач, а если врач рассуждает о бессмертии, значит, он разумеет не долгожительство.
— Вы уверены? — прохрипел Конвей.
Ответ ианина растянулся во времени, ибо охватывал множество фактов, теорий и легенд о существах, которые соглашаются править не меньше чем планетами. Хотя однозначного подтверждения Конвей не услышал, он всё же вынужден был признать возможность бессмертия ЭПЛХ.
— Быть может, мне не стоит спрашивать, — проговорил он с запинкой, но скажите, по-вашему, способны ли эти существа на убийства и каннибализм?
— Нет, — решительно заявил один ианин.
— Ни в коем случае, — поддержал его второй.
Конечно, их голоса из транслятора прозвучали по-механически сухо, но так громко, что все, кто обедал в столовой, подняли головы.
Вскоре Конвей остался в одиночестве. Иане попросили разрешения взглянуть на легендарного ЭПЛХ и умчались, преисполненные восторга и благоговейного трепета.
«Неплохие они ребята, — подумал Конвей, — вот только салатом чересчур увлекаются». Он отодвинул от себя тарелку с «лакомством для кроликов» и заказал бифштекс с двойным гарниром.
Похоже, денек будет напряженный.
Когда Конвей возвратился в приемное отделение, ГКНМ там уже не было, а пациент пребывал все в том же состоянии. Лейтенант, настойчиво охранявший дежурную медсестру, при появлении Конвея почему-то зарделся.
Конвей кивнул ему, отпустил сестру и принялся было перечитывать лабораторный отчёт, но ему помешал приход доктора Приликлы.
Приликла был паукообразным существом класса ГЛНО, которому приходилось постоянно носить на себе устройства ликвидации силы тяжести, поскольку гравитация, привычная для многих других, была для него смертельной. Он снискал всеобщую любовь своей компетентностью в медицинских вопросах и тем, что, будучи эмпатом, просто не мог ни с кем ссориться. Кроме того, он, хотя и обладал парой больших переливчатых крыльев, во время еды сидел за столом, пользовался вилкой и не брезговал спагетти. Короче, Конвею Приликла пришелся весьма и весьма по душе…
Конвей кратко описал состояние ЭПЛХ и поделился с Приликлой сведениями, которые почерпнул из рассказа ГКНМ.
— Я знаю, — закончил он, — вам трудно работать, когда больной без сознания, но я надеюсь…
— Мне кажется, доктор, тут какое-то недоразумение, — прервал его эмпат, употребив фразу, смысл которой состоял в том, что Конвей ошибается.
— Пациент в сознании…
— Назад!
Предупрежденный излучением мыслей Конвея о том, что может сделать с хрупким тельцем Приликлы увесистый кулак на щупальце пациента, и громким окриком, ГЛНО поспешно отскочил. Лейтенант придвинулся ближе. Несколько секунд никто не шевелился. Наконец Конвей взглянул на Приликлу. Открывать рот ему не пришлось.
— Я уловил эмоциональный фон, который исходит лишь от бодрствующего сознания, — сообщил Приликла. — Мыслительные процессы представляются мне замедленными и, учитывая размеры больного, ослабленными. Он излучает чувства страха, беспомощности и смятения, а ещё у него есть какая-то основополагающая цель.
Конвей вздохнул.
— Выходит, придуривается, — пробормотал себе под нос лейтенант.
Тот факт, что пациент притворяется, обеспокоил Конвея куда меньше, чем монитора. В распоряжении врача имелось многочисленное диагностическое оборудование, но он придерживался того мнения, что самый надежный помощник — разговорчивый и желающий помочь пациент. Однако как прикажете заводить разговор то ли с божеством, то ли с чем-то близким к этому?..
— Мы… мы хотим вылечить вас, — проговорил Конвей. — Вы понимаете меня?
Пациент по-прежнему оставался недвижим.
— Он никак не отреагировал на ваши слова, доктор, — сказал Приликла.
— Но если он в сознании… — Конвей оборвал себя и пожал плечами.
Вооружившись инструментами, он вновь, теперь при содействии Приликлы, осмотрел ЭПЛХ, обращая особое внимание на органы зрения и слуха. Но, несмотря на мигающие огни и немилосердные уколы и щипки, какая-либо реакция, будь то физическая или эмоциональная, отсутствовала. Органы восприятия были, по всей видимости, в полном порядке, однако пациент продолжал игнорировать все внешние стимулы. Физически он был без сознания, не чувствовал ни единого раздражителя, а вот психически — здесь Конвей вынужден был полагаться на утверждения Приликлы.
«Что за сумасшедший полубог, — подумал он. — Вечно О'Мара подсовывает ему всяких психопатов!»
— Единственное объяснение, какое я могу предложить, — сказал он вслух, — состоит в том, что мозг больного утратил контакт с органами чувств. Причина этого кроется, на мой взгляд, в психическом расстройстве.
Мне кажется, пациент нуждается в срочной психиатрической помощи. Однако, — добавил он, — «психам» будет гораздо легче общаться с физически здоровым существом, поэтому нам следует сперва очистить его кожу…
Против той формы эпителиомы, которой страдал пациент, в госпитале было разработано лекарство, и в лабораторном отчёте давалось «добро» на его применение: оно соответствовало метаболизму ЭПЛХ и не должно было вызвать никаких побочных эффектов. Конвей быстро отмерил дозу и ввел её пациенту подкожно. Приликла встал у операционного стола, чтобы воочию узреть одно из чудес медицины: лекарство начинало действовать через считанные секунды после попадания в организм.
Прошло десять минут — ничего не случилось.
— Крепкий орешек, — пробормотал Конвей, вводя максимально допустимую дозу.
Почти сразу кожа вокруг места укола потемнела, трещинки на ней исчезли. Темное пятно увеличивалось на глазах, одно из щупалец слабо дернулось.
— О чем он думает? — поинтересовался Конвей.
— В общем, о том же самом, — отозвался Приликла, — но последний укол его обеспокоил. Я чувствую, как он принимает… принимает решение…
Приликла задрожал с головы до ног — верный признак того, что эмоциональное излучение пациента усилилось. Конвей хотел было спросить ещё о чем-то, но не успел. Послышался треск. ЭПЛХ ворочался под ремнями, которые удерживали его на столе. Два ремня лопнули. Существу удалось высвободить щупальце — то, которое заканчивалось кулаком…
Конвей сумел увернуться. Кулак просвистел в доле дюйма от его виска.
А лейтенанту не повезло: уже на излете кулак врезался ему в плечо. Удар был такой силы, что монитора отшвырнуло к противоположной стене. Приликла, для которого трусость была необходимым условием выживания, не тратил времени даром. Он висел на потолке, надежно вцепившись в него присосками шести своих ног.
Лежа на полу, Конвей услышал, как лопнули другие ремни. ЭПЛХ размахивал теперь тремя щупальцами. Вскоре он вырвется на волю — и что тогда? Конвей встал на четвереньки, потом собрался и прыгнул на буйствующего пациента. Обхватив руками его тело у оснований щупалец, он постарался закрепиться в таком положении и едва не оглох от рева, раздавшегося изо рта по соседству с его ухом. Транслятор перевел этот рев как: «Помогите! Помогите!» Одновременно щупальце с кулаком на конце обрушилось вниз, и в полу, на том месте, где Конвей находился несколько мгновений назад, появилась трехдюймовая вмятина.
Стороннему наблюдателю могло показаться, что вести себя подобным образом — чистой воды безумие, но Конвей знал, что делает. Прильнув к телу ЭПЛХ, он очутился вне досягаемости яростно дергающихся щупалец.
И тут он увидел лейтенанта.
Тот полулежал-полусидел у дальней стены. Одна его рука была вывернута под неестественным углом, а другая стискивала рукоятку зажатого между коленями пистолета: прищуренный левый глаз словно подмаргивал Конвею, а правый был устремлен на мушку. Конвей закричал, но его крик потонул в реве, который издавал пациент. Конвей со страхом ожидал, что могучее тело под ним вот-вот содрогнется от вонзившихся в него пуль. Парализованный ужасом, он не мог пошевелиться.
И вдруг все кончилось. Пациент перевернулся на бок, обмяк и замолчал.
Лейтенант сунул пистолет в кобуру и кое-как поднялся, а Приликла спустился с потолка. Конвей разжал объятия.
— Уф, — произнес он, — неужели бы вы стали стрелять? Вы бы прикончили меня.
Лейтенант покачал головой.
— Я хороший стрелок, доктор. Вам можно было не волноваться. А этот…
Он как заладил своё «Помогите!» Тут у кого угодно рука дрогнет…
Минут через двадцать или около того — лейтенант по настоянию Приликлы отправился на перевязку, а Конвей с ГЛНО занялись заменой ремней у операционного стола на более крепкие, — они заметили, что темное пятно на коже пациента пропало. Состояние больного как две капли воды напоминало то, в котором он находился до укола. Судя по всему, максимальная доза лекарства оказала лишь временное воздействие — надо признать, весьма своеобразное. Раньше такого не случалось.
С того момента, как к нему присоединился Приликла, Конвей был убежден, что корни заболевания ЭПЛХ — психического характера. Он знал, что расстроенный мозг способен причинить немалый вред телу, в котором помещается. Но этот вред во всех предыдущих случаях является чисто физическим, равно как и исправление его по методе, одобренной и постоянно совершенствуемой отделением патологии. Никакой мозг, вне зависимости от его мощи и серьезности повреждения, не может полностью игнорировать, пренебрегать физическими явлениями. Иначе нарушаются законы мироздания.
У Конвея было два объяснения всему происшедшему. Либо существо на операционном столе было на деле божеством и потому не обращало внимания на его потуги, либо кто-то кого-то пытается одурачить. В глубине души он был сторонником второй теории, ибо первая шла вразрез с его воззрениями на природу вещей. Ему отчаянно хотелось, чтобы его пациент оставался пациентом с маленькой буквы…
Тем не менее по выходе из приемного покоя Конвей заглянул к капитану Брайсону, капеллану корпуса мониторов, и довольно долго беседовал с ним, не задавая, впрочем, конкретных вопросов. Потом он встретился с полковником Скемптоном, ответственным за материально-техническое обеспечение госпиталя и связь. Конвей попросил у полковника полную копию судового журнала ЭПЛХ — до сих пор ему удалось прочесть только то, что напрямую было связано с предполагаемым убийством. Скемптон любезно согласился переслать копию в каюту Конвея. Далее Конвей побывал в театре АУГЛ, где продемонстрировал некоторые приемы, полезные при оперировании водных форм жизни, после чего провел два часа в отделении патологии и выяснил интересные подробности относительно бессмертия своего больного.
Вернувшись в каюту, он обнаружил на письменном столе кипу документов толщиной чуть ли не в два дюйма. Подумав о положенном ему по расписанию шестичасовом отдыхе и о том, как он его использует, Конвей застонал.
Внезапно ему отчётливо представилось, как бы он желал использовать эти шесть часов — посвятить их все толковой и потрясающе красивой медсестре Мэрчисон, за которой он в последнее время ухаживал. Но Мэрчисон была на дежурстве в родильной палате ФГЛИ, а совпадения периодов отдыха ранее, чем через две недели, не ожидалось.
Быть может при сложившихся обстоятельствах оно и к лучшему, решил Конвей и принялся за чтение.
Мониторы, которые обследовали звездолет ЭПЛХ, предпочли, похоже, не ломать головы над переводом временных единиц пациента в земные и ограничились тем, что установили следующее: многие записи были сделаны несколько столетий назад, а некоторые были занесены в журнал за два с лишним тысячелетия до сегодняшнего дня. Конвей начал с наиболее древних.
Он довольно быстро понял, что журнал представляет собой не столько дневник — замечания личного свойства попадались в нем сравнительно редко, сколько перечень заумных технических сведений. Куски, в которых говорилось об убийстве, он оставил напоследок. Они поражали своей драматичностью.
«Мой врач изводит меня, — гласил заключительный отрывок, — он убивает меня. Нужно что-то предпринять. Он никудышный врач, раз позволил мне заболеть. Я должен как-то от него избавиться…»
Конвей аккуратно положил листок поверх стопки, вздохнул и приготовился принять позицию, более располагающую к творческому мышлению, то есть, закинул ноги на стол и извернулся так, что его голова легла на сиденье кресла.
«Сущий бред», — подумал он.
Составные элементы загадки — по крайней мере большинство из них, были налицо, и требовалось только собрать их воедино. Состояние пациента в госпитале опасений не внушало, но в иных условиях, несомненно, привело бы к его гибели. Рассказ двух иан о расе богоподобных, жадных до власти, но в целом благорасположенных существ и об их товарищах совершенно другого вида, которые всегда сопутствуют им и живут вместе с ними. Эти спутники меняются, потому что они, в отличие от ЭПЛХ, стареют и умирают.
Лабораторные отчёты: первый, письменный, который он получил перед обедом, и второй, устный, услышанный от заведующего отделением патологии, диагноста-ФГЛИ Торннастора. По мнению Торннастора, ЭПЛХ нельзя назвать бессмертным в строгом смысле слова, а мнение диагноста лишь немногим отличалось от неоспоримого факта. Однако, хотя теория о бессмертии ЭПЛХ была отвергнута, тесты показали, что его организм регулярно проходил омоложение.
К тому же было ещё эмоциональное излучение, которое Приликла улавливал до и в ходе неудачной попытки вылечить эпителиому. Приликла утверждал, что пациент излучает страх, беспомощность и смятение. Но, получив второй укол лекарства, ЭПЛХ впал в бешенство, а сила его мысленного излучения была такова, что оно, по словам Приликлы, едва не выжгло мозги маленького эмпата. Разъединить этот «залп» на отдельные эмоции Приликла не смог в основном потому, что его сознание было настроено на прежний, более миролюбивый уровень излучения, однако он согласился с предложением о наличии у пациента нестабильности шизоидного типа.
Конвей вжался в кресло, зажмурил глаза и позволил составным элементам загадки скользнуть на свои места.
Все началось на планете, где ЭПЛХ были доминирующей формой жизни. С течением времени у них развилась цивилизация, которая существенно продвинула медицинскую науку и открыла дорогу в космос. Продолжительность их существования увеличилась настолько, что сравнительно недолговечные существа вроде иан стали воспринимать их как бессмертных. Вполне извинительное заблуждение. Однако ЭПЛХ пришлось заплатить высокую цену: первым, должно быть, пропало стремление к воспроизводству рода, естественное желание смертных индивидов обессмертить свою расу. Затем распалась цивилизация как таковая, оставив после себя кучку межзвездных бродяг-индивидуалистов. А в итоге, когда миновала угроза чисто физического вырождения, наступил черед зашивания сознания.
«Бедные полубоги», — подумай Конвей.
Они избегали друг друга потому, что устали от однообразия.
Представьте себе: из века в век видеть те же фигуры с теми же ужимками и повадками! Они ставили перед собой столь внушительные по масштабам социологические задачи — подтягивание отсталых или заплутавших в своем развитии планетарных культур и прочая филантропия, — ибо обладали исключительными умственными способностями, имели в достатке времени, вынуждены были непрерывно сражаться со скукой и — главное — были, вероятно, весьма и весьма приличными ребятами. А из-за того, что частью цены за долголетие был постоянно растущий страх перед смертью, они обзавелись личными врачами, которое были всегда при них и, вне всякого сомнения, являлись для ЭПЛХ медицинскими светилами.
Но Конвей никак не мог понять того, почему ЭПЛХ так странно реагировал на попытки вылечить его. Впрочем, рано или поздно это наверняка выяснится. Что ж, теперь он знает, как ему поступить.
Торннастор заявил, что на любую болезнь найдется свое лекарство, но Конвей был не согласен с диагностом и намеревался применить хирургию — и применил бы ее, если бы не отвлекался на домыслы насчет того, кто его пациент, что он и откуда. И его не должно было тревожить ни то, что он имеет дело с полубогом-убийцей, ни остальные особенности этого случая.
Конвей вздохнул и поставил ноги на пол. Ему было так хорошо, что он решил поскорее лечь в постель из боязни заснуть прямо в кресле.
На следующее утро, сразу после завтрака, Конвей принялся готовиться к операции. Он распорядился перевезти в операционную необходимое оборудование, дал четкие указания относительно стерилизации — пациент уже сожрал одного врача за то, что тот довел его кожу до нынешнего состояния, и может проглотить кого-нибудь еще, разобидевшись на несоблюдение асептических процедур, — и попросил, чтобы ему помогал хирург-тралтан. За полчаса до начала операции он позвонил О'Маре.
Главный психолог выслушал Конвея, не перебивая, а потом проговорил:
— Конвей, вы соображаете, какими могут быть последствия, если эта тварь вырвется на волю? По вашим словам, она вот-вот спятит, если уже не спятила. Сейчас она без сознания, но из того, что вы мне рассказали, можно вывести, что ей ничего не стоит слопать нас всех — в прямом и переносном смысле. По правде говоря, меня очень беспокоит, что будет, когда она очнется.
На памяти Конвея О'Мара впервые признавался в своем беспокойстве.
Впрочем, если доверять слухам, несколько лет назад, когда в госпиталь врезался угнанный звездолет и шестнадцать уровней превратились в подобие ада, майор тоже выказал озабоченность…
— Я, стараясь не думать об этом, — отозвался Конвей, — предпочитая не отвлекаться.
О'Мара шумно втянул в себя воздух и медленно выдохнул его через нос, — такая манера стоила двадцати язвительных фраз.
— Кто-то должен думать о подобных вещах, доктор, — произнес он холодно. — Надеюсь, вы не возражаете против моего присутствия на операции?
На столь вежливый, но все-таки приказ не могло быть иного ответа кроме как:
— Так точно, сэр.
Когда они вдвоем появились в палате, «ложе» пациента было уже поднято на удобную для операции высоту, а самого ЭПЛХ надежно стягивали ремни.
Тралтан занял свое место у записывающего и анестезирующего оборудования.
Одним глазом он глядел на пациента, другим — на оборудование, а двумя оставшимися — на Приликлу. Участниками его стали двое хлородышащих ПВСЖ, поэтому интерес ассистента Конвея мог быть исключительно академическим, но обсуждение шло весьма живо. Завидев О'Мару, тралтан немедленно умолк, и Конвей дал знак начинать.
Наблюдая за тем, как пациента подвергают анестезии, Конвей размышлял о природе тралтанов. Некоторые из них являлись, по сути, не одним существом, а двумя, этакой комбинацией ФГЛИ и ОТСБ. Громоздкий, слоноподобный тралтан исполнял роль скакуна, а крошечный, едва ли разумный симбиот — наездника. На первый взгляд ОТСБ представлялся мохнатым мячиком с длинным хвостом, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что этот хвост состоит из множества манипуляторов, большинство которых снабжено органами визуального восприятия. Благодаря тесной связи между тралтаном и его симбиозом пары ФГЛИ-ОТСБ были лучшими хирургами в галактике. Далеко не все тралтаны соглашались на симбиоз, но медики-ФГЛИ носили ОТСБ на себе как эмблему принадлежности к штату госпиталя.
Внезапно ОТСБ перебежал по спине тралтана на его голову и пристроился между стебельчатыми глазами, свесив хвост по направлению к пациенту. Это означало, что ФГЛИ весь внимание.
— Операция коснется только кожи, — проговорил Конвей. Теперь каждое его слово фиксировалось звукозаписывающим оборудованием. — Как вы видите, кожа выглядит омертвелой и высохшей. Во время взятия начальных образцов никаких трудностей не возникло, но далее кожа не желала отставать — по причине крохотного корня длиной около четверти дюйма, невидимого невооруженным глазом. По крайней мере моим невооруженным глазом. Ясно, что болезнь вступает в новую фазу, распространяется вглубь, поэтому чем скорее мы приступим к операции, тем лучше.
Он продиктовал номера лабораторных отчётов, свои собственные предварительные замечания и продолжил:
— Поскольку пациент по не установленным пока причинам не реагирует на медикаменты, я предлагаю удалить поврежденную ткань, очистить зараженный участок и нарастить искусственную кожу. Извлечение подкожных корней возлагается на руководство тралтаном ОТСБ. Операция будет несложной, но займет достаточно времени, ибо поражен большой участок…
— Прошу прощения, — перебил Приликла, — пациент по-прежнему находится в сознании.
Между тралтаном и маленьким эмпатом разгорелся спор, вежливость в котором соблюдал лишь Приликла. Он утверждал, что ЭПЛХ о чем-то думает и излучает эмоции, а тралтан твердил, что ввел столько анестетика, что пациент просто обязан отключиться как минимум на ближайшие шесть часов.
Спорившие, похоже, совсем было собрались перейти на личности, а потому Конвей счел за лучшее вмешаться в перебранку.
— Мы с этим уже сталкивались, — сказал он. — Физически пациент пребывал в бессознательном состоянии с момента своего прибытия в госпиталь, не считая пары-тройки минут вчера, однако Приликла определил наличие исходящего от него под наркозом. Объяснений у меня нет, для того, чтобы они появились, необходимо, пожалуй, хирургическое исследование мозга ЭПЛХ, чего мы себе позволить пока не можем. Но важно то, что пациент не способен двигаться и ощущать боль. Поэтому мы начинаем. — Повернувшись к Приликле, он добавил:
— Продолжайте прислушиваться — так, на всякий случай…
Минут двадцать никто не подавал голоса, хотя операция вовсе не требовала исключительной сосредоточенности. Она напоминала прополку огорода: все, что росло, относилось к сорнякам и подлежало безжалостному выдиранию. Конвей надрезал кожу ЭПЛХ, тонкие щупальца ОТСБ проникали под нее, хватались за корни и выдергивали их, и так раз за разом. Конвею подумалось, что он проводит саму скучную за всю свою карьеру операцию.
— Я чувствую нарастание тревоги, — сообщил Приликла, — она становится всепоглощающей.
Конвей фыркнул. Иной реакции у него не нашлось.
Пять минут спустя тралтан произнес:
— Доктор, мы достигли участка, где корни сидят гораздо глубже.
Конвей отозвался через две минуты:
— Но я вижу их! На какой они глубине?
— Четыре дюйма, — ответил тралтан, — и удлиняются на глазах.
— Невозможно! — воскликнул Конвей. — Что ж, попробуем в другом месте.
На лбу его выступили капли пота. Хрупкое тельце Приликлы задрожало, но отнюдь не от мыслей пациента. Его перебивало эмоциональное излучение Конвея, которое вряд ли кому показалось бы приятным: на трек новых местах результат был тем же. Корни, выраставшие из кусочков кожи ЭПЛХ, явно норовили забраться поглубже в плоть.
— Хватит, — хрипло проговорил Конвей.
Какое-то время все молчали. Приликла трясся так, словно по палате гулял буйный ветер. Тралтан возился с оборудованием, устремив взгляд на один из регуляторов. О'Мара пристально разглядывал Конвея, будто прикидывая, виноват тот в случившемся или нет. Впрочем, в его серых глазах читалось и сочувствие — он мог понять состояние хирурга.
— Что произошло, доктор? — спросил майор.
Конвей раздраженно помотал головой.
— Не знаю, вчера пациент не реагировал на лекарства, сегодня он не принимает хирургии. Должно быть, он попросту спятил! Наша попытка помочь ему увенчалась тем, что корни принялись расти в длину со скоростью, при которой за пару минут доберутся до жизненно важных органов, а вам известно, к чему это может привести…
— Беспокойство пациента стихает, — доложил Приликла, — однако он все ещё о чем-то думает.
— Я заметил одну особенность, — сказал тралтан. — У моего симбиота чрезвычайно острое зрение, и он передал мне, что щупальца, или корни, больной кожи как будто приросли с обоих концов, так что нельзя определить, то ли кожа цепляется за плоть, то ли плоть держится за кожу.
Конвей покачал головой. Похоже, случай представляет собой нагромождение противоречий и несообразностей. Во-первых, до сих пор никому не удавалось сопротивляться действию лекарства, способного исцелить за какие-нибудь полчаса самого тяжелого пациента. И разве не естественно было ожидать, что существо с поврежденной кожей постарается сбросить её и заменить новой? Однако и тут все вышло наоборот. Нет, это невозможно, невозможно!
А ведь поначалу всё виделось в розовых тонах, и Конвея больше заботило не состояние пациента, а его происхождение. Должно быть, он что-то упустил, дал маху, и из-за его ошибки ЭПЛХ, может статься, не заживется на белом свете. Наверно, он поставил не тот диагноз, потому что был чересчур уверен в себе, слишком — преступно — небрежен.
Терять пациента всегда больно, к тому же, в госпитале подобное случалось крайне редко. Вдобавок, потерять того, чье состояние в любой клинике цивилизованного пространства сочли бы легко излечимым… Конвей замысловато выругался, но не успокоился, ибо не сумел подыскать для себя подходящих эпитетов.
— Не переживай так, сынок, — по-отечески посоветовал О'Мара, кладя ладонь на плечо Конвею. Несмотря на нахлынувшее отчаяние, тот нашел в себе силы удивиться. Он привык видеть в главном психологе вечно недовольного тирана с зычным голосом, привык к тому, что майор, когда к нему обращались за помощью, ограничивался тем, что посиживал в кресле, отпуская саркастические замечания, а утопающему приходилось самому выкарабкиваться на сушу. Должно быть, подумалось Конвею, дело и впрямь плохо, раз О'Мара неожиданно подобрел. Значит, перед ним, Конвеем, встала проблема, которую он не способен разрешить самостоятельно. Однако в выражении лица О'Мары было нечто такое, что заставляло предполагать, будто майор доволен тем, как развиваются события. Не то, чтобы Конвей считал О'Мару жестоким — ему прекрасно было известно, что на его месте майор предпринял бы всё возможное, чтобы спасти пациента, и чувствовал бы себя теперь ничуть не лучше. Но как главный психолог он не мог не волноваться при мысли о побеге из палаты существа, наделенного, по-видимому, непознанным могуществом и, судя по всему, умственно неуравновешенного. И потом, он, вероятно, догадывался, что рядом с живым и здоровым ЭПЛХ будет выглядеть сущим мальчишкой, который и в школу-то ещё не ходил…
— Давайте подумаем вместе, — предложил О'Мара. — Вы не выявили у него склонности к самоуничтожению?
— Нет, — бросил Конвей, — как раз наоборот. Он жаждет жить. Он подвергался процедуре полного омоложения, то есть клетки его тела время от времени целиком обновлялись. Поскольку процесс запоминания в памяти является результатом действия мозговых клеток, то его память после каждого омоложения оставалась практически чистой…
— Вот почему в судовом журнале столько технических данных, проговорил О'Мара. — Именно поэтому. Однако я, пожалуй, предпочту наш способ, пускай мы живем меньше и восстанавливаем лишь поврежденные органы. Зато мозг в неприкосновенности.
— Ну да, — перебил Конвей, попутно спрашивая себя, почему обычно молчаливый О'Мара вдруг разговорился. Уж не пытается ли он упростить проблему тем, что рассуждает о ней как непрофессионал и принуждает к тому же Конвея? — Но, как вы знаете, одним из последствий омоложения организма является возрастающий страх перед смертью. Он становится всё сильнее, несмотря на одиночество, скуку и, в общем-то, нетипичные условия существования. Вот из-за чего ЭПЛХ путешествуют со своими личными врачами, они опасаются заболеть или угодить в аварию, которая закончится гибелью.
Признаться, я сочувствую нашему больному: ведь врач, который должен был заботиться о его здоровье, позволил ему захворать. Хотя это, конечно, не оправдывает его…
— Так, — сухо подытожил майор, — вы на его стороне.
— Он сумеет защититься и без меня, — отрезал Конвей. — Я говорил, что он боялся умереть и потому искал себе самого лучшего врача… О!
— Что? — немедленно спросил О'Мара.
Ему ответил Приликла:
— Доктора Конвея только что посетила мысль.
— Какая-такая мысль? Не вздумайте что-либо от меня утаивать! — отеческие нотки в голосе О'Мары исчезли без следа и, судя по блеску глаз майора, он был тому весьма рад. — Что стряслось?
Счастливый, возбужденный и в то же время неуверенный в себе, Конвей подошел к интеркому, заказал по нему довольно-таки странный комплект оборудования, проверил крепость ремней, удерживающих пациента на его ложе, и наконец сказал:
— Я считаю, что пациент находится в здравом рассудке, а мы пошли не по тому пути. Суть проблемы в том, что он съел.
— Я догадывался, что вы произнесете что-нибудь этакое, — отозвался побледневший О'Мара.
Прибыло заказанное оборудование — длинный деревянный кол с заостренным концом и механизм, который направлял кол вниз под определенным углом и с заданной скоростью. С помощью тралтана Конвей установил агрегат над операционным столом, выбрал на теле пациента место, где под шестидюймовым слоем мускулов и жира, находились несколько жизненно важных органов, и привел механизм в действие. Кол прикоснулся к шкуре ЭПЛХ и принялся углубляться в нее со скоростью около двух дюймов в час.
— Да что вы, черт возьми, творите? — гаркнул майор. — Вампира лечите, что ли?
— Разумеется, нет, — ответил Конвей. — Я выбрал деревянный кол для того, чтобы пациент мог защищаться. Или, по-вашему, он устоял бы против стального стержня? — Он жестом подозвал тралтана и принялся наблюдать за погружением кола в тело ЭПЛХ. Приликла периодически сообщал об эмоциональном излучении, О'Мара расхаживал по палате, что-то бормоча себе под нос.
Острие вонзилось примерно на четверть дюйма, когда проявились первые признаки утолщения и отвердевания кожи. Ороговение происходило в окружности диаметром около четырех дюймов, центром которой была ранка, нанесенная острием кола. В сканер Конвей увидел, что под кожей, на глубине где-то в полдюйма, образуется слой тканей, отдаленно напоминающий губку.
Этот слой набух на глазах, сделался полупрозрачным, а через десять минут превратился в жесткую костяную пластинку. Кол начал гнуться. Похоже было, что он вот-вот сломается.
— Мне кажется, защитные резервы ЭПЛХ все тут, — сказал Конвей, следя за тем, чтобы его голос прозвучал ровно, — и я предлагаю их удалить.
Вдвоем с тралтаном они быстро вырезали костяную пластину и сразу же поместили её в стерильный контейнер с крышкой. Конвей приготовил инъекцию того же лекарства, которое пытался применить накануне — но отнюдь не максимальную дозу, — и ввел её пациенту, а потом помог ФГЛИ обработать и зашить рану. На это ушло минут пятнадцать, по истечении которых ни у кого не осталось сомнений в том, что лекарство подействовало и пациенту лучше.
Тралтан поздравил Конвея, О'Мара сыпал проклятиями и угрозами, требуя немедленного ответа на свои вопросы. Приликла сказал:
— Доктор, вы ввели лекарство, но тревога больного не уменьшилась. Он на грани истерики.
Конвей с усмешкой покачал головой.
— Пациент под наркозом и ничего не чувствует. Однако я согласен, что в настоящий момент, — он кивнул на стерильный контейнер, — его личный врач не слишком доволен своей участью.
А в контейнере творилось вот что: извлеченная кость начала размягчаться, из нее потекла лиловая жидкость, которая перемещалась по дну контейнера, словно наделенная сознанием — как, впрочем, оно и было на деле.
По настоянию О'Мары Конвей отправился к нему в кабинет. Майор говорил комплименты, правда, в таких выражениях, что порой трудно было разобрать любезность это или оскорбление. Но таков уж был О'Мара; до Конвея постепенно доходило, что главный психолог вежлив только с теми, кто представляет для него профессиональный интерес.
Вопросы О'Мары ещё не иссякли.
— Разумная, амебная форма жизни, упорядоченный набор субмикроскопических, вирусоподобных клеток, — ответил Конвей на один из них. — Лучшего доктора не найти. Он обитает внутри пациента и, обладая необходимыми познаниями, лечит его от всех болезней. А существу, которое патологически боится смерти, иного и не нужно. Такой врач — совершенство, каковым, кстати говоря, он и является, ибо заболевание ЭПЛХ — не его вина.
Оно возникло из-за невежества пациента в своей собственной физиологии.
По-моему, он прошел процедуру омоложения достаточно рано, то есть не стал дожидаться зрелого возраста или старости. Но в последний раз, то ли запамятовав, то ли по небрежности, он пропустил свое обычное время омоложения, отсюда кожное заболевание. Как уверяют патологи, для ЭПЛХ эта болезнь типична. В нормальных условиях они попросту сбрасывают кому, и все проходит. Но наш пациент, поскольку его память стерлась, не имел о том никакого представления, а значит, его личный врач тоже находился в неведении.
Этот, так сказать, внедренный врач знал о своем подопечном крайне мало, но его девизом было всеми силами поддержать статус-кво. Когда кожа ЭПЛХ начала отваливаться, он принял меры к тому, чтобы удержать её на месте, не сознавая, что вмешивается в естественный процесс, вроде выпадения волос или сбрасывания кожи рептилиями. К тому же, ЭПЛХ, вероятно, донимал его жалобами. И вот между организмом пациента и врачом развернулась жестокая борьба. Кроме того, не стоит забывать, что ЭПЛХ винил врача в своем заболевании, так что последнему пришлось погрузить «хозяина» в беспамятство, чтобы заняться тем, что он считал необходимым.
Он нейтрализовал наши первые инъекции, поскольку они были для него посторонней субстанцией, проникшей в тело пациента. Что случилось при попытке хирургического вмешательства, вы наблюдали собственными глазами.
Лишь когда мы стали угрожать жизненно важным органам деревянным комом и вынудили врача бросить все остальное…
— Знаете, — проговорил О'Мара, — когда вы попросили прислать деревянный кол, я решил надеть на вас смирительную рубашку.
Конвей усмехнулся.
— Мне кажется, ЭПЛХ можно вернуть его врача, — сказал он. — В патологии его просветили насчет физиологии того, кого он чуть было не угробил, и теперь он будет лучшим из личных врачей, а ЭПЛХ, по-моему, сумеет разобраться в ситуации.
О'Мара тоже улыбнулся.
— А я-то опасался, каких он дел натворит, придя в сознание! Судя по всему, он парень вовсе неплохой, дружелюбный.
Поднимаясь, чтобы уйти, Конвей обронил:
— Он отличный психолог. Любезен со всеми и всегда…
Ему удалось захлопнуть за собой дверь до того, как майор обрел дар речи.
В скором времени больной-ЭПЛХ — Лонвеллин, выписался из госпиталя, и Конвей забыл о нём за нескончаемым потоком хворых инопланетян. Он не знал, вернулся ли ЭПЛХ в свою родную галактику или по-прежнему бороздит эту в поисках приключений, и, по правде говоря, ему это было все равно. Однако, как выяснилось, Конвей распрощался с ЭПЛХ не навсегда. Вернее, Лонвеллин не навсегда распрощался с Конвеем…
— Как вы смотрите на то, чтобы отлучиться из госпиталя на несколько месяцев, доктор? — справился О'Мара, когда Конвей явился по вызову к нему в кабинет. — Так, небольшая прогулочка, вроде отпуска.
Смутные страхи Конвея обернулись паническим ужасом. У него имелись причины личного свойства в ближайшие несколько месяцев ни за что не покидать госпиталь.
— Ну… — протянул он.
Главный психолог поднял голову и словно пригвоздил Конвея к месту взглядом своих серых глаз, которые говорили так много и в которых светился ум такой силы, что общавшиеся с майором невольно начинали подозревать в нем телепата.
— Не благодарите меня, — произнес О'Мара сухо. — Сами виноваты, что вылечиваете столь влиятельных пациентов. Задание серьезное, доктор, но работа вам предстоит в основном канцелярская. Обычно мы посылаем кого-либо из диагностов, но этот тип, Лонвеллин, сейчас трудится на планете, которая, как он уверяет, нуждается в срочной медицинской помощи. Лонвеллин запросил врачей и мониторов и настаивает на том, чтобы за медицину отвечали вы. По всей видимости, блестящих способностей там не требуется, а необходимо умение смотреть на вещи под непривычным углом…
— Вы слишком добры ко мне, сэр, — проговорил Конвей.
— Я же говорил вам, — ухмыльнулся О'Мара, — что мое дело остужать горячие головы, а не подбрасывать дров в огонь. Вот вам отчёт о положении на планете. — Пододвинув Конвею папку с документами, которую просматривал до его прихода, он встал. — Прочитаете на борту. Звездолет «Веспасиан», шлюз шестнадцать, старт в 21.30. До тех пор можете заниматься чем угодно.
И ради всего святого, Конвей, не стройте из себя убитого горем. Она почти наверняка вас дождется, а нет, так вам останутся ещё двести семнадцать самок ДБДГ — наухаживаетесь вдоволь.
Покинув кабинет О'Мары, Конвей прикинул, как ему лучше распорядиться шестью оставшимися до вылета часами. Через десять минут надлежало встретить группу новичков и провести для них обзорную экскурсию по госпиталю. Перекладывать эту обязанность на другие плечи было уже поздно, значит, три часа долой, может статься, даже четыре, ибо сегодня ему явно не везет. Затем час на инструктаж медсестер и на обед. Что ж, если постараться, можно успеть. Конвей бегом устремился к шлюзу семь на сто восьмидесятом уровне.
Он очутился у шлюза в тот самый миг, когда открылся внутренний герметичный люк, и, переводя дыхание, принялся рассматривать новоприбывших и определять про себя их классификацию. Две гигантских гусеницы с серебристым мехом — ДБЛФ с Келгии; ПВСЖ с Илленсы — едва различимый в хлористой дымке внутри скафандра; АМСЛ — вододышащий крепеллианский осьминог, чей скафандр издавал громкие хлюпающие звуки; пятеро ААЦЛ, существ, чьи далекие предки были разновидностью мигрирующих овощей, — они носили на себе резервуары с углекислым газом; ещё один келгианин…
Наконец люк закрылся, и Конвей заговорил. Он задал совершенно ненужный вопрос — сознательно, чтобы разрушить холодок первого знакомства:
— Все здесь?
Ответом ему был раздавшийся из транслятора многоголосый вой. Он вздохнул, представился, поздравил коллег с успешным перелетом и, лишь покончив с формальностями, обмолвился о том, что хотел бы напомнить собравшимся о принципах работы транслятора и о необходимости говорить по очереди, чтобы не перегружать прибор.
У себя дома все новички были признанными медицинскими светилами, а потому для некоторых из них переход из разряда знаменитостей в число учеников представлял известную трудность, то есть от встретивших требовался немалый такт. Позднее, когда новички немного обживутся, их можно будет в своё удовольствие пошпынять за промахи и ошибки.
— Я предлагаю начать с Приемного Покоя, — сказал Конвей. — Там пациентов регистрируют и проводят предварительный осмотр. Затем мы посетим те палаты, пребывание в которых не окажется пагубным ни для вас, ни для больных. Если у вас возникнут вопросы, не стесняйтесь и задавайте. По пути в Приемный покой мы можем оказаться в людных коридорах. Со временем вы изучите сложную систему пропускания вперед себя тех, кто старше вас по званию, а пока постарайтесь запомнить одно-единственное правило: если к вам приближается существо, которое превосходит вас размерами, посторонитесь.
Он хотел было добавить, что ни один врач госпиталя намеренно не затопчет коллегу, но потом передумал. У большинства инопланетян чувство юмора отсутствовало начисто, и подобного рода шуточка, понятая буквально, могла привести к непредвиденным последствиям. Поэтому Конвей просто предложил новичкам следовать за ним.
Он шагал впереди, за ним семенили пятеро ААЦЛ, уступавшие всем остальным в скорости передвижения, далее ковыляли келгиане с ПВСЖ, а замыкал процессию крепеллианский осьминог, хлюпанье скафандра которого позволяло Конвею судить о том, не растерял ли он свой пятидесятиярдовый «хвост».
При таком построении объяснять что-либо не имело смысла, и потому первая часть пути — три пандуса и пара то прямых, то извилистых коридоров — прошла в молчании. Им навстречу попался только нидианин с нарукавной повязкой врача-интерна. Средний рост нидиан четыре фута, поэтому никакой опасности быть затоптанными насмерть не возникло. Потом они достигли внутреннего шлюза перед секцией вододышащих.
Конвей пронаблюдал за тем, как облачаются в защитные костюмы келгиане, а затем последовал их примеру сам. ААЦЛ заявили, что их метаболизм предусматривает долгое пребывание под водой безо всякой защиты.
Илленсану в его скафандре не страшны были ни ядовитая кислородная атмосфера, ни не менее ядовитая вода. Крепеллианин же, будучи вододышащим, пожелал выбраться из скафандра на том основании, что ему нужно размять ноги. Но Конвей воспротивился и настоял на своем, поскольку всем им предстояло находиться в воде не более пятнадцати минут.
Шлюз открывался в главную палату АУГЛ, огромный бассейн с тепловатой зеленой водой, пятисот футов в поперечнике и двухсот — глубиной. Конвею быстро стало ясно, что провести новичков от одного шлюза до противоположного — все равно что прогонять стадо трехмерного скота сквозь зеленый клей. За исключением крепеллианина, все они потеряли ориентацию в первые же секунды свободного плавания. Конвей кружил около них, отчаянно жестикулировал и кричал в транслятор; неудивительно, что вскоре, несмотря на наличие в скафандре сушильных и холодильных элементов, ему показалось, будто он попал в турецкую баню. Несколько раз он выходил из себя и посылал своих подопечных вовсе не к желанному шлюзу.
А тут ещё пациент-АУГЛ, сорокафутовый, бронированный, рыбоподобный абориген Чалдерскола-2, направился в их сторону. Он приблизился на расстояние в пять ярдов, распугал ААЦЛ, изрек: «Студент!» и отправился восвояси. Конвей не стал отвечать, сделав скидку на общеизвестную невоздержанность подростков-чалдерцев на язык, но настроение у него отнюдь не улучшилось.
Он был уверен, что путешествие заняло гораздо больше пятнадцати минут. Когда вся компания собралась наконец в шлюзе, он сказал:
— Через триста ярдов по коридору — шлюз в кислородную секцию Приемного покоя. Там те из вас, на ком водозащитные скафандры, снимут их, а остальные проследуют прямо в Приемный покой.
Плывя по коридору, крепеллианин сказал одному из ААЦЛ:
— У нас грешников мучают перегретым паром, но на такую казнь обрекают лишь за тяжкие преступления.
— У нас в аду тоже горячо, — отозвался ААЦЛ, — зато нет ни капли влаги.
Конвей подумывал о том, чтобы извиниться за свою резкость — он опасался, что оскорбил ненароком кого-нибудь из обидчивых инопланетян, однако они, похоже, не приняли его слов всерьез.
Из-за прозрачной стены, отделявшей его от обзорной галереи, Приемный покой виделся просторным, затемненным помещением с тремя пультами управления, из которых сейчас был занят лишь один. За ним сидел нидианин, крохотный гуманоид с семью пальцами на руках и «шубой» из густого красного меха. Световые индикаторы на пульте указывали, что только что была установлена связь с приближающимся к госпиталю кораблем.
— Слушайте, — проговорил Конвей.
— Ваши позывные, пожалуйста, — произнес красный медвежонок на своем лающем языке, который транслятор Конвея преобразовал в лишенный эмоций английский, а трансляторы других существ — в их родные наречия. — Кто вы, гость или штатный сотрудник, и к какому виду относитесь?
— Пилот и пассажир-пациент. Мы люди.
— Будьте любезны, дайте свою физиологическую классификацию или включите видеофон, — попросил нидианин после короткой паузы и очень по-человечески подмигнул наблюдателям на галерее. — Все разумные существа называют себя людьми. Нас интересует именно классификация, а не ваше самоназвание…
Приглушив громкость интеркома, из которого доносился разговор между оператором и звездолетом, Конвей сказал:
— Вот удачный повод объяснить нашу физиологическую классификацию. Разумеется, в общих чертах, подробности вы узнаете из специальных лекций.
Откашлявшись, он продолжил:
— В четырехбуквенной классификации первая буква обозначает степень физического развития, вторая — тип и расположение членов и органов чувств, а две последние характеризуют метаболизм и привычные давление и силу тяжести, что, в свою очередь, сообщает о физической массе существа и плотности наружного покрова. Кстати говоря, если кто-либо из вас недоволен своей классификацией, учтите, что степень физического развития не имеет никакого отношения к степени разумности…
Из объяснений Конвея следовало, что классы с первыми буквами А, Б и В описывали вододышащих существ. На большинстве планет жизнь зародилась в океане, и многие создания стали разумными, не покидая водной среды. Буквы от Д до Ж относились к теплокровным, которые дышали кислородом: к их числу принадлежали почти все галактические расы. З и К означали также кислорододышащих, но насекомоподобных, Л и М — крылатых существ, обитающих в условиях слабой гравитации. Те, кто дышал хлором, подпадали под буквы О и П, а дальше шли совершенно экзотические типы: питающиеся радиацией, льдистокровные, кристаллические, способные по желанию изменять свою физическую структуру. Те, кто обладал экстрасенсорными возможностями, благодаря которым у них не было надобности в ногах и хватательных отростках, составляли класс с первой буквой Ч, независимо от размеров и формы.
Конвей признал, что система имеет определенные недостатки, но отнес их на счет отсутствия воображения у тех, кто её создавал. Взять хотя бы ААЦЛ с их овощным метаболизмом. Обычно первое А обозначало вододышащих существ, то есть рыб и рыбоподобных, и это был нижний уровень системы.
Однако ААЦЛ были разумными овощами, а овощи, как известно, проще рыб.
Особое внимание уделялось обеспечению быстрой и точной классификации вновь поступающих пациентов, поскольку зачастую они просто не могут ничего о себе сообщить.
— В идеале вы должны научиться определять класс, к которому принадлежит то или иное существо, с одного взгляда на его конечности или наружный покров. Взгляните-ка сюда.
Над пультом в Приемном покое зажглись три экрана, индикаторы рядом с ними сообщали дополнительные сведения. На первом экране виден был шлюз три, в котором находились двое землян-санитаров и большие самодвижущиеся носилки. Санитары были в скафандрах высокой защиты с антигравитационными поясами, что ничуть не удивило Конвея, ибо в шлюзе три и на прилегающих к нему уровнях поддерживалась сила тяжести в 5g и соответствующее давление.
На другом экране виднелся наружный люк того же шлюза и зависший у причального устройства звездолет, а на третий экран передавалось изображение с корабля.
— Вы видите, — продолжал Конвей, — что это трудное существо с шестью конечностями, которые служат ему и руками и ногами. Шкура у него толстая и очень прочная, вся во вмятинах, покрытая местами бурой порошкообразной субстанцией, которая отслаивается, когда существо передвигается. Советую вам обратить внимание на эту субстанцию и на те признаки, которые якобы отсутствуют. Индикаторы говорят нам о кислорододышащем теплокровном, привычном к гравитации в 4g. Кто-нибудь попробует классифицировать его?
Наступило продолжительное молчание, которое в конце концов прервал крепеллианин-АМСЛ. Дернув щупальцем, он сказал:
— ФРОЛ, сэр.
— Почти точно, — похвалил Конвей. — Однако мне известно, что воздух, которым дышит пациент, представляет собой плотную полупрозрачную взвесь, весьма похожую на суп. её сходство с супом усиливается ещё и тем, что в нижних слоях обитают крошечные летучие организмы, которыми питается наш новый больной. Но в космических полетах пищу приходится распылять по поверхности его тела, отсюда эта бурая субстанция…
— ФРОБ, — быстро поправился крепеллианин.
— Верно, — одобрил Конвей. «Интересно, — подумалось ему, — АМСЛ на деле сообразительнее остальных или просто менее робок?» Он решил в дальнейшем не выпускать из виду эту группу стажеров. Ему очень пригодился бы сообразительный помощник.
Помахав на прощанье медвежонку-нидианину, Конвей повел своих подопечных в палату ФГЛИ, расположенную пятью уровнями ниже. Оттуда они прошли в другие палаты и ходили так, пока Конвей не решил, что приспела пора ознакомить новичков с важнейшим отделением госпиталя, на котором, собственно, держалась вся работа и без которого не выжили бы ни пациенты, ни персонал.
Иными словами, Конвей здорово проголодался, а потому отвел стажеров в столовую.
ААЦЛ питались по-своему: во время сна они самосажались в удобренную почву и поглощали из нее питательные вещества. Расставшись с ними, Конвей проводил ПВСЖ в шумное помещение, где помещалась столовая хлородышащих, и остался с двумя ДБЛФ и АМСЛ.
Самая крупная столовая госпиталя, в которой питались те, кто дышал кислородом, находилась как раз неподалеку. Конвей усадил келгиан к их сородичам, кинул голодный взгляд на стол, отведенный для старших врачей, и занялся крепеллианином.
До секции, в которой кормили вододышащих, было пятнадцать минут пути по людным коридорам. Мимо шествовали, ковыляли, плелись и передвигались всеми остальными способами самые разные существа. Конвей привычно уклонялся от слоноподобных тралтанов и осторожно переступал через хрупких ЛСВО, но вот крепеллианин вел себя так, словно его заковали в броню и заставили ступить на выложенный яйцами пол. Порой казалось, что АМСЛ боится шевельнуться. Хлюпанье его скафандра сделалось громче.
Конвей попытался отвлечь его рассказом о собственных впечатлениях от госпиталя, но не слишком преуспел. Потом они свернули за угол, и Конвей увидел, что из палаты выходит его старый друг доктор Приликла. АМСЛ пронзительно хлюпнул и беспорядочно задрыгал щупальцами. Одно из них ударило Конвея под коленки, и он плюхнулся на пол. Продолжая хлюпать, осьминог устремился в обратном направлении.
— Что за черт?! — воскликнул Конвей, с трудом удержавшись от более крепких выражений.
— Простите меня, — проговорил Приликла, подбегая к нему. — Я напугал вашего спутника. Вы не ушиблись, доктор?
— Вы напугали его?..
— Да, боюсь, что так. Удивление в сочетании с глубоко укоренившимся ксенофобическим неврозом вызвало у него паническую реакцию. Он сильно напуган, но головы не потерял. Вы не ушиблись, доктор?
— Нет, только удивился, — проворчал Конвей, вставая и бросаясь вдогонку за крепеллианином, который уже почти скрылся из вида.
Его продвижение в погоне за АМСЛ происходило по ломаной линии.
Он то стартовал, то переходил на шаг, извинялся перед теми, кто был старше его по званию, а прочим кричал: «Дорогу!» Он быстро настигал АМСЛ, что лишний раз доказывало превосходство двух ног как средств передвижения по сравнению с восемью, но тот вдруг — видимо с перепугу — кинулся в перевязочную. Конвей резко затормозил, вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
— Почему вы убежали? — спросил он настолько спокойно, насколько позволяло сбившееся дыхание.
АМСЛ разразился длинной речью. Транслятор отсеивал все эмоции, но по одной только скорости, с которой крепеллианин произносил фразы, было ясно, что он на грани истерики. Слушая осьминога, Конвей все больше убеждался в правоте Приликлы. Он столкнулся с типичным случаем ксенофобического невроза. «Да, — подумалось ему, — если ты не справишься, то О'Мара расправится с тобой.»
Даже при той терпимости и взаимоуважении, которые существовали в госпитале, время от времени возникали трения на почве межрасовых отношений. Причинами их могли быть невежество, непонимание или ксенофобия в той степени, которая мешала исполнению служебных обязанностей или воздействовала на рассудок, а порой — и то и другое. Например, врач-землянин с подсознательной боязнью пауков не сможет заставить себя как следует взяться за лечение пациента с планеты Цинрусс. А если одному из цинруссиан, тому же Приликле, придется лечить такого землянина…
Устранение подобных трений входило в компетенцию О'Мары. Если ничто иное не помогало, он вправе был отослать из госпиталя потенциально опасных личностей; ему вменялось в обязанность не допускать открытых конфликтов.
Конвей не представлял, как О'Мара отнесется к огромному АМСЛ, который удрал, испугавшись хрупкого доктора Приликлы.
Когда поток слов крепеллианина иссяк, Конвей поднял руку, призывая осьминога помолчать, и сказал:
— Теперь я понимаю, что доктор Приликла напомнил вам хищника-амфибию, который обитает на вашей родной планете, и что в юности вы из-за этих хищников едва не погибли. Но доктор Приликла — не животное, и всякое сходство в данном случае является чисто внешним. По совести говоря, вы можете убить Приликлу одним неосторожным прикосновением. Итак, ответьте мне: убежите ли вы от него при новой встрече?
— Не знаю, — признался АМСЛ. — Могу.
Конвей вздохнул. Он не мог не вспомнить первые недели своего пребывания на борту Космическою госпиталя и существ, которые превращали его сны в кошмары. Те становились ещё жутче от того, что отвратительные существа были отнюдь не воображаемые, а настоящими из плоти и крови, и находились чуть ли не в соседних каютах. Правда, он не бегал от чудовищ, которые со временем стали его учителями, коллегами и друзьями, но, если быть откровенным, храбростью своей был обязан тому, что страх парализовывал его мышцы.
— Мне кажется, доктор, вам нужна помощь психолога, — посоветовал он крепеллианину, — но я бы не рекомендовал идти к главному психологу прямо сейчас. Подождите недельку-другую, адаптируйтесь, а уж потом обращайтесь к нему. Вот увидите, ваша выдержка произведет на него благоприятное впечатление.
«А потому, — прибавил Конвей мысленно, — он вряд ли отправит тебя домой как непригодного к работе, в Космическом госпитале.»
Долго убеждать крепеллианина не пришлось. Ему вполне хватало заверений Конвея в том, что в настоящий момент Приликла — единственный ГЛНО в госпитале и не похоже, чтобы их пути скрещивались чаще одного раза на дню. Десять минут спустя АМСЛ погрузился в резервуар, служивший столовой для вододышащих, а Конвей поспешил туда, где его поджидал честно заработанный обед.
Конвею повезло: он застал в столовой доктора Маннона, кроме которого за столом старших врачей никого не было. Землянин Маннон был когда-то начальником Конвея, а теперь готовился к производству в диагносты. Ему позволялось сохранять в памяти три мнемограммы — специалиста по микрохирургии тралтанов-ФГЛИ, а также хирургов ЛСВО и МСВК, — однако он продолжал вести себя в общем и целом по-человечески. В тот миг, когда Конвей увидел его, он меланхолично поедал салат, возведя очи горе, то бишь к потолку столовой, с тем, чтобы не видеть зеленой массы в своей тарелке.
Конвей уселся напротив него и сочувственно кивнул.
— Мне достались сегодня тралтан и ЛСВО, причем оба сложные, — ворчливо сообщил Маннон. — Вы знаете, каково это. Если бы только чертовы тралтаны не были вегетарианцами, а ЛСВО не выворачивало бы наизнанку ото всего, что выглядит не как птичий корм. А вы сейчас кто?
— Я сам. Вы не возражаете, если я закажу бифштекс?
— Нет, если вы не будете о нем говорить.
— Не буду, — Конвею на собственном горьком опыте известны были те малоприятные последствия — сумятица в мыслях, как бы двойное зрение, столкновение эмоций, — которые возникали, когда врач слишком уж свыкался с той или иной мнемограммой. Всего лишь каких-то три месяца назад он безнадежно влюбился — именно влюбился — в коллегу, прилетевшую в составе группы специалистов с Мелфа-4. Мелфиане относились к классу ЭЛНТ, то есть были шестиногими крабоподобными амфибиями; одна половина мозга твердила ему, что пора перестать валять дурака, а другая предавалась размышлениям о том, какие прелестные разводы на панцире у любимой. С подачи второй половины его порой подмывало повыть на луну.
Мнемограммы являлись, по сути, палкой о двух концах, однако применения их диктовалось насущной необходимостью, ибо никакому врачу не под силу было удержать в памяти все сведения, которые требовались для лечения пациентов Космического госпиталя. Поэтому и решено было использовать мнемограммы, или иначе образовательные ленты, которые представляли собой записи мозговой деятельности медицинских светил различных видов. И когда, например, врачу-землянину предстояло лечить келгианина, он вооружался лентой для класса ДБЛФ, которая по окончании лечения стиралась из его памяти. Но старшим врачам, поскольку в их обязанности входило ещё и преподавание, рекомендовалось сохранять ленты достаточно продолжительное время, и они подчинялись, испытывая при этом далеко не радостные чувства. Впрочем, они находились в выигрышном положении по сравнению с диагностами — те составляли госпитальную элиту.
Звание диагноста носили немногочисленные существа, сознание которых считалось вполне стабильным для того, чтобы принимать в себя до десяти мнемограмм. Усилия поистине могучего интеллекта диагностов направлялись на исследования в области ксенологической медицины и на сражение с болезнями неизученных форм жизни. По госпиталю ходило присловье, пущенное, по слухам, в оборот О'Марой, которое гласило, что любое разумное на первый взгляд существо, желающее стать диагностом, на самом деле спятило. Ведь ленты передавали не только физиологические данные, но и воспоминания и черты характера того, кому они принадлежали и с кого делалась запись. А в результате получалось, что диагност добровольно соглашался страдать осложненной формой множественной шизофрении: личности, населявшие его мозг, зачастую отличались друг от друга настолько, что не совпадали даже их логические системы.
Конвей принудил себя вслушаться в рассуждения Маннона.
— Я заметил любопытную вещь, — говорил тот. — Никто из моих альтер эго не обращает внимания на вкус салата. На вид — пожалуйста, но не на вкус. Не то чтобы они были от него в восторге, однако он не вызывает у них отвращения. А есть и такие, что не могут жить без салата. Кстати, о «не могу жить»: как поживает Мэрчисон?
Маннон столь неожиданно перескакивал в разговоре с одной темы на другую, что Конвею всякий раз казалось, будто он слышит скрежет сцепления.
— Спрошу, если увижу ее, — ответил он осторожно. — Мы с ней просто хорошие друзья.
— Ха, — хмыкнул Маннон.
Конвей не менее жестоко переключился на иной предмет обсуждения и пустился рассказывать о своем новом назначении. Маннон был отличным парнем, но имел гнусное обыкновение изводить человека шуточками и прозрачными намеками. Как бы то ни было, Конвею удалось до конца обеда не оказаться на тонком льду.
Расставшись с Манноном, он направился к ближайшему интеркому и перекинулся по нему несколькими словами с теми врачами, которым предстояло заниматься вместо него со стажерами, а потом взглянул на часы.
До старта «Веспасиана» оставалось около часа. Конвей двинулся по коридору, причем шагая чуть быстрее, чем подобало старшему врачу…
Над дверью было написано: «Рекреационный уровень, классы ДБДГ, ДБЛФ, ЭЛНТ, ГКНМ и ФГЛИ». Конвей вошел внутрь, сменил халат на плавки и отправился на поиски Мэрчисон.
Хитроумное освещение и впечатляющие пейзажи создавали на рекреационном уровне ощущение неохватного простора. Из раздевалки вы попадали в тропическую бухточку: песчаный пляж, скалы, а в проходе между ними и до самого горизонта, смутно различимого за легкой дымкой, — голубое море. Небо было синим и безоблачным, — Конвею говорили, что облака воспроизвести крайне трудно, — а вода отливала бирюзой. Волна за волной накатывались на пологий берег, песок которого обжигал босые ступни. Лишь искусственное солнце, с краснотой которого инженеры, по мнению Конвея, явно переусердствовали, да инопланетная растительность на скалах и вокруг пляжа, разрушали иллюзию возвращения на Землю. Однако в госпитале трудились и лечились не только земляне, а потому творцы рекреационного уровня вынуждены были пойти на известные отступления от земной действительности.
Важнее всего было то, что на этом уровне сила тяжести поддерживалась в пределах половины нормальной. Половина g означала, что те, кто устал, смогут полнее отдохнуть, а те, кому некуда девать энергию, кисло подумал Конвей, смогут её растратить и поднабраться новой. Очередная волна обдала его брызгами и замочила ноги до колен. Турбуленция в бухте была естественной, но зависела от размеров, количества и энтузиазма купальщиков.
На одной из скал располагалась вереница трамплинов, соединенных между собой пробитыми в камне туннелями. Конвей взобрался на самый высокий, пятидесятифутовый трамплин, и принялся высматривать с него самку ДБДГ в белом купальнике.
Мэрчисон не было ни в ресторане на противоположном утесе, ни на отмели, ни в воде под трамплинами. Пляж во множестве усеивали крупные, крохотные, кожистые, чешуйчатые, мохнатые и прочие тела, но Конвей сразу выделял из общей массы землян-ДБДГ, поскольку они, единственные среди народов Федерации, соблюдали табу на наготу. Так что любое существо в одежде, вне зависимости от аббревиатуры, принадлежало к числу сородичей Конвея.
Внезапно он заметил белое пятно, которое окружали два зеленых и одно желтое. А вот и Мэрчисон! Сориентировавшись, Конвей поспешил вниз.
При его появлении компания вокруг Мэрчисон — двое мониторов и интерн с восемьдесят седьмого уровня — с видимой неохотой распалась.
— Привет, — поздоровался Конвей, злясь на себя за то, что голос дрожит, — извините за опоздание.
Мэрчисон взглянула на него, заслонив глаза рукой от солнца.
— Я сама только что пришла, — улыбнулась она. — Ложитесь.
Конвей улегся на песок, оперся на локоть и стал рассматривать девушку. Физические характеристики, которыми она обладала, регулярное купание в богатых ультрафиолетом лучах искусственного солнца придали её коже бронзовый оттенок, выгодно подчеркивал белый купальник. Дышала она медленно и глубоко, как тот, кто либо полностью расслабился, либо спит; грудь её вздымалась и опадала, и в такт оной двигались мысли Конвея. Он подумал вдруг, что, будь Мэрчисон телепаткой, она бы не нежилась сейчас на песочке, а бежала бы с пляжа без оглядки…
— У вас такой вид, — проговорила она, приоткрывая один глаз, — словно вы вот-вот закричите и начнете колотить себя по мужественной, чисто выбритой груди.
— Она не бритая, — запротестовал Конвей, — просто волосы там не растут. Я хочу сказать вам кое-что серьезное. Может, мы побеседуем с вами наедине…
— Мужские груди меня не интересуют, — отозвалась Мэрчисон, — так что не переживайте.
— Не буду, — уверил её Конвей. — Давайте уйдём отсюда… Берегись!
Одной ладонью он прикрыл глаза девушки, другой — свои собственные.
Двое тралтанов, загребая двенадцатью ножищами, промчались по пляжу и плюхнулись в воду. Песок и брызги разлетелись в радиусе пятидесяти ярдов.
В условиях малой гравитации тяжеловесные и малоподвижные ФГЛИ резвились как ягнята, а песчаная пыль, которую они поднимали, ещё долго висела в воздухе. Наконец, убедившись, что взвесь осела до последней крупинки, Конвей убрал было руку с глаз Мэрчисон, но потом, робко и немного неуклюже, провел пальцами по щеке девушки, коснулся подбородка и несильно дернул за прядь золотистых волос. Он почувствовал, как Мэрчисон напряглась — и снова расслабилась.
— Теперь вы понимаете, — выдавил он. — Конечно, может, вам нравится, когда швыряют песком в лицо…
— Мы останемся наедине, — со смехом перебила Мэрчисон, — когда вы пойдете провожать меня.
— Ну да, — фыркнул Конвей. — Опять вы за свое! Мы подкрадемся на цыпочках к вашей двери, чтобы не разбудить вашу подругу, которой утром на дежурство, а затем заявится этот чертов робот… — Он попытался изобразить механический голос устройства:
«Я определил, что вы относитесь к классу ДБДГ и принадлежите к различным полам, а также что вы находились в тесном соприкосновении в течение двух минут сорока восьми секунд. При данных обстоятельствах я должен напомнить вам правило двадцать первое, подраздел три, где говорится о порядке приема гостей медсестрами секции ДБДГ…»
— Извините меня, — проговорила Мэрчисон, задыхаясь от смеха, — вам, должно быть, было неприятно.
«Когда человеку сочувствуют, — подумалось Конвею, — над ним не смеются». Он придвинулся поближе и положил руку на плечо девушки.
— Было и есть, — сказал он. — Я хочу поговорить с вами, а проводить вас сегодня у меня не получится. Но давайте уйдем, здесь вы вечно прячетесь от меня в воде. Я хочу загнать вас в угол, в прямом и переносном смысле, и задать вам несколько вопросов. Знаете, это «будем друзьями» не для меня…
Мэрчисон покачала головой, сняла его руку со своего плеча, пожала её и сказала:
— Пойдемте поплаваем.
Направляясь следом за ней в воду, Конвей размышлял о том, нет ли у нее на деле телепатических способностей. Во всяком случае бежала она быстро.
При половине g плавание было занятием, требовавшим определенных навыков. Высокие, крутые волны будто зависали в воздухе, брызги переливались на солнце всеми оттенками красного. Неудачный нырок кого-либо из тяжеловесов — особенно этим грешили ФГЛИ — мог вызвать в бухточке этакое подобие шторма. Карабкаясь на волну, поднятую бултыхнувшимся исполином, Конвей услышал свое имя из громкоговорителя на скале:
— Доктор Конвей, доктор Конвей, вы приглашаетесь на посадку в шлюз шестнадцать.
Они вдвоем шли вдоль пляжа, когда Мэрчисон произнесла:
— Я не знала, что вы улетаете. Я переоденусь и провожу вас.
У шлюза их встретил монитор. Увидев, что Конвей не один, он спросил:
— Доктор Конвей? Стартуем через пятнадцать минут, сэр, — и вежливо удалился.
Конвей остановился около переходника. Мэрчисон взглянула на него, но он не смог ничего прочесть на её лице, таком прекрасном и желанном. Он докончил рассказ о важности своей миссии, говорил сбивчиво и глотая слова, а когда в переходнике послышались шаги возвращавшегося монитора, притянул Мэрчисон к себе и крепко поцеловал. Он не понял, отозвалась ли она на поцелуй. Все произошло так внезапно, так грубо…
— Я улетаю месяца на три, — сказал он, одновременно объясняя и извиняясь. Потом принужденно улыбнулся и добавил:
— И наутро в содеянном не раскаюсь.
В каюту Конвея проводил офицер. На рукаве его кителя, помимо знаков различия, имелась нашивка врача. Звали майора Стиллменом. Он разговаривал тихо и вежливо, но у Конвея создалось впечатление, что майор не из тех людей, которых можно чем-либо ошеломить. Стиллмен сказал, что капитан корабля рад будет принять доктора в холодной рубке после первого прыжка и лично приветствовать на борту.
Немного позже Конвей встретился с капитаном звездолета полковником Вильямсоном, который разрешил ему свободно передвигаться по кораблю.
Подобными привилегиями пользовались отнюдь не все, а потому Конвей искренне поблагодарил полковника, но вскоре оказалось, что, хотя никто не подал вида, в рубке он лишний, а отправившись изучать звездолет, он дважды заблудился. Тяжелый крейсер «Веспасиан» был гораздо больше, чем Конвею показалось с первого взгляда. Очутившись с помощью монитора, наделённого слишком уж равнодушной физиономией, в известной ему части корабля, Конвей решил провести остаток пути в своей каюте и ознакомиться в подробностях с предстоящим заданием.
Полковник Вильямсон снабдил его копиями свежих отчётов, поступивших по каналам Корпуса мониторов, но начал Конвей с изучения материала, который вручил ему О'Мара.
ЭПЛХ Лонвеллин, проходивший курс лечения в Космическом госпитале, направлялся, как выяснилось, на планету, о которой ходили малоприятные толки, в практически неисследованной области Малого Магелланова Облака.
Выздоровев, он возобновил прерванное путешествие, а несколько недель спустя вышел на связь с мониторами. Лонвеллин утверждал, что условия жизни на планете с социологической точки зрения неимоверно сложные, а с медицинской — варварские, и просил совета опытного врача, без которого отказывался приступать к изменению ситуации в этом поистине несчастном мире. Он также запрашивал мониторов, могут ли они прислать ему на помощь группу существ класса ДБДГ, которые действовали бы как сборщики необходимой информации, поскольку аборигены представляют тот же класс и чрезвычайно враждебно относятся к инопланетянам, что весьма затрудняет деятельность Лонвеллина.
Уже сам факт, что Лонвеллин, с его могучим интеллектом и искушенностью в решении сложных социологических проблем, обращается за помощью, вызывал по крайней мере удивление. Видимо, все пошло шиворот-навыворот, и Лонвеллина хватало только на то, чтобы защищаться.
Согласно его отчёту, он некоторое время наблюдал за планетой из космоса, слушал через транслятор местные радиопередачи и сразу же обратил внимание на наличие на планете космопорта. Собрав и проанализировав все сведения, какие считал нужными, Лонвеллин выбрал место для посадки. По его мнению, планета, которую аборигены называли Этлой, была когда-то процветающей колонией, но потом экономическое развитие застопорилось, и сейчас контактов с метрополией почти нет. Это «почти» означало, что первый шаг Лонвеллина — заставить аборигенов доверять свалившемуся с неба чужаку довольно-таки устрашающего вида — существенно упрощается. Обитатели Этлы должны были иметь представление об инопланетянах. Так что Лонвеллин прикинулся бедным, перепуганным, слегка туповатым существом, совершившим вынужденную посадку из-за неисправности звездолета. Для ремонта он предполагал потребовать совершенно ненужные куски камня и железа и притвориться, будто с трудом понимает, о чем говорят этлане. В обмен на бесценный хлам он готовился предложить нечто более полезное и рассчитывал, что предприимчивые аборигены, которые наверняка найдутся, клюнут на его удочку.
Он ожидал, что тут его начнут безжалостно эксплуатировать, но не имел ничего против, поскольку постепенно положение должно было измениться.
Вместо полезных вещиц он будет предлагать ещё более полезные услуги. Он известит всех в округе, что корабль починить невозможно, и со временем местные примут его как своего. Дальнейшее же — вопрос времени, а здесь Лонвеллину торопиться было некуда.
Так он приземлился рядом с дорогой, соединявшей два городка, и вскоре получил возможность явить себя аборигену. Тот, несмотря на осторожность Лонвеллина и многократные призывы через транслятор, бежал.
Несколько часов спустя с неба посыпались примитивные ракеты с химическими боеголовками. Лесистая местность, в которой совершил посадку Лонвеллин, оказалась зараженной летучими химикатами. Забушевал пожар.
Лонвеллин не мог продолжать работу, не выяснив, почему этлане, знакомые с космическими перелетами, проявляют такую вражду к инопланетянам. Поскольку сам он на роль интервьюера не годился, то запросил помощи землян. Вскоре на Этлу прибыли специалисты Корпуса мониторов по первому контакту, оценили ситуацию и принялись действовать, судя по всему, в открытую.
Они установили, что аборигены боятся инопланетян потому, что считают их переносчиками болезней. Любопытно, однако, что их не пугали гости из космоса, принадлежавшие к той же расе, что и они сами, хотя вполне естественно было бы обвинить в распространении заболеваний именно их; ведь медициной признано за факт, что заразные болезни инопланетян не передаются существам других видов. И тем, кто путешествует в пространстве, следовало бы это знать, подумал Конвей. Он попытался разобраться в странном противоречии, напрягая утомленный мозг и заглядывая иногда в материалы о колониальной политике Федерации, но его оторвал — чему он был несказанно рад — приход майора Стиллмена.
— Мы прибудем на Этлу через три дня, доктор, — проговорил майор, — и, по-моему, самое время вам потренироваться в методике «плаща и кинжала». Я имею в виду умение носить этланскую одежду. У них там принят весьма своеобразный наряд, я бы даже сказал — привлекательный, хотя не с моими коленками расхаживать в килте…
Стиллмен объяснил, что мониторы на Этле действовали двумя различными способами. Первая группа проникла на планету тайно, предварительно изучив язык и облачившись в национальные костюмы. Большего не требовалось, поскольку физиологическое сходство землян и этлан было поразительным. Эти агенты сообщают наиболее ценные сведения, и пока никто из них не попался.
Вторая группа явилась с официальным визитом и переговоры вела через трансляторы. Её члены заявили, что узнали о бедствиях населения Этлы и прилетели оказать медицинскую помощь. Этлане позволили им остаться, упомянув, что они — не первые, что раз в десять лет на планету садится имперский звездолет с грузом новейших лекарств на борту, однако ситуация продолжает ухудшаться. Мониторам разрешили попробовать её исправить, но ненавязчиво дали понять, что воспринимают их как залётных шарлатанов.
Разумеется, когда речь зашла о Лонвеллине, мониторы продемонстрировали полное неведение.
По словам Стиллмена, положение было исключительно сложным, о чем свидетельствовали доклады тайных агентов. Но у Лонвеллина имелся замечательный по своей простоте план вмешательства. Узнав его суть, Конвей пожалел, что столь старательно лечил Лонвеллина. Если бы он не пыжился перед ЭПЛХ, то сидел бы сейчас в госпитале, а не мотался по космосу. Этот тип с претензиями на исцеление населения планеты вызывал у Конвея смешанные, но далеко не теплые чувства.
Этла изнемогла от болезней и от суеверий. Отношение аборигенов к Лонвеллину было яркой иллюстрацией их нетерпимости к тем, кто разнился с ними внешне. Первые две характеристики усугубляли третью, а она, в свою очередь, влияла на них. Лонвеллин надеялся разорвать порочный круг, добившись излечения значительного числа болящих, причем такого, которое не смогли бы отрицать даже самые бестолковые и фанатичные аборигены. После чего мониторам надлежало объявить, что всеми их действиями руководил ни кто иной, как Лонвеллин. Этлане устыдятся своей ненависти и станут, хотя бы на какое-то время терпимее к инопланетянам. Лонвеллин рассчитывал, что сумеет тогда завоевать их доверие и постепенно осуществит свой замысел превращения Этлы в разумный, счастливый, процветающий мир.
Конвей сказал Стиллмену, что он не эксперт в подобных вопросах, но ему план представляется толковым.
— Да, — ответил майор, — если сработает.
За день до выхода в расчетную точку капитан пригласил Конвея заглянуть на пару-тройку минут в ходовую рубку. Там как раз производились вычисления для последнего прыжка. Звездолет пролетал сравнительно близко от двойной системы, одна звезда которой представляла собой нестабильную переменную. Потрясенному Конвею подумалось, что такого рода зрелища заставляют людей ощущать свою слабость и одиночество, побуждают искать компании и говорить, говорить, чтобы тебя не расплющило всмятку это грозное величие. Все барьеры рухнули, и нотки, прозвучавшие вдруг в голосе капитана Вильямсона, подсказали Конвею, что капитан тоже человек и что на затылке у него тоже растут волосы, которые время от времени встают дыбом.
— Э… Доктор Конвей, — произнес капитан, — мне не хотелось бы, чтобы вы решили, что я критикую Лонвеллина, тем более, что он был вашим пациентом и, возможно, вы с ним подружились. Я также не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, что меня, командира крейсера Федерации, раздражает положение мальчика на побегушках. Дело в другом…
Вильямсон снял фуражку и разгладил морщинку. Конвей заметил редкие седые волосы и морщины на лбу, обычно скрытом под козырьком. Капитан надел фуражку и вновь стал выдержанным и деловитым старшим офицером.
— Буду с вами откровенен, доктор, — продолжал он. — Я бы назвал Лонвеллина талантливым дилетантом. Такие, как он, постоянно мутят воду, перебегают дорогу профессионалам, ломают расписания и так далее. В общем-то, это не страшно, ибо ситуация на Этле требует срочного принятия мер. Но вот к чему я клоню; мониторы, выполняя задачи разведки, колонизации и обеспечения порядка, обладают известным опытом в разгадывании социологических головоломок наподобие этланской, при том, разумеется, что среди нас не найти ровни Лонвеллину с его способностями.
Да и плана лучше, чем его, у нас в настоящий момент нет…
«Интересно, — мелькнула у Конвея мысль, — капитан рассуждает о чем-то конкретном или попросту выпускает пар?» По прежним встречам с Вильямсоном Конвей не замечал за ним склонности плакаться кому-либо в жилетку.
— Поскольку в руководстве операцией вы второе лицо после Лонвеллина, — закончил капитан, — вам, на мой взгляд, следует знать не только то, что мы делаем, но и то, о чем мы думаем. На Этле действует в два раза больше наших агентов, чем мы думаем. На Этле действует в два раза больше наших агентов, чем известно Лонвеллину, и мы сейчас направляем туда дополнительные силы. Лично я очень уважаю нашего приятеля-долгожителя, однако не могу отделаться от ощущения, что он не вполне отдает себе отчёт в запутанности ситуации.
Помолчав, Конвей сказал:
— Я удивился тому, что для культурной миссии был выбран такой корабль как «Веспасиан». По-вашему, ситуация… гм… чревата опасностью?
— Да, — ответил капитан.
Внезапно громадная двойная звезда исчезла с обзорного экрана, на котором появилось изображение солнца класса О; в десяти миллионах миль от него виднелась серебристая искорка — планета назначения. Прежде чем Конвей успел задать хотя бы один из неожиданно возникших у него вопросов, капитан Вильямсон сообщил, что корабль вышел из гиперпространства и что теперь, до посадки, он будет очень занят, а потом вежливо выпроводил Конвея из рубки, посоветовав на прощание как следует выспаться. Конвей вернулся к себе в каюту и разделся, причем, как с удовлетворением отметила некая часть его сознания, почти машинально. Вдвоем со Стиллменом они последние несколько дней носили традиционные этланские костюмы — блузу, килт, пояс с сумкой, берет и длинный, до икры, кинжал, — и Конвей настолько свыкся со своим нарядом, что даже обедал в нем в офицерской кают-компании. Разоблачаясь, он размышлял над словами капитана.
Вильямсон полагал, что ситуация на Этле опасна и усматривал причину направления туда тяжелого крейсера именно в мнимом сгущении туч. Но в чём он разглядел эту опасность? Никакой военной угрозы, разумеется, не существовало. Нападение на корабль Лонвеллина причинило вред разве что благим намерениям ЭПЛХ. Значит, тут что-то другое. И вдруг Конвея будто осенило.
Империя!..
Упоминание о ней содержалось в отчётах представителей Федерации на Этле и в Агентурных сведениях, но прямого контакта до сих пор установить не удалось, что было неудивительно, поскольку, не будь Лонвеллина с его проектом, разведочные звездолеты мониторов проникли бы в этот сектор галактики лишь через пятьдесят лет. Об Империи известно было только то, что её власть распространяется на Этлу и что раз в десять лет она присылает на планету медицинскую помощь. Состав помощи и интервалы между поступлениями очередных её порций, по мнению Конвея, прекрасно характеризовали тех, кто отвечал за её отправку. С медициной в Империи, вероятно, туго, иначе лекарства, которые они переправляли на Этлу, рано или поздно справились бы с частью болезней. Похоже, что и с деньгами дела обстоят не лучше, ибо в противном случае корабли прилетали бы чаще. Скорее всего, загадочная Империя — ничто иное, как метрополия с немногочисленными колониями вроде Этлы. Главное, однако, заключается в том, что Империя, которая регулярно помогает окраинному миру, вряд ли может быть угрозой Федерации. Пожалуй, отчёты убеждали в обратном. И капитан Вильямсон, подумал Конвей, укладываясь в постель, волнуется понапрасну.
«Веспасиан» сел. На обзорном экране в радиорубке Конвей увидел серую бетонную площадку около полумили в поперечнике. Растительность и космодромные постройки скрывались за дымкой испарений. Пыльный бетон устилала опавшая листва, по очень похожему на земное небу мчались облачка.
Кроме крейсера, на космодроме имелся один-единственный корабль — космический бот, стоявший поблизости от этланской базы мониторов, группы пустующих строений, которые власти Этлы сдали Федерации в аренду.
— Вы, конечно, понимаете, доктор, — раздался из-за спины Конвея голос Вильямсона, — что Лонвеллин не может покинуть свой звездолет и что на данном этапе физический контакт между ним и нами испортит наши отношения с аборигенами. Но вот большой экран. Простите…
Послышался щелчок, и взгляду Конвея предстала ходовая рубка корабля ЭПЛХ вместе с хозяином в натуральную величину.
— Приветствую вас, друг Конвей, — прогудел Лонвеллин. — Рад снова встретиться с вами.
— Я тоже, сэр, — отозвался Конвей. — Надеюсь, вы в добром здравии?
Его вопрос был не просто проявлением вежливости. Он хотел узнать, не случилось ли за прошедшее время нового «непонимания» на клеточном уровне между Лонвеллином и его личным врачом — разумной и организованной колонией вирусов, которая обитала в теле ЭПЛХ. Врач Лонвеллина как-то устроил в госпитале настоящий переполох, да такой, что там все ещё спорили, куда его причислить — к врачам или к заболеваниям.
— Я совершенно здоров, доктор, — ответил Лонвеллин и, посчитав, видимо, что с формальностями покончено, перешел прямо к делу. Конвей заставил себя сосредоточиться.
Ему предстояло координировать работу медиков, а поскольку медицинский и социологический аспекты этланской проблемы были взаимосвязаны, Лонвеллин посоветовал Конвею не ограничиваться исключительно врачебной деятельностью. Судя по последним отчётам, в социологическом плане проблема продолжает осложняться, поэтому Лонвеллин выразил надежду, что интеллект, закаленный в столкновениях с трудностями функционирования Космического госпиталя, сумеет разобраться в здешнем нагромождении несуразностей.
Доктор Конвей, несомненно, сознает напряженность положения и наверняка рвется в бой…
— Мне нужны сведения о землянине по имени Кларк, агенте в секторе тридцать пять, — перебил сам себя Лонвеллин, — чтобы я мог верно оценить его сообщения…
В разговор вступил капитан Вильямсон. Стиллмен постучал Конвея по плечу и кивком головы указал на дверь. Двадцать минут спустя они сидели в крытом кузове грузовика, катившего к периметру. Лоб и ухо Конвея обмотаны были бинтами, и он чувствовал себя неловко, если не сказать глуповато.
— Когда выедем из космопорта, пересядем к водителю, — проговорил Стиллмен. — Сегодня этлане, путешествующие с нашими людьми, вовсе не редкость, но кто-то мог видеть, как мы выходили из корабля, а лишних подозрений возбуждать не сюит. Мы минуем базу и отправимся прямиком в город. Я думаю, вам не терпится узреть ваших пациентов.
— Знаете, я догадываюсь, что симптомы психосоматические, пробормотал Конвей, — но мои ноги словно оледенели…
Стиллмен засмеялся.
— Не беспокойтесь, доктор, — сказал он. — Транслятор в ухе позволит вам следить за всем, что происходит вокруг, а говорить вам не придется, поскольку я объясню, что вас ударили по голове и вы временно потеряли дар речи. Позднее, когда вы немного освоитесь с языком, я рекомендую вам притвориться заикой. Подобного рода дефекты обычно извиняют человека за незнание местной идиомы или за акцент, ибо большой, серьезный недостаток перекрывает малые. Отнюдь не все наши тайные агенты обладают способностями к языкам, так что не тушуйтесь. Не задерживайтесь слишком долго в одном месте, чтобы никто не усмотрел других ваших «странностей», и все будет в порядке.
Тут водитель крикнул в окошко, что по обочине идет блондинка, рядом с которой он задержался бы до конца своих дней. Стиллмен продолжил:
— Если не брать в расчет предложения монитора Бриггса, то наилучшую защиту нам обеспечивает, пожалуй, наш подход к работе, то есть тот факт, что мы действуем исключительно из благородных побуждений. Если бы мы злоумышляли против этлан, занимались саботажем или собирали разведданные, нас, вероятно, давным-давно бы уже поймали. Мы бы постоянно были настороже, а значит, постоянно фальшивили и совершали бы ошибки.
— Вашими бы устами… — вздохнул Конвей. Но на душе у него полегчало.
Водитель высадил их в центре города, и они отправились на пешую прогулку. Первое, что бросилось Конвею в глаза, было незначительное количество высотных домов и новостроек, но он заметил, что даже за старинными домами тут присматривают, и что у этлан имеется чудесная привычка украшать дома снаружи цветами. Он глядел на людей и заставлял себя думать о них как о людях, мужчинах и женщинах, занятых своими повседневными делами, а не как об инопланетянах. Он видел скрюченные конечности, костыли, изуродованные болезнями лица, глазом специалиста определял признаки заболеваний, косивших население Федерации столетие тому назад. И везде и всюду ему открывалось зрелище, привычное для того, кто когда-нибудь работал или был в больнице: те, кому было легче, бескорыстно помогали тяжелобольным. Внезапное осознание того, что он находится не в больничной палате, а на городской улице, потрясло Конвея и вынудило остановиться.
— Меня поражает то, — сказал он, оправившись, — что многие заболевания вполне излечимы, многие, а может, и все. С эпилепсией мы не сталкивались лет этак сто пятьдесят…
— И вы уже готовы бегать по улицам со шприцем, — угрюмо усмехнулся Стиллмен, — и колоть страждущих направо и налево? Не забывайте, что эпидемиями охвачена целая планета, и что исцеление нескольких больных остальных на ноги не поставит. У вас слишком много подопечных, доктор.
— Я читал отчёты, — ответил Конвей сухо. — Но цифры одно, а действительность — совсем другое.
Они подошли к перекрестку. Конвей недоумевал, почему пешеходы и транспортные средства вдруг замерли. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что по мостовой движется большой красный фургон, задрапированный красного же цвета тканью. Из его бортов, через правильные промежутки, торчали короткие ручки, и за каждую ручку держался этланин. Совместными усилиями они медленно катили фургон вперед. Стиллмен сорвал с головы берет, и Конвей последовал его примеру, сообразив, что перед ним — катафалк.
— Предлагаю посетить местную клинику, — сказал Стиллмен, когда катафалк проехал мимо. — Если нас окликнут, я заявлю, что мы ищем больного родича по имени Менномер, которого положили на лечение на прошлой неделе.
Быть Менномером на Этле все равно, что Смитом в Англии. Но вряд ли нас станут расспрашивать, потому что практически все этлане оказывают посильную помощь больницам и тамошний персонал привык к непрерывному потоку людей. А при встрече с врачом из Корпуса мы его просто не узнаем.
Что касается вашей повязки, — прибавил он, словно прочитав мысли Конвея, то у ваших этланских коллег хлопот полон рот и без того, чтобы отвлекаться на обработанные раны.
Они провели в больнице два часа, так и не поведав никому трогательной истории о хвором Менномере. Стиллмен свободно ориентировался в коридорах и палатах, должно быть, он какое-то время практиковал здесь, но из-за того, что их постоянно окружали этлане, Конвею так и не удалось выяснить истину.
Раз он заметил медика-монитора: тот наблюдал, как врач-этланин очищает плевральную плоскость от эмпиемы; по выражению его лица чувствовалось, что он с трудом воздерживается от того, чтобы не закатать рукава темно-зеленого халата и не взяться за дело самому.
Здешние хирурги носили вместо белых светло-желтые одежды, часть применявшихся ими при операциях процедур граничила с варварством, а мысли об отдельных палатах или об особом режиме ухода за пациентами их, по-видимому, даже не посещали — а если и посещали, подумал Конвей, стараясь быть объективным, то представлялись досужими домыслами из-за поистине фантастической переполненности больниц и клиник. Откровенно говоря, с учетом имевшегося в распоряжении врачей оборудования и сложности стоявших перед ними проблем, эту больницу смело можно было отнести к разряду очень хороших. Конвей восхищался самоотверженностью персонала.
— Отличные ребята, — сказал он. — Я не понимаю, как они могли подобным образом обойтись с Лонвеллином. Непохоже на них.
— Факт остается фактом, — мрачно отозвался Стиллмен. — Они ненавидят всех, у кого не два глаза, два уха, две руки и две ноги, а также тех, у кого эти органы и конечности в неположенных местах. Они усваивают ненависть заодно с алфавитом. Хотел бы я знать почему.
Конвей предпочел промолчать. Он думал о том, что его прислали сюда, чтобы организовать медицинскую помощь, и что расхаживание по городу в весьма странном наряде мало способствует выполнению поставленной перед ним задачи. Пора приступать к настоящей работе.
Как будто снова прочитав его мысли, Стиллмен сказал:
— Нам лучше вернуться. Где вам будет удобнее, док, на базе или на корабле?
«Из Стиллмена, — подумалось Конвею, — вышел бы отличный адъютант».
— Пожалуй, на базе, — ответил он. — На корабле слишком легко заблудиться.
Вот так Конвей получил в свое распоряжение маленький кабинет с большим столом, на котором имелась кнопка для вызова Стиллмена и прочая, менее значительная аппаратура связи. В этом кабинете он делил свои трапезы со Стиллменом и в нем же спал — когда представлялась такая возможность.
Дни текли сплошной чередой, глаза Конвея покраснели от напряжения и бессонницы, Стиллмен подбрасывал все новые отчёты, которые Конвей обсуждал вместе с врачами-мониторами, находившимися как в столице, так и в провинции — к последним приходилось летать.
Отчёты большей частью его не касались, ибо посвящены были в основном чисто социологическим проблемам. Он читал их походя, из-за того, что они могли-таки чем-то пригодиться; иногда так и случалось, но чаще они лишь добавляли Конвею растерянности.
Начали поступать результаты различных анализов. Их немедленно пересылали на курьерском боте — одном из трех — в госпиталь, диагносту отделения патологии. Тот сообщал свои выводы на «Веспасиан» по гиперсвязи, а через несколько дней на стол Конвея ложились отпечатанные документы.
Конвей использовал также главный компьютер крейсера, вернее, те его блоки, которые не обеспечивали поддержку множества трансляторов, и постепенно план действий стал приобретать зримые очертания. Правда, всё равно выходила какая-то бессмыслица. Даже к конце пятой недели своего пребывания на Этле Конвей не мог сообщить Лонвеллину ничего утешительного. Тот, впрочем, не подгонял, поскольку являлся, вероятно, самым терпеливым существом на свете. Время от времени Конвей задавался вопросом, можно ли причислить к таковым Мэрчисон.
Майор Стиллмен явился на вызов. Под глазами у него набрякли мешки, всегда аккуратная форма выглядела слегка помятой. Он уселся в кресло и зевнул. Конвей последовал его примеру, потом сказал:
— В ближайшие дни у меня будут сведения по системе распределения поставок. Все мало-мальски серьезные болезни сведены в таблицу, где указаны ещё возраст пациента, его пол, местонахождение и необходимые дозы лекарств. Но прежде чем давать добро на операцию, я хотел бы, в конце концов, выяснить, откуда тут что взялось. Откровенно говоря, мне не по себе. Я боюсь, что в итоге нас обвинят в том, что мы заменили разбитую посуду целой, не позаботившись вывести из лавки слона.
Стиллмен кивнул — то ли согласился, то ли был уже не в силах держать голову прямо.
Почему, — подумалось Конвею, — почему на планете, которую иначе чем рассадником заразы и не назовешь, столь низкий уровень детской смертности?
Почему дети здоровы, а взрослые сплошь и рядом заболевают? Ну да, среди новорожденных достаточно слепых и страдающих от наследственных болезней, но умирает-то меньшинство! Со своими уродствами и физической неполноценностью они без труда доживают до зрелого возраста и лишь затем, как подтверждает статистика, отходят в мир иной. Та же статистика, между прочим, свидетельствует, что у этлан вовсю развивается эксгибиционизм. На планете свирепствуют эпидемии, которые сопровождаются кожными заболеваниями и деформацией тел, а этлане по-прежнему щеголяют в своих костюмчиках, несмотря на то, что ничего не скрывают. Временами они напоминали Конвею мальчишек, которые хвастаются перед приятелями ободранными коленками…
Конвей сообразил вдруг, что размышляет вслух. Стиллмен перебил его:
— Вы ошибаетесь, доктор! Они не мазохисты. В чем бы не заключалась причина создавшегося положения, они пытались бороться с ней. Эта борьба продолжается больше века, и не вина этлан, что они терпят поражение за поражением. Меня удивляет то, как вообще им удалось уцелеть. А костюмы свои они носят потому, что верят в целительную силу свежего воздуха и солнечного света, и тут в правоте им не откажешь. Эта вера прививается им в раннем детстве, подобно ненависти к инопланетянам и убеждению в том, что нет необходимости при лечении инфекционных заболеваний применять карантин.
Хотя она, разумеется, опасна: ведь они считают, что в сражениях между вирусами двух болезней слабеют обе стороны… — тут Стиллмен вздрогнул и умолк.
— Я отнюдь не умаляю заслуги этлан, — отозвался Конвей. — Просто разумных ответов мне на ум не приходит, поэтому я цепляюсь за всякий вздор. Однако вы упомянули об отсутствии помощи Этле от Империи. Мне хотелось бы прояснить ситуацию. Может, побеседовать с имперским представителем? Вы его отыскали?
Стиллмен покачал головой.
— Помощь Империи, — заметил он язвительно, — ничуть не похожа на посылки с продуктами. Они обычно ограничиваются рецептами подходящих к случаю новейших препаратов, а сами лекарства производятся здесь — каким образом, мы сейчас устанавливаем.
Из объяснений майора следовало, что раз в десять лет на Этле совершает посадку звездолет, который, будучи встреченным имперским представителем, разгружается и немедленно улетает. По всей видимости, подданные Империи не очень-то рвались побыть на Этле подольше, что было вполне понятно. А имперский представитель, которого называли Телтренном, получив груз, принимается его распределять. Но вместо того, чтобы передать информацию по каналам связи, Телтренн оставлял её при себе до личной встречи с тем или иным врачом, а тогда вручал как дар славного императора, причем толика славы последнего доставалась и ему, ибо он был посредником.
И вот сведения, которым надлежало бы распространиться по планете в течение трех месяцев, попадали к местным врачам по кусочкам в промежутке до шести лет.
— Шесть лет?! — воскликнул Конвей.
— Да, в избытке рвения Телтренна не упрекнешь, — буркнул Стиллмен, — Положение осложняется тем, что на Этле вследствие недостатка оборудования — тут нет даже микроскопов — практически не проводится научных исследований. А Империя почему-то никаких приборов не шлет. Все сводится к тому, что в медицинском отношении Этла полностью зависит от своей Империи, а в той с этим тоже не все в порядке.
— Интересно было бы узнать, как сказывается прибытие помощи на числе больных, — проговорил Конвей. — Сможете выяснить?
— У меня имеется отчёт, который может оказаться полезным, — ответил Стиллмен. — Он подготовлен клиникой на Северном континенте. Телтренн привез туда литературу по акушерству и препарат против болезни, которую мы определяем как Б-восемнадцать. Через две-три недели количество больных его резко снизилось, однако начала развиваться Ф-двадцать один.
Код «Б-восемнадцать» обозначал сильный грипп, который для детей и подростков заканчивался смертью в четырех случаях из десяти. А под «Ф-двадцать один» скрывалась лихорадка средней степени тяжести, которая длилась три-четыре недели и при которой на лице, теле и конечностях появлялись серповидные рубцы. Потом они приобретали лиловатый оттенок и оставались с человеком до конца его жизни.
Конвей раздраженно помотал головой.
— Такого представителя надо гнать в три шеи, — бросил он.
— Мы тоже не прочь пообщаться с ним, — проговорил Стиллмен вставая, — и объявили о том по радио и в газетах. Судя по всему, Телтренн от нас прячется. Быть может, его мучает совесть. Однако по просьбе Лонвеллина мы, по слухам, составили психологический портрет этого типа. Если хотите, я закажу копию.
— Спасибо, — поблагодарил Конвей.
Стиллмен кивнул, зевнул и ушел. Конвей щелкнул переключателем, связался с «Веспасианом» и попросил установить контакт с кораблем Лонвеллина. Его грызли сомнения, и он жаждал излить кому-нибудь душу.
— Вы неплохо поработали, друг Конвей, — заявил Лонвеллин, выслушав его. — Мне повезло с тем, что у меня столь опытные и надежные помощники.
Мы завоевали доверие этланских врачей и скоро приступим к их инструктажу.
Ваше задание выполнено, и вы можете возвращаться в госпиталь, но мне будет жаль, если вы вернетесь туда без чувства удовлетворения. Ваши опасения необоснованны. Впрочем, предложение заменить Телтренна кем-либо другим представляется разумным, я и сам пришел к такому же выводу. Ко всему прочему, у меня есть доказательства его причастности к раздуванию ненависти к инопланетянам. Предположение же, что виновник ненависти — не Телтренн, а Империя, возможно, подтвердится, но не исключен и противный вариант. Как бы то ни было, я считаю преждевременным поиск Империи, на котором вы настаиваете. — Голос Лонвеллина в трансляторе звучал размеренно и сухо, но Конвею показалось, будто он различает сердитые нотки. — Я рассматриваю Этлу как отдельный мир, находящийся в карантине. Поэтому мы можем обойтись без рассуждений о влиянии Империи, которые лишь сильнее нас запутают. То, что нас с вами тревожит, — пустяк в сравнении с излечением целой планеты. Ваше допущение, что всплески заболеваемости имеют какое-то отношение к кораблю, который прилетает сюда раз в десять лет на несколько часов, является беспочвенным. Мне думается, что вы, скорее всего бессознательно, уделяете этому факту такое внимание потому, что не видите иного способа узнать что-либо об Империи.
«Да, ты попал в самую точку», — мелькнула у Конвея мысль, но прежде чем он успел ответить, ЭПЛХ продолжил:
— Я предпочитаю разбираться с одной Этлой. Привлечение Империи, которая также может нуждаться в медицинской помощи, значительно затруднит нашу деятельность. Однако, чтобы вы успокоились, я советую вам сообщить существу по имени Вильямсон, что даю ему разрешение на поиски Империи.
Если он обнаружит её, то не должен ставить её власти в известность о том, что происходит на Этле, до завершения операции.
— Я понял, сэр, — Конвей отключился. «Странно, — подумал он, — Лонвеллин вроде бы упрекнул его за чрезмерное любопытство и тут же дал разрешение на разведочный полет. Неужели влияние Империи заботит Лонвеллина сильнее, чем он стремится показать, или ЭПЛХ попросту расчувствовался?»
Конвей вызвал капитана Вильямсона. Тот внимательно выслушал доктора, дважды хмыкнул и сказал с нескрываемым раздражением:
— Наши люди разыскивают Империю вот уже два месяца. Одному посчастливилось. Это медик, который никак не связан с этланским проектом, а потому знать не знает о том, что здесь творится. Поэтому его отчёт вряд ли вам пригодится, но я пришлю все документы плюс материал на Телтренна.
Деликатно кашлянув, Вильямсон прибавил:
— Лонвеллина, разумеется, придется известить, но когда именно — оставляю на ваше усмотрение.
Конвей неожиданно расхохотался.
— Не волнуйтесь, полковник, я вас прикрою. Ну а если попадетесь сами, скажите Лонвеллину, что хороший слуга предугадывает распоряжения хозяина.
Вильямсон отсоединился. Конвей продолжал смеяться, удивляясь собственному поведению. На Этле он чуть было не забыл, что такое веселье, и отнюдь не из-за того, что стал отождествлять себя со здешними страдальцами — преступления подобного рода не совершит ни один хоть сколько-нибудь приличный врач, сердце которого не ожесточилось. Дело заключалось в том, что на Этле вообще мало кто смеялся. Планету словно окутывала атмосфера безнадежности, которая с каждым днем становилась все гуще. «Будто в палате, где лежит умирающий пациент, — подумал Конвей, — но даже там наверняка найдется, над чем похихикать…»
Он начал скучать по госпиталю и откровенно обрадовался тому, что улетает, и все чаще вспоминал Мэрчисон. До сих пор он, можно сказать, пренебрегал ею, отправив за все время лишь два послания, которые приложил к образцам для исследования. Конвей не сомневался в том, что главный патолог госпиталя Торннастор передаст послания по назначению, хотя почтенный диагност и был всего-навсего ФГЛИ, весьма слабо заинтересованным в эмоциях и увлечениях землянок-ДБДГ. А вот что касается Мэрчисон… Она могла решить, что ответ придаст Конвею излишней самоуверенности или что доктор воспринял эпизод с поцелуем у шлюза как нечто серьезное. Да, её реакцию предсказать было невозможно. Всегда сосредоточенная, деловая, совершенно не думающая о мужчинах.
Впервые она согласилась на то, чтобы он проводил её, после того, как Конвей в компании врачей и медсестер отпраздновал успешную операцию, да и то потому, что раньше, при совместной работе, он не позволял себе никаких вольностей. Потом он сделался её постоянным провожатым и предметом зависти мужской половины ДБДГ в госпитале. Однако никто и не догадывался, что завидовать, по сути, нечему…
Размышления Конвея были прерваны появлением монитора с папкой.
— Материалы по Телтренну, доктор, — доложил тот. — Другой отчёт является конфиденциальным, поэтому капитан Вильямсон отдал его для копирования своему личному писцу. Вы получите его в течение пятнадцати минут.
— Благодарю вас, — сказал Конвей и, проводив монитора взглядом, принялся за чтение.
Будучи колониальным миром и не имея возможности развиваться естественным путем, Этла не располагала ни государственными границами, ни вооруженными силами. Полицейский корпус планеты составляли солдаты Империи под командой Телтренна. Именно они нападали на корабль Лонвеллина. Телтренн, говорилось в отчёте, гордец, который жаждет власти, но жестокости, обычно присущей такого рода личностям, в его характере не отмечено. В обращении с туземным населением — имперский представитель родился не на Этле — Телтренн выказывал разумность и справедливость.
Конечно, он относился к аборигенам достаточно снисходительно — глядел свысока, словно они существенно уступали ему в развитии. Но он не презирал их, по крайней мере в открытую, и не издевался над ними.
Конвей отшвырнул папку. Очередная чушь! Внезапно он понял, что Этла ему опротивела. Он поднялся и вышел в приемную, с грохотом захлопнув за собой дверь. Стиллмен дернулся и посмотрел на него.
— Бросьте свои бумаги до утра! — велел Конвей. — Сегодня мы будем услаждать плоть. Ляжем спать в наших каютах…
— Спать? — перебил Стиллмен и ухмыльнулся. — А что это такое?
— Не знаю, — сказал Конвей. — Я думал, может, вам известно. Слышал только, что это новое ощущение — непередаваемое счастье, к которому быстро привыкнешь. Вы не против рискнуть?
— После вас, — отозвался Стиллмен.
Снаружи было прохладно. На горизонте виднелось рваное облако, а над головами ярко сверкали звезды. Этла находилась посреди звездного скопления, что подтверждалось ежеминутно чертившими небосвод метеорами.
Зрелище одновременно вдохновляло и успокаивало, но Конвея не отпускала тревога. Он был уверен, что упустил нечто крайне важное, и под ясным небом беспокойство его только усилилось. Вдруг ему захотелось как можно скорее прочитать доклад об Империи.
— У вас не было такого, — спросил он Стиллмена, — когда вы о чем-то думаете и вам неожиданно становится чертовски стыдно за подобные мысли?
Стиллмен фыркнул, видимо сочтя вопрос риторическим, и они зашагали было к звездолету, но внезапно остановились.
На юге словно всходило солнце. Небо приобрело бледно-голубой оттенок, который дальше переходил через бирюзу в черноту, а нижние слои облаков окрасились розовым и золотистым. Прежде чем земляне успели сообразить, что к чему, новоявленное солнце поблекло и превратилось в алое пятно на горизонте. Земля под ногами дрогнула, а немного времени спустя в отдалении как будто прогремел гром.
— Корабль Лонвеллина! — крикнул Стиллмен.
Они побежали.
Рубка «Веспасиана» представляла собой подобие водоворота, в центре которого находился капитан. Когда появились Стиллмен и Конвей, уже были отданы распоряжения загрузить на курьерский бот и имеющиеся в наличии вертолеты дезактивирующие средства и спасательное оборудование и отправляться к месту взрыва. На то, что уцелели этлане, которые окружали корабль Лонвеллина, рассчитывать, естественно, не приходилось, но поблизости были хутора и одна крохотная деревушка. Спасателям предстояло сразиться с радиацией и справиться с паникой: этлане ведать не ведали о том, что такое ядерный взрыв, и наверняка воспротивятся эвакуации.
На поле космодрома, увидев взметнувшееся к звездам пламя и осознав, что произошло, Конвей испытал приступ слабости. А теперь, вслушиваясь в четкие приказы Вильямсона, он почувствовал, как у него выступает на лбу и катится струйками по спине холодный пот. Облизнув губы, он проговорил:
— Капитан, я хочу вам кое-что предложить…
Он не повышал голоса, но в его тоне было что-то такое, что заставило Вильямсона оглянуться.
— Гибель Лонвеллина означает, что руководство проектом переходит к вам, доктор, — произнес капитан. — Вы тут главный.
— Тогда, — сказал Конвей тем же негромким голосом, — вот мой приказ:
Отзовите спасателей и верните на корабль людей, всех до единого. Мы должны взлететь до того, как начнется бомбардировка…
Все, кто был в рубке, уставились на него — потные лица, испуганные глаза, — и он понял, что его слова неправильно истолкованы. Вильямсон выглядел разгневанным и полностью сбитым с толку, но через несколько секунд оправился, повернулся к офицеру рядом, что-то ему приказал и перевел взгляд обратно на Конвея.
— Доктор, — сообщил он сухо, — я распорядился установить дополнительный противометеоритный щит. Всякий твердый объект диаметром крупнее дюйма, который будет приближаться к кораблю с любого направления, немедленно попадет под наблюдение на расстоянии в сто миль, а затем отражатели переведут его на безопасную для нас траекторию. Поэтому могу вас уверить, что нам не страшна гипотетическая атака ракет с ядерными боеголовками. Позвольте сказать также, что ваша идея, доктор, смехотворна.
На Этле попросту нет атомного оружия. Наши приборы… Ну, да вы должны были прочитать отчёт. Я предлагаю, — закончил капитан таким тоном, словно советовал младшему навигатору подправить курс, — оказать всю возможную помощь тем, кто выжил после взрыва, который произошел, вероятно, из-за неисправности реактора на корабле Лонвеллина.
— Да не было у него никакой неисправности! — хрипло воскликнул Конвей. — Лонвеллин, подобно прочим долгожителям, панически боялся смерти, и с прожитыми годами страх этот становился все сильнее. Он завел себе личного врача, чтобы ни одна болезнь не смогла подточить его организм изнутри, а звездолет его, по моему глубокому убеждению, был надежнейшим чудом техники. Лонвеллина убили, — подытожил он угрюмо, — а причина, по которой они подорвали первым его корабль, а не наш, состоит, должно быть, в том, что они ненавидят инопланетян. Приятно сознавать, что крейсер защищен, но если мы стартуем прямо сейчас, они, может статься, не повторят залп, а следовательно, останутся в живых и наши люди и этлане…
«Бесполезно», — подумал Конвей устало. Вильямсон, похоже, заупрямился: злится на очевидно бессмысленные приказы, недоумевает, ибо Конвей, по его мнению, ведет себя как перепугавшаяся старуха, артачится, потому что считает правым себя, а никак не Конвея. «Да соберись ты с мыслями, полоумный осел!» — мысленно прикрикнул Конвей на капитана. Вслух он эту фразу произнести не решился: все-таки перед ним был монитор в чине полковника, окруженный вдобавок младшими офицерами. И потом, уж кем-кем, а ослом Вильямсон не был. Он был рассудительным, толковым боевым офицером, у которого просто не было времени правильно оценить ситуацию. Он не имел ни медицинского образования, ни присущей Конвею подозрительности…
— Вы готовили для меня отчёт по Империи, — сказал Конвей. — Могу я на него взглянуть?
Вильямсон кинул беглый взгляд на обзорные экраны, на которых вовсю кипела бурная деятельность: один вертолет собирался взлететь, второй, явно перегруженный, едва оторвался от площадки, к шлюзу курьерского бота цепочкой тянулись люди со средствами дезактивации.
— Сейчас?
— Да, — ответил Конвей и покачал головой: ему на ум пришло другое.
До того он безуспешно старался вынудить Вильямсона к старту, оставляя объяснения на потом, а теперь вдруг сообразил, что ему лучше объясниться, и поскорее.
— У меня есть теория, которую должен подтвердить ваш отчёт. Но если я перескажу вам, не читая, содержание отчёта, поверите ли вы мне настолько, чтобы послушаться меня и улететь?
Оба вертолета медленно поднимались в ночное небо, на курьерском боте закрывали шлюз, вдоль периметра сновали наземные транспортные средства как мониторов, так и этлан. Конвей знал, что добрая половина экипажа «Веспасиана» там, снаружи, вместе с мониторами с базы, и что все они направляются к месту взрыва и расстояние между ними и крейсером увеличивается с каждой секундой.
Не дождавшись ответа Вильямсона, он сказал:
— Моя догадка такова: мы столкнулись именно с империей, а не со свободной федерацией вроде нашей собственной. Это подразумевает наличие многочисленного войска для удержания покоренных в повиновении; правительства на отдельных мирах по необходимости также будут составлены из военных. Все подданные Империи — ДБДГ, как этлане, так и мы сами, — по большому счету, ничем особым не отличаются, за исключением вражды к инопланетянам, с которыми до сих пор встречались очень редко. — Он глубоко вздохнул. — Жилищные условия и технологический уровень развития, вероятно, соответствуют нашим. Налоги, скорее всего, высокие, но правительство наверняка контролирует средства массовой информации, а значит, убеждает людей в обратном. Я полагаю, Империя достигла порядочных размеров и включает в себя от сорока до пятидесяти населенных миров…
— Сорок три, — удивленно проговорил Вильямсон.
— …Все обитатели которых знают о бедственном положении Этлы и сочувствуют этланам. Быть может, они наложили на планету постоянный карантин, но пожертвуют всем, чтобы помочь ей…
— Верно! — перебил Вильямсон. — Наш человек пробыл на одной из окраинных планет, прежде чем его отправили в метрополию на встречу с главным заправилой, всего два дня. Но этого времени ему вполне хватило, чтобы узнать отношение людей к Этле. Куда бы он ни посмотрел, всюду висели фотографии страдающих этлан. Порой их количество превышало даже число рекламных щитов. Словом, имперское правительство на деле проявляет милосердие. Судя по всему, доктор, они приличные ребята.
— Разумеется, капитан, — отозвался Конвей. — Но не кажется ли вам немного странным подобное милосердие: сорок три обитаемых планеты — и один корабль раз в десять лет?
Вильямсон раскрыл рот, потом сжал губы и задумался. В рубке установилась тишина, которую нарушали лишь поступавшие по радио доклады.
Внезапно стоявший за спиной Конвея Стиллмен выругался и буркнул:
— Я понимаю, куда он клонит, сэр. Надо взлетать!
Вильямсон перевел взгляд с Конвея на Стиллмена и обратно и пробормотал:
— Когда помешался один, не страшно, а вот если двое…
Три секунды спустя всем членам экипажа было приказано вернуться на борт. Срочность распоряжения удостоверялась ревом сирены общей тревоги.
Отозвав все свои приказы, отданные какие-то минуты назад, Вильямсон вновь повернулся к Конвею.
— Продолжайте, доктор, — попросил он. — Сдается мне, я догадываюсь, на что вы намекаете.
Конвей облегченно вздохнул и пустился в объяснения.
— Этла начинала как обычная колония, с одним-единственным космопортом, чтобы принимать оборудование и колонистов, затем на ней выросли поселения, а жителей заметно прибавилось. А следом, должно быть, нахлынула первая волна болезней, угрожавшая уничтожить все живое. Прослышав о беде, Империя встрепенулась, как то бывает с людьми, когда их друзья страдают от невзгод, и вскоре Этла получила помощь.
На первых порах она, скорее всего, поступала мелкими партиями, но постепенно возрастала в объеме по мере того, как вести о постигшем этлан несчастье достигали окраин Империи. Впрочем, этланам-то как раз из нее доставались сущие крохи. Сумма пожертвований была настолько внушительной, что от этого дела не могли отмахнуться ни имперское правительство, ни сам император. Но они и не стали отмахиваться. Уже в те дни могучая галактическая Империя потихоньку гнила изнутри. Требовалось все больше и больше денег на содержание императора и его двора и на управление бесчисленными провинциями. Естественно, правительство присвоило себе львиную долю пожертвований, а впоследствии широко разрекламированная помощь Этле сделалась одним из важнейших источником государственного дохода.
Вот так все и началось. Этлу поместили в строгий карантин, хотя и без того полететь на неё соглашались разве что умалишенные. И тут, видимо, этлане стали выздоравливать сами по себе. Источник доходов грозил высохнуть, поэтому следовало незамедлительно принять меры. Чиновники без зазрения совести обрекли население Этлы на вымирание: сперва отнимали деньги, а теперь додумались до того, что время от времени принялись заражать этлан сравнительно неопасными болезнями — естественно, такими, какие должны были ещё сильнее разжалобить мягкосердечных простаков на остальных мирах, например, теми, которые делали человека уродом или инвалидом. Но прирост населения не должен был уменьшиться ни в коем случае, поэтому-то на Этле были так хорошо поставлены гинекология и забота о детях. Для наблюдения за положением дел на планете на неё был назначен специальный представитель с характером, вполне соответствовавшим столь ответственной должности. Этлане перестали быть людьми и превратились в ценных своими болячками животных. Похоже, представитель императора относился к ним именно так.
Тут Конвей выдержал паузу. Капитан и Стиллмен выглядели так, словно внезапно захворали. Конвей и сам чувствовал себя не в своей тарелке с момента взрыва Лонвеллинова звездолета — момента, который расставил все по своим местам.
— В распоряжении Телтренна находится отряд, способный отогнать от планеты или уничтожить случайных гостей, — сказал он. — Из-за карантина всякий гость почти наверняка окажется инопланетянином, отсюда та ненависть: аборигенов научили ненавидеть инопланетян вне зависимости от размеров, количества или намерений.
— Но как… как они могут быть такими жестокими? — выговорил Вильямсон.
— Может статься, — устало ответил Конвей, — чиновники того и не хотели, все получилось как бы само собой. Мы же, вмешавшись, чуть было не покончили с весьма выгодным имперским рэкетом. Поэтому теперь Империя постарается покончить с нами.
В этот миг старший связист доложил Вильямсону, что экипажи обоих вертолетов возвратились на борт вместе со всеми, кто находился в пределах слышимости сирены — то есть в городе не осталось практически никого из землян. Тем, кто не успевал, приказано было уйти в укрытие и дожидаться прибытия корабля-разведчика, который чуть позже заберет их с Этлы. Едва дослушав офицера, капитан отдал команду на взлет, и Конвей ощутил секундное головокружение — это заработали антигравитационные установки, сохраняя нормальную силу тяжести при старте с максимальным ускорением.
«Веспасиан» стрелой рванулся в небо, а следом, десять секунд спустя, стартовал курьерский бот.
— Должно быть, вы посчитали меня глупцом… — сказал Вильямсон.
Продолжить ему помешали руководители спасательных партий, которые явились к капитану с докладами. Один из вертолетов был обстрелян, людям, которые работали в городе, велено было не покидать его. Приказ исходил лично от имперского представителя и предписывал убивать всех, кто попытается бежать. Однако между этланскими полицейскими и мониторами существовала если не дружба, то уважение, и потому этлане нарочно целились поверх голов.
— Да, хуже некуда, — проговорил Стиллмен. — Мне кажется, в том, что произошло с кораблем Лонвеллина, а также во всех смертях и разрушениях обвинят не кого-нибудь, а нас. Наши поступки будут намеренно искажены и нас назовут злодеями. И готов поспорить, после нашего отлета на Этле вспыхнут новые эпидемии, что, разумеется, поставят в вину тоже нам! — Он выругался и прибавил:
— Вы знаете, как в Империи смотрят на Этлу. Бедная, несчастная сестра-горемыка и гадкие чужаки, которые осмелились причинить ей зло…
Слушая майора, Конвей снова вспотел. Он пришел к своим выводам, обобщив все известные медицинские сведения, и занимал его только медицинский аспект, поэтому ни о чем другом он какое-то время просто не мог думать. Но теперь…
— Это же война! — воскликнул он.
— Верно, — согласился Стиллмен, — и, быть может, имперскому правительству именно того и надо. Судя по тому, что они творят с Этлой, Империя прогнила до основания. Через несколько десятилетий она, возможно, распадется, и вряд ли кто о том пожалеет. А чтобы объединить разваливающуюся Империю, нет ничего лучше войны, причем войны якобы за справедливость. Если они не напортачат, то их Империя просуществует ещё сотню лет.
Конвей ошарашенно покачал головой.
— И как я не догадался, — пробормотал он. — Если бы мы открыли глаза этланам…
— Не корите себя, доктор, — перебил капитан, — без вас мы бы до сих пор торчали на той планете. А открывать глаза нужно не только этланам, но и всем остальным, иначе это гиблая затея…
— Говорит старший артиллерист, — раздался голос из динамика. — Сэр, мы засекли след в секторе двенадцать-тридцать один. Сейчас передадим изображение на экран пять. Судя по излучению, объект прикрывается противоракетным щитом и использует радар. Распоряжения, сэр?
Вильямсон взглянул на пятый экран.
— Первыми не начинайте, — проговорил он и вновь вернулся к Стиллмену с Конвеем. Его твердый, спокойный голос был голосом старшего офицера, который принимает на себя и несет полную ответственность, который советует подчиненным не волноваться, ибо он — с ними.
— Не стоит так переживать, господа, — сказал капитан. — Угроза галактической войны существовала всегда, и к отражению её готовились. По счастью, у нас достаточно времени, чтобы развернуть наши боевые порядки. С пространственной точки зрения Империя — этакий крошечный сгусток миров, а Федерация охватывает половину галактики. Наша задача — обшарить звездное скопление, где обитаемые планеты имеются у одного солнца из пяти. По сравнению с Империей мы в выигрышном положении, ибо они могут найти нас не раньше, чем года через три, и то, сели им повезет, а если нет — то лет через двадцать. Повторяю, времени у нас достаточно.
Конвея его выкладки отнюдь не убедили. По-видимому, капитан заметил это и принялся отвечать на ещё не прозвучавшие вопросы.
— Да, им может помочь наш агент. Он может по доброй воле, поскольку не знает о конфликте, поведать им о Федерации, об организации и силе Корпуса мониторов. Но ведь он медик, следовательно, его сведения заведомо будут неполными или неточными, и Империя, сделав ставку на него, здорово просчитается. Узнать же наше местонахождение они смогут, лишь захватив в плен навигатора или звездолет, на котором не позаботились уничтожить карты, а против подобного исхода мы, уверяю вас, примем все меры предосторожности. Наши агенты имеют гуманитарное или медицинское образование. Их познания в астронавигации равны нулю. Разведочные корабли, которые доставляют их к месту назначения, немедленно возвращаются на базу, как того требуют правила безопасности. Так что проблема, конечно, серьезная, но с решением её можно не торопиться.
— Разве? — поинтересовался Конвей.
Вильямсон и Стиллмен воззрились на него, пристально и настороженно, словно он был бомбой, которая, взорвавшись полчаса назад, похоже, собирается повторить свое выступление. Конвей даже пожалел их за то, что им предстояло разделить с ним страх и беспокойство, которые пока снедали только его одного. Он облизал губы и произнес негромко, но внятно:
— Что касается меня, то я знать не знаю координат Тралты, Илленсы, Земли или той земной колонии, где родился. Однако есть такой набор цифр, который известен и мне, и любому другому врачу в нашем секторе. Координаты госпиталя! По-моему, у нас совсем нет времени.
Единственное, что Конвей сделал полезного на пути от Этлы к госпиталю, это то, что он налег на сон. Правда, сны его настолько часто омрачались кошмарными видениями грядущей войны, что приятнее было бы не спать вообще. Периоды, когда бодрствовал, он проводил в дискуссиях с Вильямсоном, Стиллменом и прочими старшими офицерами «Веспасиана».
Вильямсон, судя по всему, пребывал под впечатлением событий последнего получаса на Этле и обращался к Конвею за советом по всякому поводу, хотя что мог понимать врач, даже такой опытный, в разведке, тыловом обеспечении и маневрах космофлота?
Однако беседы проходили интересно и напоминали Конвею его сны — были какими угодно, но только не приятными.
Полковник Вильямсон утверждал, что завоевательная галактическая война — сущий бред, а вот обыкновенная война на уничтожение — штука несложная и в ней могут участвовать все, у кого в достатке сил и кого не пугает мысль об убийстве разумных существ. Сил у Империи хватает, а что до страха, то Корпусу мониторов ещё предстоит вселить его в сердца обитателей сорока трех имперских миров.
Если бы позволяло время, агенты Корпуса могли бы проникнуть в Империю. Мониторам известно было местонахождение одной из планет, а поскольку между ней и остальными поддерживалась постоянная связь, они быстро определили бы координаты других. Собрали бы необходимые сведения и… Работа подразделения пропаганды Корпуса никогда не вызывала нареканий. В подобной ситуации, когда противник не стесняется прибегать к откровенной лжи, мониторы наверняка позаимствовали бы его уловки. По своей сути Корпус являлся полицейским формированием, в обязанности которого входило не столько ведение войны, сколько обеспечение мира. А раз он был полицейским формированием, свобода его действий ограничивалась темы последствиями, которые могли затронуть невиновных — в данном случае подданных Империи наравне с населением Федерации.
Вот почему планом по подрыву Империи следовало воспользоваться, хотя он вряд ли мог принести какие-либо результаты до первой стычки. Вильямсон искренне надеялся — точнее, молился, чтобы было так, — что агент, угодивший в руки Империи, не знает, а потому не сможет раскрыть врагу координат госпиталя. Полковник был реалистом и отдавал себе отчёт в том, что если агенту что-либо известно, это «что-либо» рано или поздно из него извлекут. Однако даже при самом неблагоприятном исходе Империя узнает лишь местоположение госпиталя, а значит, оборонять придется только его, если, правда, императору не взбредет в голову разослать свой флот по галактике в поисках миров Федерации — на что мониторы в определенной степени рассчитывали.
Конвей пытался не думать о том, что произойдет, когда у госпиталя появятся мобильные вражеские силы.
За несколько часов до тревоги Корпус получил очередной доклад агента, который сейчас находился в имперской столице. Первому на то, чтобы достичь Этлы, понадобилось девять дней, зато второй, с пометкой «Совершенно секретно», дошел за восемнадцать часов.
Агент сообщал, что в метрополии к инопланетянам относятся терпимее, чем на Этле и на прочих планетах. Жители столицы считают себя космополитами, и порой на улице можно нос к носу столкнуться с инопланетянином. Однако по целому ряду признаков можно заключить, что эти существа имеют дипломатический статус и являются уроженцами миров, с которыми у Империи имеются мирные договоры — видимо, она намерена в будущем присоединить вышеназванные миры к себе. Лично с ним, продолжал агент, обращаются просто наилучшим образом, через несколько дней его обещал принять сам император. Однако, как следовало из отчёта, он пребывал в некоторой растерянности. Конкретных фактов он привести не мог, ибо был врачом, которому дали задание «подготовить почву», а не специалистом по культурным контактам. Тем не менее, у него сложилось впечатление, что в отдельных случаях его рассказы об устройстве Федерации и её целях не поощрялись, тогда как в другое время — наоборот, приветствовались. ещё его беспокоило то, что ни в одном из виденных им выпусков новостей не было упомянуто о его прилете. Здесь агент замечал, что если бы в столицу Федерации прилетел представитель Империи, это событие обсуждалось бы в средствах массовой информации в течение дней, если не недель. Он попутно задавался вопросом, не слишком ли распускает язык, и выражал сожаление относительно того, что приемник гиперсвязи не такой маленький, как передатчик, а потому инструкций по нему не запросишь.
Больше об этом агенте никто не слышал.
Возвращение Конвея в госпиталь было совсем не таким, каким он представлял его себе несколько недель назад. Тогда он воображал себя этаким героем, с честью выполнившим задание, ему мнились приветственные возгласы коллег и Мэрчисон, поджидавшая его с распростертыми объятиями.
Хотя последнее было довольно сомнительно, но в мечтах Конвей воспарял и на такую высоту. А на деле — он вернулся с проваленного задания, тихо уповая на то, что коллеги не станут его ни о чем расспрашивать; Мэрчисон встретила его в шлюзе дружелюбной улыбкой, однако отнюдь не торопилась раскрывать объятия. «Да, — подумал Конвей кисло, — чем не встреча двух верных друзей после долгой разлуки — и ничего больше.» Мэрчисон сказала, что рада его видеть, он ответил, что взаимно, а когда она собралась было что-то спросить, он заявил, что сейчас у него куча дел, но потом он её найдет, и улыбнулся, словно только что назначил ей свидание. Но улыбка вышла кривой и неискренней, и Мэрчисон, заметив её фальшивость, сказала: «Да, конечно» — и быстро удалилась.
За время, проведенное вдали от нее, Мэрчисон не утратила для Конвея ни красоты, ни желанности, тем не менее он явно оскорбил её в лучших чувствах — однако Конвею, признаться, было все равно. Его мысли были заняты предстоящей встречей с О'Марой. А когда, чуть погодя, он явился в кабинет главного психолога, ему почудилось, что начали сбываться его наихудшие предчувствия.
— Садитесь, доктор, — буркнул О'Мара. — Итак, вы всё же умудрились втравить нас в галактическую войну?
— Не смешно, — пробормотал Конвей.
О'Мара пристально поглядел на него. Этот взгляд зафиксировал и выражение лица Конвея, и его позу, и положение рук. О'Мара не придавал серьезного значения чинопочитанию, но, несомненно, отметил, что Конвей не прибавил «сэр», и приплюсовал данный прискорбный факт к остальным. На анализ ситуации у психолога ушло около двух минут, и в течение их он ни разу не моргнул. Он сидел совершенно неподвижно, не загибал пальцы, не вертел чего-либо в руках, а черты его отличались выразительностью, свойственной разве что замшелому валуну. Неожиданно он состроил почти благодушную гримасу и произнес:
— Вы правы, ничуть не смешно. Но вам прекрасно известно, что мы всегда считались с возможностью того, что какой-нибудь докторишка с благими намерениями втянет нас в заваруху. В госпитале частенько появляются существа самых различных пород, которые требуют срочного лечения, и как правило, у нас нет времени на поиски их друзей, какие могли бы подсказать нам, верно мы поступаем или нет. Возьмите, к примеру, ианскую хризалиду, над которой пришлось трудиться вам. Официального контакта с ианами тогда ещё установлено не было, и, если бы не вы со своим диагнозом — перед нами, мол, растущая куколка, а не злокачественная опухоль, которую нужно немедленно удалить — что наверняка погубило бы пациента, — у нас наверняка возникли бы неприятности.
— Так точно, сэр, — ответил Конвей.
— Можете думать, что я сделал вам комплимент — вернее, не вам, а вашей догадливости. Быть может, и зря. Ну, ну! Если вы надеетесь, что я извинюсь, значит, вы верите в чудеса. Расскажите-ка мне об Этле. Учтите, добавил О'Мара, — на моем столе и в мусорной корзинке полным-полно всяких отчётов, в которых излагаются возможные последствия. Я хочу услышать от вас оценку собственным действиям.
Конвей пустился рассказывать, избегая вдаваться в подробности, и понял, что ему мало-помалу становится легче. Мысль о грядущей войне и о том, чем она грозит миллионам разумных существ, госпиталю и ему самому, по-прежнему страшила его, однако он уже не ощущал себя ответственным за то, что все сложилось именно так. О'Мара сперва обвинил его как раз в том, что он и сам полагал своей виной, а потом без лишних слов сумел доказать смехотворность подобного обвинения. Но когда Конвей упомянул о взрыве корабля Лонвеллина, то вновь почувствовал себя виноватым. Если бы он раньше сообразил, что к чему, Лонвеллин не погиб бы…
О'Мара, должно быть, уловил изменение в настроении Конвея, однако позволил ему закончить и лишь затем изрек:
— Меня удивляет, что Лонвеллин с его-то способностями и возможностями не различил того, что углядели вы. Кстати, о способностях. По-моему, вы достаточно успешно справляетесь со своими обязанностями, поэтому я приготовил для вас новую работу. Она не такая сложная, как этланское задание, госпиталь вам покидать не придется, и провалить вы её не должны.
Я хочу, чтобы вы организовали эвакуацию госпиталя.
Конвей судорожно сглотнул.
— Что вы уставились на меня будто оглушенный? — рявкнул О'Мара. — Или вас и впрямь чем-нибудь стукнуть? Где ваша хваленая догадливость? К моменту появления имперских сил в госпитале не должно остаться ни единого пациента, равно как и штатских, кроме тех, кто вызовется добровольцами. И потом, следует удалить отсюда тех, кто имеет представление о местоположении любой из планет Федерации. Я поручаю это вам потому, что у вас налицо склонность командовать старшими по званию, судя по тому, как вы гоняли бедного полковника…
Конвей почувствовал, как краснеет, прикинулся, что не уловил намека на Вильямсона, и проговорил:
— Я полагал, что эвакуация будет полной.
— Нет, — ответил О'Мара сухо, — госпиталь слишком ценен для нас со стратегической, финансовой и даже сентиментальной точек зрения. Мы думаем поддерживать в рабочем состоянии несколько уровней, где будут лечить раненых. В случае чего обращайтесь за помощью к полковнику Скемптону. Вы по какому времени живете, доктор?
Конвей сказал, что не отвык ещё от корабельного, но помнит, что сошел с «Веспасиана» часа через два после завтрака.
— Отлично, — заявил майор. — Свяжитесь со Скемптоном — и за работу. Мне, честно говоря, давно пора соснуть, но я прикорну прямо здесь, чтобы вы или полковник смогли сразу найти меня. Спокойной ночи, доктор.
Он снял китель, аккуратно сложил его, стряхнул с ног ботинки и улегся на койку. Не прошло и минуты, как его дыхание сделалось глубоким и ровным.
Конвей рассмеялся.
— Лицезреть главного психолога в таком виде! — фыркнул он, — это не может не травмировать. Боюсь, сэр, наши отношения уже не будут прежними.
— Ну и хорошо, — пробормотал О'Мара сонно. — Иначе вы меня вгоните в гроб своей кислой физиономией.
Семь часов спустя Конвей окинул усталым взглядом заваленный бумагами стол, потер глаза и взглянул на стол напротив. На какой-то миг ему почудилось, будто он вновь на Этле и сейчас утомленный майор Стиллмен поднимет голову и спросит, что ему нужно. Но вместо майора голову поднял не менее утомленный полковник Скемптон.
— Расписание эвакуации составлено, — подытожил Конвей с ноткой торжества в голосе. — Пациенты разбиты на группы по видам, указано необходимое количество кораблей, обозначены условия, которые следует создать внутри каждого. Размещение отдельных видов потребует изменений в конструкции звездолетов, что займет немало времени. А группы разбиты на подгруппы по степени сложности заболевания, что определяет порядок эвакуации…
«А как, — подумалось Конвею, — быть, если перемещение пациента с места на место подвергает опасности его жизнь? Таких надо будет эвакуировать в последнюю очередь, а значит, с ними задержится и медицинский персонал, который иначе мог бы улететь значительно раньше, а тут ещё угроза появления имперских звездолетов с их ракетами… Нет, все идет наперекосяк».
— Затем подразделение майора О'Мары займется обработкой врачей и обслуживающего персонала, — продолжал Конвей. — Откровенно говоря, когда мы летели сюда, я думал, что госпиталь уже подвергся нападению. Я не знаю, как поступить: объявить срочную эвакуацию в течение сорока восьми часов, которая наверняка погубит больше пациентов, чем спасет, или не гнать лошадей?
— На первый вариант не хватит транспорта, — буркнул Скемптон и снова уткнулся в бумаги. Он отвечал за обеспечение жизнедеятельности госпиталя, и работы у него сейчас было по горло.
— Я хотел бы узнать ваше мнение, — сказал Конвей. — Сколько у нас времени в запасе?
— Извините, доктор, — отозвался полковник. — Я забыл передать вам прогноз, который мне принесли. — Взяв листок с одной из стопок, он начал читать вслух.
Из обобщенных фактов, говорилось в прогнозе, можно сделать вывод, что между моментом, когда Империя узнает точные координаты госпиталя, и прибытием её кораблей возникнет известный временной разрыв. Вероятно, пробным шагом будет разведка, которой постараются помешать крейсеры мониторов, расположившиеся вокруг госпиталя. Вне зависимости от успеха разведки следующим шагом Империи будет, скорее всего, мощная атака, на подготовку которой понадобится не один день. А к тому времени к мониторам подойдет подмога…
— Скажем, дней восемь, — произнес Скемптон, — а если повезет, то недели три. Но вот повезет ли?
— Спасибо, — поблагодарил Конвей и вернулся к работе.
Он подготовил инструкции для медиков на ближайшие шесть часов, особо оговорив необходимость быстрой, упорядоченной эвакуации, которая никоим образом не должна была превратиться в паническое бегство, и посоветовал лечащим врачам побеседовать со своими пациентами. В случае серьезного заболевания врачу предписывалось решить, как эвакуировать пациента — в сознании или под наркозом. Конвей упомянул также, что вместе с больными госпиталь покинет и часть медицинского персонала, а потому всем врачам и медсестрам следует ожидать сигнала на посадку. Он отправил этот документ на распечатку. Все, кого он касался, получат его примерно в одно и то же время. «По крайней мере, — подумал Конвей, — такова теория.» Однако, как он прекрасно знал, важные новости расходились по госпиталю в течение буквально нескольких минут.
Затем он взялся за инструкции по транспортировке пациентов.
Теплокровных кислорододышащих можно было сажать в корабли на любом уровне, но вот существа, привычные к высокой силе тяжести, представляли собой некоторое затруднение, не говоря уж о МСВК и ЛСВО, вододышащих исполинах АУГЛ и прочих, в особенности — о дюжине существ с уровня тридцать восемь, которые дышали перегретым паром. По прикидкам Конвея, эвакуация пациентов займет пять дней, персонала — ещё два; действовать придется быстро, следовательно, санитары должны будут проходить через уровни с чужеродной средой, и тут возможны кислородное загрязнение хлорных палат, утечка хлора и проникновение его в отделение АУГЛ и затопление всего госпиталя водой.
Нужно будет принять меры, чтобы не отказали холодильники метановых форм жизни, не поломались антигравитаторы хрупких ЛСВО и не лопнули скафандры илленсанов. Но главная опасность — отравление: отравление кислородом, хлором, метаном, водой, холодом, жарой или радиацией. Во время эвакуации обычные системы безопасности — герметичные люки и шлюзы, устройства наблюдения и тревоги — будут работать с немалой перегрузкой. Необходимо также проверить корабли: в точности ли воспроизведены в них условия обитания того или иного вида.
Неожиданно и сразу мозг Конвея отказался от дальнейших размышлений на эту тему. Конвей зажмурился и опустил голову на ладони: видимый мысленным взором стол медленно расплылся и канул в красноту. Все, хватит! Он терпеть не мог бумажной работы, но с тех пор, как получил этланское задание, только ею и занимался: отчёты, доклады, сообщения, инструкции… В конце концов, он врач или канцелярская крыса? Если второе, то стоило ли для этого столько лет изучать медицину!
Он встал, хрипло извинился перед полковником и вышел из кабинета.
Ноги сами собой понесли его к палатам. Там как раз произошла смена персонала, а до кормежки пациентов оставалось всего полчаса; обыкновенно в такое время старшие врачи обходов не затевали. Паника, которую вызвало его появление, при иных обстоятельствах показалась бы Конвею забавной. Он вежливо поздоровался с дежурным интерком и слегка изумился тому, что им оказался тот самый крепеллианский осьминог, который начинал стажироваться у него два месяца назад, потом ощутил раздражение — АМСЛ попросил разрешения сопутствовать ему при обходе. Так поступали все младшие врачи, но в тот миг Конвею хотелось остаться наедине со своими пациентами и мыслями. Особенно он рвался встретиться и поговорить с порой загадочными и всегда удивительными инопланетными пациентами-новичками, ибо все существа, которых он лечил до отлета на Этлу, давным-давно уже выписались из госпиталя. Он не стал изучать истории болезней, ибо испытывал сейчас неодолимое отвращение к печатному слову, а принялся подробно, где-то даже жадно, выспрашивать их о симптомах заболеваний, условиях обитания и происхождения. Некоторые больные были польщены вниманием старшего врача, у других его настойчивое любопытство вызвало обеспокоенность. Но он не мог вести себя иначе. Он хотел быть врачом. Хотел лечить инопланетян…
Космический госпиталь разваливался на глазах. Огромная, сложная система, предназначенная для облегчения мучений страждущих и развития ксенологической медицины, погибала, умирала подобно больному, который не в силах больше сопротивляться терзающей его хвори. Завтра или послезавтра палаты начнут пустеть. Пациентов с их экзотическими физиологией, метаболизмом и жалобами будет становиться все меньше. Конструкции, которые служили им койками, приткнуться к стенам печальными сюрреалистическими призраками. А с уходом пациентов и медиков отпадет необходимость поддержания жизненных условий, станут не нужны трансляторы и физиологические ленты, которые позволяли одному инопланетянину лечить другого. Но полностью крупнейший госпиталь галактики не умрет — по крайней мере не в ближайшие недели. Мониторы не имеют опыта звездных войн, но уверены, что знают, чего ожидать. Потери в экипажах звездолетов будут весьма значительными, а среди раненых, как можно предсказать заранее, будут пострадавшие от декомпрессии, облучившиеся или переломавшие кости.
Под их размещение следует выделить два или три уровня, ибо если стороны применят ядерное оружие — а с чего бы им его не применить? — больше места не понадобится: ни о какой переполненности палат не возникнет и речи.
Эвакуация будет продолжаться и после атаки имперских сил, обязана продолжаться. Конвей не причислял себя к тактикам, однако не представлял, каким образом можно защитить от врага громадный госпиталь. Скорее, его используют как наживку. Огромная металлическая гробница…
Внезапно на Конвея в некоем едином порыве нахлынули разнообразные чувства — горечь, печаль, злость. Он зашатался под их наплывом. Кое-как покинув палату, он побрел по коридору, не зная, чего ему сильнее хочется заплакать, выругаться или кого-нибудь поколотить. Впрочем, решение оформилось как бы само собой: свернув за угол у отделения ПВСЖ, он столкнулся с Мэрчисон. Столкновение было не слишком ощутимым, но всё же оно привело к тому, что направление мыслей Конвея резко изменилось. Он понял вдруг, что должен поговорить с Мэрчисон — по той же причине, которая повлекла его к пациентам. Быть может, они с ней видятся в последний раз.
— О… Простите, пожалуйста, — выдавил он, потом прибавил: — Утром я торопился, и мне было не до разговоров. Вы на дежурстве?
— Только что сменилась, — ответила Мэрчисон ровным голосом.
— О, — повторил Конвей. — А вы… были бы не против…
— Я не прочь искупаться, — сказала она.
— Чудесно, — воскликнул Конвей.
Они отправились на рекреационный уровень, переоделись и встретились на песчаном пляже. Шагая к воде, Мэрчисон сказала:
— Доктор, признайтесь, когда вы посылали мне свои письма, вам не приходило в голову вложить их в конверты и надписать мое имя и номер каюты?
— Чтобы все узнали, что мы с вами переписываемся? — пробормотал Конвей. — Я не думал, что вам этого захочется.
— Так или иначе, — заявила Мэрчисон сердито, — ваша хитрость себя не оправдала. У Торннастора три рта, и он просто не способен держать хотя бы один из них на замке. Ваши письма были прелестны, но вы могли бы писать их не на обороте листков с результатами анализов на мокроту!
— Извините, — виновато произнес Конвей. — Я больше не буду.
С этими словами к нему вернулось то мрачное настроение, которое исчезло было при появлении Мэрчисон. «Да, — подумал он, — я больше не буду, не буду никогда.» Ему показалось, что искусственное солнце над бухтой прежде было погорячее, а вода — холоднее. Даже плавание в условиях половины g почудилось бестолковым и утомительным занятием, словно его целиком поглотила притупившая все чувства усталость. Побарахтавшись минуту-другую на глубине, он выбрался на берег. Мэрчисон, которая последовала за ним, озабоченно поглядела на него.
— Вы похудели, — сказала она.
Первым побуждением Конвея было ответить: «А вы нет», но даже если эту фразу можно было принять за комплимент, то весьма сомнительного свойства, а он и без того ведет себя достаточно грубо, чтобы ещё оскорблять девушку.
Тут его озарило.
— Я забыл, что вы с дежурства, — проговорил он. — Как насчет того, чтобы заглянуть в ресторан?
— С удовольствием, — откликнулась Мэрчисон.
Ресторан располагался на макушке утеса. Сквозь прозрачную переднюю стену видны были уступы для ныряния и открывался замечательный вид на бухту, а всякий шум снизу поглощался специальным звуконепроницаемым покрытием. На всем рекреационном уровне только здесь можно было спокойно поговорить. Но сейчас названное преимущество тратилось впустую, потому что и Конвей и Мэрчисон молчали. Наконец девушка сказала:
— Похоже, у вас испортился аппетит.
— Вы когда-нибудь управляли космическим кораблем? — спросил Конвей.
— Я? Разумеется, нет!
— И не терпели аварии, — продолжал он. — Когда навигатор потерял сознание? Представьте, что такое случилось. Вы сможете дать приборам координаты какой-либо из планет Федерации?
— Нет, — ответила Мэрчисон нетерпеливо. — Мне придется ждать, пока не очнется навигатор. Почему вы спрашиваете?
— Я задаю одни и те же вопросы всем своим друзьям, — угрюмо сказал Конвей. — Мне стало бы гораздо легче, если бы вы хоть однажды ответили «Да».
Мэрчисон положила на стол вилку с ножом и нахмурилась. «Как она хороша, — подумал Конвей, — даже когда хмурится. А в купальнике — особенно привлекательна. Что хорошо в этом ресторане — сюда пускают в купальных костюмах». Ему страстно захотелось воспрянуть духом и превратиться на ближайшую пару часов в галантного кавалера, в противном случае, хмыкнул он про себя, Мэрчисон вряд ли согласится на то, чтобы он проводил её, а если и согласится, то наверняка постарается сократить клинч протяженностью в две минуты сорок восемь секунд до появления робота.
— Вас что-то тревожит, — Мэрчисон заколебалась, потом договорила: — Если вам нужна жилетка, чтобы выплакаться, то милости прошу. Но учтите, только чтобы выплакаться.
— А зачем еще? — справился Конвей.
— Не знаю, — улыбнулась девушка, — мало ли…
Конвей не отозвался на её улыбку. Он завел речь о том, что его беспокоило. Когда он кончил, установилась продолжительная тишина. Конвей с грустью наблюдал за тем, как молодая, очаровательная девушка принимает решение, которое, скорее всего, будет стоить ей жизни.
— Пожалуй, я останусь, — сказала она, как Конвей и предполагал. — Вы ведь тоже остаетесь?
— Пока не решил, — ответил он осторожно. — До окончания эвакуации я, разумеется, никуда не денусь. А потом… Было бы ради чего оставаться… Он предпринял последнюю попытку переубедить её. — Вам негде будет применить свои познания. Зато в других госпиталях ваш опыт окажется неоценимым…
Мэрчисон выпрямилась, смерила его взглядом и произнесла деловитым тоном медсестры, беседующей с непослушным больным:
— Из ваших слов я поняла, что завтра вам предстоит тяжелый день. Поэтому вам нужно как следует выспаться. Будьте любезны отправиться в свою каюту. — Внезапно голос её изменился, — Но если вы хотите меня проводить…
После того, как план эвакуации госпиталя был приведен в действие, дела пошли более-менее гладко. Пациенты не доставляли никаких хлопот: для них покидать госпиталь было в порядке вещей, просто сейчас обстоятельства были слегка драматичнее обычного. А вот эвакуацию медицинского персонала рутинной процедурой назвать было трудно. Больные относились к пребыванию в госпитале как к неприятному и в общем-то малозначительному эпизоду в жизни, а для врачей, медсестер и санитаров он и был жизнью. Впрочем, в первый день персонал тоже не выкидывал коленца. Все беспрекословно повиновались распоряжениям, быть может, оттого, что к тому побуждали состояние прострации и привычка. На второй день прострация сменилась возбуждением, посыпались вопросы и возражения, и тяжелее всех пришлось, естественно, доктору Конвею. На третий день он вынужден был связаться с О'Марой.
— В чем дело?! — повторил он вопрос главного психолога. — Да в том, чтобы заставить это… сборище гениев проявить хоть капельку разума! И ведь чем толковее, тем настырнее! Возьмите Приликлу: яичная скорлупа на ножкак спичечках, а себе туда же — желает остаться! Или доктор Маннон… почти диагност, а ведет себя ничуть не лучше остальных. Он утверждает, что лечение исключительно людей будет для него чем-то вроде отдыха. А прочие приводят совершенно фантастические доводы. Растолкуйте им, сэр. Вы же главный психолог…
— Три четверги медицинского и обслуживающего персонала, — отозвался О'Мара, — владеют информацией, которая в случае, если они попадут в плен, может пригодиться нашему врагу. Поэтому все они должны быть эвакуированы, неважно, кто они там — диагносты, компьютерщики или младшие санитары. У них нет выбора. Кроме того, определенное количество врачей прикреплено к пациентам на время перелета. Что касается оставшихся, разбирайтесь сами: они — взрослые, разумные, здравомыслящие существа, которым не требуется мое вмешательство.
Конвей недоверчиво хмыкнул.
— Прежде чем подвергать сомнению здравомыслие других, — сказал О'Мара, — ответьте-ка на мой вопрос. Вы остаетесь?
— Ну… — протянул Конвей.
О'Мара отключился.
Конвей долю глядел на интерком. Он всё ещё колебался. Он знал, что натура у него отнюдь не героическая, и его так и подмывало бросить всё и бежать. Но он не мог покинуть своих друзей, ибо, если он улетит, а Мэрчисон, Приликла и прочие останутся, он не вынесет того, что они будут думать о нём. Быть может, они все считают, что он твёрдо вознамерился остаться и лишь притворяется, будто не собрался с мыслями, но на деле-то он просто трусит и лукавит перед друзьями, не желая признаваться в трусости.
Самобичевание Конвея прервал резкий голос полковника Скемптона.
— Доктор, на подходе келгианский звездолет и грузовик с Илленсы.
Будут оба через десять минут. Шлюзы номер пять и семнадцать.
— Хорошо, — сказал Конвей и, едва ли не выбежав из кабинета, устремился в Приемный покой.
Все три пульта управления были заняты: за двумя сидели нидиане, за третьим — лейтенант-монитор. Конвей расположился позади нидиан, откуда ему были видны оба обзорных экрана. Он уповал на то, что сумеет справиться с трудностями, которые непременно возникнут.
Келгианский корабль уже пришвартовался к шлюзу номер пять. Это был огромный межпланетный лайнер, временно переоборудованный под полевой госпиталь. Несмотря на то, что переделка была завершена не полностью, на звездолет поспешили перейти несколько врачей в сопровождении бригады ремонтников с роботами — проверить палаты и подготовиться к приему пациентов. А тех, в свою очередь, готовили к перемещению. Из стен безжалостно выламывалось необходимое лечебное оборудование. Часть приборов свалили кучей на самодвижущиеся носилки, и те покатились к шлюзу.
На первый взгляд операция представлялась совсем несложной. Атмосфера, давление и гравитация на корабле соответствовали заданным параметрам, поэтому дополнительной защиты не требовалось. Звездолет был достаточно большим для того, чтобы на нем разместились все пациенты-келгиане. Он заберет всех ДБЛФ и частично захватит тралтанов-ФГЛИ. Но в любом случае от начала загрузки до старта пройдет как минимум часов шесть. Конвей повернулся к другому экрану.
Изображение во многом напоминало предыдущее зрелище. Правда, илленсанский грузовик был меньше звездолета с Келгии, команда его была малочисленнее, а потому размещение пациентов на нем продвигалось довольно туго. Конвей отрядил туда на подмогу санитаров, подумав, что им повезет, если они смогут погрузить на борт шестьдесят ПВСЖ за то же время, какое понадобится экипажу первого корабля, чтобы очистить целых три уровня.
От невеселых размышлений его отвлек лейтенант, на пульте которого тоже вспыхнул экран.
— Корабль «скорой помощи» с Тралты, — доложил монитор. — Полностью оборудован для приема шести ФРОБов, чалдера и двадцати своих сородичей. Говорят, мер предосторожности не требуется.
Обитатели Чалдерскола, бронированные рыбоподобные АУГЛ с телом длиной в сорок футов, являлись вододышащими существами, которые могли находиться во всякой иной среде всего лишь несколько секунд. А классификация ФРОБ обозначала массивных толстокожих созданий, привычных к чудовищной гравитации Худлара. Дыхание как таковое у худлариан отсутствовало, а чрезвычайно прочная шкура позволяла им долгое время пребывать в условиях нулевой силы тяжести, так что поход через отделение АУГЛ вреда ФРОБам не причинит…
— Чалдера грузим из шлюза двадцать восемь, — сказал Конвей, — ФРОБы пускай пройдут через секцию ЭЛНТ в главный бассейн АУГЛ и к тому же шлюзу.
Потом корабль должен будет перелететь к шлюзу номер пять…
Постепенно эвакуация набирала обороты. Грузовик с Илленсы принимал ПВСЖ, то возникавших, то пропадавших в заполнявших обзорный экран желтых клубах ядовитого хлористого дыма. Другой экран показывал медленно бредущую вереницу келгиан, вдоль которой сновали медики и ремонтники с оборудованием. Кому-то решение эвакуировать первыми выздоравливающих пациентов могло показаться нелепым, однако у Конвея были на то свои основания. Когда ходячие больные удалятся, в коридорах и шлюзах будет меньше толкотни, что позволит спокойно перевозить тяжелых пациентов; к тому же, чем дольше пробудут последние в госпитальных палатах, тем лучше.
— Ещё два корабля с Илленсы, доктор, — сказал лейтенант. — Малой вместимости, примерно на двадцать больных каждый.
— Шлюз номер семнадцать занят, — проговорил Конвей. — Пусть подождут на орбите.
Потом прилетел звездолет с земной колонии Грегори. Людей в первоначальном смысле слова — больных людей — в госпитале было раз-два и обчелся, но грегорианский корабль мог взять на борт других теплокровных кислорододышащих — только, разумеется, не тралтанов. Конвей принялся давать указания капитану, и тут принесли обед. Не прекращая распоряжаться, доктор с жадностью накинулся на еду.
Внезапно вспыхнул экран внутренней связи, и на нем появилось утомленное лицо полковника Скемптона.
— Доктор, вы не забыли про два илленсанских корабля на орбите?
— Нет! — огрызнулся Конвей, которого разозлил тон полковника. — На уровне хлородышащих нет дополнительных шлюзов, кроме семнадцатого, а через тот идет погрузка. Подождут.
— Не получится, — возразил Скемптон. — В случае вражеского нападения они окажутся под угрозой. Так что или принимайте их, или отправляйте обратно. Мне очень жаль.
Конвей раскрыл было рот — и тут же плотно сжал губы, проглотив то, что собирался сказать. Он попытался взять себя в руки и мыслить логически.
Выведение боевых кораблей на позиции для отражения атаки займет не день и не два, а навигаторы, ответственные за операцию, улетят так скоро, как только будет возможно — на разведывательных звездолетах или вместе с пациентами. План мониторов предусматривал устранение из госпиталя всех, кто мог бы стать источником сведений о планетах Федерации. Боевым кораблям вменялось в обязанность защищать госпиталь и причаленные к нему звездолеты, а потому факт нахождения на орбите двух безоружных грузовиков довел, должно быть, командующего флотом мониторов до белого каления.
— Хорошо, полковник, — произнес Конвей. — Пускай швартуются к шлюзам пятнадцать и двадцать один. Хлородышащим придется миновать по дороге родильное отделение ДБЛФ и часть секции АУГЛ. С учетом всех осложнений пациенты будут на борту часа через три…
«И впрямь — осложнения», — подумал он, отдавая необходимые приказы. По счастью, и палата ДБЛФ, и тот закуток секции АУГЛ к тому времени, когда в них очутятся хлородышащие илленсаны, будут пустыми. Однако у соседнего шлюза грузятся на корабль с Грегори ЭЛНТ, которым помогают медсестры-ДБЛФ в скафандрах. А потом через хлорные палаты нужно будет провести птицеподобных МСВК…
В Приемном покое слишком мало обзорных экранов, решил вдруг Конвей, а потому полную картину происходящему получить невозможно. Он был уверен, что вот-вот допустить промах, который приведет к катастрофическим последствиям. И он его наверняка допустит, если будет пребывать в неведении. Надо взяться за дело самому. Он связался с О'Марой, объяснил ситуацию и попросил замену.
Сменил его доктор Маннон, который жалобно застонал, увидев экраны и множество мерцающих огоньков на пультах, а потом без лишних слов принял бразды правления. Лучшего сменщика Конвею и пожелать было трудно. Он повернулся, чтобы уйти, но тут Маннон чуть ли не прижался носом к одному из экранов и изрек:
— Угу!
— Что стряслось? — спросил Конвей.
— Ничего, ничего, — ответил Маннон, не оборачиваясь. — Теперь я понимаю, с чего вдруг вас потянуло туда.
— Я же вам объяснил! — воскликнул Конвей, топнул ногой и сказал себе, что Маннон совершает преступление, ведя бессмысленные разговоры в столь напряженное время. Потом ему подумалось, что пожилой доктор, наверно, устал или обзавелся очередной, на редкость зубодробительной мнемограммой, и ему стало стыдно за свою несдержанность. Он не ощущал вины за то, что срывал злобу на Скемптоне или на операторах у пультов, но вот друзей оскорблять не стоит — даже если он раздражен и утомлен, а кругом творится черт-те что. Однако за хлопотами раскаяние скоро забылось.
Три часа спустя Конвею показалось, что суматохи стало ещё больше. На деле это объяснялось тем, что его личное участие помогло добиться желаемых результатов вдвое быстрее. Расположившись у входа в отделение АУГЛ, Конвей наблюдал за цепочкой ЭЛНТ — шестиногих, крабоподобных существ с Мелфа-4, которые ковыляли или передвигались на носилках по дну огромного бассейна.
В отличие от своих пациентов-амфибий мохнатые, дышащие воздухом санитары-келгиане вынуждены были облачиться в скафандры, внутри которых было, по человеческим меркам, жарко, как в преисподней. Через транслятор до Конвея долетали обрывки переговоров. Эвакуация продолжалась — и велась достаточно резво.
По коридору за спиной Конвея двигались илленсаны — в скафандрах или на каталках, поверх которых были натянуты специальные палатки. Их сопровождали люди и келгиане. Транспортировка шла гладко, словно полчаса назад Конвей и не переживал за возможность её осуществления.
В заполненном водой отделении АУГЛ палатки раздулись как пузыри и всплыли под потолок. Тянуть их вдоль по коридору было небезопасно, поскольку они могли зацепиться за какую-нибудь трубу, а опускать вниз усилиями пяти-шести медсестер — неразумно. Конвей велел доставить с верхнего уровня самодвижущиеся носилки — не предназначенные, но годившиеся для работы под водой. Однако кожух аккумулятора носилок лопнул, и вокруг них немедленно образовался водоворот быстро темнеющей жидкости. Конвей ничуть не удивился бы, узнав, что с пациентом на тех носилках случился приступ. Ему удалось справиться с затруднением благодаря озарению, которому, как он подумал, следовало снизойти на него через две секунды после возникновения проблемы. Он перевел регуляторы искусственной гравитации в коридоре на «нуль», и палатки тут же обрели прежние размеры.
Правда, пациентам и медсестрам пришлось теперь плыть, но это уже были мелочи.
Именно разбираясь с ПВСЖ, Конвей выяснил причину сорвавшегося с уст доктора Маннона «Угу» — на этом уровне дежурила Мэрчисон. Она его не узнала, а он сразу отличил её по тому изяществу, с каким она носила скафандр. Заговаривать с ней он, впрочем, не стал, сочтя обстановку неподходящей.
Иных кризисных ситуаций пока не намечалось. Келгианский звездолет у шлюза номер пять был готов к старту и дожидался лишь появления на борту кого-то из старших врачей и корабля сопровождения. Вспомнив, что на нем улетают многие из тех, с кем он поддерживал приятельские отношения, Конвей решил воспользоваться временным затишьем и попрощаться с ними. Он вызвал Маннона, сообщил о своем намерении и отправился к пятому шлюзу.
Когда он добрался туда, келгианский звездолет стартовал. Конвей увидел его на видеоэкране, с крейсером мониторов на хвосте, а в глубине экрана сверкали подобно новоявленным звездам боевые корабли. Их размещение происходило строго по плану; со вчерашнего дня кораблей заметно прибавилось. Успокоенный и где-то даже потрясенный величественным зрелищем, Конвей двинулся в обратный путь. Придя на место, он обнаружил, что коридор закупорен растущим на глазах ледяным кубом.
На звездолете с Грегори имелась холодная палата для существ классификации СНЛУ. Это были хрупкие кристаллические создания, которые дышали метаном и незамедлительно испарились бы при повышении температуры до минус ста двадцати градусов. На излечении в госпитале находилось семеро таких пациентов, и всех их для перемещения на корабль поместили в охлаждаемый куб десяти футов в поперечнике. Из-за трудности их транспортировки они грузились на звездолет последними. Если бы в их палате был прямой выход в космос, тогда куб можно было бы подвести к кораблю по наружной обшивке, а так санитары вынуждены были тащить его через четырнадцать уровней к шлюзу номер шестнадцать. На всех прочих уровнях коридоры были просторными и заполненными воздухом, либо хлором, поэтому куб лишь покрывался инеем и понижал температуру в помещениях. Но в отделении АУГЛ он начал обледеневать.
Конвей знал, что подобное возможно, но не придал значения, ибо по расчетам куб должен был находиться в воде какие-то секунды. Однако один буксирный канат лопнул. Инерция прижала куб к трубопроводу, и вскоре между ними возникла ледяная спайка. Теперь же куб обволакивал ледяной панцирь четырех футов толщиной, который грозил вот-вот окончательно запереть проход.
— Давайте сюда газовые резаки! — крикнул Конвей Маннону.
Трое мониторов с резаками явились как раз вовремя: ещё чуть-чуть и было бы поздно. Установив регуляторы на максимальное рассеивание, они атаковали ледяную глыбу, расплавили панцирь и попытались придать кубу более транспортабельную форму. Вода вокруг закипела. Ни у Конвея, ни у кого другого охладителей в скафандрах не было. Конвей начал искренне сочувствовать устрицам, которых варят в кипятке. Глыба то и дело норовила зажать кого-нибудь между собой и стеной, в полупрозрачной воде было легко потерять ориентировку и угодить под струю пламени. Но наконец со льдом было покончено. Куб с его семерыми обитателями выволокли через шлюз в соседнюю секцию. Конвей провел перчаткой по стеклу шлема в неосознанной попытке стереть пот со лба и призадумался над тем, какие новые каверзы его ожидают в будущем.
Ответ доктор Маннона гласил: никаких.
Маннон с энтузиазмом сообщил Конвею, что келгианский звездолет забрал ДБЛФ со всех трех уровней, и в госпитале остались только несколько медсестер. Три грузовика с Илленсы заканчивали погрузку ПВСЖ. Что касается вододышащих, АУГЛ и ЭЛНТ в порядке, а СИЛУ с их кубиком сейчас как раз принимают на борт. В общем и целом эвакуировано четырнадцать уровней, что не так уж и плохо. Доктор Маннон посоветовал доктору Конвею подложить под голову подушку и вздремнуть сколько получится, чтобы завтра быть бодрым и свежим. Конвей устало поплыл к внутреннему шлюзу, размышляя о бесконечно привлекательном сочном бифштексе и продолжительном сне, и тут его словно ударили чем-то тяжелым. Удар пришелся одновременно в три места — в живот, грудь и по ногам, то есть туда, где скафандр плотнее всего прилегал к телу. В глазах у него потемнело. Он перегнулся пополам, сознание отказывалось повиноваться, он жаждал умереть и отчаянно хотел, чтобы его стошнило. Однако в моменты просветления он понимал, что так поступать нельзя, и твердил себе, что рвота в шлеме скафандра — непозволительная роскошь…
Постепенно боль немного унялась и сделалась переносимой. Конвей по-прежнему чувствовал себя так, будто тралтан пнул его в пах всеми шестью ногами, но уже стал замечать, что творится вокруг. Он услышал громкое бульканье и увидел трепыхающегося в воде келгианина без защитного костюма.
Приглядевшись, он сообразил, что костюм в наличии, но порван и полон воды.
Поодаль плавали двое других келгиан, их тела были распороты от головы до хвоста; по счастью, все остальное скрывала красноватая муть. У противоположной стены бассейна, в которой зияло неправильной формы отверстие, вода словно дрожала. Странное бульканье доносилось именно оттуда.
Конвей выругался. Ему казалось, он догадывается, что произошло.
Предмет, проделавший отверстие, причинил тем, кто находился в бассейне АУГЛ, немалый вред из-за того, что вода не подвержена сжатию. А его самого и третьего келгианина спасло то, что они были в коридоре. Впрочем, спасло ли?..
На то, чтобы дотащить келгианина до шлюза, располагавшегося на расстоянии десяти ярдов от него, Конвею понадобилось три минуты. Он включил насосы, которые принялись откачивать воду, и одновременно стукнул кулаком по кнопке пневмоклапана. Потом подобрался к лежащему на боку у стены телу. Серебристый мех келгианина свалялся в грязно-серые колтуны, пульса не прослушивалось. Конвей быстро улегся рядом, раздвинул третью и четвертую пару ног ДБЛФ, чтобы было куда надавить плечом, уперся в стену шлюза и начал ритмично двигаться вперед-назад. Обычный способ искусственного дыхания для ДБЛФ не годился. Через несколько секунд изо рта келгианина потекла вода.
Конвей замер: кто-то пробовал открыть шлюз со стороны отделения АУГЛ.
Он схватил коммуникатор, но ничего не добился. Тогда он снял шлем, прижался губами к люку и крикнул:
— Здесь воздуходышащий без скафандра! Не открывайте шлюз, иначе вы нас утопите! Зайдите с другой стороны.
Пару минут спустя второй люк шлюза распахнулся, и Конвей увидел лицо Мэрчисон.
— Д-доктор Конвей… — проговорила девушка каким-то не своим голосом.
Конвей резко выпрямил ноги, ткнул плечом в брюхо келгианина поблизости от места, где у того помещались легкие, и спросил:
— Что?
— Я… Вы… Взрыв… — пробормотала она растерянно, потом оправилась и заговорила деловым тоном:
— Произошел взрыв, доктор. Ранена медсестра ДБЛФ, в нее угодила напольная пластина; мы применили коагулянт, но боюсь, он не поможет. Коридор, в котором я её оставила, заливает водой, которая, вероятно, вырывается из отделения АУГЛ. Воздушное давление слегка упало наверно, пробита наружная обшивка, и отчётливо ощущается запах хлора…
Конвей застонал и бросил свои попытки оживить келгианина, но прежде чем он успел произнести хоть слово, Мэрчисон прибавила:
— Все доктора ДБЛФ эвакуированы. Ваш и остальные — медсестры и санитары.
«Ну и ну, — подумал Конвей, вставая, — все сразу: и загрязнение среды, и декомпрессия. Раненую нужно срочно убирать из коридора, потому что, если давление упадет слишком сильно, люки разгерметизируются, а тому, кто не сумеет вовремя улизнуть, в случае такого исхода не позавидуешь. Отсутствие же квалифицированного врача-ДБЛФ означает, что ему придется впитать в себя келгианскую мнемограмму и выполнить операцию самому, а для этого надо сбегать в кабинет О'Мары. Нет, сначала следует взглянуть на пациента».
— Позаботьтесь об этом, сестра, — распорядился Конвей, указывая на распростертую на полу тушу. — По-моему, он уже дышит самостоятельно, но массаж ему не помешает. — Он наблюдал за тем, как Мэрчисон легла на бок, поджала колени и уперлась обеими ногами в стену. Как ни неуместны были сейчас подобные мысли, он, глядя на нее, облаченную в деморализующе плотный защитный костюм, забыл на мгновение обо всех и всяческих пациентах, мнемограммах и эвакуациях. А потом капли воды на костюме девушки напомнили ему, что она тоже была в бассейне АУГЛ за несколько минут до взрыва, и внезапно он увидел мысленным взором ужасную картину: стройное тело Мэрчисон, распоротое сверху донизу, как у тех двоих ДБЛФ…
— Между третьей и четвертой парами, а не пятой и шестой! — буркнул Конвей. А на языке у него вертелись совсем другие слова.
Почему-то Конвей думал исключительно о последствиях взрыва, а никак не о его причине. Вернее, он отчаянно старался не думать о последнем, уверял себя, что произошла всего лишь мелкая авария, а не нападение на госпиталь. Но команды, доносившиеся из интеркомов на каждом пересечении коридоров, опровергали его самообман. По дороге к кабинету О'Мары Конвею пришлось пробираться сквозь многочисленную толпу, которая, разумеется, двигалась в направлении, противоположном тому, какое было нужно ему. Все ли они ощущают то же, что он — беззащитность, замешательство, страх перед новым взрывом, который вырвет опору у них из-под ног? Впрочем, куда он торопится? Ведь ракета может угодить как раз туда, куда он спешит…
Конвей принудил себя вступить в кабинет главного психолога размеренной походкой. Объяснив, с чем пришёл, он поинтересовался у О'Мары, что, собственно, случилось.
— Семь кораблей, — ответил О'Мара, указывая Конвею на кушетку. — Охранение сперва решило, что они не представляют опасности, но просчиталось. В общем, все обошлось. Три удрали, а из четырех уничтоженных только один успел выпустить ракету — с химической боеголовкой, что весьма странно, потому что, если бы боеголовка была ядерной, от госпиталя не осталось бы и мокрою места. Мы не ожидали столь скорого их появления, и, признаться, они застали нас врасплох. Доктор, вам обязательно браться за этого пациента?
— Что? А, да-да, — отозвался Конвей. — Вы же знаете ДБЛФ. Любая резаная рана грозит им гибелью. У нас нет времени разыскивать врача, который прооперировал бы его за меня.
О'Мара фыркнул, проверил, как сидит шлем, и заставил Конвея лечь.
— То, что они напали на нас, яснее ясного говорит о том, какие чувства они испытывают по отношению к нам, — сказал он. — Однако вместо того, чтобы покончить с нами раз и навсегда, они применили химические боеголовки. Очень, очень странно. Между прочим, взрыв нам в известной степени помог: те, кто хотел остаться, остаются наверняка, а те, кого эвакуируют, наконец-то зашевелились. Дермод в восторге.
Дермодом звали командующего флотом мониторов.
— А теперь постарайтесь ни о чем не думать. По-моему, это вам вполне по плечу.
Особенно стараться Конвею не пришлось. Кушетка в кабинете О'Мары была такой мягкой, такой удобной. Он словно погружался в нее, утопал в ней…
Кто-то грубо толкнул его в бок. Послышался язвительный голос О'Мары:
— Здесь вам не спальня, доктор. Вот закончите со своим пациентом, тогда пожалуйста. В Приемном покое подежурит Маннон, да и вообще, госпиталь без вас не развалится, если только по нам не шарахнут атомной бомбой.
Конвей вышел из кабинета, ощущая в голове первые признаки раздвоения сознания. Мнемограмма представляла собой запись мозговой деятельности того или иного медицинского светила. Врач, который принимал ее, вынужден был фактически допускать в свое сознание другую личность. Мнемограмма передавала ему все воспоминания и весь опыт «донора», а отнюдь не одни лишь сведения медицинского характера. Редактировать мнемограммы и монтировать их было невозможно.
Впрочем, ДБЛФ были для человека не настолько чужими, как некоторые из тех существ, которые когда-то являлись «двойниками» Конвея. Хотя внешне они походили на гигантских серебристых гусениц, у ник было много общего с землянами. Например, эмоциональное восприятие музыки, природы или сородича противоположного пола было у обоих видов почти тождественным. А нынешняя пациентка Конвея к тому же любила мясо, так что насчет салатной диеты можно было не волноваться. И какая разница, подумалось Конвею, если его пугает передвижение только на двух ногах, если он начала ритмично выгибать спину при ходьбе? Когда он добрался до опустевшего отделения ДБЛФ и вошел в операционную, куда перенесли пациента, одна половина его мозга отнеслась к Мэрчисон как к Мэрчисон, а вторая — как к очередной хилой самке ДБДГ.
Все было готово к операции, но Конвей не спешил приступать. Благодаря поселившейся в его сознании личности великого келгианского медика он сейчас искренне сопереживал больной, серьезность состояния которой не подлежала сомнению, и сознавал, что ему предстоят часы тяжелой и тонкой работы. В то же время он знал, что устал, что глаза его так и норовят закрыться, что ему требуется огромное усилие даже для того, чтобы пошевелить пальцем. Нет, ему надо отступиться, иначе он просто-напросто прирежет пациентку…
— Мне нужен стимулятор, — проговорил он, подавляя зевок.
На мгновение ему показалось, будто Мэрчисон хочет возразить. На применение стимуляторов в госпитале смотрели косо. Использовать их разрешалось лишь в случае крайней необходимости. Однако затем она набрала шприц и сделала ему инъекцию — тупой иглой, да надавила так, словно стремилась проткнуть его насквозь. Конвею хватило и половины сознания, чтобы понять, что сестра не одобряет его поступка.
Инъекция подействовала почти незамедлительно. Конвей ощущал слабое покалывание в ногах, но зрение его вновь обострилось, и он почувствовал себя таким бодрым, как будто вышел из-под душа после десятичасового сна.
— А как другой? — справился он, разумея того ДБЛФ, которого оставил на попечение Мэрчисон в шлюзе отделения АУГЛ.
— Дыхание восстановилось, — ответила она, — но шок ещё сказывается. Я велела перенести его в отделение тралтанов, там сеть старшие врачи…
— Хорошо, — похвалил Конвей. Ему хотелось, чтобы она уловила, как он ей признателен, но расточать комплименты было некогда. — Пожалуй, начнем.
За исключением узкого тонкостенного черепа в теле ДБЛФ костей не было. Толстый слой подкожных мышц служил им средством передвижения и предохранял внутренние органы. С точки зрения существа, наделенного скелетом, подобная защита была далеко не достаточной. Другим уязвимым местом ДБЛФ являлась сердечно-сосудистая система: кровеносные сосуды располагались у самой кожи. Разумеется, густой мех подшерстка не мог уберечь их от разрыва, когда в тело келгианина вонзилась металлическая пластина с зазубренными краями.
Рана, которую многие инопланетяне сочли бы неопасной, для ДБЛФ могла оказаться смертельной.
Конвей оперировал медленно и осторожно: удалил наложенный Мэрчисон коагулянт, зашил крупные сосуды, а мелкие, любое прикосновение к которым могло окончательно их разрушить, изолировал. Он переживал за пациентку, ибо знал, что её чудесный серебристый мех уже не будет таким, как прежде, — он пожелтеет и станет вызывать у самца-келгианина неодолимое отвращение Раненая медсестра была весьма привлекательной особой, и для нее подобный исход обернется сущей трагедией. Конвей надеялся, что она не настолько горда, чтобы не прибегнуть к процедуре наращивания искусственного меха, который, конечно же, не обладал роскошным отливом настоящего, но все же смотрелся лучше, чем гнусные желтые пятна…
Какой-то час назад самка ДБЛФ была бы для него всего лишь «еще одной гусеницей», о которой его обязывала заботиться только профессия. Зато теперь он докатился до того, что волнуется за её брачные перспективы. Да, с мнемограммой не соскучишься.
Наконец операция завершилась. Конвей связался с Приемным покоем, описал состояние пациентки, и принялся настаивать на срочной эвакуации.
Маннон сообщил ему, что в данный момент происходит загрузка пяти или шести кораблей, причем почти все они имеют палаты для кислорододышащих, и назвал номера двух ближайших шлюзов. Он сказал также, что за исключением нескольких тяжелобольных все пациенты классов с А до Г улетели или вот-вот улетят вместе с медицинским персоналом той же классификации, который вынужден был подчиниться приказу О'Мары, хотя зачастую — с явной неохотой.
Например, пожилого тралтана-диагноста, который, бедняга, владел собственной космической яхтой — в обычных условиях это, разумеется, несчастьем не было, — пришлось обвинить в попытке предательства, нарушения устава и подстрекательстве к бунту, поскольку он не соглашался покинуть госпиталь иначе, как под арестом.
Конвею подумалось, что с ним самим хлопот было бы куда меньше. Ему стало стыдно за такие мысли, он сердито помотал головой и взялся наставлять Мэрчисон относительно перевозки ДБЛФ на корабль. Путь к шлюзу пролегал через отделение АУГЛ, поэтому на каталку следовало установить специальную палатку, — ведь в том отделении имелся теперь прямой выход в космос. В огромном бассейне не осталось ни АУГЛ, ни воды — последнее из-за того, что ремонтировать секцию, для которой в будущем вряд ли найдется применение, было некогда. Пустая котловина бассейна, стенки которой высушены были космическим вакуумом, а водоросли, напоминавшие пациентам о доме, поникли и скукожились, произвела на Конвея угнетающее впечатление.
Оно не рассеялось и тогда, когда скромная процессия, миновав три уровня хлородышащих, достигла очередной воздушной секции. Тут дорогу им пересекла компания ТЛТУ. Конвей обрадовался неожиданной передышке: сам он находился под действием стимулятора, но Мэрчисон от изнеможения едва не падала с ног. «Ладно, — решил он про себя, — как только погрузим ДБЛФ, отправлю её спать».
Семеро ТЛТУ передвигались на каталках, на ручки которых налегали санитары с потными, багровыми от напряжения, лицами. Каждый ТЛТУ помещался внутри защитной оболочки, температура в которой доходила до пятисот градусов и поддерживалась генератором, испускавшим пронзительный, бередящий душу вой. Исходивший от оболочек жар чувствовался даже на расстоянии в шесть ярдов. Если сейчас по госпиталю пальнут ракетой и одна из оболочек лопнет… Конвей не мог представить себе худшего способа умереть: быть сваренным заживо в клубах перегретого пара!
К тому времени, когда они передали ДБЛФ дежурному медику у шлюза, Конвей обнаружил, что глаза его так и норовят уставиться в разные стороны, а ноги понемногу становятся ватными. Либо кровать, поставил он диагноз, либо новый укол стимулятора. Первый вариант показался ему более привлекательным, однако на плечо его вдруг легла чья-то рука. Он обернулся и увидел монитора в скафандре высокой защиты, от которого до сих пор веяло холодом космического пространства.
— Раненые, сэр, — проговорил монитор. — Через Приемный покой вовсю идет эвакуация, поэтому мы причалили к шлюзу отделения ДБЛФ, но там никого нет, а кроме вас мне врачей не попадалось. Вы займетесь раненым, сэр?
Конвей открыл было рот, чтобы узнать, какие-такие раненые, но вовремя одумался. На госпиталь же напали! Атака была отбита, но без потерь, естественно, не обошлось. Офицера можно понять, однако если бы он знал, как Конвею досталось…
— Куда вы их поместили? — спросил Конвей.
— Они на корабле, — ответил монитор, уже спокойнее. — Мы решили не трогать их, пока не посоветуемся с врачом. Кое-кто… ну, я… в общем, пойдемте со мной, сэр.
Их было восемнадцать — раненых, выловленных в космосе после гибели звездолета. Скафандров с них снимать не стали, только откинули щитки шлемов, чтобы убедиться — жив человек или нет. Конвей насчитал три случая декомпрессии, остальное были переломы различной степени сложности и одна черепная травма. Признаков облучения он не выявил. Значит, война ведется чисто, если это слово применимо к такому грязному занятию…
Конвей ощутил нарастающее раздражение, но совладал с собой. Сейчас не время переживать над истекающими кровью или задыхающимися пациентами. Он выпрямился и повернулся к Мэрчисон.
— Мне нужен стимулятор, — сказал он, — операции затянутся надолго. Но сначала я сотру мнемограмму ДБЛФ и постараюсь найти помощников. А вы пока присмотрите, чтобы их вынули из скафандров и доставили в операционную пять отделения ДБЛФ. Потом отправляйтесь в постель. И, — прибавил он неуклюже, — большое вам спасибо. — Ничего другого он сказать не мог, ибо рядом с ним стоял монитор, и если бы Конвей излил Мэрчисон душу над телами восемнадцати тяжелораненых, офицер наверняка бы возмутился и правильно бы сделал. Но, черт его побери, он не работал бок о бок с Мэрчисон три часа подряд и чувства его не были обострены стимулятором…
— Если не возражаете, — произнесла Мэрчисон, — я бы тоже приняла стимулятор.
— Вы глупая девчонка, — тепло отозвался Конвей, — но я надеялся, что вы скажете что-нибудь подобное,
На восьмой день от начала эвакуации в госпитале не осталось ни единого инопланетного пациента. Вместе с больными улетели почти четыре пятых персонала. Питание опустевших уровней было отключено, в результате чего сверхжесткие образования таяли и превращались в газ, а плотные или перегретые атмосферы сгущались и растекались по полам малопривлекательными на вид лужицами. С течением времени в госпитале появлялось все больше мониторов из инженерного отряда: они переоборудовали палаты в казармы, снимали пластины наружной обшивки и устанавливали излучатели и ракетные батареи. По мнению Дермода, госпиталю следовало защищаться самостоятельно, а не полагаться целиком и полностью на боевые корабли, которые, как выяснилось, не в силах создать вокруг него этакий непробиваемый заслон.
Где-то дней через двадцать пять госпиталь окончательно перестал быть самим собой и сделался мощной вооруженной военной базой, с колоссальными размерами и возможностями которой не мог соперничать и наиболее хорошо оснащенный крейсер флота мониторов. Вооружение базы подверглось проверке на двадцать девятый день, когда состоялась первая массированная атака противника. Она продолжалась три дня напролет.
Конвей сознавал, что у мониторов имелись веские основания для переоборудования госпиталя, но никак не мог с этим примириться. Даже после трехдневной атаки, на протяжении которой в госпиталь угодило четыре ракеты — снова с химическими боеголовками, — его точка зрения не изменилась.
Всякий раз, стоило ему только подумать о том, что грандиозное сооружение, призванное служить идеалам гуманности и медицины, превращено в средство уничтожения и губит то, что должно оберегать, Конвей приходил в раздражение, ему становилось грустно и противно. Порой он с трудом удерживался от того, чтобы не поделиться своими чувствами с окружающими.
С начала эвакуации прошло пять недель. Конвей обедал с Манноном и Приликлой. В главной столовой было немноголюдно, за столиками мониторов в зеленой форме было гораздо больше, чем инопланетян, которых, впрочем, на сегодняшний день насчитывалось двести с лишним. Именно об этом и шел спор у Конвея с его друзьями.
— По-моему, — говорил он, — мы попросту бросаемся жизнями и разбазариваем медицинский опыт. Раненые, которые поступают в госпиталь, сплошь мониторы и земляне. Иными словами, инопланетян-пациентов у нас не осталось, а потому следует разослать по домам и врачей. Включая присутствующих, — он с вызовом поглядел на Приликлу и повернулся к Маннону.
Тот отрезал кусок бифштекса, нацепил его на вилку и поднес ко рту.
Поскольку у доктора Маннона появилась возможность стереть мнемограммы ЛСВО и МСВК, мясо перестало вызывать у него отвращение. За прошедшие пять недель он заметно прибавил в весе.
— Для инопланетян, — проговорил он, — инопланетяне — мы с вами.
— Не сбивайте меня, — буркнул Конвей. — Вы понимаете, я возражаю против бессмысленного героизма.
— Но героизм почти всегда бессмысленен, — Маннон приподнял бровь, — и является весьма заразной болезнью. Мне кажется, в нашем случае первопричина — решение мониторов защищать госпиталь. Мы ощущали себя обязанными остаться и приглядывать за ранеными. По крайней мере некоторые из нас, или я ошибаюсь? Разумнее всего было бы, конечно, улететь, — продолжал Маннон, глядя не то чтобы на Конвея, но и не совсем в сторону, — и никто бы нас ни в чем не упрекнул. Но бывает так, что разумные, логически мыслящие существа, твои коллеги или даже друзья начинают строить из себя героев. Они остаются тут из опасения, что приятели обвинят их в трусости, — такие, как они, скорее умрут, чем уронят себя, неважно — наяву или в фантазиях, в глазах близких или знакомых.
Конвей почувствовал, что краснеет, но промолчал.
Маннон неожиданно усмехнулся.
— А что, тоже своего рода героизм, — заявил он. — Если можно так выразиться, смерть от бесчестья. Оглянитесь-ка вокруг: героев здесь как собак нерезаных. И, вне сомнений, инопланетяне, — он искоса поглядел на Приликлу, — остались в госпитале по тем же причинам, что и люди. Кроме того, я подозреваю, им хочется доказать, что героизм — отнюдь не исключительная привилегия землян-ДБДГ.
— Понятно, — пробормотал Конвей. Лицо его горело. Ясно было, что Маннону известно: он остался в госпитале лишь из-за того, что иначе Мэрчисон, О'Мара и сам Маннон разочаровались бы в нём и стали бы его презирать. Да, а сидящий напротив Приликла, должно быть, читает его эмоции как открытую книгу. Никогда ещё Конвею не было так скверно.
— Вы правы, — подал голос Приликла, аккуратно вонзая вилку в горку спагетти у себя на тарелке и помогая себе двумя жвалами, — если бы не пример ДБДГ, я бы улетел из госпиталя на втором корабле.
— На втором? — переспросил Маннон.
Приликла выразительно взмахнул макарониной.
— Во мне иногда проявляются зачатки храбрости.
Прислушиваясь к разговору, Конвей подумал, что честнее всего было бы признаться друзьям в собственной трусости; однако он догадывался, что подобное заявление приведет их в ненужное замешательство. Они наверняка разбирались в его характере и потому каждый по-своему пытались дать понять, чтобы он не слишком переживал. Кстати говоря, переживать действительно было глупо, поскольку транспортных кораблей больше не ожидалось, то есть оставшемуся персоналу госпиталя предстояло поголовно стать героями — по доброй воле или силою обстоятельств. Тем не менее, Конвею казалось несправедливым, что почти все принимают его за мужественного, преданного идеалам врача, каковым он на самом деле не является.
Но прежде чем он успел что-либо сказать, Маннон круто сменил тему обсуждения. Он пожелал узнать, где находились доктор Конвей и медсестра Мэрчисон в четвертый, пятый и шестой дни эвакуации. Он утверждал, что оба вышеназванных лица пропадали из вида в одно и то же время, и принялся перечислять возможные объяснения — живописные, волнующие и едва ли вероятные физически. Вскоре к нему присоединился и Приликла, хотя сексуальное поведение двоих ДБДГ могло представлять для бесполого ГЛНО лишь академический интерес. Конвей отбивался, как мог.
И Приликла, и Маннон знали, что Мэрчисон и Конвей, наравне с сорока другими медиками, не выходили из операционных на протяжении едва ли не шестидесяти часов, поддерживая силы исключительно за счет инъекций стимулятора. Эти инъекции, естественно, не могли пройти бесследно, и потому Конвею, как и всем остальным, пришлось на трое суток, пока организм восстанавливался от истощения, улечься в постель. Некоторые врачи просто падали на пол, утомленные до такой степени, что готовы были умереть на месте. Их развозили по специальным палатам, где медицинские роботы делали им массам сердца и искусственное дыхание и кормили через систему кровообращения.
Однако каким-то образом получилось, что Конвея и Мэрчисон не видели все эти три дня ни вместе, ни раздельно — то есть вообще.
Конвея спасла от незавидной участи допрашиваемого сирена тревоги. Он вскочил и ринулся к двери, следом пыхтел Маннон, а Приликла поржал впереди на своих полуатрофированных крылышках, которые держали его в воздухе благодаря антигравитаторам.
Чтобы ни случилось — галактическая ли война, разверзнутся ли небеса или разразится ли новый всемирный потоп, подумал Конвей, направляясь к своим палатам, Маннон никогда не упустит случая зацепить кого-нибудь или пощекотать кому-нибудь нервы и прилипнет так, что не оторвешь. Поначалу склонность коллеги ко всякою рода выдумкам и домыслам раздражала Конвея, но мало-помалу он сообразил, что Маннон тем самым лишний раз доказывает ему: мир не погиб, космический госпиталь — не столько сооружение, сколько состояние души — существует и будет существовать, пока в живых остается хоть кто-то из его зачастую эксцентричного, но толкового и квалифицированного персонала.
Когда Конвей добрался до палат, сирена — постоянное напоминание о том, что, быть может, ожидает их всех, — умолкла. Над двадцатью восемью занятыми койками были установлены кислородные палатки с генераторами воздуха — на случай, если в палату проникнет космический вакуум. Дежурные — тралтан, нидианин и четверо землян — торопливо облачались в скафандры.
Конвей последовал их примеру, проверил герметизацию, но лицевой щиток опускать не стал. Он быстро осмотрел раненых, похвалил старшего санитара-тралтана и отключил систему искусственной гравитации.
Перебои с питанием, которые были обычным делом, когда госпиталь подвергался нападению или отвечал на него огнем, могли привести к тому, что гравитация начинала прыгать от полутора к двум g, а с учетом того, что среди раненых большинство составляли пациенты с переломами, это было крайне нежелательно. Лучше было обойтись вообще без гравитации.
Теперь, после принятия всех доступных мер предосторожности, оставалось только ждать. Чтобы отвлечься от мыслей о том, что творится снаружи, Конвей ввязался в спор между тралтаном и нидианином относительно того, насколько оправдана модификация главного транслятора. Личные трансляторы были, так сказать, ответвлениями, дополнительными извилинами могучего электронного мозга, который осуществлял перевод с языка на язык и с момента окончания эвакуации практически бездействовал. Узнав о том, командующий флотом мониторов Дермод распорядился перепрограммировать неиспользуемые ячейки на решение тактических задач и проблем тылового обеспечения. Мониторы уверяли, что на качестве перевода это никак не скажется, однако санитары все же беспокоились. А вдруг, заявили они, все инопланетяне заговорят разом, что тогда? Конвей хотел было заметить, что, по его мнению, все инопланетяне, а в особенности медсестры и санитары, говорят не переставая, поэтому опасность невелика, но не сумел придумать, как потактичнее выразить свою мысль.
Прошло около часа. Судя по всему, госпиталь пока находился в стороне от сражения. Дежурные сменились, прибыли трое тралтанов и трое землян.
Старшей сестрой смены была Мэрчисон. Конвей совсем уже настроился было приятно побеседовать, но тут вновь завыла сирена. Атака закончилась. Он помог Мэрчисон выбраться из скафандра. Внезапно ожил интерком:
— Внимание, — донеслось из него. — Доктор Конвей, немедленно пройдите к шлюзу номер пять.
Наверно, подумал Конвей, раненый, которого боялись трогать. Но голос в интеркоме продолжил:
— Доктор Маннон, майор О'Мара, немедленно пройдите в шлюзу номер пять.
Что там такое стряслось, удивился Конвей, что понадобилось присутствие двух старших врачей и главного психолога? Он ускорил шаг.
О'Мара и Маннон явились к шлюзу чуть раньше, поскольку в момент вызова были ближе к нему. В шлюзе их поджидал некто в скафандре высокой защиты со снятым шлемом. У незнакомца были седые волосы, вытянутое морщинистое лицо, жесткий рот; общее впечатление суровости сглаживалось необычайно безмятежным выражением карих глаз. Конвей слабо разбирался в знаках отличия, тем более, что до сих пор ему не доводилось общаться с монитором в звании выше полковника, но инстинктивно догадался, что видит перед собой командующего флотом Дермода. О'Мара отдал честь, ответ на его приветствие был столь же церемонен; Маннон и Конвей удостоились рукопожатия с извинением за то, что приходится здороваться в перчатках.
Затем Дермод перешел прямо к делу.
— Я убежден, что лишняя засекреченность только вредит, — сказал он. Вы вызвались остаться в госпитале, чтобы лечить раненых, и потому у вас есть право знать, что происходит, будь эти вести хорошими или плохими.
Поскольку вы возглавляете медицинский персонал землян и, я надеюсь, представляете, как он себя поведет при тех или иных обстоятельствах, мне думается, вы определите сами, стоит ли делать общеизвестным то, что я вам сейчас сообщу. — Он поочередно окинул взглядом О'Мару, Маннона и Конвея и продолжил:
— Вы знаете, что на госпиталь было совершено нападение, весьма удивительное по своим последствиям. Мы не потеряли ни единого человека, а вражеская эскадра полностью уничтожена. Похоже, они понятия не имели о боевом порядке… или о чем другом… Мы ожидали, что они будут лезть напролом, не обращая ни на что внимания… А получилась бойня. — Ни в голосе Дермода, ни в его взгляде не чувствовалось радости победителя. Однако нам в какой-то степени повезло: обычно мы слишком заняты зализыванием собственных ран, чтобы заниматься поисками уцелевших врагов.
Живых мы не нашли, но…
Он умолк. Двое мониторов вкатили в шлюз накрытые одеялом носилки.
Дермод посмотрел на Конвея.
— Вы были на Этле, доктор, а потому сразу же поймете, к чему я клоню.
Подумайте, кстати говоря, и о том, что наш противник не отзывается на вызовы по радио, отказывается вести переговоры, сражается поистине с фантастической яростью, но применяет только ракеты с химическими боеголовками. Впрочем, взгляните на это.
По знаку Дермода мониторы сдернули одеяло. Под ним оказались останки существа, которое было изуродовано настолько, что не поддавалось классификации. Однако одно можно было утверждать достаточно твердо: погибшее существо никогда не принадлежало к гуманоидам.
«Боже, — подумал Конвей с ужасом, — безумие распространяется».
— Мы старались наводнить Империю нашими агентами с тех самых пор, как «Веспасиан» успел покинуть Этлу, — начал Дермод. — Нам удалось забросить восемь групп, в том числе одну — на центральный мир. Поэтому наши сведения относительно общественного мнения Империи и формирующих его пропагандистских уловок вполне заслуживают доверия. Мы знаем, что события на Этле — то, что мы якобы сделали с несчастными этланами — разожгли пламя всеобщей ненависти к нам. Знаем и кое-что еще…
Имперское правительство, — объяснил Дермод, — обвинило Корпус мониторов во вторжении на Этлу. Оно заявило, что местных жителей под видом оказания им медицинской помощи безжалостно использовали в качестве подопытных кроликов, проверяли на них различные типы бактериологического оружия. В доказательство приводился тот факт, что буквально через несколько дней после отлета мониторов на Этле вспыхнули новые эпидемии. Подобную бесчеловечность невозможно было оставить безнаказанной, и император выразил уверенность, что народ поддержит решение, которое ему пришлось принять. А от разоблаченного агента захватчиков стало известно, что жестокость врагов не имеет предела. Их появлению на Этле предшествовало прибытие туда инопланетянина — глуповатого и безвредного существа, задачей которого было изучить оборонительную систему планеты, безвольного инструмента в руках свирепых мониторов, причем последние в переговорах с властями Этлы отрицали, что он послан ими и как-то связан с их гнусной деятельностью. Отсюда можно заключить, что они вовсю пользуются услугами инопланетных форм жизни, эксплуатируют их, ставят на них эксперименты, быть может, употребляют в пищу…
Их прибежище расположено в космосе, это одновременно военная база и исследовательская лаборатория, где творятся ужасы, подобные и даже превосходящие этланские. Агент захватчиков, у которого служба безопасности хитростью выудила пространственные координаты базы, признался, что его товарищи держат в плену значительное число инопланетян и разрабатывают все новые и новые способы устрашения и подчинения себе непокорных. Император объявил, что считает своей обязанностью покончить с омерзительной тиранией, однако оговорился, что вынужден полагаться только на имперские войска, ибо, к сожалению, между империей и теми инопланетянами, которые попадают под её влияние, не раз происходили стычки. Но если кто-нибудь вызовется добровольцем, он с радостью примет его услуги.
— Это многое объясняет, — продолжил Дермод. — Они ограничиваются химическим оружием потому, что в их задачу входит не уничтожить госпиталь, а сделаться его полновластными хозяевами. Император должен узнать местонахождение планет Федерации. А упорство, с каким они сражаются, вызвано, очевидно, страхом попасть в плен, ибо для них госпиталь — космическая камера пыток. Последнее же бестолковое нападение было, вероятно, организовано инопланетными дружками Империи — сорвиголовами, которых, скорее всего, не предупредили о наших средствах обороны.
Естественно, их гибель на руку Империи: теперь те, кто колебался, воевать или нет, отбросят всякие сомнения. И пойдут в союзники Империи, — подытожил он мрачно.
Командующий флотом умолк. Конвей не стал ничего говорить потому, что читал имперские материалы, которые посылались Вильямсону, и знал, что Дермод ничуть не преувеличивает. О'Мара, обладавший доступом к той же информации, тоже хранил угрюмое молчание. Но доктора Маннона как прорвало:
— Что за вздор! — воскликнул он. — Они же все переврали! Наш госпиталь вовсе не камера пыток! Они обвиняют нас в том, в чем виноваты сами…
Дермод притворился, будто не слышит, и сказал:
— Политическая ситуация в Империи нестабильна. При достатке времени мы могли бы сменить нынешнее правительство на более лояльное к нам. Я думаю, население рано или поздно так и поступит. Но времени у нас нет. К тому же нам нужно предотвратить распространение войны вширь и вглубь. Если к Империи присоединятся инопланетяне, положение станет чересчур запутанным, чтобы можно было с ним справиться, а истинные причины развязывания военных действий утратят всякое значение. Время мы можем выкроить, если продержимся тут достаточно долго, а вот что касается второй задачи — будем надеяться.
Он надел шлем и принялся закреплять его, но лицевой щиток пока не опускал. Маннон задал вопрос, который давно вертелся у Конвея на языке, но он помалкивал из опасения, что его сочтут трусом:
— А вы уверены, что мы продержимся?
Дермод на мгновение замялся, выбирая, как видно, между успокоительной ложью и правдой.
— Хорошо оснащенная во всех отношениях база в форме шара является с тактической точки зрения идеальной для обороны. И потом, если враг проникнет внутрь, её легко превратить в ловушку…
Останки доставленного Дермодом существа были переданы Торннастору, тралтану, диагносту и заведующему отделением патологии, который с жаром взялся за их изучение. Главный психолог отправился приводить в чувство тех, кто впал во временное безумие, а Маннон с Конвеем вернулись в свои палаты. Медицинский персонал откликнулся на сообщение о возможности нападения на госпиталь инопланетян двояко: здесь присутствовали и озабоченность тем, что война перестанет быть пустяковым конфликтом, и любопытство по поводу методов лечения раненых, принадлежащих к неизвестным опока видам.
Но, как ни странно, на две недели установилось относительное затишье.
К госпиталю подоспела подмога: новые корабли мониторов выстреливали своих навигаторов в спасательных капсулах, которые должны были возвратить их домой, и занимали отведенные позиции. При взгляде через госпитальные иллюминаторы складывалось впечатление, что флот заслоняет небо, что госпиталь — центр огромного звездного скопления, где вместо звезд боевые звездолеты. Зрелище было впечатляющее и успокаивало даже маловеров, а потому Конвей старался смотреть в иллюминатор по крайней мере раз на дню.
Однажды, возвращаясь с очередного любования величественной армадой, он столкнулся в коридоре с группой келгиан. Столкнулся — и поначалу не поверил своим глазам. Ведь все келгиане-ДБЛФ эвакуированы, он лично проводил последнего из них, и на тебе — около двадцати гусениц-переростков! Он пригляделся к ним повнимательнее и заметил, что ни у кого из них нет обычных нарукавных повязок с эмблемой медицинского или обслуживающего персонала. Серебристый мех келгиан испещряли круглые и ромбовидные пятна красного, синего и черного цветов, то есть ДБЛФ были солдатами. Конвей помчался в кабинет О'Мары.
— Я как раз справлялся о том же, доктор, — проговорил майор, показывая на экран видеофона, — только не в столь оскорбительных выражениях. Сейчас попытаюсь связаться с Дермодом, так что усмирите свой пыл и сядьте!
Несколько минут спустя на экране появилось лицо Дермода.
— Империя тут не при чем, господа, — голос командующего был ровным, но в нем сквозило нетерпение. — Мы не могли не сообщить правительству Федерации о том, что у нас происходит, хотя о нападении инопланетян сочли возможным не упоминать. Но почему вы отказываете нашим инопланетянам в патриотических чувствах? Те, кто находится в госпитале, и те, которые улетели, поняли, что должны нам помочь. Что вас так встревожило?
— Но вы утверждали, что не желаете распространения войны! — воскликнул Конвей.
— Я их сюда не приглашал, доктор, — резко ответил Дермод, — однако поскольку они здесь, я охотно воспользуюсь их услугами. По сообщениям разведки, следующая атака может быть решительной…
Маннон, которому Конвей за обедом передал свой разговор с командующим флотом, потемнел лицом. Увы, сказал он Конвею, все хорошее быстро кончается; теперь ввиду очевидности поступления инопланетных пациентов придется снова вспомнить о мнемограммах. Приликла, который поглощал спагетти, заметил, как удачно, что медики-инопланетяне все же не покинули госпиталь, причем на Конвея он в этот момент не смотрел. Сам же Конвей отмалчивался.
Следующая атака, сказал Дермод, может быть решительной…
Нападение произошло спустя три недели, в течение которых не случалось ровным счетом ничего, за исключением прибытия в госпиталь добровольческого отряда тралтанов и прилета корабля с планеты, о которой Конвей никогда раньше не слышал и на которой обитали существа класса ХЦХЛ. Постепенно выяснилось, что в госпитале они впервые, поскольку лишь недавно вступили в Федерацию. Конвей на всякий случай приготовил для них маленькую палату, наполнил её ядовитым туманом, который они именовали воздухом, и распорядился установить лампы, светившие ослепительно голубым светом, от которого ХЦХЛ были в полном восторге.
Атака началась как-то нехотя. Конвей наблюдал за сражением на видеопанели. Враги наступали тремя клиньями, которые были перехвачены на дальних подступах к госпиталю. На экране видны были лишь три сверкающих пятнышка, из которых вырывались порой отдельные искорки — корабли, ракеты, торпеды и вспышки взрывов. Все перестроения совершались как будто бы медленно, но эта медлительность была обманчивой, ибо звездолеты маневрировали при минимум пяти g, и только антигравитаторы спасали экипажи от участи быть размазанными по стенкам отсеков чудовищным ускорением, а ракеты набирали разгон до пятидесяти g. Огромные отражательные экраны, отводившие от кораблей известное число ракет и торпед, были невидимы, так же, как и захватные лучи, которые останавливали практически все реактивные снаряды, что сумели миновать защитные экраны. Впрочем, схватка была всего-навсего пробой сил, столкновением патрулей, прелюдией, увертюрой…
Конвей отвернулся от панели и направился на свой пост. Даже в мелких стычках без раненых не обходилось, да и, собственно говоря, нечего ему пялиться в небо. Если уж на то пошло, в палатах он получит куда менее искаженное представление о коде битвы.
В последующие двенадцать часов раненые прибывали тоненькой струйкой, потом, очевидно, дело приняло иной оборот, и струйка обернулась ручейком, а с начала сражения как такового словно хлынул потоп.
Конвей потерял счет времени, не замечал, ни кто ему помогает, ни сколько операций он уже проделал. Он чувствовал, что ему необходим стимулятор, чтобы руки не тряслись, а в голове прояснилось, но стимуляторы теперь были запрещены к применению вне зависимости от обстоятельств, поскольку у медиков забот хватало и без того, чтобы отхаживать своих перетрудившихся коллег. Поэтому Конвей работал так, хотя и сознавал, что не делает всего, что должен, а отвлекаться на еду и сон позволял себе лишь тогда, когда чувствовал, что у него нет сил держать в руке скальпель. Бок о бок с ним трудились то тралтан, то медик-монитор, то Мэрчисон — чаще, чем другие. Она то ли не спала, то ли валилась на свою койку, в одно время с ним, то ли просто бросалась ему в глаза, когда он их разлеплял, тогда как прочих он практически не различал. Во всяком случае как правило именно она всовывала Конвею еду и уговаривала передохнуть и вздремнуть.
На четвертый день обороны ярость нападавших ничуть не ослабела.
Захватные установки на внешней поверхности госпиталя стреляли почти без перерывов, и колебания в цепях заставляли тревожно мигать осветительные приборы. Действие оружия обеих сторон — отражательных экранов, первоначально — экранов метеоритной защиты, захватных установок и излучателей — основывалось на том же принципе, что и работа систем искусственной гравитации. Лучи захватных установок выметывались из стволов с ускорением в зависимости от узости фокусировки до восьмидесяти g.
Сначала толчок силой восемьдесят g, потом такой же рывок, и так несколько раз в течение минуты. Разумеется, корабли перемещались, маневрировали, уклонялись от лучей, да и те не всегда попадали точно в цель, но когда попадали — срывали наружную обшивку, а малые звездолеты разносили на куски.
Имперские эскадры волнами накатывались на флот мониторов, прижимая его к госпиталю. Сражение велось только лучами захвата, потому что давать в такой сутолоке ракетные залпы было слишком рискованно. Вернее, риск сохранялся для кораблей, а стрельба по госпиталю ничем подобным не угрожала. Пол под ногами Конвея вздрагивал раз, наверно, пять или шесть, а ракеты все летели и летели.
При оперировании тех, кого удалось спасти с разрушенных вибрацией звездолетов, особого искусства не требовалось. У всех у них налицо были множественные переломы, кое у кого в теле не оставалось ни единой целой кости. Неоднократно, вырезая человеческую плоть из скафандра, Конвей испытывал желание крикнуть: «Зачем вы притащили это?» Но это, тем не менее, было живо, а обязанность врача — сотворить чудо, но не допустить смерти пациента.
Конвей справился при помощи тралтана и Мэрчисон с очередным тяжелораненым и тут заметил, что в отсеке присутствует ДБЛФ. Он уже наловчился разбираться в цветовых пятнах, которые обозначали у келгиан чины, а потому разглядел у вновь прибывшего символ принадлежности к медицинскому персоналу.
— Меня послали сменить вас, доктор, — сообщил ДБЛФ через транслятор. — Я имею опыт лечения ваших сородичей. Майор О'Мара просит вас подойти к шлюзу двенадцать.
Конвей наспех представил ему Мэрчисон и тралтана — в операционную как раз внесли ещё одною раненого, и ДБЛФ предстояло сразу же включиться в работу, — а потом спросил:
— Зачем?
— Доктор Торннастор ранен, — пояснил келгианин, напыляя на щупальца пластик, который являлся для ДБЛФ эквивалентом перчаток. — Нужен кто-то, кто мог бы присмотреть за пациентом Торннастора и теми ФГЛИ, которых доставили к шлюзу двенадцать. Майор О'Мара советует вам побыстрее определиться с тем, какие вам понадобятся мнемограммы. И наденьте скафандр, доктор, — сказал ДБЛФ в спину Конвею. — На верхнем уровне падает давление.
Шагая по коридорам к шлюзу номер двенадцать, Конвей думал о том, что с начала эвакуации отделение патологии оказалось как бы не у дел, однако заведующий им диагност доказал свою полезность, взявшись за лечение собратьев ФГЛИ, а также ДБЛФ и землян. Те пациенты, которые попадали к огромному, вспыльчивому, поистине гениальному тралтану, могли считать себя счастливчиками. Сильно ли он ранен? Келгианин не сумел ответить на этот вопрос. Конвей мельком глянул в иллюминатор. Картина, запечатлевшаяся у него перед глазами, напомнила ему о рое светлячков. Внезапно его отшвырнуло к стене — в госпиталь угодила уже неизвестно которая по счету ракета.
У шлюза номер двенадцать Конвея поджидали двое тралтанов, нидианин, облаченный в скафандр ХЦХЛ и вездесущие мониторы. Нидианин объяснил, что корабль тралтанов развалился на части, но экипаж удалось спасти едва ли не целиком. Тяговые установки госпиталя подтянули звездолет к шлюзу, и теперь…
Нидианин вдруг залаял.
— Хватит! — прикрикнул на него Конвей.
Нидианин вздрогнул — и залаял снова. Несколько секунд спустя оглушительно заревели тралтаны, а ХЦХЛ засвистел в радиофон скафандра. У мониторов, которые занимались переноской раненых внутрь шлюза, был откровенно озадаченный вид. На лбу Конвея выступил холодный пот. Ещё одно попадание! Он не ощутил его, потому что ни за что не держался, но, похоже, знал, куда попала ракета. Конвей покрутил рукоятки транслятора, в бессильной злобе стукнул по прибору кулаком и прыгнул к интеркому. Но на какой бы канал он не переключился, всюду слышался вой, стоны, хриплый лай и пронзительный визг.
Конвей чуть было не оглох. Он увидел мысленным взором операционную, где ни келгианин, ни тралтан, ни Мэрчисон не понимают друг друга.
Распоряжения, просьбы, советы — все смешалось в неразборчивый лепет, слилось в чудовищную какофонию. И так по всему госпиталю… Общаться между собой могли лишь представители одного и того же вида, и то не всегда.
Среди землян, к примеру, имелись такие, кто не говорил на универсальном и пользовался транслятором даже в беседах с сородичами. Внезапно обостренный напряжением слух Конвея различил в шуме и гаме слова знакомого, родного языка. По всей видимости, ему повезло услышать переговоры мониторов: «Три торпеды, сэр, одна за другой. От главного транслятора ничего не осталось. Последняя торпеда взорвалась в компьютерном отсеке…»
В интеркоме и рядом раздавались самые разные звуки. Конвею следовало бы сейчас провести предварительный осмотр раненых, решить, где их разместить, и проверить операционную отделения ФГЛИ, но все пошло прахом, ибо ни санитары, ни медсестры не поймут ни единого слова.
Конвей долго — хотя, может статься, всего лишь пару-тройку секунд не мог заставить себя оторваться от интеркома, а мыслями, которые одолевали его в тот миг, при иных обстоятельствах наверняка заинтересовался бы главный психолог госпиталя. Однако он совладал с паникой, не бросился очертя голову прятаться, а принудил себя подойти к ФГЛИ, которых набилось в шлюз столько, что их можно было складывать штабелями. Знания Конвея в области физиологии тралтанов были весьма ограничены, но это его мало беспокоило, поскольку он в любой момент мог принять мнемограмму ФГЛИ. Вся сложность состояла в том, что нужно было действовать незамедлительно. У него никак не получалось сосредоточиться: мониторы желали знать, что произошло, а тралтаны, многие из которых были в сознании, оглашали воздух жалобными стонами.
— Сержант! — гаркнул Конвей и указал на ФГЛИ. — Палата четыре-Б, двести семидесятый уровень. Знаете?
Монитор кивнул. Конвей повернулся к своим помощникам-инопланетянам. С нидианином и ХЦХЛ у него ничего не вышло, сколько он не размахивал руками, и только когда он обхватил руками передние лапы одного ФГЛИ и грубо вывернул отросток, на котором у того помещались органы зрения, так, что глаза обратились в сторону двери, то сумел добиться хоть какого-то результата. В конце-концов ему, как он надеялся, удалось растолковать тралтанам, что они должны сопровождать раненых и разместить их в палате.
Поскольку и пациенты и врачи принадлежали к классу ФГЛИ, особых проблем не предвиделось. О менее удачных раскладках Конвей старался не думать. Ему поручили что? Правильно, палаты Торннастора. Вот с ними он и будет разбираться.
О'Мары в его кабинете не оказалось. Исполнявший обязанности адъютанта Кэррингтон доложил, что майор пытается распределить пациентов и персонал по видам и что он хотел встретиться с доктором Конвеем, как только тот освободится. Кэррингтон сказал еще, что, раз системы связи или не работают, или содрогаются от нечленораздельных воплей, не будет ли доктор Конвей настолько любезен, чтобы зайти попозже или немного подождать.
Десять минут спустя Конвей вышел от О'Мары с мнемограммой и направился обратно в палату четыре-Б. У него уже был кое-какой опыт работы с мнемограммами ФГЛИ. Он чувствовал себя слегка не в своей тарелке от того, что передвигался на двух ногах вместо шести, а также от того, что постоянно норовил вытянуть шею, чтобы посмотреть на движущийся предмет, вместо того, чтобы просто проводить его глазами. Но лишь очутившись в палате, он осознал, какой частью его сознания завладела мнемограмма! Он готов был немедленно бросить все и заниматься исключительно ранеными и подумал мимоходом, отчего медсестры-ФГЛИ в таком ужасе и почему он их не понимает. Что же касается медсестер-землянок — тщедушные, малопривлекательные создания, вечно суетятся и мельтешат под ногами!
Конвей приблизился к группе тщедушных созданий — впрочем, на взгляд человека, двое из медсестер были очень даже ничего — и сказал:
— Послушайте меня, пожалуйста. Мнемограмма ФГЛИ позволит мне приступить к лечению пациентов, но из-за поломки транслятора я не могу говорить ни с ними, ни с тралтанами медиками. Поэтому вам, девушки, придется во всем мне помогать.
Они глядели на него широко раскрытыми глазами, их страх постепенно улетучился, потому что некто, наделенный властью, объяснил им, что нужно делать, пускай он и требует невозможного. В палате насчитывалось сорок семь ФГЛИ, причем восьмерых только-только привезли и их следовало осмотреть в первую очередь. Медсестер же было всего трое.
— С санитарами ФГЛИ вы теперь общаться не можете, — продолжил Конвей после секундного колебания, — но система медицинской нотации у нас с ними одна и та же, поэтому, я думаю, постепенно дело наладится. Разумеется, о схватывании с лета речи не идет, но вы должны растолковать им, что от них требуется. Машите руками, рисуйте, но прежде всего пользуйтесь своими прелестными головками.
«Подсластил пилюлю», — подумал он с раскаянием. А как еще? Он ведь не психолог, не О'Мара…
Конвей прооперировал четверых раненых, и тут появился Маннон с очередным ФГЛИ на носилках. Пациентом оказался Торннастор. С первого взгляда становилось ясно, что тралтан-диагност обречен на продолжительное пребывание в неподвижности. Маннон кратко описал ранение Торннастора и свои действия, потом прибавил:
— Раз уж вы присвоили себе монополию на тралтанов, поразмыслите на досуге о послеоперационном уходе. Черт возьми, ваша палата — самая тихая во всем госпитале. Ну-ка, признавайтесь, чем вы их очаровали? Может, у вас припрятан действующий транслятор?
Конвей рассказал ему о своих попытках добиться взаимопонимания с инопланетянами.
— Не скажу, что перспектива обмениваться с медсестрами писульками во время операции особенно меня вдохновляет, — устало сострил Маннон, лицо которого посерело от утомления. — Но, похоже, какой-то смысл в этом есть. Я позабочусь, чтобы все узнали о ваших происках.
Они переложили массивную тушу Торннастора на специальную опору, подобные которой служили койками для ФГЛИ в условиях невесомости. Маннон сказал:
— Кстати, я тоже принял мнемограмму ФГЛИ — ради Торни. Сейчас у меня на очереди двое ХЦХЛ. Я и знать не знал, что бывают такие твари, но О'Мара сумел где-то раскопать их мнемограмму. Придется влезть в скафандр: та дрянь, которой они дышат, способна прикончить кого угодно, кроме них самих. Они оба в сознании, так что, чувствую, хлопот не оберешься.
Внезапно он ссутулился, уголки рта опустились книзу.
— Придумайте что-нибудь, Конвей, — проговорил он глухо. — В палатах вроде вашей, где пациенты и персонал принадлежат к одному виду, все не так плохо. Но в других, там, где смешались чуть ли не половина рас галактики, а врачи из-за ранений превратились в пациентов, творится сущий ад.
Конвей знал, что госпиталь подвергается бомбардировке: металлическая наружная обшивка гудела так, словно кто-то с чрезмерным усердием колотил в гонг. Он старался не обращать на эти звуки внимания, ибо догадывался, сколь малоприятным могут быть последствия взрывов.
— Представляю, — буркнул он. — Но у меня и так работы по горло…
— Работы по горло у всех! — перебил Маннон. — Однако должен найтись кто-то сообразительнее остальных!
«Что ему от меня нужно?» — подумал Конвей, глядя в спину Маннону, потом отвернулся и занялся следующим раненым.
Последние несколько часов в мозгу Конвея происходило нечто странное.
Сначала возникло ощущение, будто он понимает, о чем говорят тралтаны-санитары. Он решил, что причиной тому — мнемограмма ФГЛИ, которая, будучи записью мозговой деятельности медицинского светила тралтанов, снабдила его сознание множеством сведений относительно манеры речи шестиногих исполинов. Раньше он ничего подобного не замечал — может статься, из-за того, что ему никогда не доводилось лечить одновременно столько тралтанов, да и транслятор всегда был под рукой. А сейчас создались благоприятные условия для того, чтобы мнемограмма ФГЛИ больше, чем обычно, потеснила в его мозгу человека. Какой-либо борьбы за верховенство при столкновении двух личностей не наблюдалось. Все случилось как бы само собой, поскольку Конвей вынужден был много размышлять по-тралтански. Когда к нему обращались люди, он принуждал себя сосредоточиться, иначе же воспринимал их слова как бессвязный, невразумительный лепет. А ФГЛИ он понимал все лучше и лучше.
Разумеется, до совершенства было ещё далеко. Прежде всего, слоноподобные уханья и завывания достигали разума ФГЛИ, поместившегося в сознании Конвея, через человеческие уши, что приводило к неизбежным искажениям. Звуки сливались друг с другом, но все-таки он частично разбирал их, из чего следовало, что он обзавелся собственным, пускай слабеньким, транслятором, который, правда, действует лишь в одном направлении. А в одном ли? Готовясь к операции, Конвей попробовал ответить санитарам. Его второе «я» — ФГЛИ знало, как произносить слова, сам он, разумеется, умел управляться со своей артикуляцией, а голос землянина, к тому же, признавался в галактике едва ли не самым гибким и универсальным инструментом. Конвей глубоко вздохнул и открыл рот.
Первая попытка провалилась с треском. Она закончилась приступом кашля и всеобщим беспокойством в палате. Но с третьей он сумел кое-чего добиться — санитар-тралтан откликнулся на его просьбу! Остальное было делом времени. Лечение пошло намного быстрее, и шансы пациентов на благоприятный исход резко повысились. Медсестры-землянки почтительно прислушивались к диковинным звукам, которые вырывались из горла Конвея, однако, похоже, ситуация казалась им не столько напряженной, сколько потешной.
— Так, так, — изрек знакомый голос за его спиной, — пациенты на седьмом небе от счастья, а добрый доктор поддерживает их дух, изображая из себя двуногое животное. Какой ерундой вы тут занимаетесь?
Конвей осознал, что О'Мара действительно зол, поэтому предпочел ответить на вопрос и проигнорировать вступительную фразу.
— Лечу пациентов Торннастора и несколько вновь прибывших, — доложил он. — С мониторами и ФГЛИ все в порядке, и я как раз собирался попросить у вас мнемограмму ДБЛФ для раненых келгиан.
— Я лучше пошлю к ним келгианского врача, — фыркнул О'Мара, — а о других позаботятся ваши медсестры. Позвольте напомнить вам, доктор Конвей, что в госпитале триста восемьдесят четыре уровня, что множество пациентов нуждается хотя бы в предварительном осмотре и лечении, которых не может получить, потому что персонал свистит, а они чирикают! В шлюзах и даже в коридорах с пробитыми стенами накапливаются раненые, а давление падает, и им там отнюдь не весело.
— Что вы от меня хотите? — перебил его Конвей.
О'Мара почему-то разозлился ещё сильнее.
— Не знаю, доктор Конвей, — язвительно ответил он. — Я психолог. От меня сейчас толку мало, ибо большинство моих подопечных не понимает того, что я им говорю. А тех, кто понимает, я прошу придумать, как нам выбраться из этой заварухи. Но они слишком заняты своими палатами, чтобы беспокоиться о госпитале в целом. Они перекладывают ответственность на «важных шишек»…
— При данных обстоятельствах, — прервал его Конвей, — разумнее всего было бы спросить совета у диагноста.
Гнев О'Мары вполне объясним, подумал он, представляя себя на месте психолога, который не может ни выслушать пациента, ни поговорить с ним. Но за что майор сердится на него, ведет себя так, будто он, Конвей, где-то здорово напортачил?
— Торннастор не в счет, — произнес О'Мара, слегка понизив голос. — Вам, вероятно, было недосуг узнать, что двое других диагностов убиты. Что касается старших врачей, Харкнесс, Иркултис, Маннон…
— Маннон! Он не…
— Я полагал, вы знаете, — проговорил майор чуть ли не мягко, — он ведь находился всего через два уровня от вас, оперировал ХЦХЛ. Ракета раскроила стену, и кусок металла распорол ему скафандр. Тяжелая декомпрессия. Вдобавок, он успел наглотаться той отравы, которой дышат ХЦХЛ. Но жить будет.
Конвей только теперь сообразил, что затаил дыхание.
— Я рад, — сказал он.
— Я тоже, — буркнул О'Мара. — Из вышеперечисленного следует, что диагносты выбыли из строя в полном составе, а из старших врачей остались один вы. Так что будьте любезны как главный медицинский чин на текущий момент сообщить мне, что вы намерены делать.
Он выжидательно уставился на Конвея.
Конвей мысленно упрекнул себя в наивности: он-то считал, что после поломки главного транслятора ничего хуже быть просто не может. Сама мысль о том, чтобы взвалить на свои плечи такой груз, пугала его чуть ли не до смерти. Впрочем, ему вспомнились времена, когда он мечтал о том, что станет когда-нибудь начальником космического госпиталя и будет распоряжаться всей деятельностью, которая имеет отношение к медицине.
Однако в мечтах госпиталь отнюдь не виделся ему умирающим гигантом, парализованным из-за отсутствия связи между жизненно важными органами; он и не предполагал, что вокруг развернутся боевые действия, места хворых пациентов займут раненые, а медиков будет катастрофически не хватать. Но, пожалуй, признал Конвей грустно, нынешнее положение дел — единственный случай для врача, вроде него, сделаться начальником госпиталя. Он не лучший из достойнейших, он всего лишь последний, кто уцелел. Чувства его были смешанными: страх, раздражение, гордость; ему предстояло командовать госпиталем до конца его — или своих дней.
Конвей огляделся, посмотрел на ровные ряды коек, на деловитых санитаров и медсестер. В том, что в палате царит порядок, несомненно, его заслуга, однако, он начал понимать, что пытался спрятаться за хлопотами о тралтанах, пытался уйти от ответственности.
— У меня есть одна идея, — сказал он О'Маре, — но она вряд ли вам понравится, поэтому я и предлагаю пойти в ваш кабинет, чтобы вы своими громогласными возражениями не потревожили раненых.
О'Мара пристально поглядел на него. Когда майор заговорил, обнаружилось, что его голос обрел обычные саркастические нотки:
— Учтите, доктор, ко всем вашим идеям я испытываю предубеждение, потому что мой дисциплинированный рассудок не приемлет их дикости.
По дороге они встретили группу высокопоставленных офицеров-мониторов.
О'Мара сообщил Конвею, что это посланцы Дермода, которым поручено подготовить помещения для размещения штаба. Пока Дермод командовал флотом с «Веспасиана», но, едва не разлетевшись на куски заодно с «Домицианом», решил не искушать судьбу.
— Моя идея была не слишком привлекательна, — заявил Конвей, войдя в кабинет главного психолога. — Встреча с мониторами натолкнула меня на другую. Что, если мы попросим Дермода одолжить нам корабельные трансляторы?
— Не пойдет, — О'Мара покачал головой. — Я уже думал об этом.
Трансляторы того типа, который нам нужен, имеются лишь на больших кораблях и являются тем элементом, удаление которого превратит звездолеты в небоеспособные единицы. Кроме того, нам понадобится как минимум двадцать таких компьютеров, а крейсеров же осталось куда меньше. А какая глупость пришла вам на ум сначала?
Конвей пустился объяснять. Когда он умолк, О'Мара добрую минуту рассматривал его, не произнося ни слова, потом сказал:
— Считайте, что я категорически возражаю. Что, если вам так хочется, я прыгаю по столу, стучу ногами и тому подобное. Откровенно говоря, если бы не усталость, я бы именно таким образом и поступил. Вы сознаете, во что норовите меня втравить?
Откуда-то снизу донёсся скрежещущий звук. Конвей невольно вздрогнул.
— Думаю, что да, — ответил он. — Неудобство, сумятица в мыслях… Но я надеюсь более или менее избежать побочных эффектов за счет того, что позволю мнемограмме завладеть моим сознанием до тех пор, пока это будет необходимо, а затем подавлю её и стану переводить. Так оно и было с мнемограммой тралтанов, и я не вижу, почему та же самая уловка не должна сработать с ДБЛФ или кем-то еще. Язык ДБЛФ сравнительно прост, во всяком случае, мне кажется, что стонать по-келгиански будет проще, чем ухать по-тралтански.
Конвей рассчитывал, что не будет подолгу задерживаться в той или иной палате — лишь настолько, насколько окажется необходимым для разрешения проблемы перевода. Некоторые звуки инопланетной речи воспроизвести горлом будет трудновато, но он собирался попутно использовать кое-какие музыкальные инструменты. И потом, разве он единственный обратится в ходячий транслятор? Разве среди инопланетян и землян не найдется таких, кто согласится принять одну-две мнемограммы? Возможно, многие из них сделали это, но не догадались попробовать себя в качестве переводчиков.
Язык Конвея едва поспевал за стремительно мчавшимися мыслями.
— Минуточку, — перебил О'Мара. — Вот вы рассуждаете о том, что мнемограмма завладеет вашим сознанием, потом вы её подавите, заставите слушаться себя и так далее. Ну а если у вас не получится? Помнится, раньше вы работали только с двумя мнемограммами одновременно, а сейчас рветесь взять сразу несколько. — На долю секунды он замялся и продолжил:
— Вы принимаете в себя запись воспоминаний и ощущений медика-инопланетянина.
Она не стремится вытеснить вас из вашего сознания, но с перепугу вы можете решить, что так оно и есть на самом деле. Вы знаете, порой мнемограммы снимаются с весьма агрессивных существ. С теми врачами, которые впервые берут, так сказать, пачку мнемограмм, происходят странные вещи. У них начинаются головные боли, кожные болезни и прочие расстройства организма; все они имеют психосоматическую основу, но доставляют человеку немало неприятных переживаний. Мощный интеллект способен совладать с подобными явлениями, но под мощью я разумею не голую силу, которой тут явно недостаточно, а силу в соединении с гибкостью и наличие своего рода якоря, чтобы вашей собственной личности было за что зацепиться. Предположим, я одобрю вашу авантюру. Сколько мнемограмм вам понадобится?
Конвей быстро прикинул в уме. Тралтаны, келгиане, мелфиане, нидиане, растения, с которыми он познакомился перед отлетом на Этлу, и те существа, чьим лечением занимался Маннон.
— ФГЛИ, ДБЛФ, ЭЛНТ, нидиане-ДБДГ, ААЦЛ и ХЦХЛ, — сказал он. — Шесть.
О'Мара поджал губы.
— Я бы не возражал, если бы на вашем месте был диагност, — проговорил он. — Им не привыкать к разшестерению сознания. Но вы…
— Главный медицинский чин в госпитале, — перебил Конвей с усмешкой.
— Гм, — буркнул О'Мара.
В наступившей тишине слышны были человеческие голоса и разнообразные инопланетные звуки, проникавшие в кабинет из коридора. Должно быть, разговор велся на высоких тонах, ибо стены кабинета главного психолога считались звуконепроницаемыми.
— Ладно, — произнес майор, — попробуйте. Но мне совершенно не хочется потом лечить вас от шизофрении, которую вы наверняка заработаете. В наших условиях надевать на вас смирительную рубашку — непозволительная роскошь, поэтому я приставлю к вам сторожевого пса. Вас будет сопровождать ГЛНО. Вот вам и седьмая мнемограмма.
— Приликла!
— Да. Ему, поскольку он эмпат, в последние часы пришлось очень и очень несладко, а потому я вынужден был дать нашему приятелю успокоительного. Но приглядеть за вами или даже помочь он сможет.
Ложитесь.
Конвей улегся на кушетку, и О'Мара закрепил на его голове шлем. Затем майор заговорил, принялся задавать вопросы и сам на них отвечать. Конвей, заявил он, должен погрузиться в бессознательное состояние, должен проспать по крайней мере четыре часа. Быть может, прибавил психолог, он и затеял все это лишь для того, чтобы иметь возможность как следует выспаться. Ему, прибавил О'Мара, предстоит выполнить неимоверно сложную работу, от него потребуется, помимо того, чтобы быть одновременно семью существами, ещё и находиться в семи местах сразу, так что сон доктору ни капельки не помешает…
— Я думаю, обойдется, — произнес Конвей, борясь с желанием закрыть глаза. — Выучив в палате несколько основных фраз, я передам их тамошнему персоналу и отправлюсь дальше. Ведь нужно только, чтобы они понимали, когда хирург просит скальпель или зажим, а когда говорит: «Сестра, перестаньте дышать мне в затылок»…
Последним, что Конвей слышал отчётливо, были слова О'Мары:
— Шути, сынок, шути. Чувство юмора тебе ох! как пригодится…
Он очнулся в помещении, которое было слишком просторным и слишком узким, смутно знакомым и в то же время чужим. Отдохнувшим он себя не чувствовал. Под потолком, вцепившись в него шестью ножками-трубочками, висело крошечное, огромное, хрупкое, прекрасное, отвратительное существо, которое являлось кошмарным сном во плоти. Оно напоминало по виду клеллов, которыми он закусывал на дне своего озерца, и многое другое, в том числе такого же, как и он сам, обычного цинруссианина-ГЛНО. Существо затрепетало, уловив исходящее от него эмоциональное излучение. Ну, разумеется, цинруссиане — эмпаты. Вынырнув на поверхность сознания из водоворота чужих мыслей, воспоминаний и впечатлений, Конвей сказал себе, что пора приниматься за дело. Первое испытание он решил провести на Приликле, благо тот был рядом, и начал рыться в памяти, отсеивая ненужные сведения и подбираясь шаг за шагом к обретенному столь необычным путем знанию цинруссианского языка. Нет, поправил он себя, не цинруссианского, а своего родного. Он должен мыслить и чувствовать, как истинный ГЛНО. Вот как будто что-то намечается. Ох, ну и мерзость…
Он был цинруссианином, хрупким насекомоподобным существом из расы эмпатов, обитающей на планете с низкой гравитацией. Теперь он сознавал красоту пятнистого экзоскелета Приликлы, замечал юношеский отлив его полуатрофированных крылышек и то, как шевелились жвала собрата от волнения за него — него, Конвея. Ведь Конвей принадлежал к расе эмпатов и, если верить воспоминаниям, вел счастливый и здоровый образ жизни типичного ГЛНО, однако его эмпатические способности куда-то исчезли. Он видел Приликлу, но не воспринимал его эмоций; свойство, которое как бы окрашивало в разговоре в различные тона каждое слово, жест и мимику, позволяя двум цинруссианам, находящимся в пределах видимости друг друга, получать неизъяснимое наслаждение, сейчас у Конвея начисто отсутствовало.
Он помнил, что всегда умел устанавливать эмпатический контакт, но в действительности будто превратился к глухонемого. Человеческий же разум не обладал способностью к эмпатии, а потому в настоящий момент не в силах был чем-либо помочь ущемленному сознанию ГЛНО.
Приликла издал ряд щелчков. Конвей, который никогда раньше не обращался с ГЛНО без транслятора, понял, что коллега говорит ему: «Мне очень жаль» — и выражает искреннее сочувствие. Он попытался произнести подлинное имя Приликлы, которое лишь весьма приблизительно передавалось звуками универсального языка. С пятой попытки у него вышло нечто довольно-таки похожее на то, к чему он стремился.
— Отлично, друг Конвей, — похвалил Приликла. — Я не надеялся, что ваш замысел окажется успешным. Вы понимаете меня?
Конвей подыскал в голове необходимые звукоформы и осторожно проговорил:
— Да, благодарю вас.
Затем они попробовали обменяться фразами посложнее, техническими терминами, медицинскими. Что-то у Конвея получалось, что-то — нет. Тем не менее, с грехом пополам он теперь мог объясняться на пиджин-цинруссианском. Внезапно из коммуникатора послышался человеческий голос:
— Говорит О'Мара. Вы уже проснулись, доктор, поэтому опишу вкратце наше положение. Атака продолжается, но враг слегка умерил свою прыть, вернее, ему помогли её умерить наши добровольцы-инопланетяне. Среди них мелфиане, тралтаны и отряд илленсанов. Так что вам понадобится ещё мнемограмма ПВСЖ. В самом госпитале… — Последовал подробный отчёт о количестве и состоянии раненых с упоминанием номеров и местонахождений палат, а также о наличии медицинского персонала, — Решайте, с чего начать, и чем скорее решите, тем лучше. На случай, если вы чего-то не уловили, я повторю…
— Не стоит, — сказал Конвей. — Я все запомнил.
— Прекрасно. Как вы себя чувствуете?
— Ужасно. Отвратительно. И — странно.
— То есть, — подытожил О'Мара, — стандартная реакция. До связи.
Конвей отстегнул ремни, удерживающие его тело на кушетке, и шевельнул ногами. Незамедлительно его обуял панический страх, поскольку многие из тех, кто помещался в его сознании, буквально не переваривали невесомости.
Кое-как совладав с испугом, он вновь чуть было не лишился присутствия духа, когда выяснил, что его ноги почему-то не прилипают к потолку, как у Приликлы. Конвей пересилил себя и ослабил хватку, и тут заметил, что цеплялся за край кушетки бледным, дряблым отростком, ничуть не похожим на изящное жвало, какое рассчитывал увидеть. Справившись с очередным потрясением, он пересек помещение, выбрался в коридор и продвинулся по нему на расстояние в пятьдесят ярдов прежде, чем его остановили.
Санитар в зеленой форме Корпуса мониторов пожелал узнать, почему он встал с постели и из какой он вообще палаты. Выражался санитар цветисто и не слишком почтительно.
Конвей оглядел себя. Огромное, мясистое, омерзительно-розовое тело.
Вполне приличное тело, уверил его голос в мозгу, разве что немного худоватое. В довершение всего, вокруг отвратительного туловища, там, где от него отходили два нижних отростка, обмотана была белая тряпка, причем с какой целью — оставалось для Конвея загадкой. Тело выглядело нелепым и совершенно чужим.
«О Господи, — подумал Конвей, — я же забыл одеться!»
Перво-наперво Конвей собрал в кают-компании госпиталя по одному представителю от каждой расы разумных существ. У интеркомов поставили часовых-мониторов, чтобы они никого не подпускали к приборам — если, разумеется, особо настырные и мускулистые инопланетяне не принудят их к тому силой. Теперь земляне могли свободно переговариваться друг с другом по системе внутригоспитальной связи. Потом инопланетян-представителей усадили за селектор, чтобы они принимали вызовы и переадресовывали их тем, кто поймет язык сообщения. Конвей потратил почти два часа — больше, чем в любом другом месте, — составляя для операторов список синонимов, который позволит им общаться между собой, пускай даже на примитивном уровне. Двое мониторов, специалисты по языкам, которые были переданы ему в помощь, посоветовали доктору снять мнемограмму со своего семиязычного «розеттского камня» <обломок скалы с текстом на нескольких языках. — Прим. перев.>, чтобы ей могли воспользоваться остальные врачи. Эти лингвисты, заодно с Приликлой и радиотехником, сопровождали Конвея повсюду, куда бы он не направлялся, а время от времени к процессии присоединялись ещё дежурные медсестры. Словом, доктор шествовал по госпиталю с пышной свитой, но был не в том настроении, чтобы радоваться подобному стечению обстоятельств.
Что касается медицинского персонала — он состоял из землян примерно наполовину, а вот среди раненых соотношение: мониторы — инопланетяне — было уже тридцать к одному. На некоторых уровнях раненые мониторы занимала целые палаты, а присматривали за ними медсестра-землянка да несколько тралтанов или келгиан. В таких случаях Конвей без особого труда налаживал общение между медиками и спешил дальше. Но бывало и так, что медсестры и санитары относились к классам ЭЛНТ или ФГЛИ, а подопечными их были ДБЛФ, ХЦХЛ и земляне; или земляне приглядывали за ЭЛНТ, или ААЦЛ — за всеми сразу. Проще и разумнее всего было бы объединить медсестер и пациентов одного вида, но это не представлялось возможным, поскольку либо состояние пациентов не позволяло перемещать их с места на место, либо не находилось медсестер той же классификации. И тогда задача Конвея бесконечно усложнялась. Вдобавок к хронической недостаче медсестер и санитаров он столкнулся с катастрофической нехваткой врачей. Пришлось вызвать О'Мару.
— Нам не хватает врачей, — сказал Конвей. — Мне кажется, можно разрешить медсестрам самим ставить диагноз и лечить раненых, а не ждать распоряжений от того, кто и так весь в делах и заботах. Раненые продолжают поступать, и я не вижу иного-выхода, кроме как…
— Вы начальник, — перебил его О'Мара, — вам и решать.
— Хорошо, — отозвался Конвей. — И второе. Врачи осаждают меня просьбами, котят принять по две-три мнемограммы в дополнение к той, с которой в данный момент работают. Да и девочки от них не отстают…
— Нет! — возразил О'Мара. — Я видел кое-кого из ваших добровольцев: они не годятся. Врачи, которые у нас остались — либо младшие интерны, либо офицеры медицинской службы Корпуса, или инопланетяне, явившиеся вместе с подкреплениями. Никто из них не имеет опыта работы с несколькими мнемограммами, так что все они спятят в течение первого же часа. А что касается девочек, — прибавил он язвительно, — то вы, наверно, заметили, доктор, что землянки-ДБДГ обладают весьма любопытным складом ума. В частности, им присуща этакая мысленная привередливость с сексуальной подоплекой. Они могут произносить красивые слова, но ни за что не допустят в свои прекрасные головки каких-то там инопланетян. А если такое все же произойдет, результатом будет серьезное мозговое расстройство. Мой ответ — нет. До связи.
Конвей возобновил обход. Мало-помалу он начал устанавливать — хотя перевод давался ему все лучше и лучше, сам процесс был крайне утомительным. А в минуты передышек он чувствовал себя так, словно в его сознании затеяли громкий спор семеро посторонних людей, причем его собственный голос возвышался над остальными отнюдь не часто. В горле у Конвея першило — не просто продолжительное время издавать чужеродные звуки; кроме того, он проголодался. Насчет утоления голода у всех семерых его личностей имелись различные идеи. Из-за боевых действий рационы в столовых госпиталя были существенно урезаны, поэтому Конвей немного затруднился с выбором блюд, какие бы не вызвали отвращения и тошноты у его вторых «я». В конце концов, он удовлетворился сэндвичами, которые сжевал с закрытыми глазами, чтобы не увидеть невзначай их начинки, и водой с глюкозой. Вода устраивала всех.
Постепенно прием и размещение раненых были налажены на большинстве используемых уровней — пускай медленно, но они осуществлялись. Теперь Конвею предстояло организовать переноску в палаты раненых, которые находились в коридорах возле шлюзов. Он двинулся было к ближайшему шлюзу, но его неожиданно остановил Приликла. ГЛНО заявил, что доктор Конвей устал, на что тот ответил, что устали все, включая самого Приликлу. Сути же прочих возражений Конвей с его ограниченными сейчас способностями к общению не уловил, а потому попросту отмахнулся от них.
Ситуация в шлюзе мало чем отличалась от положения внутри госпиталя.
Правда, возникла дополнительная трудность — перевод приходилось вести через коммуникатор скафандра, который с завидным упорством искажал звуки.
Зато перемещение от группы к группе, когда Конвей выбрался из шлюза в открытый космос, чтобы осмотреть раненых в обломках кораблей, притянутых к госпиталю лучами захвата, происходило моментально благодаря тем же лучам.
Но внезапно взбунтовалась мелфианская частичка сознания Конвея: невесомость пугала её и под защитой стен, а снаружи повергла чуть ли не в безумие. Мелфианин, с которого сняли мнемограмму, принадлежал к классу ЭЛНТ, то есть был крабоподобной амфибией, проводившей большую часть жизни под водой, а потому ведать не ведал, что такое космос. Усилием воли Конвею удалось справиться со страхом, которым он был обязан мнемограмме ЭЛНТ и грандиозному зрелищу у себя над головой. О'Мара сообщил ему, что атака ослабевает, но, подумалось Конвею, более яростной схватки он ещё не видел.
Флоты нападающих и обороняющихся сошлись вплотную. Из-за тесноты ракетных залпов друг по другу они уже не давали. Корабли чертили небо сверкающими искорками, кружились в диком, хаотическом танце. Их силуэты различались порой настолько отчётливо, что Конвею казалось — протяни руку и хватай удравшую от хозяина модель. Они сражались вместе и поодиночке, нападали, уклонялись, ломали строй, перегруппировывались и атаковали снова. Картина сражения зачаровывала, тем паче, что велось оно в полном безмолвии. Те ракеты, которые выпускались, нацелены были на госпиталь, мишень слишком крупную, что имело смысл рассчитывать на промах; о взрывах же можно было догадываться лишь по ударной волне. Корабли применяли лучи захвата, которые цеплялись за вражеские звездолеты, будто невидимые пальцы, и замедляли их движение, а потом пускали в ход виброустановки.
Время от времени целая эскадра набрасывалась на одинокий корабль и в считанные секунды превращала его в груду металлолома. Иногда луч виброустановки поражал сначала систему искусственной гравитации и только потом — двигатель. Ускорение размазывало экипаж по стенам, и неуправляемый корабль выпадал из боя, а дальше его либо уничтожали, либо притягивали к госпиталю и искали на борту уцелевших. К тому же, металл мог пригодиться впоследствии.
Некогда гладкая и сияющая в свете звезд наружная обшивка госпиталя сейчас представляла собой нагромождение искореженных пластин, в которых зияли многочисленные отверстия с зазубренными краями. А поскольку ракеты зачастую попадали дважды или трижды в одно и то же место — именно так и был поврежден главный транслятор, — ремонтники старались забаррикадировать эти отверстия всякими обломками, чтобы реактивные снаряды не сумели проникнуть вглубь. Конвей очутился поблизости от захватной установки в тот самый миг, когда луч подтягивал к госпиталю очередной подбитый корабль. На его глазах команда спасателей выскочила из-за прикрытия шлюза, обогнула корпус звездолета и пробралась внутрь. Возвратились они минут десять спустя и не с пустыми руками.
— Доктор, — обратился к Конвею старший команды, — по-моему, я чокнулся. Мои ребята говорят, что такой твари им до сих пор не попадалось. Они хотят, чтобы вы посмотрели на нее. Знаете, обломки все одинаковы. Сдается мне, мы выудили вражеский корабль.
Шесть из семи частичек сознания Конвея не содержали каких-либо воспоминаний о войне, так что седьмая, его собственная, оказалась в меньшинстве. Впрочем, этическая сторона вопроса может подождать. Конвей быстро огляделся и сказал:
— Доставьте его на двести сороковой уровень, палата семь.
Обзаведясь мнемограммами, Конвей был вынужден беспомощно наблюдать, как пациентов, состояние которых требует вмешательства по крайней мере старшего врача, оперируют усталые до изнеможения, но преисполненные рвения существа, не обладающие необходимой квалификацией. Они сделали все, что было в их силах, однако Конвея неоднократно подмывало оттолкнуть их и взяться за скальпель самому, но он сдерживался, напоминал себе и получал напоминания от Приликлы и остальных, что его обязанность — заботиться о госпитале в целом, а не об одном конкретном пациенте. Но теперь он чувствовал, что вправе забыть об организационных хлопотах и снова стать врачом. Раз такие существа прежде на лечение не поступали, требовать от О'Мары их мнемограмму бессмысленно. Даже если существо придет в сознание, положение не изменится, ибо система трансляторов мертва. Но Конвей не собирался отказываться от своего решения.
Палата семь примыкала к отделению, где келгианский врач с помощью Мэрчисон творил чудеса с ФГЛИ, ХЦХЛ и землянами, поэтому Конвей пригласил коллег присутствовать на операции. Он присвоил новоприбывшему раненому классификацию ТРЛХ, рассмотрев особенности его строения через прозрачный скафандр, который к тому же был очень гибким. Если бы он был пожестче, раны пациента оказались бы менее серьезными, но тогда взрыв не перекрутил бы его, а разодрал на мелкие кусочки. Конвей просверлил в скафандре крошечную дырочку, взял образец воздуха и загерметизировал отверстие, а потом вложил колбу с образцом в анализатор.
— А я-то полагала, что хуже ХЦХЛ не бывает, — сказала Мэрчисон, когда он показал ей результат анализа. — Ну что ж, если надо, то воспроизведем.
— Да, пожалуйста, — ответил Конвей.
Они облачились в защитные костюмы, обычные скафандры для низкой гравитации, только их рукава заканчивались специальными перчатками, которые облегали руки словно вторая кожа. Подождав, пока палату заполнит смесь, которой дышал пациент, Конвей начал вырезать последнего из его скафандра. На спине у ТРЛХ имелся тонкий панцирь, который слегка загибался книзу и в известной степени предохранял брюхо. Четыре толстых односуставных лапы, голова с роговой оболочкой и четырьмя манипуляторами, два глубоко посаженных глаза и два рта, из уголка одного из них струйкой стекала кровь. Должно быть, ТРЛХ несколько раз ударило о металлическую поверхность. Конвей насчитал шесть трещин в панцире, причем в одном месте кости проникли в плоть, и рана сильно кровоточила. Конвей просветил тело пациента ренгеноскопом и дал знак приступать. Не то чтобы он ощущал себя готовым к операции, но медлить было нельзя — ТРЛХ истекал кровью.
Расположение внутренних органов существа показалось диковинным и собственному сознанию Конвея, и сознаниям шести личностей, с которыми он делил свой мозг. Однако мнемограмма ХЦХЛ снабдила его сведениями о возможном метаболизме созданий, дышащих столь ядовитой смесью, мелфианская мнемограмма позволила определить метод обработки лопнувшего панциря, а мнемограммы ФГЛИ, ДБЛФ, ГЛНО и ААЦЛ наделили Конвея дополнительным врачебным опытом. Впрочем, они не столько помогали, сколько мешали, то и дело кричали: «Осторожно!», и тогда Конвей замирал в неподвижности, ибо руки ему не повиновались. Теперь он пользовался не только языковыми данными, и потому справляться с посторонним влиянием становилось все сложнее. На него нахлынули многообразные переживания, умопомрачительные ощущения, отвратительные кошмары. Они накладывались друг на друга, смешивались, сливались и образовывали нечто совсем уже невообразимое.
«Главное, — твердил себе Конвей, — не забывать, что это всего лишь мнемограммы.»
Но он смертельно устал и чувствовал, что его рассудок мало-помалу поддается инопланетному помешательству. Бесчисленные воспоминания накатывали на него приливной волной — стыдливые воспоминаньица, в большинстве своем связанные с сексом, таким невероятным и чудовищно инопланетным, что Конвей едва сдерживал рвущийся из горла крик. Он сообразил вдруг, что стоит согнувшись, словно его пригибает к полу тяжелый груз. На локоть его легла рука Мэрчисон.
— Что с вами? — спросила девушка встревоженно. — Вам плохо?
Конвей покачал головой — молча, ибо не сумел подыскать нужных слов на своем родном языке, окинул её взглядом и отвернулся, сохранив в памяти облик Мэрчисон, тот облик, в котором она виделась ему, а не келгианину, мелфианину или тралтану. Он заметил в её глазах страх за себя и нашел в себе силы обрадоваться. Его порой тоже посещали довольно предосудительные мысли, которые тем не менее, были обычными человеческими мыслями, и вот сейчас он ухватился за них и овладел собой ровно настолько, насколько ему понадобилось, чтобы завершить операцию. Внезапно мозг его будто раскололся на семь частей, и он провалился в бездну семи различных преисподних. Он не запомнил того, что вытворяло в тот миг его тело, он не воспринимал окружающего и не сознавал, что Мэрчисон вытаскивает его из палаты. Девушка крепко обняла Конвея, не давая ему шевельнуться, а Приликла, подвергая опасности свое хрупкое тельце, сделал другу укол, окончательно лишивший того сознания.
Конвей очнулся под звонок интеркома в своей собственной, милой и до боли знакомой каюте. Он чувствовал себя отдохнувшим и голодным, голова была ясной, а на руке, которой он откинул одеяло, имелось, как и положено, пять розовых пальцев. Неожиданно он ощутил некую странность, которая на мгновение сбила его с толку. В госпитале было непривычно тихо.
— Чтобы избавить вас от необходимости приставать ко мне с расспросами, — донесся из интеркома усталый голос О'Мары, — скажу сразу: вы пробыли без сознания два дня. Атака закончилась, если быть точным, вчера на ранней вахте, и с тех пор не возобновлялась, так что у меня было время вдоволь налюбоваться на вашу героическую физиономию. Ради вашего же блага вас погрузили в гипнотический сон и стерли все воспоминания, поэтому можете не волноваться, что вечно будете испытывать ко мне чувство признательности. Как настроение?
— Отличное, — воскликнул Конвей. — Я не… Моя голова кажется мне такой просторной!
— Я бы мог ответить вам, что в ней у вас всегда просторно, — фыркнул О'Мара, — но, пожалуй, воздержусь.
Несмотря на то, что главный психолог старался говорить в своей излюбленной манере, по его голосу чувствовалось, что он устал до изнеможения. Однако, подумалось Конвею, О'Мара не из тех, кто устает, скорее его при очень большом желании можно довести до умственного истощения…
— Командующий флотом назначил нам с вами свидание через четыре часа, — продолжал майор. — Явка строго обязательна, тем более, что ситуация такова, что вполне можно побездельничать. Лично я собираюсь вздремнуть. До связи.
Как обнаружил Конвей, провести четыре часа в ничегонеделании не слишком-то просто. В главной столовой полным-полно было мониторов-стрелков, ремонтников, сменившихся с дежурства патрульных и медиков, которых прислали на подмогу гражданским врачам. Все они возбужденно переговаривались, возвращались к отдельным эпизодам атаки и пытались предугадать будущее. Из разрозненных обрывков фраз Конвей уяснил, что противнику удалось прижать корабли мониторов к самому госпиталю, но тут из гиперпространства вынырнула позади имперского флота эскадра илленсанов. Звездолеты Илленсы отличались громоздкостью, которая придавала им вид линкоров — пускай даже с вооружением, как у легких крейсеров; а потому внезапное появление ниоткуда десяти таких громадин посеяло среди врагов панику. Они отступили, чтобы перегруппироваться, а мониторы, которым перегруппировывать было практически нечего, занялись укреплением последней линии обороны, то есть госпиталя. Разговор за столиками касался Конвея ничуть не менее, чем любого другого, однако он не испытывал никакого желания присоединиться к нему, а вступить в беседу с немногими находившимися в зале инопланетянами не мог из-за того, что О'Мара стер из его памяти все мнемограммы, а следовательно, и познания в инопланетных языках. Медсестер же землянок монополизировали мониторы, и то сказать, ведь одна девушка приходилась на десять-двенадцать мужчин, что, впрочем, оказывало благоприятное воздействие на мораль обеих сторон. Конвей торопливо перекусил и сбежал, ибо начал сознавать, что ему тоже не хватает благоприятного влияния. Его мысли обратились к Мэрчисон. Где она, интересно, — на дежурстве, отдыхает или спит? Если спит, то ничего не поделаешь, а если на дежурстве, то он может освободить её на сегодня от этой обязанности, а когда она сменится… Как ни странно, угрызения совести по поводу задуманного служебного преступления Конвея почти не мучали. В военное время, мелькнуло у него в голове, люди обращают гораздо меньше внимания на профессиональную, да и на всякую прочую этику.
Когда он отыскал Мэрчисон, выяснилось, что её смена только что закончилась, так что злоупотреблять властью Конвею не пришлось. Тем же нарочито веселым голосом, какой был у многих посетителей столовой, откуда он удрал из-за неестественности обстановки, Конвей спросил девушку, не занята ли она, предложил прогуляться и пробормотал какую-то банальность насчет дела и потехи.
— Занята… Потеха?… Я хочу спать! — воскликнула Мэрчисон, потом прибавила спокойнее:
— Вы не… куда мы пойдем? Кругом сплошные развалины. Мне надо переодеваться?
— Рекреационный уровень как будто цел, — ответил Конвей. — Зачем? Вы и так прелестно выглядите.
Форма медсестер, синяя облегающая блуза и брюки — обтягивающие, чтобы без проблем забираться и вылезать из скафандров, — на самом деле очень шла Мэрчисон, но вид у девушки был крайне утомленный. Она расстегнула и сняла широкий белый пояс с кармашками для инструментов, избавилась от шапочки и сетки для волос, и Конвей чуть было не зарычал в голос, но поперхнулся, ибо горло все-таки слегка побаливало. Мэрчисон рассмеялась, тряхнула головой и потерла щеки, чтобы на них появился хоть какой-то румянец.
— Обещаете не задерживать меня допоздна? — справилась она весело.
По дороге к рекреационному уровню не заводить разговор на профессиональные темы было попросту невозможно. Во многих отделениях госпиталя давление опустилось ниже критической отметки, поэтому рабочие уровни были переполнены пациентами. На них не нашлось бы такого коридора, который не был бы забит ранеными. Подобного поворота событий никто, к сожалению, не предвидел, поскольку никто, опять же, не ожидал, что враг применит оружие с ограниченной убойной силой. Если бы Империя использовала атомные боеголовки, не было бы переполнения, ни, разумеется, самого госпиталя. Конвей слушал рассуждения Мэрчисон едва ли вполуха, но её, похоже, это не особенно волновало. Может статься, она его не слушала совсем. Когда они достигли рекреационного уровня, то увидели, что тот, хоть и уцелел, значительно изменился. Поскольку центр тяжести госпиталя располагался выше, та малая гравитация, которая здесь существовала, была направлена теперь вверх, и все то, что находилось в свободном состоянии, лепилось к потолку, где и создавало полупрозрачный хаос замутненной песком воды и воздушных пузырей, а сквозь него проглядывало багровое искусственное солнце.
— О, как красиво! — проговорила Мэрчисон. — И успокаивает.
Освещение придавало её коже некий теплый оттенок, который трудно было описать словами. Алые губы чуть разошлись, белизна зубов казалась как бы переливчатой, а большие глаза таинственно мерцали.
— Я бы, — заметил Конвей, — сказал «романтично».
Они оттолкнулись от пола и медленно полетели по направлению к ресторану. Внизу проплывали верхушки деревьев, навстречу попадались клубы пара, которые срывались с поверхности нагретой солнцем воды, на руках и на лицах оседали капельки влаги. Конвей поймал Мэрчисон за руку, но скорости их немного не совпадали, поэтому они начали вращаться вокруг собственного центра тяжести. Конвей согнул локоть, притянул девушку к себе. Вращение ускорилось. Он обнял Мэрчисон за талию. Она было уперлась, но вдруг прильнула к нему всем телом и принялась жадно целовать. Он отвечал ей, а пустынный пляж, утесы и багровое водяное небо оказывалось у них то над головами, то под ногами.
Конвею подумалось, что даже если бы его тело не вертелось в воздухе, он все равно не избежал бы головокружения — от поцелуя. Они приземлились на утес и, смеясь, разжали объятия, а потом, цепляясь за искусственные растения, взобрались к ресторану. В помещении царил полумрак, под прозрачной крышей и балдахинами над многочисленными столиками висели водяные шары, точно гроздья неведомых инопланетных плодов, которые взрывались, стоило Конвею или Мэрчисон задеть ненароком тот или иной столик, а задевали они их достаточно часто. И вскоре зал ресторана заполнили сотни маленьких серебристых шариков, в которых отражались попеременно то Конвей, то его спутница. Ни дать, ни взять, мир грез, подумал Конвей, мир, в котором грёзы становятся явью. В последнем можно было не сомневаться, ибо разве рядом с ним не парила смуглокожая и прекрасная медсестра Мэрчисон? Они аккуратно, чтобы не потревожить большие водяные шары, сели за столик. Конвей, одной рукой держась за стул, другую положил на ладонь Мэрчисон и сказал:
— Я хочу поговорить с вами.
Она улыбнулась, но в её улыбке сквозила легкая настороженность.
Конвей попытался заговорить, попытался высказать то, что столько раз произносил в уме, но тут же запутался и пустился изрекать что попало. Она такая красивая, сказал он, но она — глупышка, что осталась в госпитале. Он любит её, желает её и был бы счастлив, если бы сумел за эти месяцы загнать её в уголок и добиться столь нужного ему «да». Но ему, сказал он, помешали обстоятельства. Он постоянно думал о ней, даже тогда, когда оперировал ТРЛХ, и именно эти мысли помогли ему продержаться до конца. А во время бомбардировки он переживал за…
— Я тоже беспокоилась за вас, — мягко перебила Мэрчисон. — Вы были везде и всюду, и всякий раз, когда в нас попадали… Вы всегда знали, что делать, и… и я боялась, что вы заработаетесь до смерти.
Она потупилась. У Конвея пересохло во рту.
— А когда вы занялись ТРЛХ, — прибавила она, — мне показалось, что со мной рядом диагност. О'Мара сказал, семь мнемограмм… Я… Я просила у него дать мне хотя бы одну. Но он отказал, потому что, — она замялась, потому что, по его мнению, девушки допускают в себя — ну, в сознание, весьма избирательно.
— Насколько избирательно? — спросил Конвей хрипло. — Э-э… друзья не считаются?
Он невольно подался вперед и отпустил стул, и немедленно взмыл к потолку и врезался лбом в большущий водяной шар. Тот выплеснул всю свою воду ему в лицо. Конвей принялся отплевываться и размахивать руками, и тут увидел это, грубый диссонанс в гармонии грез наяву. В углу полутемного зала штабелем лежали ракеты без боеголовок. На полу их удерживали специальные зажимы, а сверку была наброшена сеть — на случай, если зажимы лопнут при взрыве. Конвей извернулся, отыскал край сети и раскинул её в воздухе подобием гамака.
— На лету как следует не поговоришь, — пробормотал он. — Иди сюда.
Быть может, сеть слишком уж напоминала паутину или в голосе Конвея прозвучало довольство хищника, наконец-то заманившего добычу в ловушку, но так или иначе — Мэрчисон заколебалась. Её ладонь, которую он сжимал в своей руке, задрожала.
— Я… Я знаю, о чем ты думаешь, — произнесла она, глядя куда-то в сторону. — Поверь, мне хочется того же, что и тебе. Но развлекаться в то время, когда в госпитале столько раненых и они продолжают прибывать — это эгоистично. Глупо, конечно, но я считаю, что сначала мы должны позаботиться о других. Вот почему…
— Спасибо, — огрызнулся Конвей, — спасибо, что напомнила мне о моих обязанностях.
— Ну, зачем ты так! — воскликнула она, прижимаясь к нему и кладя голову ему на грудь. — Я вовсе не хотела обидеть тебя. Пожалуйста, не сердись. Война… я не предполагала, что она так ужасна. Я боюсь, боюсь, что тебя убьют, а я останусь одна! Пожалуйста, обними меня и… и скажи, как мне быть…
Её глаза мерцали. Лишь увидев бегущие из них и плывущие по воздуху искорки, Конвей догадался, что она плачет. Он никогда не представлял себе Мэрчисон плачущей, а потому поспешил исполнить её просьбу. Через какое-то время он отстранил девушку от себя и проговорил:
— Я не сержусь, но если ты меня спросишь, что я чувствую, то, пожалуй, я предпочту воздержаться от ответа. Пойдем, я провожу тебя.
Однако осуществить столь благие намерение ему помешала сирена тревоги, после которой доктора Конвея по коммуникатору пригласили подойти к интеркому.
В приемном покое, где сидели когда-то за пультами управления трое нидиан, которые решали, как лучше принять пациентов и разместить их в госпитале, теперь помещался штаб обороны: двадцать мониторов бормотали что-то в микрофоны, неотрывно глядя на экраны, которые показывали имперские корабли в любом увеличении — от нулевого до пятидесятикратного.
На двух из трех главных экранов вражеские силы как будто прятались за разнообразными линиями и прочими геометрическими фигурами: это офицер-тактик пытался разработать план грядущего сражения. Третий экран выдавал картинку с наружной обшивки госпиталя. Вот промелькнула падающей звездой очередная ракета. Последовала неяркая вспышка, и поднялся крохотный фонтанчик обломков. В помещении штаба раздался неожиданно громкий металлический скрежет.
— Они забрасывают нас ракетами из-за пределов досягаемости наших орудий, — проговорил Дермод. — Вероятно, уповают на то, что к началу следующей атаки мы будем уже достаточно издерганы. А контратака приведет лишь к гибели нашего флота. Кораблей у нас осталось настолько мало, что они способны действовать только при огневой поддержке госпиталя. Значит, выбора нет: будем готовиться к…
— К чему? — перебил Конвей.
О'Мара неодобрительно фыркнул.
Дермод холодно поглядел на доктора и продолжил, обращаясь теперь к Конвею, но вовсе не отвечая на вопрос:
— Можно ожидать также, что противник организует рейды быстроходных катеров. Потери у нас будут среди мониторов, занятых обороной самого госпиталя, среди экипажей звездолетов и, быть может, среди тех, кто на нас нападает. В связи с этим, доктор, я хотел бы кое-что выяснить. По слухам, вы оперировали вражеских солдат, а в разговоре со мной утверждали, что ваши возможности на пределе…
— Какие ещё, черт побери, слухи? — воскликнул Конвей.
Лицо Дермода посуровело.
— Мне сообщали о пациентах одного и того же вида, которые лежат рядом и рады бы перекинуться словечком, но у них ничего не выходит, потому что они друг друга не понимают. Какие вы приняли меры для…
— Никаких! — огрызнулся Конвей. Его душила злоба, и он с трудом удерживался от того, чтобы не схватить Дермода за плечи и не потрясти его как безвольную куклу. Поначалу командующий флотом ему нравился, он считал Дермода толковым и вдумчивым офицером, но в последние несколько дней того словно подменили. Он как будто превратился в средоточие тех слепых и неудержимых стремлений, которые и были причиной того, что госпиталь стал ловушкой для Конвея и для всех остальных. Совещания между военными и медицинским начальством проводились сейчас ежедневно, и каждый день между Конвеем и Дермодом обязательно возникали разногласия. Впрочем, сегодня командующий флотом предпочел не отвечать резкостью на резкость. Он молча рассматривал Конвея, причем с таким выражением в глазах, что доктору подумалось, будто Дермод его вообще не видит.
О'Мара вполголоса посоветовал Конвею не валять дурака и не строить из себя благородную девицу: у Дермода хлопот полон рот и при данных обстоятельствах некоторая грубость с его стороны вполне извинительна.
— Разумеется, — произнес Дермод ледяным тоном как раз тогда, когда Конвей решил на деле быть терпимее к нему, — вы заботитесь о вражеских раненых не так, как о наших?..
— Знаете, — отозвался Конвей с таким спокойствием в голосе, что на лице О'Мары отразилась тревога, — определить, где наши, а где чужие, не слишком просто. Мелкие различия в конструкции скафандров обычно проходят незамеченными. А то, что находится внутри скафандра, как правило, не поддаётся опознанию из-за полученных ран. Звуки, которые издают раненые в промежутке между введением болеутоляющего и погружением в бессознательное состояние, перевести весьма сложно. И потом, если и существует какая-то разница, если раненый монитор чем-то и отличается от раненого врага, я не желаю об этом знать, — он почти кричал, — Нам, медикам, наплевать на всякие различия! Мы же в госпитале, черт вас возьми! Или уже нет?
— Не горячись, сынок, — буркнул О'Мара. — Конечно, мы в госпитале.
— Который временно стал боевой базой, — прибавил Дермод.
— Мне вот что непонятно. — Главный психолог явно старался унять страсти. — Почему они не применяют ракет с ядерными боеголовками?
По штабу волной прокатилась вибрация, вызванная очередным взрывом на наружной обшивке.
— Потому, майор, — сказал Дермод, не сводя взгляда с Конвея, — что госпиталь нужен им как приз. Того требуют политические интересы. Они должны овладеть форпостом ненавистных супостатов, имперский генерал должен одержать отнюдь не пиррову победу, то есть одолеть противника и закрепиться на его территории, неважно, каких она размеров, и тогда можно будет объявить, что Империя снова восторжествовала. Наши потери очень велики. Обычно в космических схватках удается госпитализировать не более десяти процентов раненых, однако нам повезло — у нас под боком госпиталь с современным медицинским оборудованием. А потери врага гораздо существеннее, по моим прикидкам, соотношение один к двадцати, так что если теперь они вдруг соберутся пальнуть по нам атомной ракетой, хотя могли поступить так и на первых порах и не потеряли бы тогда ни единого солдата, им потом придется несладко. Если император не сумеет ответить на вопросы, которые задаст ему в этом случае население, он обнаружит, что война имела не только приятные последствия…
— А почему вы не вступаете с ними в переговоры? — хрипло спросил Конвей. — Расскажите им всю правду, расскажите о раненых. Ведь нам на победу рассчитывать никак не приходится. Так почему мы не сдаемся?..
— Мы не ведем с ними переговоров, доктор, — язвительно сообщил Дермод, — потому что они не станут нас слушать. Или не поверят нам. Им известно — вернее, они так полагают, — что произошло на Этле и чем мы занимаемся в этих стенах. Что толку объяснять им, что в действительности мы не вредили, а помогали этланам, что нас вынудили воевать? На Этле вскоре после нашего ухода вспыхнули новые эпидемии, а в госпиталях, как вы, должно быть, осведомлены, не предусмотрено наличие излучателей и виброустановок. Они судят о нас не по словам, а по действиям. А наши действия, к сожалению, подтверждают те сплетни и домыслы, которые распространяются о нас с ведома и одобрения императора. Если бы они хоть чуть-чуть подумали, их наверняка удивило бы, что на нашей стороне сражается столько инопланетян. Ведь, по их мнению, наши инопланетяне забитые, замордованные существа, немногим лучше рабов. Однако добровольцы дерутся вовсе не как рабы. Но нет, Империя предпочитает логике эмоции…
— И я тоже! — воскликнул Конвей. — Я думаю о своих пациентах. Палаты переполнены. Раненые лежат в каких-то закутках, в коридорах, где в любой момент может упасть давление…
— Сдается мне, доктор, вы не способны видеть дальше собственного носа! — рявкнул Дермод. — Позвольте информировать вас, что не вам одному есть дело до пациентов, однако я, например, в отличие от вас не впадаю в сентиментальность. Если я начну думать по-вашему, то меня захлестнет ненависть к врагу и я, сам того не сознавая, примусь мечтать об отмщении.
Где-то прогремел который уже по счету взрыв. Дермод повысил голос:
— Вам наверняка известно, что Корпус мониторов является полицейским формированием, которое поддерживает порядок в Федерации посредством применения достижений психологии и прочих общественных наук. Если коротко, то наша основная задача — формировать воззрения как отдельных личностей, так и населения целых планет. Поэтому нынешняя ситуация, кучка врачей и мониторов против жесткого и прекрасно вооруженного врага, в этом отношении весьма выигрышная. Пускай Федерации понадобится какое-то время, чтобы собраться с силами и нанести ответный удар, но вы только представьте себе, доктор, какой сладостной будет месть! — Лицо командующего побледнело, черты заострились от ярости, голос сорвался на крик. — В галактической войне, доктор, захват планет невозможен. Их попросту уничтожают. И паршивая, вонючая Империя с её сорока занюханными планетками будет стерта в пыль, сокрушена и развеяна в прах!
О'Мара хранил молчание. Конвей хотел было отвернуться от Дермода и взглянуть на главного психолога, но не смог. Он и не предполагал, что ледышка-командующий способен на столь бурное проявление чувств, и где-то даже испугался, ибо отдавал себе отчёт, что от разумности и самообладания Дермода зависят его, Конвея, жизнь и судьба.
— Я сказал, что Корпус — полицейское формирование, — продолжал тот. Мы пытаемся рассматривать создавшееся положение, как обычные беспорядки, как бунт, в котором потери бунтовщиков больше, чем у полиции. Лично я считаю, что полномасштабная война неизбежна, но не желаю ненавидеть Империю. Существует разница, доктор, между поддержанием мира и разжиганием войны. И я знаю безо всяких докторишек, которые интересуются только своими пациентами, как гибнут мои люди! Так что нечего пудрить мне мозги и заставлять ненавидеть людей, виновных лишь в том, что поверили откровенной лжи! Мне плевать, — закончил Дермод, безуспешно попытавшись умерить пыл, как вы лечите раненых, но мои приказы для вас обязательны. Мы находимся на военной базе, поэтому возле вражеских раненых, которые в сознании, должна быть выставлена охрана, чтобы не произошло случаев саботажа. Все ясно, доктор?
— Так точно, сэр, — пробормотал Конвей.
Несколько минут спустя они вдвоем с О'Марой покинули Приемный покой.
Конвей чувствовал себя не в своей тарелке. Он размышлял о том, что ошибался в Дермоде и должен, вероятно, извиниться перед ним за свои дурные мысли.
— Мне нравится, когда такие, как он, выпускают пар, — неожиданно проговорил О'Мара. — Это весьма полезно с психологической точки зрения, учитывая нагрузку, которую он несет. Я рад, что вы сумели вывести его из себя.
— А я? — спросил Конвей.
— Вы, доктор, начисто лишены какой бы то ни было уравновешенности, — отозвался О'Мара сердито. — На своей новой должности вам бы следовало подавать пример терпимости, а вы быстро превращаетесь в раздражительного чинушу. Осторожнее, доктор.
Конвей искал у майора сочувствия по поводу полученной от Дермода взбучки, хоть какого-то участия, а никак не дополнительной порции замечаний. Поэтому выпад О'Мары настолько его разозлил, что, когда тот скрылся за дверью своего кабинета, Конвей все ещё не мог найти слов от возмущения.
На следующий день возможности извиниться перед командующим флотом Конвею не представилось, ибо началась атака и им обоим стало не до вежливых бесед.
«Да, — подумал Конвей с горечью, — от того, что войну назвали бунтом, количество потерь нисколько не уменьшилось».
Раненые поступали в огромных количествах, поскольку сражение развернулось всерьез. Имперские корабли вели шквальный огонь и мало-помалу окружали госпиталь плотным кольцом. Оставшиеся в распоряжении Дермода звездолеты — «Веспасиан», тралтанский линкор и легкие крейсеры с катерами — расположились рядом с госпиталем и застопорили ход. Маневрировать они не могли, потому что сократили бы тогда секторы обстрела госпитальных излучателей. Поэтому они, так сказать, встали на якоря и начали стрелять из своих орудий. Однако враги, судя по всему, стремились именно к такому повороту событий. Их корабли с быстротой, возможной лишь при заранее подготовленном маневре, незамедлительно перестроились и сосредоточили огонь на одном участке наружной обшивки госпиталя.
Ракеты вонзались в обшивку, пробивали заслоны из обломков, проникали во внутренние помещения. Виброустановки раскалывали корпуса притулившихся у шлюзов подбитых звездолетов и освобождали новые цели для ракет.
Сопротивление флота мониторов было недолгим. Массированная атака превратила их корабли в груды металлолома. Уцелевшие бросились врассыпную, оставив госпиталь без прикрытия, и тут выяснилось, что задумал противник.
Из-за строя боевых звездолетов вынырнули транспортеры.
Им навстречу устремился «Веспасиан». Он ринулся наперерез первому транспорту, который только-только показался над госпитальной обшивкой.
Относительно того, что случилось потом, ходили разные мнения. Кто утверждал, что произошел сбой в компьютере, кто — что в крейсер попал реактивный снаряд или что корабль сам напоролся на отклоненную лучом захвата ракету. Но никто не посмел обвинить капитана Вильямсона в том, что он сознательно пошел на таран, ибо Вильямсон отнюдь не отличался излишней горячностью и должен был понимать, что при сложившихся обстоятельствах такой шаг равносилен самоубийству. «Веспасиан» врезался в транспорт поблизости от кормы. На мгновение показалось, что крейсер пройдет насквозь, но вот его движение замедлилось и он замер. Над звездолетами поднялось белое облачко воздуха, и они, словно приклеенные друг к другу, начали вращаться вокруг общей оси.
На какой-то миг все будто оторопели, а затем корабли мониторов, все как один, перенесли огонь на второй транспорт. Через несколько минут в его корпусе появились три отверстия. Он дал обратный код. Третий транспорт уже спрятался за боевыми звездолетами, которые тоже отступили, но ненамного. В общем, о победе не могло быть и речи. Просто командующий имперскими силами чуть-чуть поспешил, чуть-чуть недооценил резервы госпиталя.
Лучи захвата подтянули к шлюзу «Веспасиан» заодно с протараненным им транспортом. На крейсер были отправлены спасатели, и вскоре раненых в госпитале стало прибавляться. К тому же при обстреле многие пациенты были ранены во второй или третий раз…
Доктор Приликла сопровождал спасателей. ГЛНО были самыми хрупкими из известных ксенологам Федерации существ, и трусость считалась необходимым условием их выживания. Однако Приликла смело рыскал по обломкам «Веспасиана» в поисках тех, кто остался жив. Если даже они были без сознания, от них исходило эмоциональное излучение, которое тут же улавливал маленький ГЛНО. Без него немало раненых истекло бы кровью или погибло бы от удушья в разорванных скафандрах. Но эта работа была для него как эмпата поистине адской…
Майор О'Мара был вездесущ. Если бы невесомость неожиданно исчезла, главный психолог, наверное, едва волочил бы ноги, а так о его утомлении можно было судить лишь по тому, что он частенько не замечал, куда направляется. Но в голосе его, когда он разговаривал с землянами, усталости не проскальзывало. С инопланетянами он беседовать не мог, однако им достаточно было одного его присутствия, чтобы воспрянуть духом. Они помнили те времена, когда трансляторы были в порядке и О'Мара гонял их через приборы и в хвост и в гриву.
Инопланетные медики — неуклюжие тралтаны-ФГЛИ, крабоподобные мелфиане-ЭЛНТ и все остальные — то наставляли медсестер-землянок, то помогали врачам. Они были изнурены до последней степени и, как правило, не понимали, что им говорят, но сумели спасти, тем не менее, множество жизней. А всякий раз, когда в госпиталь попадала ракета, им становилось немногим страшнее прежнего…
Доктор Конвей не выходил из главной столовой. Поскольку коридоры, которые вели на другие уровни, были или уничтожены, или забиты ранеными, единственному на весь госпиталь старшему врачу приказано было находиться в сравнительно безопасном месте. Без работы он не сидел: в столовую время от времени доставляли тяжелораненых, в основном инопланетян. В определенном отношении Конвею досталась самая большая палата и самые сложные пациенты.
Поскольку готовить пищу было некогда, все обходились сухим пайком, поэтому столовую переоборудовали, расставили в ней койки и операционные столы, прикрепив их к полу, стенам и потолку. Пациенты, будучи космонавтами, не испытывали неприятных ощущений из-за невесомости или из-за того, что над их головами — ещё один ряд коек. Это было даже удобно для тех, кто мог переговариваться.
Конвей устал настолько, что больше не чувствовал усталости. Взрывы ракет его не пугали, он успел привыкнуть к почти непрерывному скрежету раздираемого на куски металла. Он знал, разумеется, что рано или поздно бомбардировка достигнет своей цели и космический вакуум проникнет в каждый закуток госпиталя, однако мозг его отказывался делать из этого какие-либо выводы. Когда прибывали новые раненые, Конвей осматривал их, действуя машинально, только за счет выработанных практикой рефлексов. Он мало о чем размышлял или вспоминал, а когда вспоминал, то без привязки к конкретному времени. Последняя операция, ради которой ему пришлось принять четыре мнемограммы, была желанным отвлечением от монотонности остальных процедур.
Но он не помнил, провел ли он её три дня или три недели назад, и что было раньше — операция или таран «Веспасиана». Впрочем, «Веспасиан» и всё, что с ним связано, приходило Конвею на память довольно часто. Среди уцелевших при катастрофе был и майор Стиллмен. Конвей вырезал его из скафандра и выяснил, что у майора сломаны два ребра и плечевая кость и что он подвергся декомпрессии, в результате чего временно ослеп. С тех самых пор, как его принесли в палату, он расспрашивал о капитане Вильямсоне. А капитан хотел знать, что сталось с его людьми. Упакованный с головы до ног в гипс, он был в полном сознании и сразу же узнал Конвея. Но тот не мог ему помочь, ибо знал по именам далеко не всех членов экипажа, служивших на крейсере.
— Стиллмен лежит через три кровати справа от вас, — сказал Конвей, а другие раскиданы по всей палате.
Вильямсон поглядел на тех, кто висел в койках прямо над ним.
— Некоторые мне не знакомы, — проговорил он.
Конвей посмотрел на лиловый синяк под правым глазом капитана — при ударе Вильямсон с размаху стукнулся головой о внутреннюю поверхность шлема, — растянул губы в улыбке и буркнул:
— Некоторые из них могут сказать то же самое о вас.
Еще Конвей помнил второго ТРЛХ.
Его привезли на каталке, атмосферный блок которой уже заполняла та ядовитая смесь, которую пациент и его сородичи именовали воздухом.
Полученная ТРЛХ рана — перелом панциря и, как следствие, разрыв кровеносных сосудов — была видна сквозь прозрачный скафандр совершенно отчётливо. Времени на то, чтобы принимать необходимые мнемограммы, у Конвея не было, поскольку пациент на глазах истекал кровью. Конвей дал знак закрепить каталку в напольных фиксаторах и всунул руки в специальные перчатки. С коек под потолком за каждым его движением внимательно следило множество глаз. Конвей приложил руки в перчатках к прозрачному и податливому материалу, из которого была изготовлена каталочная палатка.
Тот словно прилип к перчаткам, и Конвей осторожно надавил на стенку палатки, которая отделяла друг от друга две одинаково ядовитые атмосферы, и с помощью находившихся внутри инструментов снял с пациента скафандр. При операциях в подобных палатках свобода действий, как удалось установить Конвею, когда он оперировал двоих ПВСЖ и ХЦХЛ, ограничивалась лишь наличием внутри необходимых инструментов и слабым, но ощутимым сопротивлением материала.
Он удалял осколки панциря, когда пол под его ногами подпрыгнул — где-то поблизости взорвалась очередная ракета. Несколько секунд спустя завыла сирена, что означало: в палате падает давление. Мэрчисон и врач-келгианин, единственные помощники Конвея, бросились проверять герметичность палаток тех пациентов, которые не в состоянии были проделать это самостоятельно. Падение давления было незначительным, но для ТРЛХ, который лежал на импровизированном операционном столе, оно могло оказаться смертельным, а потому Конвей заторопился. Но пока он старался извлечь кусочки костей и зашивал разорванные сосуды, палатка начала раздуваться.
Ему стало трудно держать инструменты и практически невозможно направлять их в нужное место и под нужным углом, ибо упругий материал отталкивал его руки. Разница в давлении внутри и снаружи палатки составляла всего какие-то несколько футов на квадратный дюйм, человеческие уши её едва ощущали, однако материал продолжал набухать. Конвей вынужден был отступиться. Примерно через полчаса давление восстановилось, и он снова приблизился к каталке, но было уже поздно.
В глазах у него словно помутилось, и внезапно он сообразил, что плачет. Странно, подумалось ему, слезы ведь не относятся к числу приобретенных практикой рефлексов, иначе все врачи рыдали бы над больными.
Скорее, причина их в злости на то, что погиб пациент, который по всем признакам должен был выжить, и в том изнеможении, которое не отпускает его много-много дней подряд. Увидев же лица глядевших на него раненых, Конвей пришел в полное замешательство.
Потом события как бы слились в один поток. Глаза Конвея так и норовили закрыться, и проходило сколько-то секунд, а то и минут, прежде чем он открывал их снова, хотя сам течения времени не замечал.
Легкораненые передвигались по палате, болтали с теми, кто не мог ходить, и переговаривались о чем-то между собой. Но Конвею было некогда отвлекаться на разговоры, да и голова его шла кругом от принятых мнемограмм. А в краткие промежутки отдыха его взгляд чаще всего обращался туда, где парили во сне у входа в палату Мэрчисон и врач-келгианин.
Келгианин напоминал громадный и мохнатый знак вопроса; он издавал порой тот низкий стонущий звук, какой вырывается во сне у некоторых ДБЛФ.
Мэрчисон медленно вращалась на конце десятифутового предохранительного ремня. «Интересно, — подумал Конвей с нежностью, наблюдая за плавным вращением стройного девичьего тела, — почему в невесомости спящие всегда принимают позу эмбриона?» Он сам с радостью прикорнул бы рядом, но сейчас была его очередь дежурить, а смена предстояла очень и очень нескоро: через пять минут или пять часов, в общем, через вечность. Пожалуй, надо бы чем-то заняться. Решение словно пришло откуда-то извне. Ноги повлекли Конвея в кладовую, где лежали раненые, для которых наиболее вероятным был летальный исход. Только здесь и больше нигде он позволял себе поболтать с умирающими или утешал их каким-нибудь другим, не менее бесполезным способом. Что до инопланетян, то он мог лишь надеяться, что эмпат Приликла передаст его сочувствие тому кровавому месиву, в которое превратились тела тралтана или мелфианина.
Мало-помалу и в то же время внезапно Конвей осознал, что в кладовую за ним последовали все ходячие раненые, которые вдобавок притащили за собой, как на буксире, тех, кто вынужден был пребывать в неподвижности.
Они окружили его, лица их были суровыми, решительными и почтительными.
Вперед протолкался майор Стиллмен. В здоровой руке он сжимал пистолет.
— Пора кончать, доктор, — произнес он. — Мы все согласны. — Повернув пистолет дулом к себе, он протянул его Конвею. — Возьмите, это поможет убедить Дермода, что ему лучше не выкидывать никаких фокусов и спокойно нас выслушать.
Сразу за спиной Стиллмена парила запеленутая мумия, которая оказалась капитаном Вильямсоном, рядом покачивался человек, который его сюда доставил. Капитан беседовал о чем-то со своим спутником на языке, который показался Конвею смутно знакомым. Он стал было припоминать, что это за язык, но тут пациенты снова зашевелились и задвигались, и Конвей заметил, что многие из них вооружены. Оружие находилось в особых кармашках скафандров.
Следом за ранеными Конвей выбрался в коридор, который выводил в Приемный покой. Стиллмен по дороге рассказывал ему о том, что побудило их выступить. У самого покоя майор встревоженно спросил:
— Как по-вашему, доктор… я не предатель?
Вопрос вызвал в душе Конвея такую бурю чувств, что он сумел выдавить из себя только односложное:
— Нет!
Наставляя пистолет на командующего флотом, Конвей чувствовал себя цирковым клоуном, но выбора у него, похоже, не оставалось. Он проплыл в Приемный покой, подобрался к Дермоду и держал того под прицелом до тех пор, пока не подоспели остальные. Чтобы скоротать время, он попытался объясниться с ним, но добился немногого.
— Значит, доктор, вы хотите сдаться, — проговорил тот, не глядя на пистолет, и перевел взгляд с Конвея на раненых мониторов. Вид у него был такой, как у человека, которого неожиданно подвел преданный друг. Конвей ещё раз попытал счастья.
— Не сдаться, сэр, — поправил он и показал на мужчину, который сопровождал носилки Вильямсона. — Мы… Вот ему нужен коммуникатор. Он прикажет прекратить огонь.
Запинаясь от волнения, Конвей принялся объяснять. Он начал со столкновения «Веспасиана» с транспортом. Внутренние помещения обоих кораблей оказались сметены, поэтому, хотя спасателям и было известно, что среди раненых имеются как мониторы, так и враги, им было не до того, чтобы разбираться в том, кто есть кто. Позднее же, когда легкораненые стали ходить по палате, разговаривать друг с другом и помогать лежачим, быстро выяснилось, что примерно половина из них — с борта транспорта. Как ни странно, на взаимоотношения пациентов это почти не повлияло, а медицинскому персоналу было попросту не до того. Так что все продолжалось по-прежнему: пациенты старались заменить недостававших медсестер и говорили… Ведь в палате лежали мониторы с «Веспасиана», а «Веспасиан» летал на Этлу. А его экипаж научился, разумеется в разной степени, этланскому языку; сами же этлане общались между собой на том языке, который был общеупотребительным для всех подданных Империи, подобно универсальному языку Федерации. И вот после того, как было преодолено взаимное недоверие, мониторы узнали, что на имперском транспорте присутствовали весьма высокие чины. Одним из тех, кто уцелел в катастрофе, был Хералтнор, третий по старшинству офицер флота Империи, осаждавшего космический госпиталь.
— А последние несколько дней пациенты вели мирные переговоры, закончил Конвей. — Конечно, они были неофициальными, однако мне кажется, что полковник Вильямсон и Хералтнор вполне могут считаться представителями своих сторон.
Хералтнор обратился к Вильямсону на этланском, потом наклонил гипсовый кокон так, чтобы полковник мог взглянуть в лицо командующему флотом, и сам тоже с тревогой уставился на Дермода.
— Он далеко не дурак, сэр, — сказал Вильямсон. — По звукам взрывов и по изображению на экранах он определил, что наши силы на исходе. Он говорит, что высадку десанта мы предотвратить не сможем, и мы с вами, сэр, знаем, что он прав. Он говорит, что десант, скорее всего, будет высажен через несколько часов, но настаивает не на сдаче, а на прекращении огня.
Он не хочет, чтобы победа досталась им. Он хочет лишь прекратить бойню. Он говорит, что был бы не против отделить кое в чем правду от лжи…
— Он говорит слишком много, — буркнул Дермод. На лице командующего застыло выражение сердечной муки, словно он отчаянно желал и в то же время боялся надеяться. — А вы уже и уши развесили! Почему вы не доложили мне…
— Главное не слова, — вмешался Стиллмен, — главное то, что мы делаем.
Поначалу они не верили ни единому нашему словечку. Но госпиталь отличался от того, что им о нём нарассказывали, он меньше всего напоминал камеру пыток… Ну да, наружность обманчива, а подозрительности им не занимать, но когда они увидели, что врачи и медсестры загоняют себя буквально до смерти, когда увидели его… Разговоры так и остались бы разговорами. Но то, что мы делали, то, что делал он…
— То же самое происходило в любой другой палате! — запротестовал Конвей, чувствуя, что краснеет.
— Заткнитесь, доктор, — не очень любезно попросил Стиллмен. — Он будто и не спал. Он почти не разговаривал с нами, с теми, кто был вне опасности, но то и дело заглядывал в кладовую, где лежали безнадежные. Он вытащил оттуда двоих, и их перевели к нам. Неважно, за кого они воевали, он лечил всех…
— Стиллмен, — прервал его Конвей, — не надо драматизировать!
— А последней каплей был ТРЛХ. Эти существа — добровольцы, которые сражались на стороне Империи, где не принято особо переживать за инопланетян, тем более за тех, кто воюет против ник. Но он — он боролся за ею жизнь, а когда упало давление, операция провалилась и инопланетянин умер, и они увидели его реакцию…
— Стиллмен! — рявкнул Конвей.
Однако майор не стал вдаваться в подробности. Он замолчал. Все взгляды устремились на Дермода, когда Конвей смотрел на Хералтнора.
Офицер Империи выглядел не очень внушительно: этакий заурядный седоватый мужчина средник лет с тяжелым подбородком и морщинками в уголках глаз. На Дермоде была аккуратная зеленая форма Корпуса мониторов с орденскими планками и знаками отличия. Хералтнор явно проигрывал на его фоне в своей белой безразмерной робе, какие полагались всем пациентам ДБДГ. Интересно, подумал Конвей, они отдадут честь или просто кивнут. Он ошибся в своих догадках. Противники пожали друг другу руки.
На первых порах, разумеется, не обошлось без подозрений и проволочек.
Командующий флотом Империи был уверен, что Хералтнора загипнотизировали, но когда в Космический госпиталь после прекращения огня прибыла с инспекцией группа имперских офицеров, лед недоверия проломился. Конвея, впрочем, радовало лишь то, что теперь можно было не беспокоиться насчет попадания в уцелевшие палаты вакуума. В остальном же хлопот у него и его подчиненных хватало с головой. Инженеры и ремонтники со звездолетов Империи принялись восстанавливать госпиталь, начали возвращаться из эвакуации и те, кто был отправлен, а главный транслятор снова привели в действие. Через пять недель и шесть дней после прекращения огня имперский флот покинул окрестности госпиталя, оставив на нем своих раненых по той причине, что лучше их все равно нигде не вылечат; к тому же, флоту, возможно, предстояли новые сражения.
На одной из ежедневных встреч с медицинским руководством, которое по-прежнему состояло из О'Мары и Конвея, поскольку среди недавно прилетевших не было никого старше их по званию, Дермод попытался описать сложную ситуацию простыми словами.
— Подданные Империи узнали правду об Этле, — сказал он, — и императору вряд ли удастся усидеть на троне. Но кое-где положение остается чрезвычайно запутанным, и маленькая демонстрация силы отнюдь не помешает.
Именно демонстрация силы, а не её применение. Вот почему я убедил их командующего взять с собой наших специалистов по культурным контактам. Да, мы хотим избавиться от императора, но не ценой гражданской войны, Хералтнор собрался пригласить и вас, доктор, но я объяснил ему…
— Мало того, что он спас сотни жизней, — простонал О'Мара, — и предотвратил галактическую войну, наш умненький доктор-чудотворец призван был…
— Перестаньте подначивать его, майор! — сердито проговорил Дермод. Так оно и есть на самом деле, или почти так. Если бы не он…
— Привычка, сэр, — отозвался О'Мара. — Я полагаю, в мои прямые обязанности входит следить за тем, чтобы головы не шли кругом…
Тут на экране над пультом управления, за которым, вместо привычного глазу монитора, сидел теперь оператор-нидианин, появилась мохнатая физиономия келгианина. Он сообщил, что к госпиталю приближается большой транспорт ДБЛФ, который имеет на борту медиков ФГЛИ, ЭЛНТ и самих келгиан, причем среди последних восемнадцать старших врачей. Учитывая бедственное состояние госпиталя и то, что рабочих шлюзов только три, ДБЛФ на экране выразил желание обсудить перед швартовкой вопросы размещения персонала с дежурным диагностом.
— Торннастор все ещё болен, а других… — начал было Конвей, но О'Мара легонько постучал его по плечу.
— Семь мнемограмм, — напомнил он ворчливо. — И давайте не будем ссориться, доктор.
Конвей пристально поглядел на главного психолога, его взгляд проник глубже хмурых черт и язвительного голоса. Он не был диагностом. То, к чему его вынудили обстоятельства, едва не закончилось наиплачевнейшим образом.
Однако если верить О'Маре — не сдвинутым бровям и насмешливому тону, а прикосновению руки и выражению глаз, — от почетного и ответственного звания его отделяет не так уж много времени.
Покраснев от удовольствия — Дермод, вероятно, отнес румянец на его щеках на счет подковырок О'Мары, — Конвей быстро и ловко разобрался с келгианами, а потом извинился и направился к двери. Мэрчисон сама попросила его о встрече. Итак, через десять минут на рекреационном уровне…
Выходя, он услышал, как О'Мара буркнул:
— Надо же, спас, можно сказать, космос от ужасов войны, да ещё и девушку сумел получить!
Далеко-далеко, на самом краю Галактики, там, где скопления звезд редки и царит почти абсолютная тьма, в пространстве зависло колоссальное сооружение — Главный госпиталь двенадцатого сектора. На его трехстах восьмидесяти четырех уровнях были воспроизведены условия обитания для всех разумных существ, известных Галактической Федерации: начиная с живущих на холодных метановых мирах, дышащих кислородом и хлором и кончая экзотическими созданиями, которые напрямую питаются жестким излучением.
Помимо пациентов, чье число и виды постоянно менялись, здесь находился медицинский и обслуживающий персонал, состоящий из представителей шестидесяти различных рас с шестьюдесятью разными привычками и взглядами на жизнь, телосложением и запахом.
Все, кто трудился в Госпитале, были людьми исключительно способными, самоотверженными и терпимыми по отношению ко всем без исключения разумным формам жизни — в противном случае они просто не смогли бы здесь работать.
Они гордились тем, что ни один случай не был для них слишком незначительным или слишком безнадежным, а их аппаратура и профессиональное мастерство оставались непревзойденными. Было бы немыслимо, если бы кого-то из врачей могли обвинить в том, что он чуть было не убил пациента по чистой неосторожности.
— Видимо, не так уж и немыслимо, — сухо заметил О'Мара, главный психолог Госпиталя. — Мне очень бы не хотелось так думать, а вы вообще этого не допускаете. Но, что гораздо хуже, Маннон сам убежден в собственной вине. И мне ничего не остается, как…
— Нет! — перебил Конвей, сильное волнение перехлестнуло обычно уважительное отношение к начальству. — Маннон один из лучших среди старшего персонала, вы же знаете! Он не стал бы… Я имею в виду, не тот он человек, чтобы… Он…
— Ваш хороший друг, — улыбнувшись, закончил за него О'Мара и, не дождавшись ответа, продолжил:
— Может быть, Маннон нравится мне и не в такой степени, как вам, но с профессиональной точки зрения я могу судить о нем гораздо более детально и гораздо объективней. Причем настолько, что еще пару дней назад я бы просто не поверил, что он способен на подобное. А теперь, черт побери, все это очень меня беспокоит…
Конвей его понимал. Как главный психолог, О'Мара отвечал не только за душевное здоровье всего персонала, столь разнообразного по типам и видам, но и за то, чтобы между ними не возникало никаких трений.
Даже при предельной терпимости и взаимном уважении, которые проявляли в своих взаимоотношениях сотрудники, бывали случаи, когда такие трения возникали. Порой ситуации, таившие в себе подобную опасность, возникали по неопытности или по недоразумению, а иногда у кого-нибудь мог проявиться ксенофобный синдром, который нарушал работоспособность, или душевное равновесие, или и то и другое одновременно. Один из врачей-землян, например, неосознанно боявшийся пауков, не мог заставить себя проявить по отношению к паукообразному пациенту-илленсанину ту объективность, которая необходима для нормального лечения. Задача О'Мары заключалась в том, чтобы обнаруживать и вовремя устранять подобные неприятности либо — если все другое не помогало — удалять потенциально опасного индивидуума, прежде чем трения перерастут в открытый конфликт. Борьба с нездоровым, ошибочным или нетерпимым отношением к иным существам была его обязанностью, и он исполнял ее с таким рвением, что — Конвей сам слышал — его сравнивали с древним Торквемадой. [Томас Торквемада (ок. 1420–1498) — в восьмидесятые годы ХV в. глава испанской инквизиции (великий инквизитор)] Теперь же было похоже, что этот образцовый психолог более чем встревожен. В психологии все происходящее имеет свои первопричины, и сейчас О'Мара, должно быть, размышлял, что упустил какой-то слабый, но важный сигнал — какое-то необычное слово, выражение, возможно, проявление настроения, которые вовремя предупредили бы его о том, что со старшим терапевтом Манноном происходит неладное.
Психолог откинулся назад и внимательно посмотрел на Конвея. Его серые глаза повидали так много, а аналитический ум был настолько острым, что, вместе взятое, это делало О'Мару почти телепатом.
— Несомненно, вы думаете, что я потерял хватку. Вы уверены, что проблема с Манноном в основном психологического толка, и то, что случилось, можно объяснить как-то иначе, чем халатностью. Вы можете решить, что он неутешно горюет по своей недавно умершей собаке, или придумать еще что-то не менее простое и смехотворное. Однако, по моему мнению, время, потраченное на изучение психологических аспектов, в данном случае будет потрачено впустую. Доктор Маннон был подвергнут самому тщательному обследованию. Он здоров физически и является не более сумасшедшим, чем вы или я. По крайней мере — не более, чем я…
— Спасибо, — откликнулся Конвей.
— Повторяю, доктор, — раздраженно продолжил О'Мара, — моя работа в Госпитале — вправлять мозги, а не вышибать их. Ваше назначение, если его так можно назвать, сугубо неофициальное. Поскольку физическое и психическое состояние не дают оправдание ошибке Маннона, я хочу, чтобы вы поискали другие причины — возможно, какое-то внешнее влияние, о котором он сам не подозревает. Доктор Приликла был свидетелем происшествия и, вероятно, сможет вам чем-то помочь.
У вас своеобразный ум, доктор, — закончил О'Мара, поднимаясь из-за стола, — и необычный взгляд на вещи. Мы не хотим терять доктора Маннона, однако, если вам что-то удастся — вот шанс поразить меня до смерти. Говорю это, чтобы у вас имелся дополнительный стимул…
Покидая кабинет, Конвей чувствовал легкое раздражение. О'Мара вечно подтрунивал над мнимым «своеобразием» его ума. А дело заключалось лишь в том, что в те времена, когда Конвей еще только начинал свою карьеру в Госпитале, он был очень стеснительным — особенно с медсестрами с Земли. Поэтому молодой врач чувствовал себя намного удобнее в компании представителей других рас. Сегодня он уже не был стеснительным, но по-прежнему среди фантастических выходцев с Тралтана, Илленсы и других миров друзей у него было больше, чем среди землян. Конвей признавался, что, возможно, это и выглядит «своеобразно», но для врача, работающего в таком многообразном окружении, это дает явные преимущества.
Очутившись в коридоре, Конвей связался с палатой Приликлы и, обнаружив, что маленький эмпат свободен, договорился о немедленной встрече на сорок шестом уровне — там, где находилась операционная для худлариан.
Мысли Конвея были заняты Манноном, и по пути он инстинктивно уворачивался от встречных, чтобы не оказаться растоптанным насмерть.
Нашивки старшего терапевта расчищали ему путь, пока это касалось медсестер и врачей ниже его по званию. Другое дело — высокомерные и рассеянные диагносты, способные протаранить что угодно и кого угодно, или просто члены персонала особенно крупных размеров. Например, тралтане, ФГЛИ, напоминающие приземистых шестиногих слонов; келгиане — гигантские, покрытые серебристым мехом гусеницы вида ДБЛФ, которые независимо от ранга при столкновении начинали гудеть, словно сирена, или похожие на громадных крабов ЭЛНТ с планеты Мелф IV.
Несмотря на огромные физиологические различия, большинство входящих в Федерацию разумных существ дышало кислородом. Но встречались и другие виды, которые, пересекая «чужой» уровень, представляли для пешеходов еще большую опасность, будучи одеты в защитные скафандры. Так скафандр врача ТЛТУ, дышащего перегретым паром и живущего при давлении и гравитации втрое превышающих земные, представлял собой многотонный лязгающий грузовик, который любой ценой следовало обходить подальше.
Возле люка между секциями Конвей переоделся в легкий скафандр и, пройдя через люк, оказался в желтом туманном мире дышащих хлором илленсан.
Здесь коридоры были переполнены этими выходцами с планеты Илленса. Они были без защитных одежд, а вот тралтане, келгиане и гуманоиды были облачены в скафандры — одни их носили на себе, другие на них ездили.
Далее его путь проходил через обширную емкость, где в теплой зеленоватой воде неторопливо плавали тридцатифутовые существа с Чалдерскола II. Здесь ему годился все тот же защитный костюм, только, хотя движение тут не было особенно интенсивным, передвигался он значительно медленней, так как приходилось не идти, а плыть. Тем не менее, через пятнадцать минут после того, как Конвей покинул кабинет О'Мары, он уже стоял на смотровой галерее сорок шестого уровня. С его скафандра еще скатывались капли воды, когда появился Приликла.
— Доброе утро, друг Конвей, — поздоровался маленький эмпат, ловко вспрыгнув на потолок и повиснув там на шести ногах с присосками.
Музыкальные трели и пощелкивания цинрусского языка через транслятор Конвея передавались огромному компьютеру в центре Госпиталя и возвращались в виде бесстрастного голоса, говорившего по-английски. Приликла слегка дрожал.
— Я чувствую, вам необходима помощь, доктор, — заключил он.
— Совершенно верно, — согласился Конвей, его слова переводились тем же способом и доходили до Приликлы на лишенном эмоций цинрусском. — Это касается Маннона. У меня не было времени сообщить вам подробности…
— В этом нет нужды, друг Конвей, — перебил Приликла. — Это как раз тот случай, когда трудно разобраться именно на трезвую голову. Вы, конечно, хотите знать, что я видел и чувствовал?
— Если вам это не повредит, — спросил Конвей извиняющимся тоном.
Приликла сказал, что не повредит. Однако следовало учесть тот момент, что, хотя эмпат и считался самым милым существом в Госпитале, он был тут и самым большим лгунишкой.
Он относился к классу ГЛНО — насекомое с наружной опорной системой, шестью ногами с присосками, двумя не совсем атрофировавшимися радужными крыльями и исключительными эмпатическими способностями. Только на Цинруссе, где притяжение составляло одну восьмую земного, насекомые могли вырасти до таких размеров, стать разумными и создать высокоразвитую цивилизацию. Но в Госпитале Приликла подвергался смертельной опасности большую часть рабочего дня. Повсюду, кроме собственной каюты, он был вынужден носить антигравитаторы, так как притяжение, нормальное для большинства других существ, моментально раздавило бы его в лепешку. Когда он с кем-либо разговаривал, то старался держаться вне досягаемости руки или щупальца собеседника, который непроизвольным движением мог пробить его хрупкое тело или оторвать ногу. Сопровождая кого-нибудь при обходе, он семенил рядом по стене или потолку, чтобы избежать той же участи.
Конечно, никто не хотел причинить Приликле зла — его слишком здесь любили за то, что он всегда говорил и делал окружающим только приятное.
Будучи очень чувствительным к эмоциям и чувствам других, эмпат не мог поступать иначе, так как сам испытывал тот же гнев или горе, которые вызывал у других своим необдуманным поведением. Вот поэтому маленькое существо и было вынуждено постоянно лгать и всегда быть добрым и внимательным, чтобы эмоциональное изучение окружающих было как можно более благоприятным.
Исключение составляли лишь случаи, когда он в силу профессионального долга подвергал себя боли и неприятным чувствам пациентов, либо хотел помочь своим друзьям.
Прежде чем Приликла успел заговорить, Конвей сообщил:
— Доктор, я и сам точно не знаю, что мне нужно. Но если бы вы смогли припомнить что-нибудь необычное в поведении и эмоциях Маннона или членов его бригады…
При воспоминании о той эмоциональной буре, которая разразилась в пустой сейчас операционной худлариан два дня назад, Приликла задрожал всем своим хрупким телом. Он описал положение вещей в самом начале операции.
Маленький ГЛНО не записывал худларианскую мнемограмму по своей физиологии и поэтому не мог судить о состоянии пациента со стороны, да и сам больной был под наркозом и почти ничего не изучал. Маннон и его персонал выполняли свои обязанности и, чтобы излучать, были слишком заняты. И тут со старшим терапевтом Манноном произошел… несчастный случай. Фактически, на самом деле, это были пять отдельных и вполне заметных случая.
Тело Приликлы буквально колотило.
— Я… мне очень жаль, — извинился Конвей.
— Я это знаю, — ответил эмпат и продолжил рассказ.
Чтобы наиболее эффективно работать в области операционного поля, больной содержался при частично пониженном давлении. Учитывая частоту пульса и кровяное давление пациента, здесь существовала определенная опасность. Но доктор Маннон сам предложил процедуру и, следовательно, лучше всех мог оценить степень риска. Из-за пониженного давления оперировать надо было быстро, и поначалу казалось, что все идет хорошо.
Маннон вскрыл часть гибкого хитинового покрова худларианина и занялся подкожным кровотечением, и тут он допустил первую ошибку, за которой быстро, одна за другой, последовали еще две. Приликла не мог сам определить, были ли ошибки; визуально об этом свидетельствовала эмоциональная реакция Маннона — самая страшная, которую когда-либо переносил эмпат, — именно по ней он установил, что хирург совершил серьезную, грубую оплошность.
Две следующие ошибки произошли через более продолжительные промежутки времени. Действия Маннона стали ужасающе медлительными, его движения скорее напоминали дерганье практиканта, а не работу одного из самых искусных хирургов Госпиталя. Он был настолько заторможен, что хирургическое вмешательство пришлось прекратить, и Маннон едва успел должным образом остановить операцию и поднять кровяное давление у пациента, чтобы состояние его не стало необратимым.
— …Это было весьма печально, — продолжая сильно дрожать, сказал Приликла. — Он хотел работать быстрее, но прежние ошибки лишили его уверенности в себе. Он по два раза прикидывал, как сделать простейшие вещи, вещи, которые хирург его класса сделал бы не задумываясь, автоматически.
Какое-то время Конвей оставался безмолвным, размышляя о том ужасном положении, в котором оказался Маннон. Затем он спросил:
— Было ли еще что-нибудь необычное в его чувствах? Или в чувствах операционной бригады?
— Когда источник излучает так… так, с таким отчаянием, выделить тонкие нюансы в эмоциях трудно. — Приликла заколебался. — Но у меня сложилось впечатление… эффект трудно описать… что-то вроде слабого эмоционального эха разной продолжительности.
— Вероятно, худларианская мнемограмма, — предположил Конвей. — Я и сам не раз испытывал раздвоение личности.
— Возможно, что дело могло бы быть и в этом, — сказал Приликла. В устах существа, которое неизменно и с энтузиазмом соглашалось со всем, что ему говорилось, эти снова практически означали отрицательный ответ.
У Конвея начинало складываться ощущение, что он, похоже, натолкнулся на что-то важное.
— А как насчет остальных?
— Две медсестры излучали комбинацию удивление — беспокойство — страх, указывающую на неприятные переживания. Я находился на смотровой галерее и наблюдал оба случая, причем один из них меня просто потряс…
Когда одна из медсестер поднимала поднос с инструментом, с ней чуть было не произошло несчастье. Длинный, тяжелый худларианский скальпель шестого размера, используемый для вскрытия исключительно твердого кожного покрова этих существ, по какой-то причине соскользнул с подноса. Для келгиан даже небольшая колотая или резаная рана представляет серьезную опасность. Поэтому медсестра-келгианка, увидев, что злополучное лезвие падает на незащищенную часть ее тела, сильно испугалась. Но каким-то образом — каким, учитывая форму и балансировку лезвия, сказать трудно оно упало так, что не повредило ни кожу, ни даже мех. Келгианка успокоилась и благодарила судьбу, но чувство недоумения у нее осталось.
— Могу себе представить, — сказал Конвей. — Наверно, старшая сестра устроила ей разнос. Там, где дело касается операционного персонала, маленькие ошибки могут стать причиной большого преступления…
Ноги Приликлы вновь задрожали, это был признак того, что эмпат пытается выразить легкое несогласие.
— Существо, о котором шла речь, сама была старшей операционной сестрой. Вот почему, когда другая сестра напутала с инструментом — то ли чего-то не хватало, то ли что-то было лишним, — выговор был относительно мягким. И в обоих случаях я уловил эхо-эффект, как у Маннона, только теперь он исходил от медсестер.
— Возможно, в этом что-то есть! — возбужденно воскликнул Конвей. — У них был какой-либо физический контакт с Манноном?
— Они ему ассистировали, — ответил Приликла, — и были соответствующе одеты. Так что я не вижу, судя по вашему возбуждению, то, о чем вы подумали. Извините, друг Конвей, но, мне кажется, эти эхо-эффекты, хотя они и своеобразны, не заслуживают внимания.
— Однако в них есть что-то общее, — возразил Конвей.
— Да, — согласился Приликла, — но это
— Даже если и так, — промолвил Конвей.
Два дня назад в этой операционной три человека либо допустили ошибки, либо с ними что-то случалось, при этом они излучали эмоциональное эхо, которое эмпат счел незаслуживающим внимания. Наличие случайного совпадения Конвей исключал, так как в этом отношении методы отбора кадров, применяемые О'Марой, были весьма эффективны. Но предположим, Приликла ошибается, и кто-то проник в операционную или Госпиталь, какая-то неизвестная до сих пор форма жизни, которую трудно обнаружить. Было хорошо известно, что, если в Госпитале происходило что-то странное, очень часто причины этого оказывались внешними. Однако в данный момент у Конвея не было достаточно свидетельств, чтобы выдвинуть хоть какую-то гипотезу. И первым делом было необходимо собирать факты, даже если он и упустил что-то важное для разгадки.
— Я проголодался, да и самое время побеседовать с самим человеком, — неожиданно предложил Конвей. — Давайте найдем его и пригласим на ленч.
Столовая для членов медицинского и обслуживающего персонала, которые дышали кислородом, занимала целый уровень. Когда-то помещение разделили на секции для каждого физиологического вида с помощью низко натянутых веревок. Но система сработала плохо, так как посетители разных видов часто хотели пообщаться друг с другом за столом или обнаруживалось, что в какой-то секции все места заняты, а в другой, наоборот, пустуют. Поэтому было неудивительно, что, когда они прибыли на место, перед ними встал выбор между огромным тралтанским столом со скамейками на соответствующем расстоянии и столом для мелфиан, который был удобнее, но стулья тут напоминали сюрреалистические корзины для мусора. Они выбрали второй вариант и, кое-как устроившись, приступили к обычной процедуре заказа.
— Сегодня я являюсь сам собой, — ответил Приликла на вопрос Конвея. — Мне, пожалуйста, как всегда.
Конвей набрал заказ «как всегда» — три порции чего-то, напоминающего земное спагетти, — и посмотрел на Маннона.
— У меня за душой ФРОБ и МСВК, — угрюмо сообщил тот. — Худлариане в пище непривередливы, а вот этих чертовых МСВК тошнит от всего, кроме птичьего корма! Дайте мне что-нибудь съедобное, только не говорите что, и сделайте из этого три сэндвича, чтобы я не видел начинку…
В ожидании заказа Маннон вел спокойную беседу, но, судя по тому, что Приликла трясся как лист, его спокойствие было наигранным.
— Ходят слухи, что ваша парочка пытается вытащить меня из беды, в которую я угодил. Очень мило с вашей стороны, но вы зря теряете свое драгоценное время.
— Мы так не думаем, да и О'Мара придерживается иного мнения, — возразил ему Конвей, значительно исказив истину. — О'Мара считает, что и физически, и психически вы абсолютно здоровы и что ваше поведение абсолютно для вас нехарактерно. Тут должно быть какое-то объяснение, возможно, что какое-то влияние извне, что-нибудь такое, чье присутствие или отсутствие повлияло на ваше поведение необычным образом…
Конвей подчеркнул, как мало они на сегодня знают, стараясь чтобы его слова звучали более обнадеживающе, чем он чувствовал себя на самом деле, но Маннон был отнюдь не дураком.
— Не знаю, то ли я должен испытывать благодарность за ваши усилия, то ли беспокойство о том, все ли благополучно с вашими уважаемыми головами, — сказал он, когда Конвей закончил свою речь. — Все это своеобразие и достаточно сомнительное влияние на умственные процессы извне заключается в… в… рискуя обидеть нашу Долгоножку, я все же скажу, что все своеобразие заключается в ваших умах и в том, что вы сами себе лжете. Ваши попытки найти мне оправдание становятся нелепыми!
— И это вы мне будете указывать на своеобразие моего ума! — воскликнул Конвей.
Маннон спокойно рассмеялся, но Приликла задрожал еще сильнее.
— Обстоятельства, кто-то или что-то, — повторил Конвей, — чье присутствие или отсутствие, должно быть, повлияло на ваше…
— О, боги! — взорвался Маннон. — Вы же не думаете о моей собаке!
Конвей как раз думал о собаке, но он внутренне смалодушничал, чтобы сразу это признать. Вместо этого он спросил:
— Доктор, а вы о ней думали во время операции?
— Нет! — ответил Маннон.
Наступила долгая, неловкая тишина, во время которой панели на обслуживающем устройстве скользнули в сторону и на свет появились их заказы.
Именно Маннон заговорил первым.
— Я любил этого пса, — осторожно сказал он, — то есть любил, когда был самим собой. Но последние четыре года в связи с преподавательскими обязанностями я был вынужден жить постоянно с мнемограммами МСВК и ЛСВО, а недавно Торннастор пригласил меня участвовать в своем проекте, и мне понадобились записи жителей Худлара и Мелфа. Эти мнемограммы тоже не стирались. Когда твой мозг считает, что он принадлежит пяти разным существам — пяти очень разным существам… ладно, вы сами хорошо знаете, каково это испытывать…
Конвей и Приликла знали это более чем хорошо.
Госпиталь имел все необходимое для исцеления любой известной формы разумной жизни, но один отдельный врач мог удержать в голове лишь малую толику физиологических данных, необходимых для успешного лечения.
Хирургическое мастерство зависело от способностей и практики врача, но полное знание физиологии любого пациента обеспечивалось с помощью учебной мнемограммы, которая являлась просто репликой личности какого-нибудь медицинского гения, принадлежащего к той же или подобной расе, что и больной. Если доктору с Земли приходилось лечить келгианина, ему накладывали физиологическую мнемограмму ДБЛФ, а когда лечение завершалось, запись в мозге стиралась. Единственным исключением из этого правила были старшие терапевты-преподаватели и диагносты.
Последние принадлежали к элите, это были существа, чья психика считалась достаточно устойчивой, чтобы постоянно содержать в мозге шесть, семь, а то и десять мнемограмм одновременно. Их переполненным знаниями мозгам поручались оригинальные разработки в области ксеномедицины и лечение новых болезней у ранее неизвестных пациентов.
Но записи привносили не только информацию о физиологии, но и все воспоминания и личность того, кто ею обладал. По существу диагност добровольно становился жертвой сильнейшей формы шизофрении. Существа, разделяющие один мозг, могли быть неприятными или агрессивными личностями — гении редко бывают обаятельными, — отягощенными разного рода фобиями и недостатками. Это проявлялось не только во время приема пищи. Самыми страшными были периоды, когда носитель мнемограммы расслаблялся перед сном.
Ночные кошмары инопланетян были действительно кошмарами, а их сексуальные фантазии и мечты об исполнении желаний могли заставить кого угодно возжелать, если он вообще еще оставался способен чего-нибудь осознанно желать, только одного — собственной смерти.
— …На протяжении лишь нескольких минут, — продолжал Маннон, — из свирепого лохматого зверя, намеревающегося вырвать перья с моего живота, она превращалась в безмозглый клубок шерсти, который так и хотелось растоптать одной из шести моих ног, если она не уберется с дороги к чертовой матери, и при этом она оставалась обыкновенной собакой, которой просто хотелось поиграть. Вы знаете, это было не совсем честно по отношению к дворняге. Под конец она стала очень дряхлой и сбитой с толку собакой, и я скорее рад, чем огорчен, что она умерла.
А теперь давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, — оживленно заявил Маннон. — В противном случае мы окончательно испортим ленч доктору Приликле…
Именно этим он и занимался в течение оставшегося времени, с очевидным удовольствием пережевывая пикантные слухи, дошедшие из метановых палат для СНЛУ. Конвей был несколько изумлен, каким образом происходят скандалы между разумными кристаллическими существами, живущими при минус ста пятидесяти градусах, и почему их этические недостатки так интересны для дышащего кислородом теплокровного. Если только это не одна из причин, по которой старший терапевт Маннон является без пяти минут диагностом.
Или являлся.
Если Маннон ассистировал Торннастору, главному диагносту отделения патологии (то есть старшему диагносту Госпиталя), в одном из проектов этого августейшего существа, значит, он был обязан находиться в хорошей физической и психологической форме — диагносты были очень разборчивы в своих помощниках. И все, что говорил ему главный психолог, указывало на то же самое. Но тогда что могло найти на Маннона два дня назад и заставить его вести себя так, как это было?
Пока собеседники Конвея говорили между собой, он начал понимать, что собрать необходимые показания, возможно, будет очень трудно. Вопросы, которые он должен задать, потребуют такта и каких-то объяснений, почему он этим интересуется. Его мысли все еще витали где-то вдалеке, когда Маннон и Приликла стали подниматься из-за стола. Выходя из зала, Конвей придвинулся поближе к эмпату и тихо спросил:
— Было какое-нибудь эхо, доктор?
— Никакого, — ответил Приликла, — вообще никакого.
За какие-то секунды их место заняли три келгианки. Пушистые тела серебристых гусениц украсили стулья для ЭЛНТ, их передние конечности свесились над столом так, чтобы существам было удобно принимать пищу. Одна из них была Нейдред — старшая медсестра из операционной бригады Маннона.
Конвей извинился перед друзьями и поспешил вернуться к столу.
Когда он кончил говорить, первой ответила именно Нейдред.
— Мы были бы рады помочь, сэр, но ваша просьба весьма необычна. По крайней мере она подразумевает соблюдение полной конфиденциальности…
— Но мне нужны имена, — нетерпеливо заверил Конвей. — Ошибки нужны только для статистики, никаких дисциплинарных мер принято не будет. Это неофициальное расследование, и я веду его частным образом. Единственная его цель — помочь доктору Маннону.
Естественно, они все искренне желали помочь своему шефу, и Конвей продолжил:
— Давайте просуммируем: если признать, что старший терапевт Маннон совершил крупное профессиональное нарушение, — а мы все это признаем, — то следует предположить, что его ошибка была вызвана посторонним влиянием.
Поскольку существует твердое свидетельство того, что доктор был психически нормален и не страдал какой-либо болезнью или физическим недостатком, отсюда следует, что мы должны искать постороннее воздействие — или, если быть точнее, признаки его наличия или отсутствия, — которое может оказаться психическим.
Ошибки людей, облеченных властью, всегда заметнее и серьезнее, чем ошибки подчиненных, но, если эти ошибки вызваны внешними причинами, они не ограничатся лишь неверными действиями начальства, и вот тут-то нам и нужна информация. В данном случае ошибочные действия просто неизбежны, особенно среди стажеров — все мы это понимаем. Что мы должны узнать, так это, наблюдалось ли общее или локальное увеличение числа мелких ошибок, и если наблюдалось, то конкретно где и когда это происходило.
— Должны ли мы сохранять этот разговор в тайне? — спросила одна из келгианок.
Конвей чуть не поперхнулся при мысли, что в этом заведении можно что-нибудь сохранить в тайне. К счастью, сарказм, прозвучавший в его голосе, был отфильтрован транслятором.
— Чем больше служащих Госпиталя будут поставлять об этих случаях информацию, тем лучше, — объяснил он, — просто будьте поосмотрительней.
Несколькими минутами позже он стоял уже возле другого стола и говорил что-то похожее. Затем еще один стол и еще… Сегодня он поздно вернется в свои палаты, но, к счастью, у него были хорошие ассистенты, которые были просто рады, когда им выпадал случай показать, как отлично они справляются без своего начальника.
В течение оставшегося дня особых сообщений не поступило, да он их и не ожидал, зато на следующий день представительницы младшего медицинского персонала всех видов и форм стали с подчеркнутой таинственностью подходить к нему то здесь, то там и сообщать о различных инцидентах, которые неизменно происходили с кем-нибудь другим. Конвей тщательно отмечал время и место происшествий, не проявляя при этом никакого интереса к именам и личностям, которых это касалось. Утром третьего дня, во время обхода, его отыскал Маннон.
— Конвей, вы и впрямь занялись моим делом, не так ли? — резко спросил он. — Я вам благодарен. Преданность — приятная штука, даже если она направлена не по адресу. Но я хотел бы, чтобы вы остановились. Вы нарываетесь на крупные неприятности.
— Неприятности у вас, доктор, а не у меня, — ответил Конвей.
— Это вы так считаете, — с уверенностью сказал Маннон. — Я только что от О'Мары. Он хочет вас видеть. И немедленно.
Через несколько минут ассистент О'Мары жестом указал Конвею, что тот может пройти в святая святых. При этом помощник изо всех сил пытался предупредить врача бровями о приближении неминуемого конца, одновременно выражая свое сочувствие опущенными уголками рта. Комбинация была настолько нелепой, что Конвей ничего не успел сообразить, как уже оказался перед О'Марой, на лице которого играла глупая ухмылка, означавшая крайнюю степень недовольства.
Психолог ткнул пальцем в сторону самого неудобного кресла и выкрикнул:
— Какого черта, что вы там затеяли, наводнив Госпиталь бестелесными разумными существами?!
— Что?.. — начал было ничего не понимавший Конвей.
— …Вы что, играете в дурака?! — продолжал бушевать О'Мара, не обращая внимания на попытки Конвея ответить. — Или намерены выставить дураком меня? Не перебивайте! Скажите спасибо, что вы здесь самый молодой старший врач, а ваши коллеги — отмечу, никто из них не занимается прикладной психологией — очень высоко о вас отзываются. Но подобное идиотское и безответственное поведение достойно лишь пациента психиатрической палаты!
Благодаря вам дисциплина младшего персонала катится вниз, — продолжал О'Мара уже более спокойно. — Совершать ошибки теперь стало едва ли не заранее решенным делом! Практически каждая старшая медсестра слезно меня умоляет избавить ее от чудовища! Вы только то и сделали, что придумали монстра, которого нельзя увидеть, пощупать и обнаружить. Ну, а освободить от него, естественно, святая обязанность главного психолога!
О'Мара сделал паузу, чтобы перевести дух, а когда он снова заговорил, голос его стал спокойным и почти вежливым.
— И не думайте, что вам удастся кого-нибудь обмануть. Попросту говоря, вы надеетесь, что если вокруг будет допускаться множество ошибок, то ошибка вашего друга пройдет относительно незамеченной. И прекратите открывать и закрывать рот — ваша очередь говорить еще настанет! Во всей этой ситуации меня на самом деле волнует лишь один аспект — это то, что я разделяю с вами ответственность за происходящее. Я задал вам неразрешимую задачу в надежде, что вы подступитесь к ней под новым углом зрения, углом, который принес бы нам хотя бы частичное решение, достаточное, чтобы снять нашего приятеля с крючка. Вместо этого вы создали новую проблему, пожалуй, похлеще прежней.
Возможно, из-за вполне простительного раздражения я слегка преувеличиваю, доктор, — уже совсем спокойно продолжал О'Мара, — но факт остается фактом, у вас с этим делом могут быть серьезные неприятности. Я не верю, что медсестры намеренно допускали ошибки — по крайней мере не до такой степени, чтобы это угрожало их пациентам. Но очевидно, что любое послабление в требованиях очень и очень опасно. Доктор, теперь-то вы хоть начинаете понимать, что вы натворили?
— Да, сэр, — ответил Конвей.
— Вижу, что начинаете, — сказал О'Мара с необычной для него мягкостью. — А сейчас я хотел бы узнать, почему вы это сделали. Итак, доктор?
Конвей тянул время, подбирая слова для ответа. Уже не один раз покидал он кабинет главного психолога со слегка подпаленными крыльями, но на этот раз дело, похоже, было серьезным. Общепризнанное мнение гласило, что, когда О'Мару не очень волновал вопрос, или в тех редких случаях, когда человек ему действительно нравился, психолог позволял себе расслабиться, быть несносным и демонстрировать свой дурной характер. Но если О'Мара становился тихим и вежливым, а в его голосе не слышалось сарказма, другими словами, если он начинал относиться к подчиненному скорее как к пациенту, а не как к коллеге, значит, человек увяз в неприятностях по самые уши.
Наконец Конвей начал говорить:
— Поначалу это была просто история, объясняющая мое любопытство.
Медсестры не рассказывают сказки, хотя могло сложиться впечатление, что именно этого я от них и хочу. Все, что я сделал, так это выдвинул предположение, что доктор Маннон со всех точек зрения здоров; внешнее физическое воздействие инопланетных бактерий, паразитов и им подобных я исключил из-за тщательности наших асептических процедур. Относительно его психического состояния вы, сэр, сани нас убеждали, что здесь все в порядке. Таким образом, я обосновал существование внешнего не… нематериального воздействия, которое может быть направлено как намеренно, так и непроизвольно.
У меня пока нет никакой определенной теории, — быстро продолжил Конвей. — И ни о каких бестелесных разумах я никогда не упоминал, но в операционной происходит что-то необычное, и не только когда там работает Маннон.
Он описал эффект эха, обнаруженный Приликлой в эмоциональном излучении Маннона во время операции, и подобный же эффект у Нейдред, когда произошел случай со скальпелем. Был еще и недавний инцидент с интерном с Мелфа, чей аэрозольный распылитель не стал распылять — конечности мелфиан не были приспособлены к хирургическим перчаткам, поэтому перед операцией они напыляли на них пластик. Когда интерн попытался использовать баллончик, из того просочилась, как описывал мелфианин, металлическая овсяная каша. Позднее этот баллончик так и не нашли. Возможно, что он и не существовал. Имели место и другие необычные происшествия. Ошибки, которые казались уж слишком простыми для опытного персонала, — ошибки при подсчете инструментов, падение вещей, и все это, похоже, подразумевало временные умственные расстройства, а возможно, и направленные галлюцинации.
— …На сегодня у меня недостаточно примеров, чтобы провести что-либо значащий статистический анализ, хотя их достаточно, чтобы я заинтересовался. Я бы дал вам все имена участников происшествий, если бы заранее не обещал оставить их в тайне, так как меня заботило, что вам лично захочется узнать, как они сами все это описывают.
— Возможно, доктор, — холодно сказал О'Мара. — С другой стороны, я мог бы и не захотеть оказывать профессиональную поддержку вашему разыгравшемуся воображению, расследуя подобные пустяки. Что же касается недавних происшествий со скальпелями и тому подобными предметами, то, по моему мнению, некоторым существам просто везет, некоторые временами туго соображают, а некоторые обожают морочить головы окружающим. Итак, доктор?
Конвей покрепче сжал ручки своего кресла и упрямо продолжил:
— Упавший скальпель был предназначен для ФРОБа, тип шесть. Это очень тяжелый несбалансированный инструмент. Упади он даже ручкой вперед, он вошел бы в тело Нейдред на несколько дюймов и нанес ей тяжкую глубокую рану — если бы он только вообще существовал физически! В чем я начинаю немного сомневаться. Вот почему я думаю, что стоит расширить круг этого расследования. Могу я получить разрешение на встречу с полковником Скемптоном и, если будет необходимо, с людьми из разведки Корпуса мониторов, чтобы проверить, откуда недавно прибывали корабли?
Ожидаемого взрыва не последовало. Голос О'Мары звучал даже сочувственно.
— Я никак не могу решить, — сказал он, — то ли вы искренне верите, что напали на какой-то след, то ли вы просто настолько далеко зашли, что не можете отступиться, не выставив при этом себя в нелестном свете. Что касается меня, то я уверен, что в более нелепом виде, чем сейчас, вам предстать не удастся. Доктор, не бойтесь признать, что вы были неправы, и начинайте восстанавливать урон, нанесенный дисциплине вашей безответственностью.
О'Мара ожидал ответ Конвея ровно десять секунд.
— Что ж, ладно, доктор, — произнес он после этого. — Повидайте полковника, и скажите Приликле, что я меняю его рабочий график. Это может оказаться полезным, если ваш эхо-детектор будет всегда под рукой. Коль вы настаиваете на том, чтобы корчить из себя дурака, так уж хотя бы это делайте по-людски. Ну, а потом… что ж, нам будет очень жаль, если Маннону придется уйти, и совершенно искренне, я полагаю, то же самое я должен сказать про вас. Скорее всего вы улетите одним рейсом…
Несколькими секундами позже Конвей был уже свободен.
Сначала сам же Маннон обвинил его в ненужной преданности, теперь О'Мара в свою очередь утверждает, что нынешнее положение Конвея является результатом нежелания признавать собственные ошибки. Ему предлагали выход, от которого он отказался, и теперь им все больше и больше овладевали мысли о службе в небольшом многопрофильном госпитале, а то и в госпитале на какой-нибудь планете, где появление пациента из другого мира было целым событием. От этих мыслей у Конвея неприятно засосало под ложечкой. Может быть, он действительно выстроил свою теорию на песке и отказывается это признать? Может быть, странные ошибки были частью совершенно другой головоломки, не имеющей к проблеме Маннона ни малейшего отношения. Пока он шагал по коридору, лавируя и избегая столкновений каждые несколько ярдов, в нем все больше росло желание ринуться обратно к О'Маре, со всем согласиться и, униженно попросив прощения, пообещать, что впредь он будет пай-мальчиком. Но к тому времени, когда Конвей созрел, он уже стоял перед дверью полковника Скемптона.
Управление Госпиталем и его снабжение в основном осуществлялось Корпусом мониторов, который является исполнительной и правоохранительной ветвью власти Федерации. Будучи старшим офицером Корпуса, помимо несметного количества самых разнообразных административных обязанностей, Скемптон руководил в Госпитале прибытием и отлетом кораблей. Говорил, что крышка его стола не видна из-под бумаг с тех пор, как он сюда прибыл.
Когда Конвей появился в кабинете, полковник поднял голову и поздоровался:
— Доброе утро! — Затем он снова уставился в стол и сообщил:
— Десять минут…
Но времени ушло гораздо больше. Конвей интересовался транспортом с необычных планет или кораблями, прибывшими из необычных мест. Он хотел получить данные об уровне развития медицины и техники на этих планетах и о физиологической классификации аборигенов — особенно, если там были сильно развиты психологические науки и псионика или число случаев психических заболеваний было необычайно велико.
Скемптон начал раскопки в завалах на столе.
Но за последние несколько недель все транспортные корабли, корабль «скорой помощи» и суда, привлекавшиеся к работе в аварийной службе, прибыли из миров Федерации, которые были хорошо известны и безобидны с медицинской точки зрения. Все, кроме одного — исследовательского корабля по культурным связям «Декарт». Он приземлялся, правда, очень не надолго, на самой что ни есть, необычной планете. Никто из команды судно не покидал, люки оставались закрытыми, а взятые образцы воздуха, воды и поверхностного вещества были проанализированы и признаны интересными, но безопасными. Отделение патологии Госпиталя провело более тщательный анализ и сделало то же заключение. «Декарт» прилетал сюда на короткий срок, чтобы оставить образцы и пациента…
— Пациент! — чуть ли не закричал Конвей, когда полковник достиг в своем докладе этого места.
Скемптону не надо было обладать эмпатическими способностями, чтобы узнать, о чем думает врач.
— Да, доктор, но не тешьте себя напрасными надеждами, — посоветовал полковник. — Ничего экзотичней сломанной ноги у него нет. И несмотря на тот факт, что внеземные козявки находят для себя невозможным жить на существах с других планет и это бесконечно упрощает работу ксеномедицины, корабельные медики продолжают искать исключение, которое лишний раз подтвердило бы правило. Короче говоря, он страдает лишь от того, что у него сломана нога.
— Все равно мне хотелось бы с ним встретиться, — настаивал Конвей.
— Уровень двести восемьдесят три, палата номер четыре, — сообщил полковник. — И не хлопайте, пожалуйста, дверью!
Но встречу с лейтенантом Харрисоном пришлось отложить до позднего вечера, так как Приликла заканчивал свои дела, да и у Конвея, помимо поисков гипотетических бестелесных разумных существ, были еще и другие обязанности. Однако отсрочка была даже к лучшему; во время обходов и за едой в его распоряжение поступило много новой информации, хотя, как с ней поступить, он представлял себе весьма смутно.
Он подозревал, что число ошибок, просчетов, проявлений нерасторопности было удивительным лишь потому, что прежде он этим просто не занимался. Но он считал, что даже если это и так, то все равно глупые, нелепые ошибки, о которых он узнал, в особенности среди высокопрофессионального несущего ответственность старшего персонала, были наверняка чем-то нехарактерными. И они не складывались в картину, которую он ожидал. График мест и времени происшествий должен был бы показать ограниченное пятно этой гипотетической умственной заразы на ранней стадии, расширяющееся по мере распространения болезни. Вместо этого он указывал на единственный источник, перемещавшийся в пределах определенного района — операционная худлариан и ее ближайшие окрестности. Что бы это ни было, если это вообще существовало, вело оно себя скорее как отдельная особь, а не как болезнь.
— …что является нелепостью! — сам себе возражал Конвей. — Даже я не верю в бестелесный разум — это была всего лишь рабочая гипотеза. Не настолько я глуп!
Конвей посвящал Приликлу в последние новости, пока они добирались до палаты лейтенанта. Эмпат несколько минут молча следовал по стенке, приноравливаясь к походке врача, затем обреченно сказал:
— Согласен.
Хотя бы для разнообразия Конвей предпочел бы услышать какие-нибудь резонные возражения, поэтому он больше не вымолвил ни слова, пока они не пришли к палате 283-IV.
— Не считая некоторых временных структурных повреждений, вы находитесь в отличной форме, лейтенант, — начал Конвей на тот случай, если Харрисон будет обеспокоен присутствием у своей кровати сразу двух старших терапевтов. — Мы хотели бы с вами поговорить об обстоятельствах, приведших вас в теперешнее состояние. Если вы ничего не имеете против, конечно.
— Вовсе нет, — ответил лейтенант. — С чего начать: с посадки или с того, что было до нее?
— Было бы неплохо, если бы вы для начала рассказали о самой планете.
Лейтенант кивнул и поправил подушку так, чтобы было удобнее разговаривать.
— Это была странная штуковина, — начал затем он. — Мы долго наблюдали за ней с орбиты…
Ее окрестили Митбол [Meatball — фрикаделька, тефтеля (англ.)], так как командир «Декарта» капитан Вильямсон очень усиленно противился, чтобы такую странную и неприятную планету назвали в его честь. Чтобы поверить в существование такой планеты, нужно было ее увидеть, но даже после этого ее открывателям было трудно поверить в то, что они видели.
Океаны планеты были похожи на густой, полный живности суп, а поверхность суши была почти полностью покрыта медленно передвигающимися огромными «коврами», состоящими из животной и растительной жизни. Во многих районах наблюдались выходы на поверхность минеральных пластов и почвы, которые поддерживали местную флору. Некоторые растения росли в воде на дне моря, а некоторые пускали корни в органическую поверхность «ковров». Но большая часть поверхности планеты была покрыта гигантскими живыми формациями, достигающими в некоторых местах полумили в толщину.
Они ползали, скользили и прокладывали себе путь между собой, чтобы получить доступ к необходимым растениям и минералам, или просто душили и поедали себе подобных. По ходу этой медленной борьбы живые формации вздымались холмами и опадали долинами, меняли очертания озер и морских побережий, из месяца в месяц обновляя топографию целого мира.
Специалисты с «Декарта» в целом пришли к общему мнению, что если на планете существует разумная жизнь, то она может с равной вероятностью принять одну из двух форм. Первая из них — крупная — один из гигантских живых ковров, способный укрепиться за скальные породы своей центральной частью, а края оставить подвижными для обеспечения дыхания, пищеварения и вывода экскрементов. Ему также были бы необходимы средства защиты вдоль всего обширного периметра, чтобы предотвратить столкновения с менее разумными собратьями и разгонять больших и маленьких морских хищников, которые, казалось, круглые сутки отщипывали куски от гигантов.
Вторая форма — мелкая — весьма маленькие живые существа, гладкокожие, гибкие и достаточно подвижные, чтобы жить внутри или между гигантами, не подвергаясь воздействию пищеварительных процессов последних, у которых движения и метаболизм весьма замедлены. Дома этих существ должны быть достаточно безопасны, чтобы защищать потомство и развивать науку и культуру, располагаться они должны, вероятнее всего, в пещерах и туннелях под скальными породами.
Было маловероятным, что такие цивилизации могут обладать развитой техникой. На этой нестабильной планете создание сложных индустриальных машин было просто невозможно. Инструменты, если они их вообще изобрели, должны бы быть маленькими, ручными и несложными, само же общество — очень примитивным и без глубоких корней.
— Они могут быть сильны в философии, — перебил лейтенанта Конвей.
Приликла придвинулся ближе, вздрагивая как от разгоряченности Конвея, так и от собственного возбуждения.
Харрисон пожал плечами.
— С нами был цинруссианин, — сказал он, глядя на Приликлу. — Он сообщил, что никаких признаков сложного эмоционального излучения, присущего разумным формам жизни, там нет, зато аура голода и чисто животной ярости, излучаемая едва ли не всей планетой, была настолько сильна, что эмпат почти все время прибегал к успокоительным лекарствам.
Очень может быть, что это фоновое излучение заглушило эмоции разумных существ. Ведь на любой планете разумная жизнь составляет лишь малую долю всего живого.
— Понятно, — разочарованно сказал Конвей. — Как насчет посадки?
— Капитан выбрал район, состоящий из какого-то плотного, кожистого, сухого материала. Он выглядел безжизненным и нечувствительным, так что пламя двигателей не вызвало бы чувства боли и у разумных, и у неразумных существ.
Приземлились они без приключений, и где-то в течение десяти минут ничего не происходило. Затем кожистая поверхность под ними стала постепенно прогибаться, но происходило это так медленно плавно, что корабельные гироскопы без труда удерживали вертикальное положение судна.
Они стали погружаться сначала в небольшое углубление, а потом в кратер с низкими стенками. Стенки, словно губы, сомкнулись вокруг посадочных опор.
Опоры корабля не складывались к центру корпуса, а были телескопическими.
Гидравлические механизмы и сочленения опор стали сдавать с таким звуком, словно кто-то разрывал на мелкие кусочки листовой металл.
Потом кто-то или что-то стало швырять камни. Для Харрисона это звучало почти так же, как если бы «Декарт» сидел на вершине вулкана во время извержения. Грохот стоял невероятный, и единственным способом передавать приказы было общение через радиотелефоны, работающие с максимальной громкостью. Перед стартом Харрисону приказали быстро осмотреть хвостовой отсек, нет ли там повреждений…
— …Я находился между внешней и внутренней обшивками, недалеко от дюз двигателей, как вдруг обнаружил дыру, — быстро продолжал лейтенант. — Она была около трех дюймов в поперечнике, а когда я ставил заплату, то обнаружил, что края ее намагничены. Прежде чем я успел закончить, капитан решил немедленно стартовать. Стенка кратера угрожала отхватить одну из опор. Он дал нам пятисекундную готовность…
В этом месте Харрисон сделал паузу, как бы проясняя что-то в собственной голове.
— Ну, вы понимаете, — осторожно продолжил он, — особой опасности тут не было. Мы стартовали с ускорением приблизительно полтора «же», потому что были не уверены, то ли кратер является проявлением разума — пускай даже враждебного, — то ли это непроизвольное движение какой-нибудь большой грязной твари, закрывающей пасть. Вообще мы хотели избежать ненужных повреждений в этом районе. Если бы я держался руками за пару вспомогательных поручней и у меня было, куда упереться ногой, то все было бы в порядке. Но скафандры повышенной защиты очень неуклюжи, а пять секунд не такое большое время. Руками я уцепился хорошо и стал искать опору для ноги, которая там должна была быть. Тут я ее увидел и действительно почувствовал, как мой сапог ее коснулся, но… но…
— Вы были сбиты с толку и не рассчитали расстояние, — ровным голосом закончил за него Конвей. — А возможно, вы просто себе представили, что она там была.
По другую сторону от лейтенанта снова задрожал Приликла.
— Извините, доктор, — произнес он. — Никакого эха.
— А я его и не ожидал, — ответил Конвей. — Сейчас эта штука уже в другом месте.
Харрисон переводил взгляд с одного врача на другого. Выражение его лица было озадаченным и усталым.
— Может быть, я действительно только представил, — сказал он. — Как бы то ни было, она меня не поддержала, и я упал. Во время старта посадочная опора с моей стороны оторвалась, обломки ее несущей конструкции так плотно заклинили пространство между обшивками, что выбраться я не мог.
Со стороны внутренней обшивки слишком близко проходили кабели из двигательного отсека, и они не стали рисковать и пытаться меня вырезать изнутри. Корабельный врач сказал, что лучше прилететь сюда и обратиться за помощью к вашей специальной аварийной команде. Во всех случаях мы должны были доставить вам образцы.
Конвей бросил быстрый взгляд на Приликлу и спросил лейтенанта:
— Во время обратного полета в Госпиталь цинруссианин, бывший на борту, следил за вашим эмоциональным излучением?
Харрисон покачал головой:
— В этом не было нужды. Да к тому же, несмотря на лекарства из аптечки скафандра, я испытывал боль, а для эмпата это было бы неприятно.
Никто не мог ко мне приблизиться больше, чем на несколько ярдов…
Лейтенант сделал паузу, затем тоном человека, желающего сменить неприятную для него тему беседы, радостно заявил:
— В следующий раз мы пошлем вниз беспилотный корабль, напичканный аппаратурой для связи. Если эта штуковина всего лишь абсолютно безмозглая тварь с большой пастью, соединяющейся с еще большим брюхом, то в худшем случае потеряем простую железку, а зверюга заработает несварение желудка.
Ну, а если она разумна или там есть разумные существа поменьше, которые, возможно, используют или приручили гигантов — специалисты по контактам утверждают, что такая вероятность велика, — тогда им должно стать любопытно, и они постараются с нами связаться…
— Уму непостижимо, — рассмеялся Конвей. — В настоящий момент я изо всех сил пытаюсь не думать о медицинских проблемах, которые могут возникнуть у существа размером с субконтинент. Но вернемся к нашим баранам, лейтенант Харрисон. Мы с коллегой вам очень обязаны за предоставленную информацию и надеемся, что вы не будете возражать, если мы снова к вам заглянем, чтобы…
— В любое время, — перебил Харрисон. — Рад был помочь. Понимаете, у большинства местных медсестер или манипуляторы, или щупальца, или слишком много ног… Не обижайтесь, доктор Приликла…
— Ничуть, — заверил эмпат.
— …А мои понятия об ухаживаниях достаточно старомодны, — закончил молодой человек с явно удрученным видом.
Выйдя в коридор, Конвей позвонил в жилую каюту Мэрчисон. К тому времени, когда он закончил объяснять, чего же он от нее хочет, девушка совсем проснулась.
— Через два часа я заступаю на дежурство, и у меня не будет свободного времени в течение еще шести часов, — зевая, сообщила она. — И обычно я не трачу свое драгоценное время на игры в Мата Хари с одинокими пациентами. Но если у него есть информация, которая может помочь доктору Маннону, то я вовсе не возражаю. Для этого человека я готова сделать все, что угодно.
— А как насчет меня?
— А для тебя, дорогой, почти все.
Конвей повесил трубку и обратился к Приликле:
— Что-то проникло на этот корабль. Харрисон испытывал тот же тип слабых галлюцинаций или умственное расстройство, что и наш персонал. Но я не перестаю думать об отверстии во внешней обшивке — бестелесному разуму вовсе не нужны дыры, чтобы куда-нибудь залезть. Куда это нас ведет?
Приликла не знал.
— Вероятно, я буду об этом сожалеть, — сказал Конвей, — но думаю, что надо позвонить О'Маре…
Но поначалу главный психолог не давал ему открыть рта. Только что его кабинет покинул Маннон, который сообщил, что состояние пациента с Худлара резко ухудшилось и что необходима повторная операция не позднее завтрашнего полудня. Было очевидно, что старший терапевт не питает надежд на то, что пациент выживет, но он сказал, что если на это и есть небольшая надежда, то безотлагательная операция ее значительно увеличит.
— Времени доказать свою теорию, Конвей, — закончил О'Мара, — у вас совсем немного. А теперь, что вы хотели мне сказать?
Новости о Манноне выбили Конвея из колеи настолько, что он с прискорбием понял, какими неубедительными и, что самое страшное для О'Мары, бессвязными будут его доклад и идеи по поводу происшествия на Митболе. Психолог был весьма нетерпелив с теми, кто не мог ясно выразить свои мысли.
— …И вся история настолько необычна, — неуклюже заключил Конвей. Теперь я почти уверен, что дело с Митболом не имеет никакого отношения к проблеме Маннона, если только…
— Конвей! — резко перебил его О'Мара. — Вы крайне возбуждены и ходите кругами! Вы должны понимать, что, если два необычных явления отделены друг от друга небольшим отрезком времени, то вероятность того, что они вызваны одной и той же причиной весьма велика. Меня не слишком обеспокоит, если ваша теория окажется до крайности нелепой — в конце концов, вы пришли к ней не формальным, но логическим путем, — но меня очень беспокоит ваше полное нежелание думать. Быть неправым, доктор, бесконечно предпочтительней, чем быть глупцом.
В течение нескольких секунд Конвей тяжело сопел носом, пытаясь обуздать свой гнев, чтобы иметь возможность ответить. Но О'Мара облегчил его задачу, незамедлительно дав отбой.
— Он был не очень вежлив с вами, друг Конвей, — констатировал Приликла. — К концу он был прямо-таки совсем невежлив. Это важное подтверждение его истинного к вам отношения этим утром…
Конвей против собственной воли расхохотался:
— В один прекрасный день, доктор, вы забудете кому-нибудь сказать что-то приятное, и тогда в этом Госпитале все попадают замертво.
Самым паршивым во всей этой истории было то, что они не знали, чего они ищут, а теперь время на поиски было урезано вдвое. Все, что им оставалось делать — это продолжать сбор информации и надеяться, что из этого выйдет какой-нибудь толк. Но даже вопросы, которые они задавали, звучали бессмысленно — вариации на тему: «Было ли за последние дни в ваших действиях или бездействии что-нибудь такое, что вызывало бы подозрение о постороннем влиянии на ваш мозг?» Это были корявые, глупые, почти не имеющие смысла вопросы, но они продолжали их задавать до тех пор, пока тонкие, как карандаш, лапки Приликлы не стали ватными от усталости. Физическая выносливость эмпата была пропорциональна его силе, которая практически отсутствовала, — и он не отправился отдыхать. Конвей упрямо продолжал расспросы, чувствуя, что с каждым часом становится все более усталым, злым и глупым.
Он намеренно избегал встречи с Манноном — сейчас бы это стало только деморализующим фактором.
Он позвонил Скемптону, узнать, нет ли у него доклада корабельного врача с «Декарта». Его нещадно обругали, так как у полковника по графику сейчас была середина ночи. Но Конвей обнаружил, что с тем же запросом к Скемптону уже обращался главный психолог. Причем, О'Мара мотивировал это тем, что предпочитает черпать информацию из официальных документов, а не у предвзято настроенных врачей с их бестелесными страстями. Затем произошла совершенно непредвиденная вещь — все источники информации Конвея неожиданно пересохли.
Очевидно О'Мара провел с операционным персоналом один из периодических тестов, выбрав из него тех, у кого подошли сроки. Но большинство из этих существ были очень полезны, рассказывая Конвею о своих ошибках. Никто не утверждал, что Конвей нарушил конфиденциальность и что-то нашептал О'Маре, но в то же время, если бы даме это соответствовало истине, никто бы ничего вслух все равно не сказал. Конвей чувствовал себя усталым, обескураженным и тупым, но в основном усталым. Однако время приближалось к завтраку и смысла ложиться спать уже не было.
После обхода Конвей сходил на ранний ленч с Приликлой и Манноном, а затем направился вместе с последним в кабинет О'Мары, в то время как эмпат поспешил в операционную для худлариан, чтобы проследить за эмоциональным излучением персонала во время подготовки к работе. Главный психолог выглядел слегка усталым, что было необычно, и был достаточно сварлив, что, как правило, служило хорошим признаком.
— Вы будете ассистировать старшему терапевту Маннону во время операции, доктор?
— Нет, сэр, только наблюдать, — ответил Конвей. — Но внутри операционной. Если начнется что-нибудь интересное, а я буду ассистировать, худларианская мнемограмма может сбить меня с толку, я же хочу быть начеку и…
— Начеку, он говорит! — воскликнул О'Мара уничижительным тоном. — Да вы выглядите так, будто спите прямо на ходу. — Он обратился к Маннону: — Вы почувствуете облегчение, если узнаете, что я тоже начинаю подозревать наличие кое-чего интересного. Но на этот раз я буду следить за ходом операции из наблюдательного купола. А теперь, Маннон, если вы ляжете на кушетку, я лично проведу мнемозапись худларианской пленки…
Маннон сел на край низкой кушетки. Его колени были почти на одном уровне с подбородком, руки полускрещены на груди — вся его поза напоминала человеческий эмбрион. Когда он заговорил, в голосе его звучали отчаяние и мольба.
— Смотрите. Я работал с эмпатами и телепатами много раз. Эмпаты воспринимают, но не передают эмоции, а телепаты могут общаться лишь только с себе подобными — как-то раз они попытались вступить в телепатический контакт со мной, но, кроме легкого почесывания мозгов, я ничего не ощутил.
Но в тот день в операционной я владел полным контролем над собственной умственной деятельностью — в этом я абсолютно уверен! Однако все продолжают пытаться доказать мне, что кто-то нематериальный и невидимый, кого нельзя обнаружить, повлиял на мои оценки окружающего. Было бы гораздо проще, если бы вы признали, что тот, кого вы ищете, еще и не существует, но вы все чертовски…
— Извините, — перебил О'Мара, укладывая его на спину и прилаживая тяжелый шлем. Он потратил несколько минут, закрепляя электроды, и включил установку. Глаза Маннона затуманились, и в его мозг потекли мысли и воспоминания одного из величайших физиологов Худлара.
Как раз перед тем, как полностью потерять сознание, он пробормотал:
— Беда моя в том, что независимо от того, что я говорю и делаю, вы верите только хорошему…
Через два часа они стояли посреди операционной. Маннон был облачен в тяжелый операционный скафандр, а Конвей одел более легкий, обеспеченный только гравитационными нейтрализаторами. Гравиплиты под полом создали притяжение в пять «же» — худларианская норма, в то время как давление было лишь немногим выше земного. Низкое давление почти не обеспокоило худлариан, и по сути дела они могли работать без защиты в космическом вакууме. Но если бы что-нибудь пошло катастрофически неверно и пациенту потребовалось полное давление атмосферы родной планеты, Конвею пришлось бы поспешно ретироваться. У него была прямая связь с Приликлой и О'Марой, которые находились в обсервационном куполе, и независимый канал связи с Манноном и операционной бригадой.
Неожиданно в его наушниках проскрипел голос О'Мары:
— Доктор, Приликла воспринимает эмоциональное эхо, а также излучение, указывающее на допущенные мелкие ошибки, — легкая степень беспокойства и замешательства.
— Иегуди шлет вам привет, — сказал Конвей ровным голосом.
— Кто?
— Человечек, которого нет, — ответил Конвей и продолжил, немного путаясь:
О'Мара фыркнул и сообщил Конвею:
— Несмотря на то, что я сказал Маннону в своем кабинете, реальных доказательств того, что что-либо происходит, по-прежнему нет. Мои тогдашние замечания были предназначены помочь как доктору, так и пациенту.
Я хотел поддержать у Маннона тающую уверенность в себе самом. Поэтому и для вас, и для Маннона было бы лучше, чтобы ваш человечек объявился и представился.
В этот момент в операционную ввезли больного и переложили на стол.
Руки Маннона, торчащие из рукавов тяжелого скафандра, были покрыты лишь тонким прозрачным пластиком, но если бы понадобилось полное худларианское давление, он смог бы одеть защитные перчатки в течение нескольких секунд.
Но вскрыть пациента в данных условиях означало вызвать декомпрессию внутри тела, поэтому последующие процедуры должны были проходить очень быстро.
Относящиеся к физиологическому виду ФРОБ, худлариане были низкими, плоскими существами невероятной силы и напоминали черепах с гибким панцирем. Худлариане были жесткими и снаружи, и внутри, причем настолько, что их медицина практически не знала, что такое хирургия. Если пациента нельзя было излечить с помощью медикаментов, очень часто случалось, что его нельзя излечить вообще, потому как на этой планете хирургия была трудноосуществимой, а то и вообще невозможной. Но в Госпитале, где необходимая комбинация давления и силы тяжести могла быть воспроизведена за несколько минут, Маннон и его коллеги творили чудеса на грани возможного.
Конвей наблюдал, как хирург сделал треугольный надрез в броне пациента и удалил кусок панциря. Моментально над операционным полем повис ярко-желтый туманный конус с перевернутой вершиной — мельчайшая кровяная взвесь, выбрасываемая под давлением из нескольких поврежденных капилляров.
Одна из медсестер быстро поместила пластиковый экран между местом надреза и гермошлемом Маннона, другая установила зеркало, чтобы хирург видел операционное поле. Через четыре с половиной минуты Маннон контролировал кровотечение. Он должен был это сделать за две.
Похоже, Маннон прочитал мысли Конвея, потому что сказал вслух:
— Первый раз все делалось быстрее — я думал на два-три шага вперед, вы знаете, как это бывает. Но я обнаружил, что начал делать те надрезы, очередь которых была через несколько секунд. Даже если бы это произошло единожды, все равно это достаточно плохо, но пять раз подряд!.. Я вынужден был прекратить операцию, пока не искромсал пациента.
А теперь, — добавил он голосом, полным самообвинения, — я стараюсь быть аккуратным, но результат остается прежним.
Конвей продолжал молчать.
— Такая пустяковая опухоль, — продолжил Маннон. — Так близко к поверхности и не представляет особого труда для хирургии даже у худлариан.
Просто отрезать нарост и вставить три поврежденных кровеносных сосуда в пластиковые трубки, а кровяное давление пациента и наши специальные зажимы создадут надежные перемычки, пока через несколько месяцев вены не регенерируют. Но такое!.. Вы когда-нибудь видели перештопанное лоскутное одеяло!..
Более половины опухоли — серой волокнистой массы, скорее похожей на растение, оставалось на месте. Пять главных артерий в районе операционного поля были повреждены — две по необходимости, остальные «случайно» — и соединялись трубками. Но то ли потому, что куски искусственных кровеносных сосудов были короткими, то ли плохо закреплены, а возможно, из-за артериального давления, одна из трубок частично соскочила. Единственное, что спасло пациента, то, что Маннон настоял на том, чтобы пациент продолжал находиться под наркозом. Малейшее физическое усилие могло вырвать капилляр из трубки, что вызвало бы обширное внутреннее кровоизлияние и, учитывая огромные частоту пульса и давление худлариан, смерть в пределах нескольких минут.
По радиоканалу О'Мары Конвей резко спросил:
— Какое-нибудь эхо? Вообще хоть что-нибудь?
— Ничего, — ответил О'Мара.
— Но это же нелепо! — взорвался Конвей. — Если существует разум, телесный там или бестелесный, он должен обладать определенными качествами: любознательностью, умением пользоваться инструментами и так далее. Наш Госпиталь — большое и очень интересное место, без всяких известных нам барьеров, которые ограничивали бы перемещения разыскиваемой особи. Тогда почему она осталась на месте? Почему она не разгуливала по «Декарту»? Что заставляет ее оставаться в этом районе? Может быть она напугана, глупа, а может быть действительно лишена тела?
Навряд ли на Митболе можно будет отыскать сложную технику, — быстро продолжал Конвей, — но вот то, что у них хорошо развиты философские науки, вполне вероятно. Если на борт «Декарта» проникло что-то физическое, то есть вполне определенные пределы для минимальных размеров разумного существа и…
— Доктор, если вы хотите кому-нибудь задать эти вопросы, — спокойно сказал О'Мара, — я немного на них надавлю, если что. Но времени осталось мало.
Конвей на мгновение задумался и сказал:
— Спасибо, сэр. Я хотел бы, чтобы вы вызвали сюда Мэрчисон. Она в…
— В такое время, — воскликнул О'Мара угрожающим тоном, — он хочет вызвать свою…
— В данный момент она находится у Харрисона, — отрезал Конвей. — Я хочу установить физическую связь между лейтенантом и этой операционной, даже если он никогда сюда не приближался ближе, чем на пятьдесят уровней.
Скажите ей, чтобы она у него спросила…
Это был обширный сложный многосторонний вопрос, призванный объяснить, каким образом маленькое разумное существо могло проникнуть в этот район незамеченным. Это был так же глупый вопрос, ибо любой разум, воздействующий и на землян, и на инопланетян, в равной степени, не мог быть не обнаружен таким эмпатом, как Приликла. Это возвращало его туда, откуда он начинал с нематериальным «чем-то», которое не желало, или не могло выйти за пределы операционной.
— Харрисон говорит, что во время полета обратно у него часто были видения, — неожиданно прозвучал голос О'Мары. — Он говорит, что корабельный врач счел это нормальным, учитывая, сколько лекарств в него вкатила аптечка. Он также сообщает, что был полностью без сознания, когда его сюда доставили, и не знает как и где он попал в Госпиталь. А теперь, доктор, полагаю надо связаться с приемным отделением. Я вас подключаю к линии на тот случай, если я буду задавать не те вопросы…
Через несколько секунд ровный голос, который мог принадлежать кому угодно, медленно произнес через транслятор:
— Лейтенант Харрисон не был принят в Госпиталь согласно обычной процедуре. Будучи офицером Корпуса мониторов, чье медицинское прошлое известно до мелочей, он был принят через служебный люк номер пятнадцать под ответственность майора Эдвардса.
Эдвардса не было на месте, но в его кабинете заверили, что он будет через несколько минут.
Как-то сразу Конвей захотел отступиться. Пятнадцатый люк был слишком далеко — трудное, сложное путешествие, включающее три крупных смены окружающей среды. Их гипотетическому пришельцу, который не был знаком с Госпиталем, чтобы отыскать дорогу в операционную, пришлось бы захватить над кем-то мысленный контроль и заставить принести себя сюда. Но если бы это было так, Приликла обнаружил бы его присутствие. Приликла мог обнаружить любое существо, которое хоть как-то мыслило — от самого маленького насекомого до особи, находящейся в глубокой коме. Ни одно живое существо не могло полностью выключить свой мозг и по-прежнему оставаться живым.
А это значило, что пришелец может быть и неживым!
В нескольких футах от Конвея Маннон подал сигнал медсестре, чтобы та встала около атмосферного вентиля. Резкое повышение давления до нормального худларианского уменьшило бы любое возникшее кровотечение, но при этом Маннон не смог бы работать без тяжелых перчаток. Но не только это — повышение давления ограничивало операционное поле пределами вскрытого участка, где движение, передаваемое органам от расположенного поблизости сердца, делало тонкую работу невыполнимой. В настоящее время переплетение кровеносных сосудов было разобрано, обработано соответствующим образом и относительно неподвижно.
И тут вдруг все-таки случилось. Ярко-желтый фонтан крови ударил в стекло гермошлема Маннона так сильно, что послышался вполне отчетливый шлепок. Находясь под огромным давлением крови и из-за высокой частоты пульса, поврежденная вена змеилась во все стороны, словно никем не удерживаемый миниатюрный шланг. Маннон ухватил ее, потерял и попробовал поймать снова. Фонтан превратился в тонкую волнистую струйку и прекратился. Медсестра около вентиля с явным облегчением расслабилась, а та, что стояла рядом с врачом, протерла стекло его гермошлема.
Маннон слегка подался назад, пока операционное поле осушалось тампонами. Сквозь стекло шлема было видно, как странно горят его глаза, контрастируя с белой, мокрой от пота, маской на его лице. Теперь время стало важным фактором. Худлариане были крепкими созданиями, но и у них был предел — выдержать декомпрессию до бесконечности они не могли. Постепенно начинался приток телесной жидкости к разрезу в панцире, ущемились расположенные поблизости жизненно важные органы, и еще больше повышалось давление крови. Чтобы пройти успешно, операция должна была длиться не дольше получаса, а только с момента вскрытия пораженного места прошло уже больше половины отпущенного времени. Даже если опухоль была бы вырезана, ее удаление влекло за собой повреждение находящихся под ней сосудов, и прежде, чем закончить операцию, Маннон должен был с большой осторожностью привести их в порядок.
Все они знали, что скорость является наиважнейшим фактором, но Конвею вдруг показалось, что он смотрит фильм, который демонстрируется с постоянно увеличивающейся скоростью. Руки Маннона двигались быстрее, чем Конвею когда-либо доводилось видеть. И еще быстрее…
— Мне это не нравится, — резко воскликнул О'Мара. — Похоже к нему вернулась уверенность, но скорее всего он просто перестал беспокоиться — о себе, я имею в виду. Очевидно, что за пациента он волнуется по-прежнему, хотя у того есть очень немного шансов. Но самое трагичное заключается в том, что, как сказал мне Торннастор, их у него никогда особо и не было.
Если бы не вмешательство вашего гипотетического друга, Маннон не слишком бы переживал по поводу потери именно этого пациента — это было бы лишь одной из очень малочисленных неудач. Когда он поскользнулся первый раз, это поколебало его уверенность в себе, а сейчас он…
— Кто-то заставил его поскользнуться, — твердо заявил Конвей.
— Вы пытались его в этом убедить, ну и каков результат? — парировал психолог. — Приликла серьезно нервничает, и его дрожь становится все хуже и хуже с каждой минутой. А Маннон является, или являлся, исключительно уравновешенным человеком. Я не думаю, что серьезными, самоотверженными людьми, для которых профессия — это вся их жизнь, трудно предсказать, что может случиться.
— Говорит Эдвардс, — раздался голос. — Что там у вас?
— Давайте, Конвей, — распорядился психолог. — Вопросы будете задавать вы. У меня сейчас голова занята другими вещами.
Волокнистый нарост удален был чисто, но при этом было повреждено множество мелких капилляров, и работа по их восстановлению была самой сложной из того, что до сих пор было сделано. Вставлять поврежденные концы в трубки — достаточно глубоко, чтобы они опять не повыскакивали, когда восстановится циркуляция — было сложной, повторяющейся, изматывающей нервы процедурой.
Оставалось восемьдесят минут.
— Я хорошо помню Харрисона, — ответил далекий голос Эдвардса, когда Конвей объяснил, что он хотел бы узнать. — Его скафандр был поврежден только на ноге, поэтому мы не могли его списать — этот тип скафандров укомплектован полным набором инструментов, средств для выживания, и они очень дорогие. Ну, и естественно, мы его дезинфицировали! Правила строго указывают, что…
— И все же он мог быть носителем какой-нибудь заразы, майор, — быстро проговорил Конвей. — Как тщательно вы проводили эту дезин…
— Тщательно, — ответил майор, в его голосе начали появляться раздраженные нотки. — Если в нем и были какие-нибудь жучки или паразиты, то теперь они покойники. Скафандр со всеми приспособлениями был стерилизован перегретым паром и облучен. На самом деле он прошел ту же процедуру стерилизации, что и ваши хирургические инструменты. Это вас устраивает, доктор?
— Да, — спокойно ответил Конвей. — Конечно, да.
Теперь у него было связующее звено между Митболом и операционной через скафандр Харрисона и стерилизационную камеру. Но это было еще не все. Теперь у него был Иегуди.
В это время Маннон, стоявший рядом, прервал операцию. Когда хирург в отчаянии заговорил, руки его дрожали.
— Мне необходимы восемь пар рук или инструменты, которые могут выполнять восемь разных операций одновременно. Плохи дела, Конвей. Совсем плохи…
— Доктор, ничего не делайте в течение минуты, — нетерпеливо попросил Конвей и стал выкрикивать распоряжения медсестрам, чтобы те выстроились позади него со своими подносами для инструментов. Что-то начал кричать О'Мара, пытаясь узнать, что же происходит, но Конвей был слишком сосредоточен, чтобы ему ответить. И тут одна из келгианок издала звук, который издала бы противотуманная сирена, не выдувая, а втягивая воздух.
Этот эквивалент возгласа удивления у ДБЛФ прозвучал потому, что на ее подносе, среди хирургических щипцов неожиданно появился разводной гаечный ключ средних размеров.
— Вы в это не поверите, — радостно сказал Конвей, поднес штуковину к Маннону и вложил ее в руки хирурга, — но если вы только минуту меня послушаете и потом сделаете то, что я скажу…
Маннон вернулся к столу меньше, чем через одну минуту.
Сначала он колебался, но потом со все большей уверенностью и скоростью завершал тончайшую хирургическую работу. Время от времени он что-то насвистывал сквозь зубы или мрачно поругивался, но это было обычным поведением Маннона во время сложной операции, обещавшей пройти успешно. В обсервационном куполе Конвей мог наблюдать за сердитым, но счастливым лицом сбитого с толку главного психолога и хрупким, паукообразным телом эмпата. Приликла все еще дрожал, но очень медленно. Это была реакция, не так часто наблюдавшаяся у цинруссианина вне пределов родной планеты и указывающая на наличие близко расположенного источника эмоционального излучения — сильного и в то же время приятного.
После операции всем хотелось порасспросить Харрисона о Митболе, но прежде, чем они смогли это сделать, Конвею пришлось рассказать еще раз, что же все-таки случилось, специально для лейтенанта.
— …И в то время, как мы по-прежнему не имеем понятия, как они выглядят, — говорил Конвей, — мы действительно знаем, что они очень высокоразвиты умственно и по-своему технически. Под «по-своему» я подразумеваю то, что они создают и используют «инструменты»…
— Да уж конечно, — заметил сухо Маннон и вещица в его руках последовательно превратилась в металлическую сферу, миниатюрный бюст Бетховена и набор зубных протезов тралтанина. С тех пор как наверняка стало ясно, что худларианин скорее станет очередным успехом Маннона, а не его провалом, к доктору стало возвращаться чувство юмора.
— …Но инструментальная стадия должна была наступить после долгого развития философских наук, — продолжал Конвей. — Уму непостижимо, как они эволюционировали в таких условиях. Эти инструменты не предназначены для ручной работы — аборигены могут и не иметь рук в том виде, который мы знаем. Но у них есть разум…
Подчиняясь мысленному приказу хозяина «инструмент» пробил обшивку «Декарта» рядом с тем местом, где находился Харрисон, но во время неожиданного старта он не смог выбраться наружу, и новый источник мыслей лейтенант — неосознанно захватил над ним контроль. Инструмент превратился в опору для ноги, в которой так отчаянно нуждался Харрисон, и рухнул под тяжестью его веса, так как на самом деле не являлся частью конструкции корабля. Когда приспособления скафандра Харрисона прошли стерилизацию в одной камере с хирургическими инструментами, туда зашла медсестра, чтобы взять определенные инструменты в операционную, и он опять стал тем, чем от него хотели.
С этого момента и далее начались неурядицы с подсчетом инструментов, падающими, но не режущими скальпелями и распылителями, которые, конечно же, вели себя более, чем странно. Маннон пользовался скальпелем, который подчинялся не его рукам, а его мыслям, что чуть было не привело к смерти пациента. Но когда это случилось второй раз, Маннон уже знал, что держит в руках маленький не узкоспециализированный, а универсальный инструмент, подчиняющийся и умственному, и физическому контролю. Некоторые формы, которые они принимали и то, что они делали, не дадут ему забыть эту операцию весь остаток жизни.
— …Это… устройство… вероятно, оно имеет большую ценность для своего хозяина, — с серьезным видом закончил Конвей. — Уважая право собственности, надо бы его вернуть. Но оно так нам здесь необходимо, и, по возможности, чем больше их у нас будет, тем лучше! Ваши люди должны установить контакт с их хозяевами и наладить торговые отношения. Наверное есть что-то такое, что мы уже имеем, или можем для них сделать…
— За такой инструмент я бы отдал свою правую руку, — сказал Маннон и, погодя, добавил:
— Уж левую ногу — точно!
Лейтенант улыбнулся ему в ответ:
— Насколько я помню это место, доктор, недостатка в сыром мясе там последнее время не наблюдалось.
О'Мара, который до сих пор хранил не совсем присущее ему молчание, заговорил очень серьезным тоном:
— В обычной жизни я человек нежданный. Но представьте себе, какие программы сможет осуществить Госпиталь, имея десяток или хотя бы пяток этих штуковин. У нас есть только одна, и мы поступим правильно, если положим ее туда, где мы ее нашли — очевидно, что такой инструмент представляет собой огромную ценность. Это значит, что нам придется их покупать, или наладить что-то вроде обмена. Но прежде чем этим заняться, мы должны научиться общению с их хозяевами.
Он по очереди взглянул на каждого присутствующего и с сарказмом продолжил:
— Я сомневаюсь, стоит ли напоминать о презренной коммерции столько самоотверженным, чистым в помыслах медикам, как вы, но я должен это сделать, чтобы объяснить, почему я хочу, чтобы, как только «Декарт» установит контакт с хозяевами инструментов, Конвей и тот, кого он выберет себе в помощники, ознакомились со здравоохранением на Митболе.
Однако наши интересы не будут чисто коммерческими, — быстро добавил он, — но если мы собираемся заняться торговлей и бартером, то единственное, что мы можем предположить в обмен, — это медицинские знания и услуги.
Возможно, так оно и должно было случиться: когда долгожданные признаки существования разумной жизни на Митболе наконец появились, большинство корабельных наблюдателей смотрело в другую сторону. Эти признаки стали заметны не в нацеленные на поверхность планеты телескопы, обнаружились не на пленках, отснятых планетарными зондами, — нет, они возникли на обзорном экране ближнего действия в рубке управления «Декарта».
— Что за черт? — справился капитан, вызвав по интеркому дежурного офицера связи.
— Сэр, мы сейчас настраиваем телескоп. Изображение передается на экран пять. Объект представляет собой двух— или трехступенчатую ракету с химическим двигателем, вторая ступень еще не отработана. Таким образом, мы можем достаточно точно определить траекторию полета и место запуска.
Объект испускает сильное радиоизлучение, что свидетельствует о наличии высокоскоростных телеметрических каналов. Вторая ступень только что отошла. Третья, если она третья, не включалась! Внимание!
Инопланетный корабль, изящный сверкающий цилиндр, острый с одного конца и утолщенный — с противоположного, принялся вращаться, сначала медленно, а потом — все быстрее и быстрее.
— Боевая часть? — произнес капитан.
— Если не считать вращения, — ответил размеренный голос, — с объектом все в порядке. Он движется по круговой орбите, настолько выверенной, что она не может быть случайной. Сравнительная примитивность конструкции и тот факт, что объект приблизится к нам на расстояние самое большее около двухсот миль, указывают на то, что он либо искусственный спутник, либо орбитальная станция с экипажем, но никак не ракета, выпущенная с целью уничтожить «Декарт». Если на нем имеется экипаж, — в голосе говорившего послышались сочувственные нотки, — то сейчас им приходится несладко.
— Да уж, — пробормотал капитан. Он не любил многословия, поэтому его распоряжения были короткими и отрывистыми:
— Штурманская, рассчитать орбиты сближения и перехвата. Машинное, быть наготове.
Когда громадина «Декарта» придвинулась к крошечному инопланетному звездолету, стало ясно, что тот, помимо того, что продолжает вращаться, еще и течет по всем швам. Вращение корабля не позволяло определить природу утечки: утекало то ли топливо из невключившейся третьей ступени, то ли воздух из жилого отсека. Прежде всего следовало замедлить лучами тяготения вращение звездолета, аккуратно, чтобы не повредить корпус, затем откачать топливо из третьей ступени и состыковать корабль с «Декартом». Если выяснится, что утекает не топливо, а воздух, тогда можно будет завести суденышко в грузовой трюм «Декарта», где и начать потом спасательные работы, причем особых ухищрений при экипировке спасателей не потребуется — ведь воздух Митбола годится для дыхания людей, да и обратное, вероятно, тоже верно. В общем, спасательная операция должна была пройти безо всяких осложнений…
— Сэр, сообщение от башенных установок шесть и семь. Инопланетный звездолет не желает останавливаться. Они притормаживали его три раза, но он включает тягу и возобновляет вращение, то есть противится любым попыткам остановить его. Судя по типу и быстроте реакции на наши действия, корабль управляем, так сказать, изнутри. Можно увеличить мощность лучей, но тогда повышается опасность повредить корпус, который, по сегодняшним меркам, сэр, удивительно хрупок. — Я предлагаю все же остановить его, слить топливо в пространство я завести корабль в наш грузовой трюм. При нормальном воздушном давлении экипаж будет в безопасности, а мы…
— Сэр, говорит штурманская. Мы возражаем, сэр. Наши вычисления показывают, что корабль стартовал с моря — вернее, со дна моря, поскольку на поверхности воды не заметно никаких плавучих стартовых площадок. Мы можем воспроизвести атмосферу Митбола, ибо она не слишком отличается от нашей.
Капитан отозвался не сразу. Он размышлял о причинах странного поведения инопланетянина или инопланетян. Впрочем, эти причины, какой бы характер они ни носили — технический, физиологический, психологический или попросту инопланетный, отступали на второй план перед главной задачей: оказать терпящим бедствие помощь и как можно скорее. Если такая задача будет экипажу «Декарта» не по плечу, тогда крейсер доставит чужое судно туда, где найдется все необходимое. Транспортировка проблемы не составит, потому что буксировать неизвестный корабль можно и без остановки его вращения, достаточно применить магнитный захват и сделать так, чтобы гнездо буксирного троса тоже вращалось — тогда он не запутается и столкновения двух звездолетов не произойдет. А гиперполе «Декарта» можно расширить, и оно охватит оба корабля.
Больше всего капитана заботила утечка и то, что он понятия не имел, как долго чужак намерен оставаться на своей орбите. К тому же, принимая решение, ему приходилось думать о том, как установить дружеские отношения с населением Митбола. Капитан знал, что на заре космонавигации утечка была обыденным явлением, ибо зачастую пилоты предпочитали не утяжелять корабли герметизацией и брали с собой дополнительный запас воздуха. С другой стороны, вращение инопланетного звездолета и утечка некой субстанции из его корпуса являлись, должно быть, признаками аварийной ситуации, на исправление которой времени было в обрез. Поскольку инопланетяне не желали останавливать свое суденышко и поскольку воспроизвести среду их обитания представлялось невозможным, решение напрашивалось само собой.
Может статься, колебания капитана объяснялись тем, что он, как ни крути, вынужден был ущемить собственное профессиональное достоинство.
Отбросив сомнения, капитан быстро и, как всегда, сжато отдал необходимые распоряжения, и вскоре, менее чем через полчаса после обнаружения, инопланетный звездолет уже находился на пути к Космическому Госпиталю.
— Старшего терапевта Конвея просят связаться с майором О'Марой, — повторил вкрадчивый голос в системе радиовещания. Конвей с одного взгляда оценил дорожную ситуацию в коридоре, увернулся от слоноподобного интерна-тралтана, кое-как разминулся с гусеницеобразным келгианином, что двигался в противоположном направлении, прижался к стене, чтобы не угодить под колеса передвижной холодильной установки, и схватил трубку коммуникатора. Едва он сделал это, система радиооповещения принялась упрашивать кого-то другого связаться с кем-то еще.
— Вы заняты чем-нибудь серьезным, доктор? — спросил с ходу главный психолог. — Возможно, проводите уникальные исследования или выполняете сложнейшую операцию? Вы, конечно, понимаете, — прибавил О'Мара, помолчав, — что мои вопросы — сугубо риторические…
— Я собирался пообедать, — ответил Конвей со вздохом.
— Прекрасно, — произнес О'Мара. — В таком случае вас обрадует известие о том, что обитатели Митбола вывели на орбиту космический корабль. Судя по тому, как он выглядит, раньше они себе такого не позволяли. Он потерпел аварию — подробности уточните у полковника Скемптона, — и «Декарт» буксирует его к нам, чтобы мы с ним разобрались.
Он прибудет в течение трех часов. Я предлагаю вам взять спасательный бот и отправиться к нему навстречу. Заодно захватите с собой докторов Маннона и Приликлу. Раз вы трое стремитесь стать экспертами по Митболу, то вам и карты в руки.
— Понятно, — проговорил Конвей.
— Отлично, — заключил майор. — Признаться, доктор, я рад тому, что вы сознаете, что едва — не главное в жизни. Психолог, уступающий мне в опыте и способностях, наверняка бы удивился: всякий раз, когда врач получает важное задание, у него вдруг просыпается зверский аппетит. Но я-то догадываюсь, что дело тут не в страхе, а в ненасытной жадности. Дерзайте, доктор. У меня все.
Кабинет Скемптона помещался сравнительно близко, и Конвею, чтобы добраться до него, потребовалось всего пятнадцать минут — с учетом того, что пришлось надевать скафандр, чтобы преодолеть двести ярдов хлорной атмосферы в отделении илленсан.
— Доброе утро, — сказал Скемптон, едва Конвей вошел в кабинет. — Скиньте вон с того стула всю эту ерунду и присаживайтесь. О'Мара уже поставил меня в известность. Я решил отправить «Декарт» обратно сразу же после того, как он передаст нам инопланетный корабль. Митболцам может показаться, что их судно увели, даже похитили, так что «Декарт» должен будет проследить за их поведением и уверить, что все в порядке. Я буду вам весьма признателен, если вы сумеете вылечить пациента в возможно кратчайшие сроки, поскольку сейчас наши специалисты по культурным контактам угодили на планете в весьма неприятную историю. Вот копия отчета, переданного по радио с «Декарта», — продолжал полковник, не переводя дыхания. — А вот анализ морской воды на месте запуска корабля.
Образцы прибудут вместе с «Декартом». За более подробной информацией о Митболе обращайтесь к лейтенанту Харрисону, он назначен ответственным и охотно вам поможет. Постарайтесь не хлопать дверью. — Полковник углубился в изучение бумаг, которыми был завален его стол.
Конвей молча повернулся и вышел. В приемной он попросил разрешения воспользоваться коммуникатором и принялся за работу.
Он принял решение поместить нового пациента в пустую палату в отделении чалдеров. Громадные обитатели Чалдерскола-2 относились к вододышащим, хотя та тепловатая, зеленоватая вода, в которой они жили, была чуть ли не стопроцентно чистой по сравнению с кашицей митболских морей. Анализ позволяет Службе экологического контроля и питания воссоздать пищевое содержание воды, но не живые организмы, которые ее наполняют. С этим придется подождать до прибытия образцов, которые можно будет изучить и размножить; впрочем, так или иначе окончательные параметры среды обитания установятся лишь с появлением пациента в Госпитале.
Затем Конвей договорился насчет спасательного бота с экипажем и необходимого медицинского оборудования. Боту предстояло принять с крейсера пациента неведомой физиологической классификации, который, скорее всего, будет к моменту прибытия в крайне тяжелом состоянии; поэтому Конвей выбрал экипаж, имеющий опыт транспортировки пострадавших в кораблекрушении.
Он собрался было связаться с Торннастором, заведующим отделением патологии, но передумал, ибо засомневался в том, чего ему на самом деле хочется — получить ответ на конкретные вопросы или поплакаться кому-нибудь в жилетку. Что ж, если он вылечит пациента, тогда можно будет рассчитывать на благодарность жителей Митбола, которая, возможно, выразится в предоставлении Госпиталю большего количества замечательных, управляемых мыслью хирургических инструментов.
Однако на что похожи те, кому принадлежат эти инструменты? Маленькие ли они, лишенные определенной физической формы, подобно своим инструментам, или, учитывая уровень развития, который требуется для создания подобной техники, всего-навсего огромные мозги, которые буквально во всем зависят от своего чудесного оборудования? Конвею очень хотелось знать, чего ему ожидать. Однако обращаться за советом к диагносту, чье поведение непредсказуемо, поскольку диагносты, как известно всем и каждому, на дух не выносят медлительности мышления и превосходят в своей нетерпимости даже главного психолога…
«Нет, — подумал Конвей, — лучше подождать, лучше сначала посмотреть на пациента, который будет здесь через час с небольшим, а уж потом приставать к кому бы то ни было с расспросами. А пока есть время, нужно почитать отчет „Декарта“ — и перекусить».
Крейсер Корпуса мониторов вынырнул из гиперпространства, вытянул за собой инопланетный звездолет, который вращался у него за кормой подобно оторвавшемуся пропеллеру, отцепил буксир и тут же отправился в обратный путь к Митболу. Спасательный бот приблизился к чужаку, подобрал оставленный «Декартом» буксир; облаченные в скафандры доктора Маннон и Приликла, а также Конвей и лейтенант Харрисон наблюдали из шлюза за тем, как спасатели крепят конец буксирного троса к вращающемуся гнезду на корпусе бота.
— Он по-прежнему протекает, — заметил Маннон. — Хороший знак. Выходит, давление внутри сохранилось…
— Если происходит утечка воздуха, а не топлива, — возразил Харрисон.
— Что вы чувствуете? — спросил Конвей.
Хрупкое тельце Приликлы и шесть тоненьких лапок судорожно затряслись, что означало, что эмпат что-то улавливает.
— На корабле находится одно живое существо, — проговорил Приликла. — Его эмоциональное излучение состоит в основном из страха, чувства боли и удушья. Я бы сказал, что эти чувства оно испытывает в течение многих дней.
Излучение слабое и недостаточно отчетливое вследствие того, что существо теряет сознание. Однако характер излучения не оставляет сомнений в разумности существа. Оно не является подопытным животным…
— Меня утешает, что мы спасаем не ящик с инструментами и не митболскую родственницу свинки, — буркнул Маннон.
— У нас мало времени, — сказал Конвей. Он думал о том, что пациент сейчас, вероятнее всего, на грани жизни и смерти. Страх его вполне объясним, а боль, удушье и потеря сознания связаны, по-видимому, с ранением, сильным голодом и загрязнением воды, которой ему приходится дышать. «Бедняга», — мысленно подытожил Конвей, поставив себя на место пациента.
Разумеется, непрерывное вращение не могло не помутить рассудок пилота, однако неизвестное существо сумело-таки помешать попыткам команды «Декарта» остановить его корабль. Оно, видимо, сообразило, что судно, которое вертится как юла, никак нельзя будет поместить в грузовой трюм крейсера. Вполне возможно, что оно само замедлило бы вращение, если бы «Декарт» не ринулся к нему на помощь на всех парах. Однако что толку гадать… Вращение не прекращается, утечка не устранена, пилот при смерти.
Конвей решил, что может рискнуть и напугать пациента чуть-чуть сильнее, приказав остановить вращение, завести звездолет в бот и перенаправить больного как можно быстрее в палату с водой, где его можно будет осмотреть. Но едва к чужому кораблю протянулись невидимые щупальца силовых лучей, по телу Приликлы прошла судорога.
— Доктор, — произнес эмпат, — существо излучает ужас. Оно близко к панике и, кажется, вот-вот умрет… Взгляните! Оно использует тягу!
— Отставить! — рявкнул Конвей, обращаясь к операторам силовых установок.
Инопланетный корабль, который на мгновение застыл было в неподвижности, начал вновь медленно вращаться под воздействием вырвавшегося из боковых дюз на носу и на корме пара. Через несколько минут выхлопы сделались слабее, а потом совсем исчезли; корабль продолжал вращаться на скорости примерно в половину той, какой обладал раньше. У Приликлы по-прежнему был такой вид, словно он превратился вдруг в трепещущий на ветке листок.
— Доктор, — сказал Конвей, — зная о том, какие у тех существ имеются инструменты, я беспокоюсь, не случилось ли вам попасть под психический удар?
— Мысли существа не были обращены к кому-то в отдельности, друг Конвей, — голос Приликлы в трансляторе, как того и следовало ожидать, утрачивал всякую выразительность. — Его эмоциональное излучение состояло, по большому счету, из страха и отчаяния. Оно становится все менее ощутимым…
— Вы думаете о том же, что и я? — спросил Маннон.
— Да, если вы предполагаете ускорить вращение, — ответил Конвей. — Однако присутствует ли в таком поступке логика?
Несколько секунд спустя операторы изменили полярность силовых лучей, и те увеличили скорость вращения инопланетного звездолета. Почти сразу после этого Приликла перестал дрожать, как лист на ветру.
— Ему намного лучше, — сказал эмпат, — в сравнении с тем, что было. Однако его жизнь все еще под угрозой.
Неожиданно Приликла задрожал вновь. Конвей знал, что причиной тому было исходившее от него раздражение. Он попытался успокоиться, но о каком покое могла идти речь, когда они не продвинулись ни на шаг, когда пациент оставался практически в том же состоянии, в каком его обнаружил радар «Декарта»? Впрочем, кое-что сделать, кажется, можно.
Во-первых, надо проанализировать состав пара, что вырывался из дюз, и определить, что он собой представляет — топливо ли, или выброс воды из системы жизнеобеспечения. Но, конечно, наиболее ценные сведения могут быть получены при взгляде на самого пациента, пускай даже через перископ, раз уж на кораблике отсутствует экран прямого наблюдения. Потом нужно выяснить, как проникнуть внутрь, чтобы обследовать пилота до перемещения его сначала в бот, а затем — в палату.
Сопровождаемый лейтенантом Харрисоном, Конвей, держась за буксирный трос, поплыл к вращающемуся судну. Из-за того, что трос тоже вращался, им, когда они добрались до корабля, почудилось, будто тот неподвижен, а мироздание выписывает вокруг них головокружительные спирали. Маннон остался в шлюзе бота, заявив, что слишком стар для акробатических упражнений; Приликла избрал иной способ передвижения: он применил для маневрирования движитель скафандра.
Теперь, когда пациент находился в почти бессознательном состоянии, цинруссианину, чтобы определять изменения в эмоциональном излучении, следовало быть как можно ближе к нему. Однако Конвею стало страшно за Приликлу, такого маленького рядом с инопланетным кораблем, что вращался в пространстве этаким крылом громадной ветряной мельницы. Правда, вслух он своих опасений не высказал, ибо в том не было надобности.
— Я ценю вашу заботу, друг Конвей, — заметил Приликла, — но мне вряд ли суждено быть раздавленным.
Конвей с Харрисоном отпустили буксирный трос и прицепились к корпусу звездолета с помощью магнитных присосок на подошвах и перчатках скафандров.
Магнитный захват «Декарта» сильно повредил корпус чужака: из многочисленных трещин клубами вырывался пар. Похоже, металл обшивки не толще бумаги, подумал Конвей, глядя на вмятины, оставленные его башмаками; ему даже показалось, что неосторожным движением он рискует проделать в обшивке дыру.
— Не все так плохо, доктор, — сказал лейтенант, — На заре наших космических полетов, до того, как контроль гравитации, гиперпространственные перемещения и атомные двигатели позволили не учитывать весовые характеристики, мы тоже старались, насколько возможно, облегчить корабли. Порой для укрепления конструкции применялось топливо…
— Тем не менее, — отозвался Конвей, — у меня такое чувство, будто я лежу на тонком-тонком льду и слышу, как журчит подо мной вода — или топливо. Проверьте, пожалуйста, корму, а я пойду на нос.
Они взяли несколько образцов пара, постучали по обшивке, прослушали через высокочувствительные микрофоны доносившиеся изнутри корпуса шумы.
Приликла сообщил, что неведомый астронавт не замечает, что к нему пожаловали гости. Все шумы, которые раздавались в наушниках скафандров, имели, следовательно, механическое происхождение. Судя по ним, на борту звездолета размещалось весьма значительное количество различного оборудования.
Конвей с Харрисоном постепенно отдалялись друг от друга. Чем дальше они расходились, тем сильнее действовала на ник центробежная сила. Она так и норовила оторвать их от корпуса корабля. Конвею, поскольку он двигался к носу, приходилось сражаться с отрицательным ускорением. Впрочем, особых неудобств он пока не испытывал, если не считать зрелища, которое являли собой спасательный бот, Приликла и огромная рождественская елка, какой выглядел со стороны Космический Госпиталь: все они вращались вокруг застывшего в неподвижности носа чужого звездолета. Стоило ему закрыть глаза, как головокружение ослабевало, но тогда он не видел, куда идет. Он вынужден был шаг за шагом увеличивать мощность магнитных присосок, несмотря на то, что опасался повредить хрупкую металлическую обшивку.
Впереди, в нескольких футах от него, из корпуса выступала короткая трубка, должно быть, нечто вроде перископа; Конвей осторожно направился за трубку.
Та начала гнуться, и он тут же разжал пальцы и полетел прочь от корабля, как выпущенный из пращи камень.
— Куда вас понесло, доктор? — буркнул Маннон. — Вы что, провалились внутрь?
— Скорее, наружу, — фыркнул Конвей, включая один из аварийных фонарей скафандра. — Видите меня? — Ответ пришел немедленно: он ощутил, как скрестились на нем и повлекли его к спасательному боту силовые лучи. — Нелепо все это, нелепо и смешно! Мы что-то завозились. Лейтенант Харрисон, доктор Приликла, возвращайтесь на борт. Попробуем иначе.
Пока шло обсуждение его нового предложения, Конвей распорядился сфотографировать инопланетный корабль под всеми мыслимыми углами и отдал в лабораторию бота на анализ взятые им и Харрисоном образцы пара. Обсуждение затянулось; по крайней мере оно еще продолжалось, когда принесли снимки и результаты анализа.
Лаборатория установила, что предметом утечки является не топливо, а вода, которая используется только для дыхания, потому что в ней не содержится тех организмов, что кишат в моряк и океанах Митбола. Кроме того, в ней присутствует избыточный процент СО2, то есть, другими словами, она здорово застоялась.
Внимательно изучив фотографии, Харрисон, который оказался специалистом по истории космоплавания, объявил, что на корме звездолета имеется тепловой отражатель с энергоустановкой, работающей на твердом топливе. Теперь ясно, что на корабле наличествует не только система жизнеобеспечения, которая, кстати, исходя из размеров корпуса, должна быть весьма примитивной. Лейтенант прибавил, что в отличие от дышащих воздухом астронавтов, которые могли брать с собой запас сжатого воздуха, вододышащие такой возможности лишены. На носу звездолета виднелись люки, из которых, очевидно, выбрасывались при посадке на планету тормозные парашюты. Футах в пяти от них располагалась панель дюймов пятнадцати в поперечнике. Харрисон уверяет, что она — не что иное, как входной люк, ведущий в кабину пилота. Он заметил, что грубость конструкции звездолета исключает вероятность того, что за панелью находится переходник шлюза; она, по-видимому, открывается прямо в кабину. Лейтенант предостерег Конвея от того, чтобы пытаться проникнуть в корабль через этот люк, поскольку центробежная сила немедленно вышвырнет в пространство всю воду, которой заполнено судно. Вернее, произойдет выброс половины объема, потому что на корме вода останется; однако астронавт наверняка сидит в носу корабля.
Конвей широко зевнул и потер глаза, а потом проговорил:
— Мне нужно осмотреть пациента, чтобы определить, как его лечить и куда поместить. Предположим, лейтенант, я проделаю отверстие посредине, в центре вращения корабля. Значительное количество воды так или иначе уже утекло, а остаток, благодаря влиянию центробежной силы, распределился между носом и кормой, поэтому середина, вполне возможно, пуста и мои действия не причиняет астронавту серьезного вреда.
— Согласен, доктор, — ответил Харрисон. — Однако может случиться так, что вы нарушите герметизацию секций, где еще есть вода.
— Если мы наложим на корпус металлическую заплату, — возразил Конвей, — в которой будет воздушный шлюз, достаточно вместительный для человека моего роста, и загерметизируем ее по краям быстросохнущим цементом, все будет в порядке. Сварку, разумеется, применять нельзя. Тогда я сумею попасть внутрь без…
— По-моему, — заметил Маннон, — вы забываете, что корабль вращается.
— Пусть его, — отмахнулся Харрисон. — Мы установим легкую опорную раму, которая будет крепиться к корпусу магнитами, и все пойдет как по маслу.
Приликла промолчал. Цинруссиане отнюдь не отличались выносливостью или избытком физических сил. Маленький эмпат повис под потолком каюты и, похоже, погрузился в сон.
Договорившись в общих чертах, Маннон, Харрисон и Конвей принялись уточнять детали. Они запросили из Госпиталя необходимое оборудование и бригаду монтажников. Работа была в самом разгаре, когда радист бота сказал:
— Вас вызывает майор О'Мара. Экран два.
— Доктор Конвей, — произнес главный психолог, едва появившись на экране, — до меня дошли слухи, что вы стараетесь — и, возможно, преуспели в своих стараниях — побить рекорд продолжительности перемещения пациента из корабля в палату. Думаю, мне нет нужды напоминать вам о важности и срочности задания, но я напоминаю. Доктор, задание важное и срочное. Все.
— Да вы… — начал было Конвей, испепеляя взглядом меркнущее изображение, однако вовремя спохватился и умерил свой пыл, заметив, что Приликла задергался во сне.
— Пожалуй, — проговорил лейтенант, задумчиво поглядывая на Маннона, — я еще не оправился от перелома ноги при высадке на Митбол. Понимающий врач отправил бы меня обратно в Госпиталь, в палату четыре на двести восемьдесят третьем уровне.
— Тот же самый врач, — отозвался Маннон сухо, — может решить, что причиной вашей болезни является некая медсестра из палаты номер четыре, и направить вас, скажем, в палату семь на уровне двести сорок один. Вы получите незабываемые впечатления от общения с медсестрой, у которой четыре глаза и несметное множество ног.
— Не обращайте внимания, Харрисон, — рассмеялся Конвей. — Временами он ведет себя хуже О'Мары. Денек выдался тяжелый, все что могли, мы сделали, так что пошли спать.
Следующий день также не ознаменовался какими-либо существенными достижениями. Бригада монтажников торопилась установить опорную раму; спешка привела к тому, что рабочие теряли инструменты, упускали в пространство секции опоры, а иногда уплывали туда сами. Их тут же вылавливали силовыми лучами, но вот инструмент и секции опоры приходилось заменять новыми, поскольку на них, естественно, не имелось сигнальных огней.
Люди ворчали, крыли на все лады того, кому взбрело в голову заключить в каркас инопланетную космическую карусель, однако, худо-бедно, работа продолжалась. Количество царапин и вмятин, оставленных на корпусе чужого звездолета инструментами и башмаками скафандров, мало-помалу возрастало, утечка воды из корпуса становилась все сильнее.
Стремясь ускорить работу, Конвей пропустил мимо ушей возражения Приликлы и попробовал снова замедлить вращение корабля. Эмпат сообщил, что на этот раз страха он не уловил — пациент пребывал и бессознательном состоянии. Приликла добавил, что не может описать эмоциональное излучение пациента, ибо воспринять его способен лишь другой эмпат, но настаивает на восстановлении прежней скорости вращения, а иначе не ручается за то, что больной выживет.
Сутки спустя раму установили, после чего монтажники взялись за наложение заплаты, тем временем Конвей с Харрисоном обследовали корпус звездолета. Лейтенант заинтересовался конструкцией сопел, Конвей же либо разглядывал входной люк корабля, либо пытался что-нибудь увидеть в крохотный, два-три дюйма в диаметре, иллюминатор, снабженный изнутри створкой, которая открывалась буквально на долю секунды.
Только на четвертый день проникновение в инопланетный корабль, пилот которого, по заверениям Приликлы, едва дышал, наконец состоялось. Как и ожидалось, в средней части звездолета воды почти не было; центробежная сила оттеснила ее в концевые отсеки. Впрочем, спасателей встретила плотная завеса тумана, из которой проступали в свете фонарей многочисленные звездочки и цепи. Соблюдая осторожность, чтобы не угодить рукой между шестеренок или не пробить ненароком дырку в корпусе судна, лейтенант двинулся на корму, а Конвей направился на нос. Они разошлись сознательно, чтобы не сместить центр тяжести корабля, поскольку в противном случае немедленно возникла угроза крушения опорной рамы.
— Я понимаю, что для очищения и циркуляции воды требуется оборудование посложнее системы воздухообмена, — сказал Конвей в коммуникатор скафандра, — и, насколько мне известно, электрических цепей должно быть больше, чем механических. А тут — сплошные шестерни да приводные ремни. Вдобавок меня сносит течением и я, того и гляди, напорюсь на что-нибудь этакое.
Туман скрадывал очертания предметов и значительно сужал поле зрения, однако на какой-то миг Конвей различил сквозь него нечто, не относившееся к оборудованию — бурое, скрученное, словно бараний рог, с намеком на щупальца, словом, нечто органическое. Со всех сторон существо окружали работающие агрегаты, да и само оно, похоже, тоже вращалось. Правда, видимость была никудышная, так что с уверенностью этого Конвей утверждать не мог.
— Я вижу его, — проговорил он в коммуникатор. — Установить классификацию пока не удается. Но оно без скафандра, вероятно, здешние условия его вполне устраивают. Однако нам не подобраться к нему без того, чтобы не разобрать корабль по винтику. — Он выругался, затем прибавил: — Что прикажете делать? Мне предписано обездвижить больного, доставить его в палату и заняться лечением. Но как обездвижить эту проклятую тварь, если…
— Может вышла из строя система жизнеобеспечения? — предположил лейтенант. — Какие-нибудь нелады с гравитацией? Если мы сумеем починить ее…
— Почему? — пробормотал Конвей, хватаясь за идею, которая уже давно присутствовала в его сознании, но до сих пор предпочитала не показываться на свет. — С чего мы взяли, что тут обязательно должна быть неисправность?
Помолчав, он заявил:
— Мы откроем клапаны у пары кислородных баллонов и проветрим помещение, то бишь освежим пациенту водичку, а потом возвратимся на бот. Меня одолевают довольно-таки странные мысли, и я хочу их проверить.
В рубке бота, куда они ввалились, не потрудившись снять скафандры, их поджидал Приликла. Эмпат сообщил, что состояние больного как будто немного улучшилось, однако он по-прежнему без сознания, возможно, потому, что ранен, изнурен голодом и едва не умер от удушья. Конвей принялся рисовать на листе бумаги план чужого звездолета.
— Вот центр вращения, — указал он на рисунок, — расстояние вот отсюда до местоположения пилота такое-то, скорость вращения — столько-то оборотов. Ну, можете вы мне сказать, сильно ли разнится гравитация в пилотской кабине корабля и на планете?
— Секундочку, — отозвался Харрисон, взял ручку Конвея и углубился в расчеты. Несколько минут спустя, проверив собственные вычисления, он ответил:
— Она практически одинакова, доктор.
— Из чего следует, — произнес Конвей задумчиво, — что мы имеем дело с существом, которое по своим физиологическим характеристикам не может жить без гравитации, для которого невесомость равнозначна смерти…
— Прошу прощения, доктор, — вмешался в разговор радист бота. — Вас снова вызывает майор О'Мара.
Конвей почувствовал, что идея, которая было посетила его, словно канула в небытие. «Вращение, — подумал он, стремясь вернуть ее, — центробежная сила, колесо внутри колеса…». Тем временем на экране два появилось изображение, и думать о чем-либо, не связанном с главным психологом, стало невозможно.
— Ваши действия, доктор, произвели на меня впечатление, — заметил О'Мара чуть ли не ласково, что являлось очень плохим признаком, — особенно тот метеоритный рой из инструментов и деталей конструкции. Однако меня заботит ваш пациент. О нем тревожится, кстати, и капитан «Декарта», который вернулся в Митболу. У капитана неприятности, — продолжал майор. Его корабль приветствовали тремя ракетами с ядерными боеголовками. Одна из них упала обратно, загрязнив немалый участок поверхности митболского океана, а от двух других «Декарту» пришлось уворачиваться на полной аварийной тяге. Капитан уверяет, что в подобных обстоятельствах установление контакта с местным населением не представляется возможным, ибо оно, то есть население, судя по всему, полагает, что мы похитили их астронавта для каких-то грязных целей. Капитан убежден, что, возвратись астронавт живым и здоровым, появится надежда на благополучный исход, иначе же… Доктор Конвей, почему у вас открыт рот? Скажите что-нибудь или закройте его!
— Извините, сэр, — откликнулся Конвей. — Я задумался. Мне бы хотелось проверить одну свою догадку. Вы мне не поможете — я имею в виду уговорить полковника Скемптона? До сих пор мы попусту растрачивали время и усилия. Я хочу завести звездолет внутрь Госпиталя, причем не останавливая его вращения. Грузовой шлюз номер тридцать достаточно вместителен и к тому же расположен близко от заполненного водой коридора, который ведет в палату, приготовленную нами для пациента. Я боюсь, что полковник заупрямится…
Полковник в самом деле заупрямился и не желал прислушиваться ни к доводам Конвея, ни к просьбам О'Мары.
— Я понимаю, что нужно принимать неотложные меры, — заявил он после того, как отказал им в третий раз, — что от результатов лечения зависят наши дальнейшие отношения с Митболом, что вы столкнулись с серьезными трудностями. Но вы не введете, слышите, не введете в шлюз Госпиталя звездолет с химическим и незаглушенным двигателем! Стоит только ему заработать, как мы получим пробоину, которая приведет к катастрофическому падению давления на добром десятке уровней! Либо того хлеще — корабль может врезаться в центральный компьютер или в отсек управления гравитацией!
— Прошу прощения, — буркнул Конвей и обернулся к Харрисону:
— Вы можете запустить двигатель чужака со спасательного бота? Или хотя бы отсоединить его?
— Отсоединить будет сложно. Вы ведь не хотите, чтобы я изжарился заживо, правда? Но можно установить реле и… Да, мы сумеем запустить его из этой рубки.
— Тогда займитесь этим, лейтенант, — велел Конвей и спросил у глядящего да него с экрана Скемптона:
— Если я правильно понял, вы не возражаете принять корабль, раз им можно управлять из бота, и снабдите меня необходимым оборудованием?
— Обратитесь к офицеру-интенданту нужного вам уровня, — ответил Скемптон. — Желаю удачи, доктор.
Пока Харрисон устанавливал свое реле, Приликла следил за состоянием пациента, а Маннон с Конвеем пытались установить приблизительные размеры и вес инопланетного больного, чтобы подготовить, исходя из этих данных, специальный транспорт и вращающуюся операционную.
— Доктор, я все еще здесь, — напомнил О'Мара. — Объясните-ка мне вот что. Вашу идею относительно того, что пациенту нужна гравитация, естественная или искусственная, я усвоил, но чего ради взгромождать его на карусель?..
— Не на карусель, сэр, — поправил Конвей, а, скорее, на чертово колесо.
— Надеюсь, доктор, вы отдаете себе отчет в своих действиях? — осведомился майор, шумно выдохнув через нос.
— Ну… — начал было Конвей.
— Виноват, — буркнул главный психолог, — задал дурацкий вопрос. — Он отключился.
На установку реле лейтенанту понадобилось больше времени, чем он думал, — за что бы они ни брались, мелькнула у Конвея мысль, раз за разом возникают непредвиденные затяжки; Приликла доложил, что состояние пациента быстро ухудшается. Наконец из сопел звездолета вырвалось пламя, он сошел со своей орбиты и, сопровождаемый спасательным ботом, который поддерживал его вращение силовыми лучами противоположного направления, поплыл к грузовому шлюзу Госпиталя. Без осложнений обойтись не удалось: едва двигатель корабля заглох, из носового отсека вылетел тормозной парашют, который через несколько секунд обмотался вокруг корпуса судна. Вдобавок короткое ускорение причинило дополнительный ущерб обшивке.
— Течет как решето! — воскликнул Конвей. — Подведите к нему второй магнитный захват! Давайте, давайте! Как там больной?
— Пришел в себя, — отозвался, весь дрожа, Приликла. — Излучает панику…
Не перестававший вращаться звездолет осторожно завели в шлюз номер тридцать. Гравитационные решетки внутри шлюза, под палубой, были отключены, так что в нем царила невесомость. Головокружение, не покидавшее Конвея с той поры, когда он впервые увидел инопланетный корабль, стало еще сильнее от явившегося его глазам зрелища: чужое судно торжественно вращалось в замкнутом пространстве шлюза, время от времени выстреливая белыми струйками водяного пара. Внезапно наружный люк шлюза с лязгом захлопнулся, силовые лучи остановили вращение звездолета, а гравитация в тот же миг была приведена в соответствие с митболской. Корабль опустился на палубу.
— Как дела? — спросил Конвей встревоженно.
— Страх, — отозвался Приликла, — нет, крайняя обеспокоенность. Теперь излучение стало достаточно четким. Мне кажется, существу лучше, — похоже, эмпат не верил своим собственным словам.
Звездолет аккуратно подняли и подвели под него длинную и низкую тележку на надувных колесах. Затем в шлюз подали воду; она поступала из соседнего коридора. Приликла взбежал по стене, промчался по потолку и застыл в нескольких ярдах над носом звездолета. Конвей, Маннон и Харрисон направились к нему. Сперва они шагали, а потом вынуждены были пуститься вплавь. Добравшись до корабля, они сгрудились у носовой секции, не обращая внимания на монтажников, которые крепили ракету к тележке, чтобы вывезти ее в коридор отделения вододышащих, и одновременно снимали с корпуса обшивку, следя за тем, чтобы не повредить ненароком систему жизнеобеспечения. Постепенно от носовой секции остался один скелет, и тогда все смогли разглядеть пилота. Он напоминал бурую гусеницу, угодившую между шестеренками гигантских часов, и лежал, свернувшись кольцом. К тому времени корабль полностью погрузился в воду, которая была предварительно насыщена кислородом, и Приликла сообщил, что пациент беспокоится и испытывает замешательство.
— Он в замешательстве! — произнес знакомый голос. Обернувшись, Конвей увидел О'Мару, рядом с которым трепыхался в воде полковник Скемптон.
Заметив удивление Конвея, главный психолог продолжил:
— Не забывайте, доктор, задание срочное и важное, отсюда наше особо пристальное к нему внимание. Но почему бы вам не разобрать этот часовой механизм и не извлечь из него пациента? Вы доказали, что ему и впрямь потребна для жизни гравитация, и мы можем…
— Нет, сэр, — возразил Конвей, — пока рано…
— Очевидно, вращение существа внутри капсулы, — сказал Скемптон, связано с вращением корабля и позволяет пилоту как бы оставаться в неподвижности относительно окружающего мира.
— Не знаю, — проговорил Конвей. — Параметры того и другого вращения целиком не совпадают. Мне кажется, мы должны подождать до тех пор, пока не сможем переместить больного на чертово колесо, которое почти в точности воспроизведет корабельные условия. По-моему, мы, как ни странно, еще не на правильном пути.
— Но зачем тащить в палату корабль, когда можно в несколько секунд доставить туда пациента?..
— Нет, — отрезал Конвей.
— Он врач, ему виднее, — произнес майор, не давая разгореться спору, и отвлек внимание полковника, переведя разговор на систему лопастей, которая обеспечивала циркуляцию «воздуха» пациента. Огромную тележку на надувных шинах вручную выволокли в коридор и дотолкали до огромного резервуара — палаты-операционной для вододышащих. Здесь внезапно возникло новое осложнение.
— Доктор! Смотрите!
Кто-то из монтажников, увивавшихся вокруг звездолета, нажал, должно быть, кнопку катапультирования, ибо узкий входной люк раскрылся, а шестерни, звездочки и приводные ремни пришли в действие. К образовавшемуся в корпусе отверстию устремились три предмета, походившие на автомобильные шины пяти футов в диаметре. Средней шиной был пилот звездолета, а те, что катились по бокам от него, имели металлический отблеск. От них к пациенту тянулось множество трубок. Вероятно, пищевые баки, подумал Конвей. Эти две шины остановились у люка, а пациент, из тела которого по-прежнему торчала одна из питательных трубок, вывалился из корабля и, не переставая кружиться, медленно пошел ко дну, вернее, к полу, что располагался восемью футами ниже. Харрисон, бывший к нему ближе всех, попытался поймать его, но не преуспел в своем намерении. Существо плашмя ударилось об пол, подпрыгнуло и… застыло.
— Оно снова без сознания! Оно умирает! Скорее, друг Конвей! — обычно вежливый и тихий Приликла включил коммуникатор своего скафандра на полную мощность. Конвей махнул рукой в знак того, что слышал, и, плывя к астронавту, крикнул Харрисону:
— Поставьте его! Переверните!
— Что… — Харрисон не договорил. Подсунув под существо обе руки, он начал поднимать его. Маннон, О'Мара и Конвей подоспели к нему на помощь одновременно. Вчетвером они быстро поставили существо на, если можно так выразиться, ребро, но, когда, по настоянию Конвея, попробовали покатить его, оно сразу как-то обмякло. Приликла, подвергая себя опасности быть раздавленным чьим-нибудь башмаком, совершил посадку рядом с ними и принялся во всеуслышанье твердить об эмоциональном излучении пациента, которое в настоящий момент практически отсутствовало. Конвей велел остальным поднять существо над полом и вертеть его. Пару-тройку секунд спустя майор тянул, Маннон толкал, а Конвей с лейтенантом изо всех сил раскручивали громадное кольцеобразное тело.
— А ну тише, Приликла! — рявкнул О'Мара. Потом он раздраженно справился:
— Кто-нибудь из нас знает, что тут происходит?
— Как будто, — отозвался Конвей. — Поднажмите, в своем корабле он вертелся куда быстрее. Приликла?
— Ему очень плохо, друг Конвей.
Стараясь всячески ускорить вращение существа, они повлекли его в предназначенную для него палату, где было установлено чертово колесо и где вода содержала синтетические организмы, точь-в-точь соответствовавшие кашице митболских морей. Разумеется, о соответствии можно было говорить только применительно к калорийности; поскольку до сих пор никто из других вододышащих этой мешаниной не отравился, помещение для астронавта огородили пластиковой пленкой, а не металлическими стенками, что тоже содействовало быстрейшему перемещению пациента на колесо. Наконец он очутился там, куда его направляли; привязанный к «сиденью», он вращался в том же направлении и с той же скоростью, что и на звездолете. Маннон и Конвей с Приликлой расположились как можно ближе к центру колеса к пациенту и начали обследование, применяя специальные инструменты, диагностическое оборудование и «мыслескоп» с Митбола. Миновал час. Пациент по-прежнему находился без сознания.
О'Мара и Скемптон уступили свои места на колесе санитарам, поэтому Конвею пришлось через коммуникатор описывать им то, что остальные видели своими глазами.
— Даже на близком расстоянии эта плавучая гадость затрудняет наблюдение, однако, поскольку пациент в тяжелом состоянии и долго страдал от нехватки воздуха и пищи, я рад тому, что работаю не в чистой воде.
— Самое мое любимое лекарство, — заметил Маннон, — это еда.
— Интересно, как развилась подобная форма жизни? — продолжал Конвей.
— Я полагаю, она возникла на мелководье, причем вода там под воздействием приливных сил двигалась не вперед-назад, а по кругу. Предки нашего пациента кружились вместе с водой и попутно поглощали пищу. Постепенно у них сложилась особая мускулатура, появились органы, которые позволяли им вертеться самостоятельно и не зависеть от приливов и течений, а также отростки в виде щупалец, что выступают, как вы видите, из внутренней окружности тела между жабрами и глазами. Зрительный аппарат нашего пациента должен действовать по принципу силеостата, поскольку предметы, которые попадают в его поле зрения, постоянно вращаются. Размножение происходит, вероятно, путем деления клеток. Вращение же не прекращается никогда, ибо остановиться для него — значит умереть.
— Но почему? — вмешался О'Мара. — Почему он должен вертеться, хотя мог бы есть и дышать в свое удовольствие в неподвижности?
— Вы знаете, чем болен пациент, доктор? — спросил Скемптон и прибавил озабоченно: — Его можно вылечить?
Маннон издал звук, напоминающий сразу презрительное фырканье, сдавленный смешок и приглушенный кашель.
— Да и нет, сэр, — ответил Конвей. — Вернее, да — на оба ваши вопроса. — Он искоса поглядел на главного психолога. — Это существо должно кружиться для того, чтобы жить. Мы столкнулись с уникальным способом смещения центра тяжести при сохранении тела в вертикальном положении за счет надувания той его части, которая оказывается наверху в тот или иной момент. Постоянное вращение обеспечивает циркуляцию крови, то есть наше существо вместо мышечного насоса пользуется, да простится мне моя вольность, гравитационной системой подачи жидкости. У него нет и намека на сердце. Когда оно останавливается, кровь застаивается, и через несколько минут существо умирает. Вся беда в том, что мы, может статься, слегка переусердствовали в своем стремлении заставить его лежать спокойно.
— Я не согласен с вами, друг Конвей, — заявил вдруг Приликла, который, как правило, обычно соглашался с любым мнением. По телу эмпата временами проходила дрожь, как то бывает у цинруссиан, когда они воспринимают приятные эмоции. — Пациент быстро обретает сознание. Сейчас он полностью ожил. Я ощущаю тупую боль, которая почти наверняка является следствием голода, но она понемногу слабеет. Он чуть-чуть беспокоится, сильно взволнован и изнывает от любопытства.
— Что? — удивился Конвей.
— Любопытство — одно из важнейших чувств, доктор.
— Наши первые космонавты, — заметил О'Мара, — тоже были людьми со странностями…
Примерно через чае митболский астронавт уже не нуждался в медицинской помощи. Врачи выбрались из скафандров. Лингвист Корпуса мониторов взобрался на «чертово колесо» и присоединился к инопланетянину с намерением ввести в память главного транслятора Госпиталя новый язык.
Полковник Скемптон отправился сочинять весьма занимательное по содержанию послание капитану «Декарта».
— Все не так уж и страшно, — губы Конвея сами собой расползлись в усмешке. — Во-первых, наш пациент мучился всего-навсего несварением желудка, да еще у него возникли незначительные трудности с дыханием.
Пострадал он, в основном, из-за неправильного с ним обращения после того, как его спас, вернее похитил «Декарт». Но, к сожалению, он, по-видимому, не имеет ни малейшего представления об управляемых мыслями медицинских инструментах. Отсюда мы, как мне кажется, вправе сделать вывод, что на Митболе обитает вторая раса разумных существ. Когда наш друг заговорит, я думаю, мы сможем убедить его помочь нам отыскать эту расу — похоже, он отнюдь не в обиде на нас за то, что мы несколько раз чуть было его не прикончили. По крайней мере так утверждает Приликла. Честно говоря, я не знаю, как мы выберемся из лужи, в которую сами себя усадили.
— Если вы рассчитываете добиться от меня похвалы за свои блестящие способности к логическому мышлению или, что вероятнее, за случайную удачную догадку, — произнес О'Мара, — то сильно заблуждаетесь…
— Пошли обедать, — сказал Маннон.
Поворачиваясь к двери, О'Мара прибавил:
— Вам известно, что я не ем на людях, поскольку иначе не замедлит сложиться впечатление, что я ничем не выделяюсь среди всех остальных.
Кроме того, я слишком занят: мне предстоит разработать тест для еще одного вида так называемых разумных существ…
— Задание будет не совсем медицинским, доктор, — обратился О'Мара к Конвею, которого вызвал к себе в кабинет тремя днями позже, — хотя, естественно, очень важным, — добавил он после паузы. — Если у вас возникнут сложности политического характера…
— …То я буду работать под чутким руководством опытных специалистов по культурным контактам из Корпуса мониторов, — закончил Конвей.
— Ваш тон, доктор, — сухо сказал О'Мара, — подразумевает незаслуженную критику великолепного коллектива людей и существ, к которому имею честь принадлежать и я…
В комнате присутствовало еще одно существо. Оно издавало булькающие звуки, неторопливо вращаясь при этом, словно какое-то большое колесо из органики, но ничего не говорило.
— …Однако мы теряем время, — продолжил О'Мара. — До отлета вашего корабля на Митбол остается еще два дня — время, по-моему, вполне достаточное, чтобы покончить и с личными и со служебными делами. Вам стоит лучше ознакомиться со всеми деталями проекта, пока еще есть удобные условия для работы.
С большой неохотой я решил не привлекать к заданию доктора Приликлу. Митбол не место для тех, кто станет «загибаться» от того, что в его присутствии у кого-то возникнут недобрые мысли или отрицательные эмоции.
Вместо него у вас будет Саррешан, который добровольно вызвался быть вашим гидом и советником. Хотя для меня остается тайной, почему он так поступил, — ведь мы в буквальном смысле слова похитили его и едва было не лишили жизни…
— Это потому, что я такой смелый, благородный и не злопамятный, — раздался ровный голос вращающегося существа. — А еще я дальновидный и бескорыстный, и единственное, что меня волнует, так это всеобщее благо обоих наших народов, — добавило оно.
— Да, — осторожно согласился О'Мара. — Но наши намерения не совсем бескорыстны. Мы планирует изучить и определить медицинские потребности вашей родной планеты, чтобы предоставить помощь в этом районе. Поскольку мы также благородны, бескорыстны и… и высокоморальны, помощь будет оказана в любом случае, но если вы нам предоставите эти приборы, квазиживые устройства, инструменты или как их там еще называют, которые родом с вашей планеты, то…
— Но ведь Саррешан уже говорил, что его раса их не использует… — начал было Конвей.
— И я в это верю, — согласился майор. — Но мы знаем, что родом они с его планеты, и это уже ваша задача — одна из задач, доктор, — найти народ, который ими пользуется. Ну, а теперь, если других вопросов нет…
Через несколько минут Конвей с Саррешаном были уже в коридоре.
— Ленч, — сказал Конвей, взглянув на часы. — Не знаю, как вы, а мне всегда думается лучше, когда мои челюсти заняты своей работой. Секция для вододышащих двумя секторами выше.
— Очень любезно с вашей стороны, но я понимаю, как вашему виду трудно принимать пищу в нашей среде. Кроме того, я абсолютно неприхотлив и больше забочусь о комфорте друзей. Через два дня мы улетаем, поэтому возможности пообщаться с другими видами у меня ограничены. Я предпочел бы столовую для вас — теплокровных кислорододышащих.
Конвей издал непереводимый вздох облегчения.
— Проходите вперед, — только и сказал он.
Войдя в обеденный зал, он остановился в нерешительности: то ли поесть стоя за столом тралтан, то ли рискнуть заработать грыжу, восседая на стуле у стола жителей Мелфа. Дело в том, что все места для людей были заняты.
Он угнездился в одно из орудий пыток, что служит стульями мелфианам, а Саррешан, чья пища была растворена в жидкости, которой он дышал, подогнал свою систему жизнеобеспечения как можно ближе к столу. Конвей уже собирался было набрать заказ, но его отвлекли. К ним прогромыхал Торннастор, главный диагност отделения патологии. Он посмотрел на них одним глазом, в то время как двумя другими оглядел все помещение, и издал звук, похожий на модулированный вой противотуманной сирены.
Из транслятора донесся обычный бесстрастный голос:
— Доктор, я заметил, как вошли вы и наш друг Саррешан, и подумал, что нам следует кое-что обсудить в связи с вашим новым назначением, пока вы не приступили к еде.
Как и все тралтане, Торннастор был вегетарианцем и предложил Конвею салат. Однако тот счел это пищей для кроликов и предпочел немного потерпеть, но дождаться бифштекса.
Посетители вокруг, закончив свой ленч, группами или поодиночке покидали помещение, уступая место такой же разномастной толпе существ, а диагност все еще продолжал обсуждать способы обработки данных и образцов, которые Конвей ему пришлет, и методы эффективной организации медицинского обследования целой планеты. Будучи ответственным за анализ всей этой массы данных, он имел вполне определенные взгляды на то, как это выполнить наилучшим образом.
Когда наконец патолог угрохотал восвояси, Конвей заказал бифштекс и некоторое время молча препарировал его с помощью вилки и ножа. Вскоре до него дошло, что транслятор издает хаотические хриплые звуки, которые у человека, скорее всего, могли сойти за покашливание.
— Вы хотите что-то спросить? — поинтересовался он у Саррешана.
— Да, — ответил тот. — Будучи отважным, сильным и эмоционально уравновешенным…
— А также весьма скромным, — сухо вставил Конвей.
— …я все же не могу не выразить легкой озабоченности по поводу завтрашнего посещения кабинета О'Мары. А именно: болезненная ли это процедура и каковы остаточные явления?
— Никакой болезненности и никаких остаточных явлений, — убедительно ответил Конвей. Он объяснил, как проходит мнемозапись для создания обучающей мнемограммы, добавив, что дело это исключительно добровольное и что Саррешан может, не потеряв достоинства, в любой момент отказаться от него. Он также отметил, что Саррешан окажет О'Маре огромную услугу, позволив записать собственную мнемограмму, которая даст полное и истинное понимание его мира и общественного устройства.
По окончании ленча какое-то время транслятор Конвея все еще выдавал чавкающие звуки, но вскоре они вышли в коридор, и Саррешан отправился в заполненный водой сектор для АУГЛов, а врач решил пойти к себе.
Еще сегодня он должен приступить к сдаче дел, ознакомиться с обстановкой на Митболе и набросать тщательно продуманный план действий, предшествующих прибытию на планету — хотя бы для того, чтобы монитор, который будет ему помогать, был уверен, что медицинский персонал Госпиталя свое дело знает.
На текущий момент в его ведении были палата с келгианами и родильное отделение для тралтан. Он также отвечал за маленькую палату, предназначенную худларианам, где притяжение составляло пять «же», а атмосферой служил плотный туман под высоким давлением. Наконец, у него на излечении находилось невесть откуда свалившееся шарообразное существо классификации ТЛТУ, которое дышало перегретым паром. Прошло несколько часов, прежде чем он «сдал дела» с такой коллекцией пациентов.
Курс лечения и выздоровление больных проходил успешно, но он чувствовал себя обязанным перемолвиться с ними хотя бы словечком и попрощаться, ибо их выпишут домой задолго до его возвращения с Митбола.
Конвей торопливо перекусил всякой всячиной прямо у обслуживающего столика с инструментом и решил позвонить Мэрчисон. «Забота о собственном удовольствии — явная реакция на затянувшийся приступ служебного рвения», — цинично отметил он…
Но в отделении обшей патологии ему сказали, что Мэрчисон на дежурстве в небольшом полугусеничном устройстве с мощными стенками, забитом обогревателями изнутри и обвешанном холодильными камерами снаружи, единственном средстве для пребывания в «холодной» метановой секции, где она могла либо моментально замерзнуть насмерть сама, либо поубивать всех пациентов теплом собственного тела. Ему все же удалось связаться с Мэрчисон через коммутатор в дежурной палате, но, памятуя об органах слуха всех форм и видов, которые могли их слышать, он лишь кратко и официально сообщил о своем назначении и возможной совместной работе с нею как с патологом. Чтобы обсудить детали, он предложил встретиться в помещении для отдыха, когда она освободится от дежурства.
Мэрчисон сообщила, что это произойдет через шесть часов. Конвей слышал ее голос на фоне невыразимо мелодичного звона, похожего на постукивание льдинок в бокале, — подумал он, — она говорила из палаты разумных кристаллов, которые беседовали между собой.
Спустя шесть часов, они встретились в помещении для отдыха, где искусно сделанное освещение и искусственный ландшафт создавали ощущение простора. Они лежали на небольшом клочке тропического берега, огороженном скалами и открытом к морю, которое, казалось, протянулось вдаль на многие мили. Лишь чужие растения на скалах нарушали иллюзию, что они на Земле. Но пространства в Госпитале не хватало, и существа, которые вместе работали, вместе и отдыхали.
Конвей чувствовал огромную усталость. Неожиданно пришла в голову мысль: а будет ли у него завтра двухчасовой обход? Но завтра, то есть уже сегодня, насколько он знает О'Мару, он уже не будет полностью Конвеем…
Проснувшись, он увидел над собой склонившуюся Мэрчисон. Ее лицо одновременно выражало веселое негодование и легкую озабоченность. Она стала достаточно сильно шлепать его по животу.
— Ты заснул на середине слова и прямо придавил меня! Больше часа назад! Мне это не нравится — я чувствую себя неуверенной, нежеланной и непривлекательной для мужчин. — Она продолжала молотить по его диафрагме. — Я ожидала услышать хотя бы информацию. Хоть что-то о задачах или опасностях твоей новой работы. И уж во всяком случае рассчитывала на теплое и нежное прощание…
— Если тебе хочется подраться, — расхохотался Конвей, — то давай лучше поборемся…
Но она ускользнула из его рук и бросилась к воде. Преследуемая Конвеем, девушка нырнула в волны, поднятые тралтанином, которого учили плавать. Конвей тоже поплыл, но потерял ее из виду. Тонкая загорелая рука обхватила его со спины за шею, и он выхлебал почти половину искусственного моря.
Пока они переводили дух, снова лежа на горячем ложе искусственного песка, Конвей рассказал о своей новой работе и о том, что ему скоро запишут мнемограмму Саррешана. «Декарт» отчалит лишь через тридцать шесть часов, но большую часть этого времени Конвей будет галлюцинировать, ощущая себя «заводным бубликом», для которого все земные женщины также бесформенны и непривлекательны, как пакет для тех же бубликов, а возможно, и того хуже.
Вскоре они покинули помещение для отдыха, обсуждая, что бы такое придумать, чтобы добиться ее перевода от Торннастора, для соотечественников которого слово «романтика» всего лишь непереводимый шум.
Конечно, острой необходимости уходить вовсе не было. Но гуманоиды с Земли были единственной расой в Галактической Федерации, которая придерживалась табу на нудизм, и одним из очень немногих видов существ, которые не занимались любовью публично.
Когда Конвей прибыл в кабинет майора О'Мары, Саррешан уже покинул его.
— Вы все это уже знаете, доктор, — начал психолог, пока они с ассистентом, лейтенантом Крэйторном, пристегивали Конвея к обучающей машине. — Тем не менее, должен вас предупредить, что первые несколько минут после передачи памяти — самые тяжелые. Именно тогда человеческий разум уверен, что чужое alter ego [второе я (лат.)] побеждает. Это чисто субъективный эффект, вызванный неожиданным наплывом чужих воспоминаний и жизненного опыта. Вы должны попытаться сохранить гибкость ума и как можно скорее адаптироваться к чужаку — порой совершенно чуждому разуму. Как вы это сделаете — ваш вопрос. Поскольку запись абсолютно новая, я буду следить за вашими реакциями на случай осложнений. Как вы себя чувствуете?
— Отлично, — зевнул Конвей.
— Не хвастайтесь, — сказал О'Мара и перебросил тумблер.
Через несколько секунд Конвей очнулся в маленькой квадратной чужой комнате; ее плоскости и очертания — впрочем как и мебель — были слишком прямыми, а углы слишком острыми. Над ним возвышались два гротескного вида существа — какая-то частица его разума утверждала, что это друзья, — и изучали его плоскими влажными глазами, посаженными на лица из бесформенного розового теста. Комната, ее обитатели и он сам были неподвижными и…
Он умирал!
Неожиданно Конвей осознал, что сбил О'Мару на пол, а сам, усевшись на край кушетки — руки со сжатыми куклами скрещены на груди, — всем торсом быстро раскачивается туда-сюда. Но движение совсем не помогало — комната по-прежнему до ужаса, до дурноты оставалась неподвижной. Его тошнило от головокружения, слабело зрение, он задыхался, исчезало чувство осязания.
— Полегче, парень, — мягко сказал О'Мара. — Не борись с ним.
Адаптируйся.
Конвей попытался выругаться, но звук, который он издал, был скорее похож на блеяние испуганного зверька. Он раскачивался все быстрее и быстрее, вращая при этом из стороны в сторону головой. Комната дергалась и кружилась, но все еще оставалась слишком неподвижной. Неподвижность наводила ужас и была смертоносной. «Как, — в полном отчаянии спрашивал сам себя Конвей, — кто-то может адаптироваться к умиранию?»
— Лейтенант, заверните ему рукав, — приказал настойчиво О'Мара, — и крепко его держите.
И тут Конвей потерял контроль над собой. Чужое существо, которое, очевидно, его захватило, никогда бы не позволило кому-то лишить себя подвижности — это было немыслимо! Он вскочил с кушетки и отшатнулся к столу О'Мары. По-прежнему пытаясь найти движения, которые бы утихомирили чужака в его мозгу, он пополз на коленях сквозь завалы на столе, все также вращая головой.
Но чужаку в его голове было дурно от неподвижности, а у землянина кружилась голова от избытка движений. Конвей не был психиатром, но отлично понимал, что если что-то быстро не придумает, то закончит не врачом, а пациентом О'Мары, ибо чужак был твердо убежден, что вот-вот умрет.
Умирание — даже по доверенности — тяжелейшая психическая травма.
У него мелькнула какая-то идея, когда он взбирался на стол, но сейчас, когда большая часть его мозга была охвачена паникой, что это за идея, трудно было вспомнить. Кто-то попытался стащить его вниз, но он отбрыкался, при этом, правда, потерял равновесие и свалился на вращающееся кресло О'Мары. Чувствуя, что падает, Конвей инстинктивно оттолкнулся ногой от пола. Кресло повернулось более чем на сто восемьдесят градусов, и он оттолкнулся еще раз. Кресло продолжало крутиться, сначала рывками, но, когда он приноровился, вращение стало равномерным.
Он лежал на левом бедре, поджав одну коленку, обхватив спинку кресла руками, и отталкивался от пола правой ногой. Было не трудно представить, что все, что находится в комнате, лежит на боку, а сам он вращается в вертикальной плоскости. Паника стала понемногу стихать.
— Если вы меня остановите, — сказал Конвей, делая ударение на каждом слове, — я дам вам в морду…
Лицо Крэйторна приобрело смешное выражение. О'Мару скрывала открытая дверца шкафчика с медикаментами.
— Это не отвращение к внезапно привнесенному чужому образу жизни, защищаясь, продолжал Конвей, — поверьте, из тех, чьи мнемограммы мне уже записывали, Саррешан ближе всех к человеку. Но эту запись я просто не вынесу! Я, конечно, не психиатр, но не думаю, чтобы какая-либо особь смогла адаптироваться к постоянно повторяющейся смертельной агонии.
На Митболе, — мрачно говорил он, — нельзя сделать вид, что ты мертв, спишь или неподвижен и, значит, ты мертв. Сородичи Саррешана начинают вращаться еще в утробе матери, во время беременности и так до самой…
— Вы нас убедили, доктор, — прервал его О'Мара, снова приближаясь к Конвею. На ладони он держал три таблетки. — Я не стану делать вам укол, потому что остановка вашего тела, очевидно, вызовет нервный шок. Вместо этого я дам вам сильнейшее снотворное. Действие его будет мгновенным и вы проспите по меньшей мере сорок восемь часов. За это время я сотру мнемограмму Саррешана, и когда вы проснетесь, у вас будут лишь остаточные воспоминания и впечатления, но состояние паники уже исчезнет.
А теперь откройте рот, доктор, и закройте глаза…
Конвей проснулся в крохотной каютке; суровая окраска стен свидетельствовала о том, что он на борту крейсера.
И действительно, к стене была прикреплена табличка:
"Исследовательский корабль для культурных контактов «Декарт». Заполняя почти все пространство каюты, на единственном привинченном к полу стуле сидел офицер с нашивками майора и изучал материалы по Митболу. Он поднял глаза.
— Эдвардс, корабельный врач, — вежливо представился он. — Рад вас видеть на борту, доктор. Вы проснулись?
Конвей сладко зевнул.
— Наполовину, — ответил он.
— В таком случае, — сообщил Эдвардс, выходя в коридор, чтобы Конвей смог одеться, — нас хотел бы видеть капитан.
«Декарт» был большим кораблем, и его рубка была достаточно просторной, чтобы, не мешая дежурным офицерам, там мог находиться аппарат для жизнеобеспечения Саррешана. Капитан Вильямсон предложил ему проводить здесь большую часть времени — честь, которая польстила бы самолюбию представителя любой расы, — а для пассажира, который не знает, что такое «спать», это оборачивалось преимуществом быть всегда на людях. Некоторым образом он мог с ними даже общаться.
По сравнению с электронным монстром, заведовавшим переводом в Госпитале, корабельный компьютер был крошечным, да и то для перевода выделялась лишь часть объекта его памяти, так как он еще и управлял кораблем. В результате попытки капитана обсудить с Саррешаном сложные психологические и политические вопросы не увенчались успехом.
Офицер, стоявший позади капитана, обернулся, и Конвей узнал Харрисона. Он кивнул ему и поинтересовался:
— Как нога, лейтенант?
— Спасибо, хорошо, — ответил тот и добавил с серьезным видом: — Немного беспокоит во время дождя, благо здесь они идут редко…
— Харрисон, если вам необходимо побеседовать, — сказал капитан с плохо сдерживаемым раздражением, — будьте все же благоразумнее. Доктор, — оживленно обратился он к Конвею, — их социальная система выше моего понимания. Она ближе всего к полувоенной анархии. Однако мы должны связаться с их руководителями либо, если это не удастся, с друзьями Саррешана или ближайшими родственниками. Беда в том, что Саррешан не знает даже такого понятия, как родительская любовь, а сексуальные отношения у них, похоже, необычайно сложные…
— Это на самом деле так, — с чувством сказал Конвей.
— Понятно, что в этих вопросах вы разбираетесь лучше нас, — с облегчением заметил капитан. — Мне сказали, что помимо того, что вы в течение нескольких минут разделяли с ним разум, он был еще и вашим пациентом?
Конвей кивнул.
— Он не был пациентом в прямом смысле этого слова, сэр, потому что не был болен, но сотрудничал с нами во время многочисленных психологических и физиологических тестов. Ему по-прежнему не терпится вернуться домой и почти так же не терпится помочь нам вступить в дружеский контакт с его народом. В чем загвоздка, капитан?
В основном проблема для капитана заключалась в том, что, отличаясь подозрительностью, он, хотя и отдавал должное жителям Митбола, но ожидал и от них того же. Пока они имели дело лишь с Саррешаном — первым представителем этой расы, побывавшим в космосе. Он был «заглочен» грузовым люком «Декарта» и, в представлении сородичей, увезен неизвестно куда.
— Они ожидали, что потеряют меня, — вставил Саррешан в нужный момент, — но не ожидали, что меня украдут.
Реакция жителей Митбола на предыдущее возвращение «Декарта» была вполне предсказуема — по отношению к кораблю были проявлены все формы враждебности, на какие они только были способны. Ядерные ракеты легко было сбить или обойти, но Вильямсон улетел, потому что их боеголовки были исключительно «грязного» типа, и если бы атака продолжилась, жизнь на поверхности планеты подверглась бы серьезной опасности радиоактивного заражения. Теперь корабль снова возвращался, на этот раз вместе с первым астронавтом Митбола, и он должен доказать руководителям планеты или, если не им, то своим друзьям, что с ним не случилось ничего страшного.
Простейшим способом было бы выйти на орбиту вне пределов досягаемости ракет, предоставив Саррешану столько времени сколько потребуется, самому убеждать свой народ, что его никто не пытал и что его разум не захвачен монстром вроде капитана. Оборудование для связи было продублировано в скафандре Саррешана, так что технических проблем здесь быть не могло. Тем не менее, Вильямсон чувствовал, что разумнее было бы самому связаться с правительством и извиниться за недоразумение прежде, чем будет говорить Саррешан.
— Первоначальной целью экспедиции было установить дружеский контакт с этим народом, — заключил Вильямсон, — еще даже до того, как вы там, в Госпитале, так загорелись этими мысленно управляемыми инструментами.
— Причина моего пребывания здесь не совсем коммерческая, — задумчиво, с отсутствующим видом проговорил Конвей. — Что касается данной проблемы, я могу вам помочь. Трудности возникают из-за вашего непонимания, что у них полностью отсутствуют родительская и сыновья любовь или вообще какие-либо эмоциональные проявления по отношению друг к другу, за исключением коротких, но очень бурных связей до и во время брачных отношений.
Понимаете, они действительно ненавидят своих отцов и всех, кто…
— Спаси и помилуй! — пробормотал Эдвардс.
— …И всех, кто состоит с ними в прямом родстве, — продолжал Конвей.
— Это одно из самых необычных воспоминаний, из сохранившихся в моей памяти. Такое иногда случается после раскрытия перед разумом необычной чужой личности, а этот народ очень необычен…
Общественная структура Митбола до самого недавнего прошлого была прямой противоположностью тому, что большинство разумных существ считает нормальным. С виду — это анархия, где самыми уважаемыми были ярые индивидуалисты, путешественники в дальние края, существа, живущие опасностями и постоянными поисками новых ощущений. Конечно, сотрудничество и самодисциплина были необходимы для самозащиты, поскольку естественных врагов у этих существ хватало, но это было абсолютно чуждо их натуре, и только трусы, физически слабые существа и те, кто ставил безопасность и комфорт превыше всего, были способны вынести позор тесного физического сотрудничества. На заре истории этот слой общества считался низшим из низших, но именно среди них нашелся кто-то, кто разработал метод, позволяющий особи вращаться и жить, не передвигаясь вдоль морского дна.
Возможность жить оседло можно сравнить с открытием огня или изобретением колеса на Земле. Это было началом технического развития на Митболе.
С ростом стремления к комфорту, безопасности и сотрудничеству количество индивидуалистов сокращалось — их достаточно часто убивали.
Реальная власть стала переходить в мохнатые щупальца существ, которых волновало будущее, или тех, кто проявлял такое любопытство к окружающему миру, что, дабы удовлетворить его, совершал постыдные, с точки зрения большинства, поступки и жертвовал физической свободой. Они символически признавали вину, отказывались от полномочий, но фактически являлись настоящими правителями. Индивидуалисты, которые были номинальными лидерами, превратились в подставных лиц за одним достаточно важным исключением.
Причиной того, что все стало шиворот-навыворот, явились коренные изменения в родственных отношениях, основанных на сексуальных особенностях. Поскольку обитатели Митбола эволюционировали в исключительно небольших и замкнутых районах и были вынуждены постоянно передвигаться в их пределах, физический контакт для продолжения рода — чисто инстинктивный в доразумную эпоху — с гораздо большей вероятностью происходил с родственником, нежели с чужой особью. В результате эволюции они выработали эффективную защиту против кровосмешения.
Соотечественники Саррешана обоеполые. После брачного периода каждый из родителей растит двух отпрысков, которые прикрепляются по обе стороны родительского тела и похожи на продолговатые пузырьки. Повреждения, болезнь или умственное расстройство сразу после родов могут вызвать у родителя потерю равновесия, падение, остановку и смерть. Сейчас это происходит редко, так как существуют устройства, поддерживающие вращение, пока опасность не минует. А вот пятна, остающиеся у родителей после отделения детей, очень чувствительны; их расположение зависит от наследственных факторов. Результатом этого стало то, что, если близкие родственники вступают в связь, они причиняют друг другу значительную боль.
Эти существа действительно ненавидят родителей и всех своих близких. У них нет иного выбора.
Ну, а то, что период ухаживания очень недолог, — в заключение добавил Конвей, — объясняет ту очевидную хвастливость, которую мы подметили у Саррешана. При случайной встрече на дне моря не так уж много времени, чтобы продемонстрировать желанному партнеру свою силу и красоту, поэтому со скромностью у них определенно не выживешь.
Капитан бросил на Саррешана долгий, задумчивый взгляд, затем повернулся к Конвею.
— Я так понимаю, доктор. Учитывая, что его тренировали и готовили в астронавты, наш друг относится к низшим слоям общества, хотя на самом деле может занимать высокое положение?
Конвей покачал головой.
— Вы забываете, сэр, какое важное значение — это опять же связано со стремлением избежать кровосмешения — эти существа придают тем, кто отправляется в отдаленные места, откуда возвращаются с обновленной кровью и новыми знаниями. В этом отношении Саррешан вообще уникален. Как первый астронавт планеты, с какой стороны не посмотри, он все равно тут первый парень на деревне — самое уважаемое существо этого мира, и влияние его весьма велико.
Капитан промолчал, но черты его лица разгладились в непривычное для ник выражение — улыбку.
— Побывав внутри и зная, что творится снаружи, — сказал Конвей, можно быть уверенным, он не держит обиды за то, что его украли, — на самом деле он чувствует себя обязанным и будет сотрудничать при контакте.
Только, сэр, не забудьте подчеркнуть в разговоре наши различия с этими существами. Они самые странные из всех, на кого мы натыкались, и это в буквальном смысле так. Будьте особенно внимательны и не говорите, что мы тут все братья или что мы все принадлежим к одной великой галактической семье разумных существ. Слова «семья» и «брат» у них неприличные!
Вскоре после этого Вильямсон собрал специалистов по культурным контактам и связистов на совещание, чтобы обсудить новую информацию, полученную от Конвея. Несмотря на скудные возможности транслятора на «Декарте», к концу второй вахты они завершили составление плана по установлению контакта с жителями Митбола.
Однако старший специалист по контактам все еще был неудовлетворен, он хотел изучить культуру этого народа глубже. Он настаивал, что нормальные цивилизации основаны на расширении от семьи к племени, от деревни к стране, пока не объединится весь мир. Он не понимает, как может возникнуть цивилизация без сотрудничества на уровне семьи и племени, но думает, что более близкое изучение личных отношений может внести ясность.
Не согласится ли доктор Конвей записать мнемограмму Саррешана еще раз?
Конвей устал, был раздражен и голоден. Его ответ предварил майор Эдвардс.
— Нет! — приказал он. — Ни в коем случае, нет! О'Мара дал мне на этот счет строгие инструкции. При всем уважении к вам, доктор, он запретил это делать, даже если вы, по его словам, сморозите глупость и вызоветесь добровольцем. Мнемограммы этих существ нельзя использовать. Черт побери, я голоден, а сандвичи мне надоели!
— Мне тоже, — согласился Конвей.
— И почему это врачи постоянно испытывают голод? — спросил офицер по культурным контактам.
— Джентльмены! — устало одернул капитан.
— Что касается меня, — стал объяснять Конвей, — так это потому, что всю свою сознательную жизнь я посвятил бескорыстному служению людям, и все мои способности врача и хирурга в их распоряжении в любое время дня и ночи. Принципы моей великой альтруистической профессии меньшего не допускают. Эти жертвы — долгие часы работы, недосыпание, нерегулярный прием пищи — я приношу охотно и без сожаления. И если я думаю о еде чаще, чем было бы нормальным для остальных людей, так это потому, что в любой момент может понадобиться медицинская помощь, и следующий прием пищи отодвинется на неопределенное время. Значит, если я как следует поем сейчас, то в этом случае смогу применить все свое умение до конца. Даже вы, лежебоки, должны знать, что такое умственное и физическое истощение.
Не надо так на меня смотреть, джентльмены, — добавил он сухо. — Я всего лишь готовлюсь к контакту с соплеменниками Саррешана, делая вид, что такого понятия как «скромность» в мире просто не существует.
За время, оставшееся до конца путешествия, Конвей пообщался со связистами и астронавтами, побеседовал с капитаном, Эдвардсом и Саррешаном. Но к тому времени, когда «Декарт» материализовался в системе Митбола, полезной информации о медицине на планете он получил очень мало, еще меньше он знал о самих здешних медиках.
Контакт с коллегами на Митболе был особенно важен для успешного выполнения его задач.
Но медицина и лечебная хирургия были совсем недавними достижениями, ставшими возможными после того, как эти существа научились вращаться, не меняя положения. Однако имелись смутные упоминания о существах другого вида, которые были кем-то вроде врачей. По описанию Саррешана, они, похоже, были отчасти врачами, отчасти паразитами, а отчасти хищниками.
Держать такого на себе было делом весьма рискованным. Часто это кончалось плачевно — пациент терял равновесие и погибал. Саррешан настаивал, что такой лекарь опаснее болезни.
Из-за сложностей с переводом он не смог объяснить, как же доктор и пациент общаются. Саррешан никогда не встречался с этими существами сам, да и те, с кем он общался, тоже не встречались. Самое большее, что ему удалось им растолковать: у лекарей прямой контакт с душой пациента.
— О, Господи! — воскликнул Эдвардс. — Дальше-то что будет?
— Это вы молитесь или облегчаете душу? — поинтересовался Конвей.
Майор улыбнулся и продолжил уже серьезно:
— Если наш друг употребляет слово «душа», то только потому, что соответствующий эквивалент есть в трансляторе Госпиталя. Вам остается всего лишь запросить, что такое «душа» по мнению этого электронного переростка.
— Боюсь, О'Мара снова начнет сомневаться, что я в здравом уме, — скептически заметил Конвей.
К тому времени, когда пришел ответ, капитан Вильямсон успешно принес свои извинения псевдоправительству Митбола, а Саррешан так красноречиво описал странности землян, что им гарантировали теплый прием. Однако «Декарт» попросили оставаться на орбите, пока не будет расчищена и обозначена удобная посадочная площадка.
— Согласно сообщению, — Эдвардс протянул Конвею распечатку радиограммы, — компьютер считает, что «душа» — это просто «принцип жизни».
О'Мара говорит, что программисты не хотели смущать машину религиозными и философскими понятиями, включая сюда и бессмертие души. Поэтому, по мнению компьютера, все, что живет, имеет душу. Очевидно, лекари на Митболе вступают в прямую связь с «принципами жизни» пациента.
— Вы думаете — лечение верой?
— Не знаю, доктор, — ответил Эдвардс. — Мне кажется, что здесь от вашего главного психолога проку мало. Ну, а если вы думаете, что я собираюсь вам помочь и снова дам вам мнемограмму Саррешана — поберегите голосовые связки.
Конвей был удивлен, насколько обычным выглядит Митбол с орбиты. И только на высоте десяти миль от поверхности планеты стали заметны медленные подергивания покрытого складками необъятного ковра из копошащихся на суше животных и неестественно спокойное море, похожее на густой суп. Только вдоль береговых линий наблюдалась особенно бурная активность. Здесь вода бурлила желто-зеленой пеной и кишела большими и малыми водными хищниками, яростно нападавшими на живущих на суше, а те, в свою очередь, не менее злобно накидывались на обитателей моря.
«Декарт» опустился в двух милях от мирного участка побережья в центре района, помеченного ярко окрашенными буйками. Он был полностью скрыт облаками пара, поднявшимися при соприкосновении пламени с водой. Как только корма ушла под поверхность, тяга была уменьшена и корабль мягко опустился на песчаное морское дно. Вскипевшая от двигателей вода разошлась медленными волнами, а на корабль стали накатывать волны существ.
«В буквальном смысле», — подумал Конвей.
Словно огромные влажные бублики, они выкатывались из зеленого водяного тумана к основанию корабля и начинали безостановочно кружить вокруг него. Они тяжеловесно огибали попадавшиеся на пути обломки скал и колючую растительность. Иногда, чтобы изменить направление, они принимали почти горизонтальное положение, но равномерное вращение всегда продолжалось, и существа держались друг от друга как можно дальше.
Конвей выждал некоторое время, чтобы дать Саррешану возможность спуститься по пандусу и должным образом встретиться со своими соплеменниками. Врач в легком скафандре, подобном тем, которые использовали в Госпитале в секторах для вододышащих. Это было сделано и для удобства, и для того, чтобы продемонстрировать местным жителям «необычную» форму своего тела. Он шагнул с края пандуса и стал медленно опускаться на дно моря. Через транслятор он слышал беседу Саррешана, разговоры важных лиц и наиболее громкие выкрики из окружающей толпы.
Опустившись на дно, Конвей сначала подумал, что на него нападают. Все находящиеся в окрестностях корабля существа старались прокатиться как можно ближе к нему, а, проезжая мимо, каждый что-то говорил. Микрофон скафандра доносил до него звуки, похожие на беспорядочное побулькивание, а транслятор в силу своей несовершенности повторял одну и ту же фразу:
«Добро пожаловать, чужестранец!»
В их искренности сомневаться не приходилось — в мире, где все было наперекосяк, тепло приема было прямо пропорционально необычности приветствуемого. Они едва ли не сами просили задавать им вопросы.
Первым делом он обнаружил, что в его профессиональных услугах здесь не нуждаются.
Это было общество, члены которого никогда не прекращали движение по «городам» и вокруг них. На Митболе не было жилых кварталов — «города» представляли собой просто-напросто приспособления для производства, обучения или исследований. После работы «бублик» высвобождался из сбруи на механически вращаемой раме и укатывал куда-нибудь по дну моря в поисках пищи, развлечений или странной компании.
Они никогда не спали, не вступали в физический контакт, кроме контактов, связанных с продолжением рода, тут не было ни высоких зданий, ни мест для захоронения.
Когда какое-нибудь из существ из-за возраста, опасного происшествия, столкновения с хищником или острым ядовитым растением останавливалось, никто не обращал на него внимания. Из-за выделения газов при разложении тканей внутри тела оно вскоре после смерти всплывало на поверхность, где его съедали птицы и рыбы.
Конвей беседовал с несколькими существами, слишком старыми, чтобы кататься самостоятельно. Их вращали в индивидуальных устройствах и кормили искусственным путем. Он так и не понял до конца, был ли это эксперимент или старики представляли для общества какую-то ценность. Но эти работы по гериатрии и оказание помощи при трудных родах оставались единственными видами оказания медицинской помощи, которые он до сих пор встретил.
Тем временем исследовательские команды картографировали планету и добывали различные образцы ее поверхности. Большая часть материалов отправлялась для обработки в Госпиталь, и вскоре после этого от Торннастора стали поступать детальные инструкции по оказанию медицинской помощи. По словам диагноста-патолога, Митбол нуждался в ней безотлагательно. Конвей и Эдвардс, которые изучили предварительные данные и ряд снимков с небольших высот, были с ним более чем согласны.
— Мы-то можем хоть сейчас поставить предварительный диагноз «заболевания» планеты, — возмущенно говорил Конвей. — Они тут чертовски вольно обращаются с ядерным оружием. Но нам крайне необходимо, чтобы ситуацию оценили и местные медики. А у нас по-прежнему не решен вопрос вопросов…
— Есть ли в доме доктор? — улыбнулся Эдвардс. — И если есть, то где он?
— Так точно, — серьезно ответил Конвей.
Снаружи иллюминатора сквозь туман пробивался свет луны, отраженный в неторопливо-величавых волнах. Луна, которая приближалась к полости Роша [гравитационная область вокруг космического тела. Если в эту область попадает другое тело, то оба либо разрушаются, либо сталкиваются. Названа по имени французского астронома Э.Роша], представит для обитателей Митбола еще одну большую проблему, но случится это лет эдак через миллион. Сейчас это был большой зазубренный серп, освещающий море, двести футов той части «Декарта», которая возвышалась над водой, и на удивление спокойную береговую линию.
Спокойную, потому что она была мертвой, а хищники отказывались есть падаль.
— Если я построю себе вращающуюся раму, не разрешит ли О'Мара… — начал было Конвей.
Эдвардс покачал головой.
— Мнемограмма Саррешана опасней, чем вы думаете. Вам вообще крупно повезло, что вы не свихнулись окончательно. Кроме того, если записать эту мнемограмму, то вращение даже в специальном устройстве обманет ваш мозг лишь на несколько минут. Если хотите, я запрошу его еще раз?
— Да нет, я вам верю, — ответил Конвей и в задумчивости продолжил: — Я все время не устаю задавать себе вопрос: где с наибольшей вероятностью на этой планете можно отыскать врача? Предположим, там, где происходит больше всего несчастных случаев, то есть вдоль побережий…
— Необязательно, — возразил Эдвардс. — Обычно врачей не ищут на бойне. И не забывайте, что на этой планете существует еще одна разумная раса — создатели этих инструментов, управляемых мыслью. Не может ли так случиться, что ваши врачи принадлежат к этой расе, и ответ на ваш вопрос вообще лежит за пределами культуры колесников?
— Верно, — откликнулся Конвей. — Но здесь местные жители охотно с нами сотрудничают, и я хочу извлечь из этого максимальную пользу. Думаю, надо попросить разрешения отправиться вместе с кем-нибудь из бубликов-путешественников в дальние края. Конечно, может статься, я окажусь третьим лишним и мне в вежливой форме укажут, куда отправляют с такими просьбами, но совершенно очевидно, что в городах и населенных районах врачей нет, и единственный, кому они могут повстречаться, так это путешественник. Ну, а пока, — заключил он, — попробуем отыскать этих разумных существ другой расы.
Двумя днями позже Конвей связался со знакомым Саррешана, который работал на электростанции — ядерном реакторе, показавшимся ему почти обычным домом, так как он был заключен в четыре прочных стены и накрыт крышей. Колесник планировал совершить путешествие вдоль незаселенного участка побережья по окончании текущего рабочего периода, то есть, по оценке Конвея, через пару-тройку дней. Существо звали Камсаюг, и оно не возражало, чтобы Конвей отправился с ним, если тот будет держаться подальше при определенных обстоятельствах. Камсаюг в деталях и без всякого смущения описал «обстоятельства». Он слыхал о «защитниках», но только из вторых или третьих уст. В отличие от врачей Госпиталя они не резали и не сшивали пациентов. Что они делали, точно он не знал, было лишь известно, что очень часто, вместо того, чтобы лечить, они убивали. Это были глупые, медленно передвигающиеся существа, которые по какой-то странной причине обитали рядом с самыми активными и опасными участками побережья.
— Не бойня, майор, а поле боя, — уверенно заявил Конвей. — Можно ожидать, что именно в районе поля боя врачи как раз и окажутся…
Но они не могли ждать, пока Камсаюг пустится в путешествие. Доклады Торннастора, образцы, доставляемые разведывательными кораблями, да и то, что они сами видели невооруженным глазом, не оставляло сомнений в необходимости срочных действий.
Митбол был очень «больной» планетой. Соплеменники Саррешана слишком неосторожно пользовались недавно обнаруженной ими атомной энергией. Они оправдывали это экспансией, которой подвергается их раса, почему она и не может позволить себе теперь постоянную угрозу со стороны крупных наземных чудовищ. Взорвав ряд ядерных устройств в нескольких милях от берега, конечно позаботившись при этом, чтобы радиоактивные осадки не выпали на их собственные головы, — колесники погубили наземную жизнь на больших пространствах. Теперь они могли создать базы на мертвых землях и проводить там дальнейшие научные исследования и прочие работы.
Их не волновало, что болезни и упадок распространяются по огромным районам внутрь материка. Гигантские живые ковры — переплетения растений и чудовищ были их естественным врагом. Ежегодно ими останавливались и съедались сотни колесников, и теперь колесники просто брали свое.
— Разумны ли эти живые ковры? — повторял Конвей, в то время как их разведывательный корабль раз за разом низко пролетал над районом, пораженным гниением. — Или под этими коврами живут небольшие разумные существа? Как бы то ни было, соплеменники Саррешана должны прекратить швыряться по округе своими мерзкими бомбами!
— Согласен, — произнес Эдвардс. — Но надо сказать им об этом по возможности тактичнее. Вы же понимаете, мы их гости.
— Необязательно быть тактичным, говоря мыслящему существу, чтобы оно прекратило самоубийство!
— Должно быть, у вас были необычайно разумные пациенты, доктор, — сухо сказал Эдвардс. — Если ковры — не просто желудки, переваривающие пищу, а наделены разумом, они должны бы иметь глаза, уши и что-то вроде нервной системы, способной реагировать на внешние раздражители…
— Когда «Декарт» приземлился здесь впервые, реакция была вполне определенной, — подал голос из пилотского кресла Харрисон. — Чудище попыталось нас проглотить! Через несколько минут мы будем пролетать недалеко от места первой посадки. Хотите взглянуть?
— Да, пожалуйста, — попросил Конвей и задумчиво добавил:
— Открывать рот — инстинктивная реакция всякой голодной неразумной твари. Но тут какой-то разум присутствовал — ведь управляемый мыслью инструмент как-то проник на корабль.
Они вылетели из зараженного района, и тень от корабля побежала по огромным лоскутам живой зеленой растительности. В отличие от растений, восстанавливающих атмосферу и поглощающих отходы, это были маленькие ростки, которые, казалось, не несли никаких полезных функций. Образцы, которые Конвей исследовал в лаборатории на «Декарте», имели очень длинные тонкие корешки и четыре широких листа. Когда их прикрывали от света, листья плотно сворачивались, обнаруживая свою желтую нижнюю поверхность. И сейчас там, где пробегала тень от корабля, листья скручивались, так что картина напоминала экран осциллографа, по которому движется яркая точка от сигнала.
Где-то в закоулках подсознания у Конвея начала складываться идея, но, когда они подлетели у месту первой посадки и стали кружить над ним, она пропала.
Это был неглубокий кратер с кочковатым дном, и Конвей подумал, что он вовсе не похож на рот. Харрисон спросил, не хотят ли они приземлиться, явно ожидая отрицательного ответа.
— Да! — сказал Конвей.
Они приземлились в центре кратера. Врачи одели тяжелые скафандры для защиты от растений, которые и на суше и на море при чьем-либо приближении защищали себя, выдвигая ядовитые ветки или стреляя смертельно опасными иглами. Поверхность не собиралась раскрываться или глотать их, поэтому врачи вышли наружу, оставив Харрисона в полной готовности быстро взлететь, если она передумает.
Пока они осматривали кратер и ближайшие окрестности, вокруг ничего не произошло, поэтому они установили портативный буровой станок, чтобы взять несколько образцов «кожи» и лежащей под ней ткани. Все разведывательные корабли имели такие устройства, и образцы были собраны уже из сотен мест по всей планете. Но здесь они оказались более чем нетипичными. Пришлось пробурить почти пятьдесят футов сухой волокнистой кожи, и только тогда они дошли до розовой губчатой ткани. Они перенесли установку за пределы кратера и снова включили бур. Здесь кожа была только двадцатифутовой толщины — среднее значение по планете.
— Меня это беспокоит, — неожиданно сказал Конвей. Тут не было никакой ротовой полости, никаких признаков действующих мышц или какого-либо отверстия. — Это не может быть ртом!
— Не глаз же оно открыло! — воскликнул Харрисон по радио. — Я же там был… в смысле здесь.
— Похоже на шрам, — произнес Конвей. — Но он слишком глубокий, чтобы быть только результатом ожога от хвостового пламени «Декарта». И почему случилось именно так, что рот оказался здесь, в том самом месте, где приземлился корабль? Шансов против этого — миллион к одному. И почему не обнаружены другие рты? Мы обследовали каждую квадратную милю поверхности, но единственный рот появился только при посадке «Декарта». Почему?
— Оно увидело, как мы приближаемся и… — начал Харрисон.
— К чему? — спросил Эдвардс.
— …Тогда оно почувствовало, как мы приземлились и решило сформировать рот…
— Рот, — прервал Конвей, — с мышцами, открывающими и закрывающими его, с зубами, слюной и пищевым трактом, ведущим к желудку, который — если только оно тоже не решило его создать — находится за многие мили отсюда, и все это за несколько минут? Из того, что мы знаем о метаболизме ковров, я не вижу, каким образом это могло произойти так быстро. А вы?
Эдвардс и Харрисон молчали.
— Исходя из данных о ковре, который обитает на этом маленьком острове к северу, — продолжал Конвей, — мы получили сносное представление о том, как они функционируют.
С самого дня их прибытия остров держался под постоянным наблюдением.
Его обитатель обладал невероятно медленным, почти растительным метаболизмом. Оказалось, что поверхность ковра неподвижна. Фактически менялись лишь его очертания. Таким образом он обеспечивал дождевой водой окружающие растения, которые в свою очередь обеспечивали его воздухом и служили дополнительной пищей. Единственным местом, где действительно наблюдалась бурная активность, были края ковра. Здесь у огромного существа располагались рты. Но опять же быстро действовал не сам ковер, а орды хищников, пытающихся его съесть, в то время как он не спеша и с достоинством поедал их, втягивая в себя вместе с океанской водой. Другие большие ковры, которым не повезло, которые не имели выхода к морю, питались растениями или друг другом.
У ковров не было рук, щупалец или каких-то манипуляторов — только рты и глаза, способные отследить летящий корабль — но все это по краям тела.
— Глаза? — спросил Эдвардс. — Тогда почему они нас не видели?
— Тут все время летают десятки кораблей и вертолетов, — ответил Конвей. — Возможно, оно обескуражено. Но вот что теперь я хочу от вас, лейтенант: поднимите корабль, скажем, на тысячу футов и сделайте серию «восьмерок». Восьмерки делайте как можно поменьше, но на максимальной скорости, так чтобы точка пересечения находилась над нашими головами. Понятно?
— Да, но…
— Тем самым мы дадим понять зверюге, что наш корабль не просто корабль, а весьма необычный корабль, — объяснил Конвей и добавил:
— Будьте готовы срочно подобрать нас в случае, если что-то пойдет не так.
Несколькими минутами позже Харрисон оставил врачей у буровой установки.
— Я понял, что вы задумали, доктор, — произнес Эдвардс. — Вы хотите привлечь к нам внимание. Икс отмечает точку, а восьмерка — это тот же икс, но с соединенными концами.
Разведывательный корабль над ними выделывал самые маленькие восьмерки, которые когда-либо видел Конвей. Даже учитывая, что корабельные гравикомпенсаторы работают на полную мощность, на Харрисона сейчас действовали четырехкратные перегрузки. Вокруг них по земле металась тень, прочерчивая ярко-желтую линию из свернувшихся листьев. Поверхность отзывалась подрагиванием на грохот небольших ракетных двигателей и тут едва уловимо начала подрагивать сама по себе.
— Харрисон!
Корабль прекратил маневрировать и с ревом опустился за спиной врачей.
К тому времени поверхность уже ходила ходуном.
И тут появились они…
Два большущих гладких металлических диска вертикально торчали из земли футах в двадцати позади них. Пока люди их разглядывали, диски неожиданно превратились в бесформенные металлические капли, которые растекались на несколько футов. Затем они так же неожиданно вновь превратились в диски с острыми, как у бритвы, краями, глубоко взрезающими поверхность. Прежде чем Конвей сообразил, что происходит, каждый из дисков прорезал уже больше четверти круга вокруг них.
— Думай, что это кубы! — заорал он. — Думай, что это что-то тупое! Харрисон!
— Люк открыт. Бегите сюда!
Но они не могли бежать, чтобы не отвести глаза от дисков и не посылать им мысленные приказы, и потому они дюйм за дюймом пятились к кораблю, изо всех сил желая, чтобы диковинные диски стали кубами, сферами, конскими подковами — чем угодно, только не циркулярными пилами, в которые их кто-то превратил.
В Госпитале Конвей наблюдал, какие хирургические чудеса вытворял его коллега Маннон с помощью управляемого мыслью инструмента — многоцелевого, моментально превращающегося по вашему желанию во что угодно. Сейчас две таких штуковины, покачиваясь, поползли по кругу, как кошмарные металлические видения. Они то и дело меняли форму, по мере того как врачи и хозяева пытались превратить их в то, во что каждому было нужно. Борьба была неравной — хозяева обладали большим опытом, но все же врачам удалось помешать чужим мысленным приказам и выбраться из прорезанного круга прежде, чем тот вместе с буровой установкой и остальным скарбом исчезли из виду.
— Надеюсь, инструментам окажут достойный прием, — произнес майор Эдвардс, после того как люк захлопнулся и Харрисон взмыл вверх. — В конце концов, они дадут им пищу для размышлений, прежде чем мы расширим контакт, прибегнув к диаграммам, нарисованным с помощью тени. — Неожиданно он пришел в возбуждение и продолжил:
— А ведь с помощью радиоуправляемых высокоскоростных ракет мы сможем создать совсем сложные фигуры!
— Я больше думаю об узком луче, направленном на поверхность в ночное время, — отозвался Конвей. — Листья будут откликаться на него и раскрываться. Луч можно передвигать очень быстро и модулировать, как в старинных телевизорах. Возможно, удастся передавать даже движущееся изображение.
— То, что нужно! — с энтузиазмом воскликнул Эдвардс. — Другое дело, каким образом огромное чудовище размером с графство, у которого нет ни рук, ни ног, ни чего-то там еще сможет ответить на наши сигналы. Вероятно, что-нибудь да придумает.
Конвей покачал головой.
— Возможно, несмотря на медленные движения, ковры очень быстро соображают и являются пользователями инструментов, которые мы ищем. Их огромные тела подвергаются добровольному хирургическому вмешательству, когда они хотят затянуть внутрь и исследовать образец, который находится вне пределов досягаемости рта. Но я предпочитаю другую теорию — о маленьких разумных существах внутри или под исполином. Возможно, это разумный паразит, который помогает хозяину оставаться в добром здравии с помощью инструментов или других способов и пользуется хозяйскими «глазами» и всем остальным. Так что выбирайте сами.
Пока разведывательный корабль ложился на обратный курс в сторону «Декарта», в нем стояла тишина. Затем Харрисон произнес:
— Мы не вошли в прямой контакт, значит, мы всего лишь поставили закорючку на травяном радарном экране? Но все равно это большой шаг вперед.
— Я понимаю так, — произнес Конвей, — если инструменты были использованы для того, чтобы доставить нас к хозяевам, то те должны быть на достаточно большом расстоянии от поверхности — возможно, они вообще не могут здесь существовать. И не забывайте, что они используют ковер точно так же, как мы используем растительные и минеральные ресурсы. Как бы они проводили анализ живых образцов? Смогли бы они вообще их разглядеть там, внизу? Они пользуются глазами растений, но я не могу себе представить растительный микроскоп. Может быть, на каких-то стадиях анализа они пользуются пищеварительными соками ковра…
Видимо, от этого предположения лицо Харрисона приобрело нездоровый вид.
— Давайте пошлем вниз роботов с датчиками и посмотрим, что они делают, а? — предложил он.
— Все это только теория… — начал было Конвей, но тут же осекся.
Корабельное радио хмыкнуло, прочистило горло и оживленно объявило:
— Разведкорабль девять! Вызывает корабль-матка! У меня срочное сообщение для доктора Конвея. Существо по имени Камсаюг отправилось в путешествие. При нем радиомаяк, выданный ему доктором. Оно движется к активному участку побережья в районе В-двенадцать. Харрисон, у тебя есть, что доложить?
— Да, конечно, — ответил лейтенант и бросил взгляд на Конвея. — Но сначала, думаю, с тобой захочет поговорить доктор.
Конвей был краток, а уже через несколько минут их корабль устремился на аварийной скорости вперед, рассекая небо так быстро, что листья не успевали среагировать на его тень, а все живое, имеющее уши, оглохло от ударной волны. Но Конвей рассерженно думал о том, что ковер, над которым они сейчас пролетали, тоже оглох, и это плюс к остальным болячкам, которые на сегодня включали в себя запущенный обширный рак кожи и только Богу известно какие еще заболевания.
Интересно, может ли такое медлительное, огромное существо испытывать боль и, если да, до какой степени? Была ли ситуация, которую он наблюдал, ограничена лишь сотнями акров «кожи» или болезнь пошла в глубь тела? Что случится с созданиями, которые живут внутри или под гигантом, если умрет, разрушится слишком много ковров? Это коснется даже колесников, не живущих на суше, — будет нарушена экология всей планеты! Кто-то должен вежливо, но очень-очень твердо поговорить с ними, если только уже не слишком поздно.
И сразу же «торговля лошадьми» отошла на второй план: обмен инструментов на медицинскую помощь больше не имел такого значения. Конвей снова рассуждал как доктор, врач, чей пациент смертельно болен.
Затребованный им вертолет уже ждал его на «Декарте». Конвей переоделся в легкий скафандр с реактивным двигателем на спине и дополнительными кислородными баллонами на груди.
Камсаюг был уже слишком далеко, чтобы догонять его вплавь, поэтому до места назначения Конвею приходилось добираться на вертолете. За штурвалом сидел Харрисон.
— Снова вы! — воскликнул Эдвардс.
— Всегда там, где что-то происходит! — рассмеялся лейтенант. — Пристегнитесь.
После сумасшедшего броска до корабля-матки полет на вертолете казался неимоверно медленным. У Конвея было такое ощущение, как если бы он ударился лицом о какую-то преграду. Эдвардс заверил его, что чувствует то же самое и что купание будет более приятным занятием. Они наблюдали, как сигнал на экране поискового радара от маяка Камсаюга постепенно усиливается, в то время как Харрисон проклинал птиц и летающих ящериц, которые ныряя за рыбой, попадали под лопасти винта.
Они низко летели над населенным участком побережья, где мелководье было защищено от больших хищников цепью островов и рифов. К этой естественной защите с моря колесники добавили искусственный барьер из мертвого ковра со стороны суши, загнав в него несколько ядерных зарядов.
Район был теперь настолько безопасен, что «бублики» без особого риска могли закатываться в пещерообразные рты ковра и его пищеварительные тракты и возвращаться обратно.
Но Камсаюг игнорировал безопасный район. Он с постоянной скоростью катился к проходу в рифах, который вел в активную зону, где большие, средние и малые хищники поедали живность, опустошая побережье.
— Опустите меня по ту сторону прохода, — попросил Конвей. — Я подожду, пока Камсаюг его пройдет, и последую за ним.
Харрисон мягко сел в указанной точке, и Конвей спустился на поплавок вертолета. С открытым забралом — голова и плечи чуть выше края люка — он мог видеть и экран радара, и береговую линию в полумиле от них. Что-то вроде камбалы, выросшей до размеров кита, выскочило из воды и с взрывоподобным звуком шлепнулось обратно. Волна пришла через секунду и подбросила вертолет как пробку.
— Честно говоря, доктор, — сказал Эдвардс, — я не понимаю, зачем вы это делаете. Это что — научный интерес к брачным обычаям колесников? Жажда поглазеть на утробу чудовища? У нас есть приборы с дистанционным управлением, которые позволят вам сделать и то и другое, не подвергая себя опасности.
— Я не любопытная Варвара ни в научном, ни в каком-либо другом отношении, — ответил Конвей, — но ваши игрушки могут и не сказать того, что я хотел бы знать. Понимаете, я и сам точно не знаю, что ищу, но я полностью уверен — это то самое место, где я смогу войти с ними в контакт…
— Теми, кто использует инструменты? Но мы можем войти с ними в визуальный контакт через растения.
— Это может оказаться сложнее, чем мы ожидаем, — промолвил Конвей. — Мне неприятно нападать на собственную любимую теорию, но, скажем прямо, из-за растительного зрения им было бы трудно ухватить такие понятия, как астрономия и космические полеты; будучи существами, живущими внутри или под огромным хозяином, они не могут взглянуть на некоторые вещи со стороны…
Это была уже другая теория, и Конвей продолжил объяснения. Как он себе представлял, владельцы инструментов должны в значительной мере контролировать окружающую среду. На нормальной планете подобный контроль включает такие понятия, как восстановление лесов, защита от почвенной эрозии, рациональное использование природных ресурсов и так далее.
Возможно, на здешней планете это являлось заботой не геологов и фермеров, а существ, которые из-за того, что их окружающая среда состояла из живых организмов, были специалистами по поддержанию здоровья.
Он был абсолютно уверен, что эти существа должны находиться на периферии гигантского организма — там, где он подвергался постоянным нападениям и нуждался в их помощи. Он был также уверен, что работу они выполняют сами, без помощи инструментов. Эти управляемые мыслью существа имеют один недостаток — они подчиняются тому, кто находился к ним ближе всех, что неоднократно подтверждалось в Госпитале, да и здесь во время их недавнего приключения. Возможно, инструменты слишком ценны, чтобы подвергать их риску быть проглоченными, или бесполезны из-за необузданных мыслей хищников.
Конвей не знал, как эти существа называют себя — колесники называли их защитниками, или хилерами, а порой «мечтой самоубийцы», ибо они чаще убивали, чем излечивали. Но ведь самый известный в Федерации хирург с Тралтана тоже мог бы убить пациента-землянина, если бы не знал его физиологии и не располагал мнемограммой человека.
Хилеры столкнулись с теми же трудностями, когда попытались лечить колесников.
— Но самым важным является то, что они пытаются! — продолжал Конвей.
— Все их усилия направлены на то, чтобы в живых остался один большой пациент — планета. И на этой планете они являются медиками, теми, с кем мы должны войти в контакт прежде всего.
Наступила тишина, только со стороны побережья доносились похожие на взрывы шлепки и всплески.
— Камсаюг прямо под нами, — неожиданно объявил Харрисон.
Конвей кивнул, опустил прозрачное забрало гермошлема и неловко упал в воду. Благодаря массе двигателя и дополнительных баллонов он опускался довольно быстро и уже через несколько минут обнаружил катящегося по дну Камсаюга. Конвей последовал за ним с той же скоростью, но на таком расстоянии, чтобы не терять его из виду. Он не намерен был нарушать чье-либо уединение. Он все же был врачом, а не антропологом, и сам Камсаюг мог заинтересовать его лишь как пациент.
Вертолет поднялся в воздух и летел над Конвеем, поддерживая с ним постоянную радиосвязь.
Камсаюг постепенно сворачивал к берегу, огибая заросли морских водорослей и колючие коврики, которые становились все гуще по мере того, как поднималось дно. Иногда он по несколько минут кружил на месте, ожидая, пока какой-нибудь большой хищник проплывет мимо. Водоросли и колючие ковры имели ядовитые шипы и иглы, которые выдвигались или выбрасывались, если кто-то приближался слишком близко. Задачей Конвея теперь было как проплыть над ними на достаточно безопасной высоте, но в то же время не очень близко к поверхности, чтобы его не подцепила гигантская камбала.
Вода прямо-таки кишела живой и растительной жизнью, так что Конвей уже не видел ряби на ее поверхности, вызываемой винтом вертолета. Край огромного наземного ковра словно темно-красная стена пропасти неясно маячил впереди. Он был почти не виден из-за массы подводных нападающих паразитов, а возможно, и защитников, — картина была слишком сумбурной, и Конвею трудно было отличить одних от других. Он стал натыкаться на новые, пока незнакомые формы жизни — черная блестящая, казалось, бесконечная лента пересекла ему путь, а потом свернулась, пытаясь ухватить его за ноги; рядом проплыла огромная радужная медуза, настолько прозрачная, что были видны только ее внутренние органы.
Одно из созданий распласталось на добрых двадцати квадратных ярдах морского дна, а второе, таких же размеров, зависло над ним. Насколько он мог видеть, у них не было ни шипов, ни жала, но все старались их обогнуть, и Конвей последовал общему примеру.
Неожиданно в беду попал Камсаюг.
Конвей не заметил, как это случилось, но увидел, что колесник раскачивался больше обычного, подплыв к нему ближе, он обнаружил, что у того в боку торчат несколько отравленных игл. К тому времени, когда Конвей достиг Камсаюга, тот описывал круги, почти падая на дно, словно монетка, почти переставшая вращаться. Конвей знал, что делать — подобное уже происходило с Саррешаном, когда его доставили в Госпиталь. Он быстро приподнял колесника вверх и стал толкать его вперед вдоль дна, словно большой дряблый обруч.
Камсаюг издавал непереводимые звуки, но врач чувствовал, что, по мере того как его катит, тело колесника становится все менее дряблым, а через некоторое время он уже начал вращаться самостоятельно. Неожиданно колесник качнулся и прокатился между двумя кустами водорослей. Конвей поднялся, казалось, на безопасную высоту, чтобы тоже миновать кусты, но тут, разинув пасть, на него бросилась камбала, и он инстинктивно нырнул.
Позади мелькнул гигантский хвост и сорвал с него двигатель. И тут же его ноги обвили водоросли, в десятке мест разорвав ткань скафандра. Конвей почувствовал, как в скафандр хлынула холодная вода, а под кожей по сосудам разливается жидкое пламя. Краем глаза он успел заметить, что Камсаюг как последний тупица катится прямо к медузе, в то время как другая медуза словно мерцающее облако опускается на него.
— Доктор! — Голос был настолько резок от нетерпения, что Конвей не разобрал, кому он принадлежит. — Что происходит?
Конвей этого не знал, а если бы и знал, то все равно ответить бы не смог. Из предосторожности, для защиты от повреждений в космосе или ядовитой атмосфере его скафандр состоял из кольцеобразных секций, которые отсекали поврежденные участки, раздуваясь и плотно обхватывая части тела.
Идея состояла в том, чтобы локализовать падение давления или отравление атмосферы в месте повреждения, и в данном случае кольца сыграли роль жгутов, которые замедлили распространение яда по организму. Несмотря на это, Конвей не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже челюстью. Его рот застыл в полуоткрытом состоянии, и он только мог — едва-едва — дышать.
Прямо над ним находилась медуза. Ее края свернулись вокруг его тела и плотно сжались, завернув его в почти невидимый кокон.
— Доктор! Я спускаюсь вниз! — прозвучал голос, похоже принадлежащий Эдвардсу.
Он почувствовал, как что-то кольнуло его несколько раз в ноги, и обнаружил, что у медузы имеются шипы или по крайней мере жала, которыми та что-то делала в местах, где был разорван скафандр. По сравнению с нестерпимым жжением в ногах, боль от уколов была слабой, но его беспокоило, что они делаются слишком близко к подколенным артериям и венам. С огромным усилием он повернул голову, чтобы посмотреть, что происходит, но к тому времени он уже знал. Прозрачный кокон становился ярко-красным.
— Доктор! Где вы? Я вижу, как катится Камсаюг. Похоже, его упаковали в розовый пластик. А прямо над ним какой-то большой красный шар…
— Это я… — едва выдавил Конвей.
Багровый занавес вокруг него моментально стал ярче. Мимо мелькнуло что-то большое и темное, и он почувствовал, что его повернуло, как в колесе. Краснота вокруг него становилась прозрачнее.
— Камбала, — произнес Эдвардс. — Я достал ее своим лазером. Доктор?
Теперь Конвей мог видеть майора. Эдвардс был одет в тяжелый скафандр, который защищал его от водорослей и шипов, но затруднял прицельную стрельбу — казалось, его оружие направлено прямо в Конвея. Инстинктивно он поднял руки и обнаружил, что может ими свободно двигать. Он мог вертеть головой, наклоняться, и боль в ногах утихла. Посмотрев вниз, он увидел, что его колени ярко-красного цвета, в то время как вокруг них все было более чем прозрачным.
Выглядело это нелепейше.
Он взглянул на Эдвардса, а потом на опасно медлительное и неуклюжее вращение завернутого Камсаюга. Конвея осветил мощный луч света.
— Не стреляйте, майор, — сказал Конвей слабым, но отчетливым голосом.
— Попросите лейтенанта сбросить спасательную сеть. Втащите нас обоих на вертолет, а потом — быстрее на «Декарт». Если наш друг не сможет находиться на воздухе, доставьте нас на «Декарт» в погруженном состоянии у меня воздуха хватит. Но будьте очень осторожны, чтобы не нанести повреждений существу.
Оба спутника Конвея желали знать, что за чертовщину он несет. Врач объяснил все наилучшим образом, добавив:
— Итак, вы поняли — это не только мой коллега, эквивалент врача на Митболе, но и мой спаситель — я ему обязан жизнью. Между нами тесная личная связь. Можно сказать, мы почти кровные братья.
На протяжении всего пути обратно в Госпиталь Конвея не оставляло чувство тревоги за Митбол, но лишь последние два часа он способен был искать какие-то конструктивные решения проблемы. Именно к этому моменту он признал, что самому ему проблемы не решить и начал мысленно перебирать имена и профессиональные способности тех сотрудников Госпиталя, кто бы мог ему помочь найти решение. Он был так сильно озабочен, что выход корабля из подпространства в предписанных двадцати тысячах миль от Госпиталя обнаружил, лишь когда из динамика раздался ровный голос дежурного по приемному покою:
— Пожалуйста, идентифицируйте себя. Пациент, посетитель, член персонала, ваша квалификация?
Лейтенант, пилотирующий корабль, взглянул на Конвея и Эдвардса, сурового врача корабля-матки, и приподнял бровь.
Эдвардс нервно прочистил горло и произнес:
— Говорит разведчик D-835 с корабля-матки Корпуса мониторов по исследованиям и культурным контактам «Декарт». На борту четыре посетителя и один член персонала Госпиталя. Трое являются людьми, а двое — жителями планеты Драмбо разного…
— Пожалуйста, дайте физиологическое описание или установите видеосвязь. Все разумные расы считают, что они люди, а остальные существа — не люди.
Эдвардс отключил микрофон и беспомощно обратился к Конвею:
— Я знаю, кем являемся мы, но как, черт побери, я опишу этому бюрократу от медицины Саррешана и другое существо?
Нажав кнопку передатчика, Конвей произнес:
— На борту корабля три землянина, физиологическая классификация ДБДГ.
Их имена: майор Эдвардс и лейтенант Харрисон из Корпуса мониторов, а также старший терапевт доктор Конвей. Мы везем двух жителей планеты Драмбо.
Драмбо — это самоназвание планеты Митбол. Один из жителей относится к виду ВЛХГ — вододышащий, теплокровный, кислородный метаболизм. Другой предварительно отнесен к виду СРЖХ и, похоже, чувствует себя комфортабельно и в воде и в воздушной среде.
Необходимости в перегрузке нет, — продолжал он. — В то же время ВЛХГ находится в утомившем его механическом устройстве по поддержанию жизни, вне всякого сомнения, ему будет удобнее на водных уровнях. Сможете ли вы принять нас у дока номер 23 или 24?
— Док номер 23, доктор. Нуждаются ли посетители в специальных транспортных или механических устройствах?
— Нет.
— Очень хорошо. Пожалуйста, сообщите диетологам о необходимой пище и потребности в жидкостях, а также о периодичности приема пищи. О вашем прибытии доложили. Полковник Скемптон хотел бы видеть майора Эдвардса и лейтенанта Харрисона как можно скорее. Майор О'Мара хочет видеть доктора Конвея еще раньше.
— Спасибо.
Информация Конвея передавалась существу, которое руководило приемным покоем. Транслятор этого существа передавал ее на компьютер Госпиталя, занимавший целых три уровня, который осуществлял перевод на нужный язык, и передавал на нем текст обратно.
— Пока вы не связаны с Госпиталем, вы одномоментно встречаетесь, как правило, с одним типом внеземной цивилизации и обращаетесь к его представителям по принадлежности к родной планете. Но здесь, где задача быстро и точно узнать об особенностях пациента является жизненно важной, ибо очень часто пациенты не в состоянии дать о себе необходимую информацию сами, мы разработали четырехбуквенную классификационную систему. Короче говоря, это выглядит следующим образом.
Первая буква обозначает уровень физиологического развития. Вторая указывает на количество и расположение конечностей и органов чувств. Две последние — описывают метаболизм и необходимую для существа комбинацию гравитации с давлением. Обычно мы напоминаем некоторым из наших студентов, что первая буква в классификации не позволяет им испытывать по отношению к другим ни чувства превосходства, ни чувства ущербности, так как уровень физиологического развития не имеет никакого отношения к уровню интеллекта.
Существа с буквами…
— Извините, доктор, — прервал пилот. — Мы стыкуемся через пять минут, а вы говорили, что хотели подготовить посетителей к переходу с корабля.
Конвей кивнул.
— Я помогу вам, доктор, — предложил Эдвардс.
Пока они влезали в легкие скафандры, предназначенные для среды, где газ или жидкость были ядовитыми, но находились под давлением, близким к норме, их корабль вошел в огромную пещеру кубической формы — док номер 23.
Они почувствовали, как захваты опустили судно в универсальный ложемент, а потом слегка покачнулись при включении решеток искусственного тяготения.
Внешний люк дока с лязгом закрылся, и послышался шум водопадов, низвергающихся на металл.
Не успел Конвей защелкнуть шлем, как ожил радиоприемник:
— Доктор, говорит Харрисон. Начальник принимающей команды сообщает, что полностью заполнить док водой займет некоторое время — столько, сколько потребуется для полного обеззараживания остальных пяти входов. Это большой док, и давление воды на другие люки будет слишком велико, если…
— Заполнять док целиком не потребуется, — ответил Конвей. — Как только уровень воды достигнет грузового люка, драме ВЛХГ будет чувствовать себя нормально.
— Начальник говорит, что будет за вас молиться.
Они вошли в корабельный трюм и осторожно обогнули автономное устройство по поддержанию жизни, которое вращало похожего на гигантский бублик первого драмба. Затем они отщелкнули удерживающие устройство фиксаторы.
— Саррешан, мы прибыли, — сообщил Конвей. — Через несколько минут ты можешь сказать этой штуковине «до свидания» на несколько дней. Как там наш приятель?
Это был сугубо риторический вопрос, ибо второй драме молчал, а возможно, и не мог говорить. Зато он мог реагировать, и не только на слова. Словно большая прозрачная медуза — в воде он был абсолютно невидим, если бы не мерцающая кожа и несколько туманных внутренних органов, — драме волнообразными движениями приблизился к ним. На мгновение, словно плотный прозрачный кокон, он свернулся вокруг Конвея, а затем перенес свое внимание на Эдвардса.
— Доктор, мы готовы принять вас, как только скажете, — донеслось из динамика.
— Этот вход гораздо лучше, чем тот, через который ты прибыл в первый раз, — сообщил Саррешану Конвей, в то время как Эдвардс помогал ему передвигать устройство. — По крайней мере на этот раз мы знаем, что делаем.
— Не нужно извиняться, друг Конвей, — ответил Саррешан через транслятор. — Для существа со столь высокими моральными и интеллектуальными качествами, как у меня, терпимость к умственным недостаткам более низких созданий и, конечно, в том числе умение прощать ошибки, допущенные с их стороны по отношению ко мне, является лишь малой толикой моего великодушия.
Конвей и не подозревал, что он перед кем-то извиняется, — но для существа, которому понятие скромности абсолютно чуждо, его слова прозвучали именно так. Он решил дипломатически промолчать.
Команда по приемке дока номер 23 прибыла, чтобы помочь им доставить вращающегося Саррешана в заполненные водой палаты для АУГЛов. Начальник команды, чей черный комбинезон с красными и желтыми повязками на руках и ногах делал его похожим на современного придворного шута, подплыл к Конвею и прижал свой шлем к его шлему.
— Извините, доктор, — голос был несколько искажен, но звучал достаточно отчетливо, — у нас тут неожиданное ЧП, и я не хочу занимать частоту приемника в скафандре. Я котел бы, чтобы вы как можно скорее направились в палату. Саррешан уже проходил через наши руки, так что о нем можете не беспокоиться. Только позаботьтесь о втором пассажире, где он там есть… Что за чертовы штучки?!
Тем временем второй пассажир свернулся вокруг его головы и плеч, сковав руки, и буквально «обнюхал», словно собака с дюжиной невидимых голов.
— Может быть, он в вас влюбился, — предположил Конвей, — Минутку, не обращайте на него внимания, и он отстанет.
— Обычно существа находят меня действительно неотразимым, — сухо произнес начальник команды. — Хотел бы, чтобы то же самое можно было сказать о женщинах моего вида.
Конвей заплыл за спину существа, крепко ухватился за прозрачную мантию обеими руками и стал тянуть в сторону до тех пор, пока передняя часть медузы не повернулась в сторону входа в палату. По ее телу неторопливо пробежала крупная зыбь, и существо, словно мерцающий летающий ковер, волнообразными движениями направилось к коридору, ведущему в палаты АУГЛов. Похожий на чертово колесо Саррешан менее грациозно последовал за ним.
— Вы упомянули о ЧП?
— Да, доктор, — подтвердил начальник команды теперь уже по радио. — Но в ближайшие десять минут ничего не предвидится, и я могу пользоваться радио, если это будет недолго. Мне сообщили, что во время операции худларианина в результате мышечной судороги и непроизвольного движения переднего щупальца пациента получил травму келгианин ДБЛФ. Высокое давление осложняет положение. Мало того, что гадость, которой дышат худлариане, тоже находится под высоким давлением, она еще и очень токсична для метаболизма келгиан. Но особенный переполох вызывает кровотечение. Вы же знаете келгиан.
— Да, конечно, — подтвердил Конвей.
Даже маленький порез или укол составляли для келгианина серьезную угрозу. Это были гигантские мохнатые гусеницы, и только их мозг, расположенный в верхней конической части тела, был защищен каким-то подобием костной структуры. Тело состояло из набора кольцеобразных звеньев, состоящих из мышц, которые служили им для передвижения и защищали, впрочем, весьма условно, внутренние органы.
Сложность заключалась в том, что из-за необходимости снабдить эти огромные кольца достаточным количеством крови частота пульса и давление у келгиан были по земным меркам чрезвычайно высоки.
— Они не смогли остановить кровотечение, — продолжал начальник команды, — поэтому его переводят из худларианской операционной, которая находится двумя уровнями выше, в келгианскую, которая расположена прямо под нами, а через водные секции они проходят ради экономии времени…
Извините, доктор, сейчас они будут здесь.
Сразу же после этого произошло следующее.
С непереводимым довольным бульканьем Саррешан высвободился из своего устройства и величественно покатился по полу, лавируя между пациентами и медсестрами, среди которых можно было встретить любые виды — от крабоподобных существ с Мелфа до сорокафутовых крокодилов со щупальцами с Чалдерскола, планеты, покрытой водой. Тем временем второй драме, освободившись от Конвея, отплыл в сторону. В этот момент высоко наверху, на противоположной стороне, открылся люк, и в помещение внесли раненого келгианина. Его сопровождало столько медиков, что помощь Конвея была явно лишней.
Среди сопровождающих находились и пятеро землян, которых выделяли такие же, как и у Конвея, скафандры, два келгианина и один илленсанин, сквозь прозрачный скафандр которого была видна клубящаяся желтизна хлорной атмосферы. Лицо в одном из земных шлемов было знакомо Конвею — оно принадлежало его другу, доктору Маннону, который специализировался в области худларианской хирургии. Все роились вокруг пострадавшего, словно стая неуклюжих рыбин, подталкивая и подтягивая существо к другой стороне палаты. Рой явно увеличился, когда к нему начали подплывать люди из приемной команды, оценивающие ситуацию. Медуза с Драмбо тоже переместилась поближе к пострадавшему.
Сначала Конвей подумал, что ей всего лишь любопытно и она хочет понять, что происходит, но потом сообразил, что мерцающий коврик перекатывается в сторону раненого с вполне определенными намерениями.
— Остановите его! — закричал Конвей.
Все слышали его, он видел, как они вздрогнули, когда его голос оглушительно прогрохотал в их скафандрах. Но они не знали, а времени на объяснения не было, кого, что и даже как останавливать.
Преодолевая сопротивление воды, Конвей неистово рванулся к келгианину, пытаясь опередить драмба. Но большой пропитанный кровью участок шерсти на боку келгианина притягивал существо, словно магнит, причем, обратно пропорционально квадрату расстояния. Конвей не успел даже предостерегающе крикнуть, как драме мягко коснулся раненого и прилепился к нему.
Прозвучал тихий взрыв булькающих пузырей, когда зонды драмба прошли через оболочку вокруг келгианина, где поддерживались соответствующие условия. Затем они минули уже поврежденный в худларианской операционной скафандр и нырнули в густой серебристый мех. В считанные секунды прозрачное тело медузы стало наливаться краснотой — существо отсасывало кровь из пострадавшего.
— Быстро! — выкрикнул Конвей. — Доставьте обоих в сектор с воздушной атмосферой!
Он мог бы и поберечь голосовые связки, так как вокруг все тоже что-то кричали и невозможно было что-либо разобрать. Прямое звуковое общение тоже было невозможным — все, что он мог услышать, так это гудок аварийной сирены и гомон множества голосов. И тут все голоса перекрыл мощный чалдерский рев.
— Животное! Животное! — донесся из наушников перевод.
Осушающие элементы в скафандре Конвея после энергичного плавания работали с перегрузкой, он вспотел, но после этих слов пот из горячего стал холодным.
Конечно же, не все обитатели Госпиталя были вегетарианцами. Их диетические нужды требовали огромного количества мяса, которое доставлялось на кораблях как с внеземных, так и с земных ферм. Но мясо неизменно прибывало либо в замороженном, либо в консервированном виде, и делалось это по очень простой причине. Целью было избежать случаи, когда более крупные плотоядные существа, сталкиваясь с более мелкими, принимали бы их за свою любимую пищу.
Правило Госпиталя гласило, что любое живое существо, которое здесь находилось, независимо от размеров и формы, является разумным.
Исключения были очень редки и касались домашних животных — безобидных, конечно, — принадлежащих персоналу или важным посетителям.
Если не обладающее разумом существо попадало сюда случайно, очень быстро принимались меры, чтобы не пострадали более мелкие формы жизни.
Ни у приемной команды, ни у медицинского персонала, ни у сопровождающего раненого оружия не было, но очень скоро по сигналу тревоги сюда прибудут вооруженные люди из Корпуса мониторов. Ну, а пока положение решил спасти один из пациентов с Чалдерскола, наделенный множеством щупалец, покрытый панцирем, имеющий футов тридцать в длину: он приближался, чтобы убрать прилипшего драмба одним, максимум двумя движениями огромных челюстей.
— Эдвардс! Маннон! Помогите мне отогнать его! — постарался как можно громче крикнуть Конвей.
Однако вокруг по-прежнему раздавалось слишком много звуков, чтобы его услышали. Он обеими руками схватился за мантию драмба и с диким видом огляделся вокруг. Начальник приемной команды подплыл одновременно с ним и уже успел просунуть ногу между раненым келгианином и прилипшим СРЖХ, пытаясь оторвать их друг от друга руками. Конвей развернулся, подтянул колени к подбородку и ступнями отбросил начальника в сторону. Извиниться можно будет позже. Чалдер был уже опасно близок.
Подплыл Эдвардс, увидел, чем был занят Конвей, и присоединился к нему. Вдвоем они стали пинать гигантский нос чалдера, пытаясь отогнать его. Причинить вред этой громадине они не могли, но верили, что она не нападет на двух разумных существ, чтобы съесть явное животное, которое напало на третье разумное существо. Однако ситуация была достаточно запутанной, и могла произойти ошибка. Во всяком случае не исключалась вероятность того, что Эдвардс и Конвей поплатятся ампутацией ног до самого торса.
Неожиданно пара больших и сильных рук ухватила Конвея за ступню, и его друг Маннон подтянулся вверх, пока их шлемы не соприкоснулись.
— Конвей, какого черта вы тут…
— Нет времени объяснять, — прервал его Конвей. — Просто заберите их обоих в палату с воздушной смесью. Не позволяйте кому-либо причинять СРЖХ вред, он не делает ничего дурного.
Маннон посмотрел на существо, покрывающее келгианина, словно огромный пузырь кроваво-красного цвета. Можно было действительно видеть, как кровь покалеченной медсестры вливается и распространяется по всему огромному, похожему на слизняка, телу драмба, которое, казалось, вот-вот лопнет.
— Может быть, вы меня и одурачите, — сказал Маннон и оттолкнулся от него. Одной рукой он ухватился за здоровенный клык чалдера и развернулся так, что большой, размером с футбольный мяч, глаз существа уставился прямо на него. Другой рукой он стал делать размашистые боковые жесты. Как бы смутившись, чалдер уплыл, а уже через несколько секунд они находились в шлюзовой камере, ведущей в секцию, наполненную воздухом.
Вода сошла и открылся люк, за которым посередине предшлюзовой камеры стояли два монитора с оружием наизготовку. Один из них обнимал огромное ружье со сменными магазинами, патроны в которых могли моментально усыпить более десятка самых разных существ, подходящих под категорию «теплокровные, дышащие кислородом». Другой держал крохотное, выглядевшее совсем безобидным устройство, способное вышибить дух из самца слона или его любого внеземного эквивалента.
— Стойте! — воскликнул Конвей. Оскальзываясь и спотыкаясь на мокром полу, он добрался до драмба и встал впереди него. — Это очень важный посетитель. Дайте нам несколько минут. Поверьте, все будет в порядке.
Мониторы не опустили оружие, да и по выражению их лиц нельзя было сказать, что ему поверили.
— Вам лучше объясниться, — тихо, но с разъяренным видом произнес начальник приемной команды.
— Да, — согласился Конвей. — Я, э-э, надеюсь, у вас ничего не пострадало, когда я вас там пнул ногами?
— Только чувство собственного достоинства, но я по-прежнему…
— Говорит О'Мара, — прогремел динамик на стене.
Эдвардс стоял ближе всех к нему. Он включил и настроил видеокамеру, как было приказано, после чего доложил:
— Ситуация довольно-таки сложная, майор…
— И не мудрено, если к этому какое-то касательство имеет Конвей, язвительно отозвался О'Мара. — Что он там делает, молится о спасении?
Конвей стоял на коленях возле пострадавшего. Насколько он мог судить по тому, что увидел, драме прикрепился так плотно, что воды и в защитную оболочку, и в поврежденный скафандр попало очень мало — келгианин дышал нормально, никаких признаков присутствия жидкости в легких не было. Драме снова посветлел. Ярко-красный цвет как бы растворился, и существо снова приобрело прозрачное мерцание лишь с легким розоватым оттенком, Конвей наблюдал, как оно отлепилось от келгианина и, словно большой наполненный водой баллон, откатилось к стене.
— …полный доклад об этой форме жизни три дня назад, — говорил Эдвардс. — Я понимаю, что три дня — небольшой срок для распространения материалов внутри организации таких размеров, но ничего подобного не случилось бы, если бы драме не встретился с серьезно пострадавшим существом, которое…
— При всем моем уважении к вам, майор, — неторопливо произнес О'Мара, и голос его свидетельствовал об обратном, — больница — это такое место, где любой из нас в любой момент может ожидать встречи с тяжелой болезнью или травмой. Прекратите извинения и скажите мне, что произошло?!
— Этот драме, — вставил начальник команды, — напал на раненого келгианина.
— И? — спросил О'Мара.
— Моментально его вылечил, — чопорно сказал Эдвардс.
Случаи, когда О'Мара не находил слов, были не так часты. Конвей отошел в сторону, чтобы позволить келгианину встать на свои многочисленные ноги.
— Драме СРЖХ на своей планете ближе всех подходит под понятие «доктор», — сказал он. — Эта форма жизни — что-то вроде лекаря. Лечение он производит путем отсасывания крови у пациента с последующим ее очищением от инфекции и токсичных веществ. После этого кровь возвращается в тело пациента. Драме также может лечить простые физические повреждения. Его реакция на тяжелую болезнь или травму чисто инстинктивная. Когда неожиданно появился раненый келгианин, он просто хотел ему помочь. Раненый страдал от отравления токсичными веществами в худларианской операционной, к тому же у него было заражение раны. Что касается драмба, то для него это был очень простой случай.
— Однако не вся взятая кровь возвращается обратно, — продолжал Конвей.
— Нам так и не удалось установить, то ли это невозможно физиологически, то ли существо оставляет себе несколько унций в качестве платы за оказанные услуги.
Келгианин издал низкий вибрирующий трубный звук.
— Уверен, он очень отзывчивый, — донеслось из трансляторов.
Затем в сопровождении мониторов ДБЛФ покинул помещение. Начальник приемной команды недоумевающе посмотрел на драмба и махнул своим людям, чтобы расходились по местам. Молчание начинало затягиваться.
Наконец О'Мара произнес:
— Когда вы устроите ваших посетителей и если этому не препятствуют физиологические причины, я предлагаю встретиться, чтобы все это обсудить.
В моем кабинете через три часа.
Его голос был угрожающе мягким. Конвей подумал, что для встречи с главным психологом было бы совсем не лишним заручиться моральной и медицинской поддержкой.
Конвей попросил присутствовать на встрече своего друга эмпата Приликлу, а также офицеров Корпуса мониторов полковника Скемптона и майора Эдвардса, а также доктора Маннона, обоих драмбов, главного диагноста отделения патологии Торннастора и двух медиков с Худлара и Мелфа, практиковавших в Госпитале. Прошло несколько минут, прежде чем вся компания вошла в просторную приемную О'Мары, где обычно находились только адъютант майора и более двух десятков самых разных сидений, приспособленных для внеземлян, с которыми О'Мара имел профессиональные контакты.
Главный психолог расположился за столом своего помощника и с едва скрываемым нетерпением ждал, когда кто-то усядется, кто-то уляжется или иным образом устроится на соответствующем месте.
Когда все затихли, О'Мара спокойно сказал:
— После душещипательной истории, сопровождавшей ваше прибытие, я ознакомился с последними докладами с Митбола, а знать обо всем, значит прощать все, за исключением, конечно, вашего присутствия здесь, Конвей. Вы не должны были вернуться с…
— Драмбо, сэр, — вставил Конвей. — Теперь мы используем местное название планеты.
— Мы предпочитаем это название, — присоединился к нему переведенный транслятором голос Саррешана. — Митбол не совсем точное название для планеты, покрытой относительно тонким слоем животной жизни, мира, который мы считаем самым прекрасным в Галактике, даже несмотря на то, что возможности побывать на других мирах у нас пока не было. Кроме того, ваш транслятор говорит мне, что в слове Митбол не достает точности, почитания, уважения. Продолжение использования вашего названия для нашей непревзойденной планеты не рассердит меня — я слишком глубоко понимаю, что вашему виду столь часто присуща мелкость мышления; я обладаю слишком большой терпимостью к умственным недостаткам, чтобы испытывать гнев или даже раздражение…
— Вы очень добры, — перебил О'Мара.
— И это тоже присутствует во мне, — согласился Саррешан.
— Причина, по которой я вернулся досрочно, — поспешно заговорил Конвей, — это необходимость помощи. У меня не ладилось с решением проблемы Драмбо, и это меня беспокоило.
— Беспокойство, — сказал О'Мара, — исключительно бесполезное занятие, если только вы, конечно, не делаете это громко и прилюдно. А-а, теперь я понимаю, зачем вы притащили с собой полгоспиталя.
Конвей кивнул и продолжил:
— Драмбо отчаянно нуждается в медицинской помощи, но проблема не похожа ни на одну из тех, с которыми мы уже сталкивались на земных и внеземных планетах и колониях. Раньше все просто сводилось к исследованию и изоляции болезни. Мы доставляли сами или советовали, куда надо доставить, лекарства для наибольшего эффекта, а затем передавали управление медициной в руки местных врачей. С Драмбо все обстоит иначе.
Здесь не нужно ставить диагноз и лечить множество существ. Тут пациентов совсем немного, но они чрезвычайно велики.
Причиной болезней стало то, что за последние несколько лет соотечественники Саррешана узнали, как высвободить энергию атома. Вначале, конечно, в виде взрыва и с огромным количеством радиоактивных загрязнений.
Они все очень… — Конвей заколебался, пытаясь подыскать наиболее дипломатическую замену словам «беспечны», «преступно глупы», «самоубийцы», но ничего не придумал и продолжил:
— …очень гордятся приобретенной способностью убивать большие биологические формации, приспосабливая лежащие вблизи отмели для все возрастающего населения колесников.
Но живущие внутри или под этой формацией, а возможно, и управляющие ею существа являются еще одной разумной расой, чья «земля» в буквальном смысле слова умирает вокруг них. Этот народ создал инструмент, который проник на борт «Декарта», и, судя по этому приспособлению, они, конечно, очень высокоразвиты. Но мы по-прежнему ничего о них не знаем.
Когда стало ясно, что колесники не являются создателями инструмента, перед нами встал вопрос, где их можно найти с наибольшей вероятностью. Мы решили, что это те районы, где их страна подвергается нападению. Именно там я рассчитывал найти еще и врачей, и я действительно разыскал в этих местах нашего прозрачного приятеля. Он спас мне жизнь довольно своеобразным способом, и я убежден, что СРЖХ является эквивалентом врача на Драмбо. Но похоже, к сожалению, что он не способен каким-либо образом с нами общаться. Каждый может видеть внутренности существа, не прибегая к помощи рентгеновского аппарата. У него нет видимых скоплений нервных узлов и чего-то, что хотя бы отдаленно напоминало мозг.
Мы страшно нуждаемся в помощи его соотечественников, — серьезно добавил Конвей. — Вот почему мы доставили его сюда — в надежде, что специалисты по общению с внеземлянами, возможно, преуспеют там, где корабельные эксперты и я ничего не добились.
Конвей бросил быстрый взгляд на О'Мару, который задумчиво разглядывал слизнеобразного драмба. Тот, в свою очередь, поднял на ложноножке свой глаз к потолку, так чтобы видеть хрупкую насекомоподобную фигурку Приликлы. Ну, а у Приликлы хватало глаз, чтобы видеть всех вокруг одновременно.
— Не странно ли, — неожиданно произнес полковник Скемптон, — что у одного у ваших драмбов нет сердца, а у другого, оказывается, нет мозга?
— К безмозглым врачам я уже привык, — сухо заметил О'Мара. — Я общаюсь с ними, в целом, успешно, почти каждый день. Но это не единственная ваша проблема, доктор?
Конвей покачал головой.
— Я уже говорил, что нам придется лечить небольшое число очень больших пациентов. Даже при содействии медиков с Драмба мне понадобится помощь в как можно более точном картографировании — я имею в виду фоторазведку — областей поражения и взятии проб в приповерхностных районах. Рентгеноскопия при таких размерах невозможна. От полномасштабных буровых операций, чтобы получить образцы ткани с большой глубины, толку тоже будет мало, так как бур в данном случае будет сравним с короткой и исключительно тонкой иглой. Поэтому придется исследовать больные и поврежденные районы лично, используя бронированные наземные машины, а где это будет возможно, руки и ноги, заключенные в тяжелые скафандры. Вход в поврежденные районы будет осуществляться через естественные отверстия в теле, но все дело пойдет быстрее, если нам помогут существа с медицинским образованием, которым для защиты не нужны броневики и скафандры. Я думаю о существах с Чалдерскола, Худлара и Мелфа.
Я хотел бы услышать от отделения патологии, — продолжил он, глядя на Торннастора, — предложения по лечению хирургическим, а не медикаментозным путем. Все признаки указывают на то, что проблема возникла в основном из-за радиоактивного заражения, и хотя я понимаю — сегодня мы можем излечивать даже самые запущенные случаи, но может так случиться, наши методы не годятся для пациентов таких размеров, не говоря уже о том, что медикаменты, необходимые только для одного больного, могут составить количество, выпускаемое несколькими планетами за многие годы. Отсюда необходимость в хирургическом вмешательстве.
Полковник Скемптон прочистил горло:
— Теперь я начинаю осознавать размах ваших проблем, доктор. С моей стороны потребуется обеспечить ваших медиков транспортом и необходимыми припасами. Кроме того, я выделю инженерный батальон для установки и обслуживания спецоборудования…
— Для начала, — заметил Конвей.
— Естественно, — с подчеркнутой холодностью отозвался полковник, — мы продолжим оказание содействия в каких бы то ни было…
— Вы меня не так поняли, сэр, — прервал его Конвей. — В настоящее время я и сам не могу точно сказать, какая помощь нам будет необходима, но, по моим прикидкам, понадобится целая флотилия, вооруженная дальнобойными лазерами, глубинными торпедами, тактическим ядерным оружием — конечно чистым — и другими не менее страшными вещами, которые вы сможете предложить, лишь бы они были узконаправленными и попадали точно в цель.
— Видите ли, полковник, — заключил Конвей, — хирургия в таких масштабах означает, что операция будет скорее военной, нежели медицинской.
Обернувшись к О'Маре, он добавил:
— Это лишь некоторые из причин, вынудившие меня вернуться раньше положенного срока. Остальные менее насущны и…
— Могут, черт возьми, отлично подождать, пока мы не разберемся с этими, — твердо закончил О'Мара.
Совещание вскоре завершилось, так как ни Саррешан, ни Конвей не могли пока сообщить о Драмбо что-либо, чего еще не содержалось бы в докладах Корпуса мониторов. О'Мара исчез в своем кабинете вместе с драмбианским лекарем, Торннастор и Скемптон вернулись к себе, а Эдвардс, Маннон, Приликла и Конвей, проследив, как устроится Саррешан в цистерне для АУГЛов, отправились подкрепиться в кафетерий для дышащих кислородом теплокровных. Врачи с Худлара и Мелфа пошли вместе с ними, чтобы побольше узнать о Драмбо и посмотреть, как принимают пищу другие. Они работали в Госпитале совсем недавно, были преисполнены первоначального энтузиазма и каждую свободную минуту использовали для наблюдений и общения с инопланетянами.
Эти чувства были знакомы Конвею. Он по-прежнему нередко испытывал их, но сегодня был уже достаточно опытен, чтобы не только радоваться юношескому энтузиазму, но и использовать его для дела…
— Чалдеры крепкие и подвижные существа, у них достанет сил самим справиться с местными хищниками, — рассуждал Конвей, пока они усаживались за стол, предназначенный для тралтан, вида ФГЛИ, — все столы для землян были заняты келгианами — и набирали заказы. — Вы, мелфиане, очень быстро передвигаетесь по морскому дну, а панцирное покрытие на ваших ногах является естественной защитой от ядовитых растений и колючек. Однако худлариане, хотя и медлительны, но вред им может причинить только бронебойный снаряд, а учитывая, что вода, покрывающая планету, прямо-таки кишит растительной и животной жизнью, которая жаждет прилепиться к какой-нибудь ровной поверхности, они смело могут выбросить аппараты по изготовлению пищи и перейти на подножный корм.
— Похоже на рай, — заметил худларианин, однако транслятор не позволил определить, сказано это было с сарказмом или нет. — Но ведь вам понадобится огромное количество врачей всех трех видов — это слишком много, чтобы Госпиталь смог обеспечить, даже если весь персонал вызовется в добровольцы.
— Нам понадобятся сотни врачей, — ответил Конвей, — а Драмбо вовсе не рай, даже для худлариан. В то же время, я думаю, должны найтись врачи молодые, по-прежнему неугомонные, недавно практикующие люди, — жаждущие приобрести опыт работы на других планетах…
— Я не Приликла, — рассмеялся Маннон, — но даже я чувствую, что вы занимаетесь обращением уже обращенных. Конвей, вы что, очень любите остывшие бифштексы?
В течение нескольких минут они сосредоточенно ели, стараясь, чтобы легкий ветерок от крыльев Приликлы — маленький эмпат предпочитал есть, зависнув над столом: по его утверждению, это улучшало пищеварение — не успел остудить все блюда за исключением мороженого.
— На совещании, — неожиданно начал Эдвардс, — вы упомянули о других, менее насущных проблемах. Насколько я понимаю, набор таких толстокожих существ, как Гарот, — одна из них. Об остальных я просто не решаюсь спрашивать…
— Во время широкомасштабного медицинского обследования, — объяснил Конвей, — нам понадобятся консультации прямо на местах. Это означает присутствие врачей, медсестер, опытных лаборантов, способных тут же производить анализы образцов как можно большего количества видов. Я собираюсь поговорить с Торннастором, чтобы он отпустил с нами кое-кого из патологов…
Неожиданно Приликла дернулся в сторону и чуть было не угодил своей карандашеподобной ногой в десерт Маннона. На лету он слегка подрагивал — явный признак того, что за столом кто-то излучал сильные и сложные эмоции.
— Опять же, я не Приликла, — сказал Маннон, — но, судя по поведению нашего друга эмпата, осмелюсь предположить, что вы ищете — и пытаетесь это оправдать — более тесного контакта с отделением патологии, в особенности с патологом по имени Мэрчисон. Не так ли, доктор?
— Полагаю, мои эмоции — это мои эмоции, — ответил Конвей.
— Я не произнес ни слова, — поспешно стал оправдываться Приликла, все еще с трудом удерживаясь над столом.
— Кто такой Мэрчисон? — поинтересовался Эдвардс.
— О, это женская особь земного типа, классификация ДБДГ, — послышался из транслятора голос Гарота. — Очень опытная сестра, она может ассистировать при операциях над более чем тридцатью различными видами существ. Я нахожу ее весьма привлекательной и вежливой настолько, что способен не замечать — для меня это физически отталкивающе — куски мяса, покрывающие большую часть ее мышц.
— И вы собираетесь взять ее с собой на Драмбо, Конвей? У Корпуса мониторов и его офицеров весьма старомодные понятия о смешанных командах, даже в случае дальних разведывательных полетов.
— Даже, если у него будет хоть полшанса, — с серьезным видом заявил Маннон.
— Конвей, вам надо бы жениться на девушке.
— Он уже женился.
— О-о!
— В некотором роде, майор, тут весьма примечательное заведение, — рассмеявшись, сказал Маннон, — полное странных и своеобразных обычаев.
Возьмем, к примеру, секс. Для большинства работающих здесь существ это либо непрекращающийся, непроизвольный общественный процесс, необходимый почти так же, как воздух, либо это физиологическое землетрясение, которое длится, скажем, три дня в году. Эти существа приходят в замешательство от ритуалов и сложностей, связанных с выбором пары и совокуплением у нашей расы, хотя, по общему признанию, в сравнении с сексуальной жизнью некоторых из них наша выглядит так же просто, как перекрестное опыление.
Но вот к чему я клоню, — продолжал Маннон. — Большинство из наших инопланетян просто не понимают, почему наши женщины должны терять свою личность, отдавать самое ценное, что у них есть, — свое имя. Для многих из них это попахивает рабством или по крайней мере какой-то второсортностью, а для многих выглядит просто глупостью. Они не понимают, почему земные женщины — врачи, медсестры, лаборантки — должны менять свою личность, брать имя, принадлежащее другой личности, по чисто эмоциональным причинам.
Впрочем, регистрационный компьютер тоже этого не понимает. Поэтому они сохраняют свои профессиональные имена, подобно актрисам и представительницам схожих профессий, и все время используют только их, чтобы не смущать инопланетян, которые…
— Он уже понял, к чему вы клоните, — сухо заметил Конвей. — Но иногда мне хочется, чтобы вы объяснили мне разницу между женщиной непрофессионалом и профессионалкой.
— Конечно, в неофициальной обстановке они ведут себя по-другому, — не обращая внимания на Конвея, продолжал Маннон. — Некоторые из них даже позволяют себе называть друг друга по имени.
— Нам необходима команда патологов. — Теперь уже Конвей игнорировал Маннона. — Но еще больше нам нужна помощь от местных медиков.
Соотечественники Саррешана из-за своих физиологических особенностей могут оказать нам лишь психологическую поддержку, а это значит, что все зависит от того, установим ли мы сотрудничество с местными лекарями. И вот тут в игру вступает Приликла. Вы следили за эмоциональным излучением драмба во время совещания. Есть там что-нибудь?
— Боюсь, что нет, друг Конвей, — ответил эмпат. — На протяжении всего совещания он был в сознании и воспринимал окружающее, но не реагировал на то, что говорилось и делалось в форме сосредоточенного мышления. Он излучал только чувства благополучия, пресыщенности и самоудовлетворения.
— Да, с келгианином он потрудился на славу, — согласился Эдвардс, — так что пинта-другая крови, которую он отсосал…
Приликла вежливо подождал, пока прервавший его майор замолчит, и продолжил:
— Наблюдался очень короткий вполне различимый всплеск интереса, когда участники совещания входили в комнату, но это не было любопытством, скорее это усиленное восприятие окружающего, необходимое для беглого ознакомления с прибывшими.
— Отмечаются ли какие-либо признаки того, как на него подействовал перелет? — спросил Конвей. — Ослабление физических или умственных способностей, что-нибудь в этом духе?
— В его мыслях сквозило только удовлетворение, — ответил Приликла, — так что я бы сказал — нет.
Они говорили о драмбианском лекаре до тек пор, пока не настало время покинуть столовую. В конце разговора Конвей сказал:
— О'Мара будет рад вашей помощи, Приликла, когда станет пропускать нашего друга-кровопийцу через все круги психологического тестирования, поэтому я буду весьма признателен вам, если вы проследите за эмоциональным излучением пациента до тех пор, пока не будет установлен контакт.
Возможно, прежде чем связаться со мной, О'Мара захочет подождать, пока не будет запрограммирован транслятор после полного контакта. Но мне хотелось бы иметь любую полезную информацию, как только вы ее получите…
Три дня спустя, когда Конвей с Эдвардсом знакомились с первой партией добровольцев — несколько весьма тщательно отобранных инопланетян, которые, как он надеялся, в дальнейшем привлекут своим энтузиазмом еще большее количество новобранцев и обучат их, — громкоговоритель стал спокойно настаивать, чтобы доктор Конвей связался с майором О'Марой. Настойчивость усиливалась двойным сигналом, обычно предшествовавшим самым неотложным сообщениям. Он махнул рукой и подошел к связному устройству дока.
— Рад, что успел вас поймать, — сказал главный психолог, прежде чем Конвей успел представиться. — Не говорите — слушайте. Приликла и я ничего не добились с вашим медиком. Какие-то эмоции он излучает, но нам даже не удалось узнать, чему он отдает предпочтение.
Мы знаем, что он способен видеть и чувствовать — продолжал О'Мара, но вовсе не уверены, что он может видеть и слышать, а если может, то как он это делает. Приликла считает, что драме обладает зачатками эмпатии, но до тех пор, пока нам не удастся немного нарушить его покой, доказать это невозможно. Конвей, я не хочу признать, что потерпел поражение, но вы подкинули нам задачу, которая может иметь очень простое решение…
— Вы пытались что-нибудь сделать с помощью управляемого мыслью инструмента?
— Это было первой, второй и двадцать восьмой нашей попыткой, невесело ответил О'Мара. — Приликла различил очень небольшой рост интереса, состоящий, как он говорит, в узнавании знакомого предмета. Но драме не делал никаких попыток управлять игрушкой. Я уже говорил, что вы задали нам задачу. Может быть, самым простым решением будет, если вы доставите нам еще одного его собрата.
Главный психолог не любил вдаваться в лишние объяснения почти так же, как не любят передвигаться тяжелые на подъем люди, поэтому Конвей на мгновение задумался, прежде чем сказать:
— Итак, вы хотели бы, чтобы я привез с Драмбо еще одного медика, а вы смогли бы понаблюдать и послушать, как они будут общаться при встрече, а потом воспроизвести способ с помощью транслятора…
— Да, доктор, и побыстрее, — ответил О'Мара, — прежде, чем вашему главному психологу понадобится психиатр. Конец связи.
У Конвея не было возможности отыскать, украсть или как-то еще заполучить другого медузообразного СРЖХ немедленно по возвращении на Драмбо. С ним была группа инопланетян, для которых требовались самые разные гравитационные и атмосферные условия, не говоря уже о пище. В то время как все три вида существ могли без особого труда существовать в драмбианском океане, на борту «Декарта» пришлось создавать помещения с приближенными к их родным планетам условиями.
Кроме того, он обязан был дать им некоторое представление о масштабах медицинских проблем, в решении которых они должны принять участие, а это означало многочисленные полеты на вертолетах. Позднее он продемонстрировал им все, с чем сталкивался раньше сам. В том числе он показал им участок побережья, где впервые столкнулся с медузой СРЖХ и где ему предстояло добыть еще одну, как только позволят время и обстоятельства.
Но на этот раз у него будет много преисполненных желания опытных помощников.
Каждый день он получал послания от О'Мары, отличающиеся лишь степенью нетерпения, читаемой между строк. С драмбианским лекарем у них с Приликлой так ничего и не вышло, и они пришли к заключению, что существо использует один из экзотических видеотактильных языков, который в принципе невозможно воспроизвести без детального словаря.
Первая экспедиция на побережье была чем-то вроде репетиции — по крайней мере начиналась именно так. Вели ее Камсаюг и Саррешан, которые, покачиваясь, катились по неровному морскому дну, напоминая два больших живых бублика. С флангов их прикрывали крабообразные мелфиане, они с легкостью бежали вдвое быстрее, чем катились драмбы. Над ними величественно плыл тридцатифутовый чалдер, готовый подвергнуть в ужас местных хищников с помощью зубов, когтей и чего-то вроде большой костяной булавы на хвосте, хотя, по мнению Конвея, одного взгляда любого из четырех телескопических глаз существа хватило бы, чтобы привести в трепет всякого, кто имел мало-мальское желание остаться в живых.
Конвей, Эдвардс и Гарот передвигались в одном из принадлежащих Корпусу мониторов наземных крейсеров. Эта машина была способна перемещаться не только по любой мыслимой и немыслимой местности, но могла плавать по воде и под водой, ездить по дну и даже на какое-то время подниматься в воздух. Они замыкали экспедицию, держась на таком расстоянии, чтобы никого не потерять из виду.
Наземный крейсер направился к мертвой части побережья — большой полосе огромного «ковра», убитого колесниками, чтобы расширить защищенный район проживания. Соотечественники Саррешана осуществили это, сбросив несколько «грязных» ядерных бомб в десяти милях от берега. Затем они дождались, пока прибрежные обитатели перестали убивать, есть и пить, а хищники потеряли интерес к падали.
Радиоактивные осадки не коснулись колесников, так как преобладающие ветры дули в сторону материка. Но Конвей намеренно выбрал точку в нескольких милях от этой части побережья, где жизнь по-прежнему проявляла значительную активность. При определенной удаче их исследования могли превратиться в нечто большее, чем просто препарация трупа.
С уходом хищников расцвела морская растительность. На Драмбо грань между растительной и животной жизнью, как правило, была смазанной, а животные всеядными. Они прошли вдоль берега почти милю, когда им встретился первый рот. Он был сжат не до конца, но щели оказалось недостаточно, чтобы проникнуть в него. Однако времени даром они не потеряли, так как по пути Камсаюг и Саррешан показали им множество опасных растений, которых даже покрытым естественной броней инопланетянам стоило по возможности избегать.
Практика внеземной медицины значительно упрощалась тем, что болезни и инфекции у одного вида существ не передавались другому. Но это не означало, что яды и другие токсичные вещества, вырабатываемые инопланетными растениями и животными, не могут убить, тем более, что на морском дне Драмбо растительность была особенно «злобной». Некоторые виды были покрыты отравленными шипами, а один из них оказался чем-то вроде растений-осьминогов.
Первый рот, куда можно было проникнуть, походил на огромную пещеру.
Когда они последовали за колесниками внутрь образования, прожекторы машины высветили мертвенно-бледные извивающиеся и покачивающиеся растения; травянистый ковер исчезал за пределами видимости. Саррешан и Камсаюг выписывали неуверенные восьмерки на густо заросшем дне и извинялись за то, что не смогут отправиться дальше, не рискуя при этом увязнуть и остановиться.
— Мы понимаем, — сказал им Конвей, — и спасибо вам.
По мере продвижения вглубь огромного рта растительность редела, стали видны большие участки «плоти» животного. Она выглядела шероховатой и волокнистой и больше походила на растительный, нежели на животный материал, даже при том, что существо погибло несколько лет назад.
Неожиданно свод стал понижаться, и передние прожекторы высветили первое серьезное препятствие — сплетение длинных, похожих на бивни зубов, которые были расположены так часто, что напоминали окаменелый лес.
Один из мелфиан доложил первым:
— Доктор Конвей, — начал он, — не могу утверждать с абсолютной уверенностью, пока мои образцы не проверят патологи, но все указывает на то, что зубы состоят скорее из растительного, а не костного вещества животного происхождения. Они густо покрывают верхнюю и нижнюю части рта и простираются за пределы видимости. Корни их растут поперек, так что при постоянном давлении зубы могут свободно наклоняться вперед или назад. В нормальном положении они направлены под острым углом в сторону входного отверстия и, скорее всего, просто убивают крупных хищников, а не пережевывают их.
Исходя из положения и состояния нескольких лежащих здесь трупов, я бы сказал, что пищеварительная система существа чрезвычайно проста. Вода с живыми организмами всех размеров засасывается в желудок или преджелудок.
Мелкие животные проскальзывают между зубами, а большие на эти зубы накалываются. Затем внутреннее течение и вес убитых животных отклоняют зубы внутрь, и трупы освобождаются. Полагаю, что небольшие животные для существа не опасны, а вот крупные хищники могут причинить желудку серьезные повреждения, до того, как их нейтрализует пищеварительная система, поэтому они должны быть убиты заранее.
Конвей направил луч прожектора туда, где находился мелфианин, и увидел, как тот помахал одной из конечностей.
— Звучит резонно, доктор, — произнес Конвей. — Меня не удивит, если пищеварительные процессы существа действительно протекают очень медленно.
На самом деле мне становится все любопытней — является ли существо в большей степени растением, нежели животным. Организм таких размеров из обычной плоти, крови, костей и мышц вообще представляется мне слишком тяжелым, чтобы передвигаться. Однако существо передвигается и делает все, что ему необходимо, правда, чрезвычайно медленно… — Конвей прервал свою речь и максимально сузил луч прожектора. — Вам лучше находиться на борту, чтобы мы смогли прожечь проход в этих зубах.
— В этом нет необходимости, доктор, — возразил мелфианин. — Зубы сгнили и стали слабыми и хрупкими. Вы можете через них просто проехать, а мы пройдем за вами.
Эдвардс опустил крейсер на дно и двинул его вперед со скоростью, удобной для мелфиан. Сотни длинных бесцветных зубов цеплялись за машину и медленно опрокидывались в мутной воде. Неожиданно этот частокол кончился, и они оказались на чистом месте.
— Если зубы являются специализированной формой растительной жизни, — задумчиво произнес Конвей, — то они занимают слишком четко ограниченный район, а это предполагает, что кто-то отвечает за их посадку.
Эдвардс, соглашаясь, что-то пробормотал и взглядом проследил за всеми участниками экспедиции, пока они не вышли из проделанного машиной прохода.
— Туннель опять расширяется и уходит вглубь, — вскоре сообщил он. — И я вижу еще одну предположительно специализированную форму растительной жизни. Крупная, не правда ли? А вот еще такая же. Да они разбросаны здесь повсеместно.
— Это слишком далеко, — сказал Конвей. — Не стоит терять из вида путь наружу.
Эдвардс отрицательно покачал головой.
— Мне видны точно такие же отверстия по обе стороны от нас. Если это желудок, а место выглядит достаточно обширным, отсюда должно быть несколько выходов.
Неожиданно Конвей разозлился.
— Мы знаем, что только в этой мертвой секции существуют сотни этих самых ртов, о количестве желудков можно лишь гадать. Если только наши радары не врут — это огромные, ровные, пустые пещеры, простирающиеся на мили окрест. А мы не коснулись проблемы даже вскользь!
Эдвардс добродушно хмыкнул и указал вперед:
— Они похожи на сталактиты, размякшие в средней части. Мне хотелось бы взглянуть на них поближе.
Даже худларианин вышел наружу, чтобы осмотреть огромные, резко очерченные колонны, которые поддерживали свод. Им удалось, используя переносные анализаторы, установить, что колонны состоят из мышечной ткани существа и не являются новым видом растений, как они предполагали ранее, хотя и покрыты чем-то вроде переросших водорослей. Неподалеку от этик колонн располагались почти трехфутового диаметра пузыри, которые, казалось, вот-вот лопнут. Мелфианин, бравший образцы мышечной ткани, случайно задел один из них, и тот буквально взорвался, а за ним детонировали еще пузырей двадцать, расположенные поблизости. Из них выплеснулась густая жидкость молочного цвета, которая быстро растеклась и растворилась в окружающей воде.
Мелфианин издал непереводимый звук и отскочил в сторону.
— Что случилось? — резко спросил Конвей. — Жидкость ядовита?
— Нет, доктор. Большой процент содержания кислот, но не такой уж опасный. Если бы вы были вододышащим, то сказали бы, что она дурно пахнет.
Но посмотрите, как она действует на мышцы!
Огромную мышечную колонну, прочно вросшую и в дно, и свод, охватила дрожь, ее острые грани постепенно разглаживались.
— Да, — серьезно проговорил Конвей, — это подтверждает нашу теорию о том, каким образом существо переваривает пищу. Ну, а теперь, полагаю, пора возвращаться на «Декарт» — этот район может оказаться не таким безжизненным, как мы думали.
Специализированные растения, исполнявшие роль зубов, служили фильтром и убивали живность, засасываемую в желудок существа. Другие растения-симбиоты, обитающие на мышечных колоннах, выделяли секреты, которые заставляли мускулы напрягаться, расширять объем желудка и засасывать большое количество воды с пищей. Предположительно, секреты служили и для растворения пищи, способствовали ее усвоению через стенки желудка или с помощью других специализированных растений. Медики взяли достаточно много образцов для Торннастора, чтобы тот мог детально описать механизм пищеварения гиганта. Когда из-за всосавшейся пищи концентрация пищеварительных секретов снижалась, уменьшалось и их действие на мышцы, отчего колонны частично сокращались, а непереваренные продукты выталкивались наружу.
Теперь пузыри начали растягивать остальные колонны. Само по себе это не означало, что существо еще живо, просто мертвые мышцы могли по-прежнему реагировать на соответствующие раздражители. Тем не менее свод пещеры поднимался все выше, и в нее снова устремилась вода.
— Согласен, доктор, — произнес Эдвардс, — давайте отсюда выбираться.
Но можно попробовать выйти через другое ротовое отверстие — вдруг по пути мы узнаем что-нибудь новенькое?
— Ладно, — согласился Конвей, с беспокойством ощущая, что этого делать не стоит. Уж если тут могут сокращаться мертвые мышцы, то на какие еще формы непроизвольной активности способно гигантское животное? — Вы поезжайте, но грузовой и пассажирский люки оставьте открытыми — я пойду снаружи вместе с инопланетянами.
Спустя несколько минут Конвей, ухватившись за удобный выступ на броне крейсера, вместе с машиной направился вслед за инопланетянами в другой туннель. Он надеялся, что они движутся к ротовому отверстию, а не куда-то вглубь существа.
Эдвардс доложил, что туннель загибается в сторону живого участка побережья. Но прежде чем Конвей успел отдать приказ об остановке и возвращении обратно старой дорогой, почувствовав через скафандр явное понижение температуры, их движение было прервано.
— Майор Эдвардс, пожалуйста, остановите крейсер, — попросил один из мелфиан. — Доктор Конвей, сюда, вниз. Думаю, что нашел мертвого… коллегу.
Это был драме СРЖХ, уже не прозрачный, а молочного цвета, со сморщенным телом, вдоль которого тянулась резаная рана. Безжизненное тело, болтаясь возле дна, билось о стены.
— Торннастор будет благодарен, дружище, — с энтузиазмом объявил Конвей, — да и О'Мара с Приликлой тоже. Давайте погрузим его на борт вместе с другими образцами. Ах да, я не вододышащий, но он не очень…
— Нет, — ответил мелфианин на непроизнесенный вопрос. — Я сказал бы, что он слишком недавно умер, чтобы неприятно пахнуть.
Чалдер величественно вернулся назад, его щупальца подхватили труп СРЖХ и перенесли его в охлажденное помещение для образцов. После этого он вернулся на свое место, а через несколько секунд в их наушниках прозвучало одно-единственное слово, переведенное транслятором:
— Компания.
Эдвардс направил все прожекторы вперед, высветив сцепившийся в драке бродячий зверинец, который заполнил почти всю горловину туннеля.
Конвей опознал два вида крупных морских хищников, вероятно, сумевших пробиться через частокол зубов, несколько хищников поменьше, с десяток СРЖХ и двух-трех большеголовых рыбин со щупальцами, которых он раньше никогда не видел. Сначала было невозможно различить, кто с кем дерется, да и вообще волнует ли этот вопрос участников схватки.
Эдвардс опустил крейсер на дно.
— Назад, внутрь! Быстрее!
Добираясь полубегом полувплавь к машине, Конвей едва ли не до слез завидовал подвижности мелфиан под водой. Он обогнал худларианина, на панцире которого сомкнулись челюсти большого хищника. Прямо над ним СРЖХ свернулся вокруг одной из незнакомых Конвею рыбин. Драмбианский лекарь уже наливался краснотой, приступив к врачеванию единственным известным ему методом. Раздался гулкий вибрирующий звук — еще один хищник попробовал на вкус крейсер и расколол два из четырех прожекторов.
— В грузовой отсек! — прокричал Эдвардс охрипшим от волнения голосом.
— На прогулку до пассажирских люков нет времени!
— Отстань, дурачок, — уговаривал худларианин хищника, устроившегося на его спине. — Я несъедобный.
— Конвей, сзади!
Два крупных хищника приближались к нему вдоль дна, а сбоку к ним мчался чалдер. Неожиданно между передним хищником и Конвеем возник драме СРЖХ. Он лишь вскользь коснулся чудовища, но хищника тут же охватили такие страшные конвульсии, что из-под кожи вылезли белые кости.
«Значит, ты можешь не только лечить, но и убивать», — с благодарностью подумал Конвей, стараясь увернуться от второй бестии. Но тут подоспел чалдер. Взмахом хвоста с костяной булавой он освободил спину худларианина; одновременно он открыл огромную пасть, и ужасные челюсти сомкнулись на шее второго хищника.
— Спасибо, доктор, — поблагодарил Конвей. — Ваша техника ампутации несколько грубовата, но весьма эффективна.
— Слишком часто приходится жертвовать аккуратностью ради скорости… — ответил чалдер.
— Хватит болтать, забирайтесь внутрь! — закричал на них Эдвардс.
— Подождите! Нам нужен еще один местный медик для О'Мары… — начал Конвей. Драмбианский врач плавал в нескольких ярдах от них, как ярко-красный фонарь, он плотно свернулся вокруг своего пациента. Конвей указал в его сторону и попросил чалдера:
— Затолкните его внутрь, доктор. Только поласковей — он умеет еще и убивать.
Когда через несколько минут входной люк с грохотом закрылся, в грузовом отсеке находились два мелфианина, худларианин и чалдер, а также драме СРЖХ со своим пациентом и Конвей. Машина периодически вздрагивала, когда особенно крупные хищники бились о ее броню. В грузовом отсеке было так тесно, что пошевелись только чалдер, и вся компания, разве кроме покрытого панцирем худларианина, превратились бы в кашу.
Казалось, прошло несколько лет, прежде чем в гермошлеме Конвея раздался голос Эдвардса:
— Доктор, у нас течь в паре мест, но не очень сильная. Во всяком случае вододышащих это не должно волновать. Автоматические кинокамеры хорошо поработали, отсняв, как местные врачи оказывают помощь существам, обитающим внутри гиганта. О'Мара будет очень доволен. О, впереди показались зубы. Скоро мы выберемся из этой…
Тремя неделями позже, уже в Госпитале, Конвей вспоминал этот разговор. Живые и мертвые экземпляры, а также фильмы были соответственно исследованы, если можно, препарированы и просмотрены столько раз, что медузообразные драмбы волнообразными движениями проходили через все его сны.
Но О'Мару это не удовлетворило. Больше того, он был очень недоволен, и прежде всего собой, что боком выходило для окружающих.
— Мы обследовали лекарей с Драмбо и поодиночке и вместе, рассказывал Приликла, тщетно пытаясь смягчить напряженную атмосферу в кабинете. — Никаких свидетельств того, что они общаются устно, визуально, телепатически, с помощью запахов или еще каким-либо известным нам способом, нет. Характер их эмоционального излучения заставляет меня подозревать, что они вообще не общаются в общепринятом смысле этого слова.
Они просто осознают присутствие существ и предметов вокруг себя и с помощью глаз и эмпатических органов, подобных тем, которыми обладает моя раса, способны отличить друзей от врагов. Вспомните, они без колебаний атаковали хищников Драмбо и не обращали внимания на визуально гораздо более страшного доктора с Чалдерскола, который испытывал к ним дружеские чувства.
До сих пор мы сумели обнаружить только то, — продолжал Приликла, что у них чрезвычайно развиты эмпатические способности, но они никак не связаны с разумом. То же самое относится и ко второму драмбу, которого вы привезли, за исключением того, что он…
— …гораздо более толковый, — мрачно закончил О'Мара. — Почти такой же толковый, как недоразвитая собака. Я не боюсь признать, что некоторое время приписывал наши неудачи нехватке собственного профессионального опыта. Но сегодня стало ясно, что с вашей подачи мы просто теряли напрасно время, предлагая сложные тесты драмбианскому животному.
— Но ведь этот СРЖХ спас меня, — вставил Конвей.
— Очень специфичное, но неразумное животное, — твердо сказал О'Мара. — Оно защищает и врачует друзей и убивает врагов, но оно об этом не думает. Что же касается нового приведенного вами экземпляра, то когда мы показали ему управляемый мыслью инструмент, он стал излучать узнавание и осторожность — чувства, сходные с теми, которые мы испытываем, стоя рядом с оголенными проводами, — но, по словам Приликлы, он не только не пытался управлять устройством, но даже не думал о нем.
— Так что извините, Конвей, — закончил майор, — но мы по-прежнему будем искать существ, создавших инструменты, и местных разумных медиков для оказания помощи в решении вашей проблемы.
Конвей долгое время молчал, уставившись на двух СРЖХ, находившихся на полу кабинета О'Мары. Одно как-то не вязалось с другим. Существо, спасшее ему жизнь, сделало это бездумно, не испытывая никаких чувств. СРЖХ был просто специалистом, таким же, как и другие специализированные животные и растения, обитающие внутри огромных существ и выполняющие работу, для которой они предназначены. Химические реакции внутри гигантов происходили так медленно — да иначе и не могло быть, так как даже кровью ему служила вода с легкими примесями, — что специальные растительные и животные симбиоты осуществляли внутреннюю секрецию, необходимую для мышечной активности, поддержания эндокринного баланса, снабжения пищей и уборки отходов с больших участков плоти. В то время как другие симбиоты управляли дыхательным процессом гиганта и обеспечивали его чем-то вроде зрения на поверхности.
— У друга Конвея есть мысль, — сообщил Приликла.
— Действительно, — согласился Конвей, — но я хотел бы ее проверить, доставив сюда мертвого СРЖХ. Торннастор пока не делал с ним ничего существенного, а если что-то случится, мы легко можем достать другого. Мне хотелось бы показать живым СРЖХ или мертвого собрата.
Приликла говорит, что у них вообще не бывает сильных эмоций, — добавил Конвей. — Они размножаются делением, так что сексуальные чувства у них тоже отсутствуют. Но вид мертвой особи их собственного вида должен вызвать какую-то реакцию.
О'Мара не сводил немигающего взгляда с Конвея.
— Судя по тому, как дрожит Приликла, и по самодовольному выражению вашего лица, вы считаете, что у вас уже есть ответ. Но что должно произойти? Эти двое излечат и воскресят мертвого? Ладно, не обращайте на меня внимания, я подожду и дам вам возможность разыграть этот медицинский спектакль…
Когда привезли мертвого СРЖХ, Конвей быстро спустил его на пол кабинета и махнул рукой, чтобы О'Мара и Приликла отошли в сторону. Два живых СРЖХ целеустремленно направились к трупу. Они коснулись тела, сомкнулись над ним и в течение десяти минут что-то с ним делали. Когда они закончили и разошлись, на полу ничего не оставалось.
— Никаких заметных изменений в эмоциональном излучении, никаких признаков горя или печали, — сообщил Приликла. Он весь дрожал, но причиной этого, возможно, были его собственные переживания.
— Вы, кажется, не удивлены, Конвей? — с осуждающим видом спросил О'Мара.
— Нет, сэр, — улыбнулся Конвей. — Я по-прежнему разочарован, что не вступил в контакт с местными врачами, но эти зверушки их лучшие помощники.
Они убивают врагов своих гигантских хозяев, лечат и защищают их друзей и исполняют роль санитаров. Вам это ничего не напоминает? Конечно же, они не врачи, они всего лишь добрые, славные лейкоциты. Но их должны быть миллионы, и все они — на нашей стороне…
— Рад, что вы удовлетворены, доктор, — произнес главный психолог, подчеркнуто посмотрев на часы.
— Но я вовсе не удовлетворен, — возразил Конвей. — Мне по-прежнему необходим опытный старший патолог, который смог бы управиться со всем больничным оборудованием. Мне надо поддерживать связь с…
— По возможности самую тесную связь, — неожиданно усмехнулся О'Мара. — Я вполне понимаю, доктор, и я безотлагательно поговорю с Торннастором, как только вы закроете дверь…
На таинственной и прекрасной планете было только тридцать семь нуждающихся в лечении пациентов. Они сильно отличались по размерам и степени запущенности болезни. Естественно, что лечение следовало начинать с того, кто чувствовал себя хуже всех, хотя он и был самым крупным из них — настолько крупным, что на суборбитальной скорости шесть с лишним тысяч миль в час уходило больше девяти минут, чтобы добраться от одного его бока до другого.
— Это большая проблема, — серьезно сказал Конвей, — и даже с высоты она не выглядит меньше. Не становится она меньше и из-за недостатка квалифицированной помощи.
Голос патолога Мэрчисон, которая находилась вместе с Конвеем в крохотном наблюдательном блистере [куполообразный выступ из прозрачного материала в корпусе летательных аппаратов] разведкорабля, звучал холодно:
— Я изучала все материалы по Драмбо задолго до прибытия сюда и вот уже в течение двух месяцев моего пребывания на планете, — как бы защищаясь ответила она, — но я согласна, что, только увидев существо целиком собственными глазами, действительно начинаешь осознавать его масштабы. Что же касается недостатка помощи, вы должны понимать, доктор, мы не можем лишить Госпиталь всего персонала и оборудования, даже если ваш пациент достигает размеров субконтинента, — существуют тысячи более мелких и гораздо легче излечимых пациентов не менее нуждающихся в ней.
А если ты имеешь в виду меня, именно мое пребывание на этой планете, — добавила она сердито, — то я прилетела сразу же, как только мой шеф решил, что я действительно тебе нужна в качестве патолога.
— В течение шести месяцев я твердил Торннастору, что мне здесь нужен лучший патолог, — мягко сказал Конвей. Мэрчисон была прекрасна в гневе, но еще лучше она выглядела в хорошем настроении. — Я думал, что в Госпитале все знают, зачем ты мне нужна на самом деле, и это одна из причин, почему ты находишься в этом тесном блистере, разглядывая ландшафт, который мы оба видели на пленке не один раз, и споришь в то время, когда можно получить удовольствие от внеслужебных отношений…
— Говорит пилот, — раздался из динамика дребезжащий голос. — Мы сейчас идем по нисходящей траектории и теряем высоту, приземлимся в пяти милях от терминатора. Реакцию светочувствительных растений на восход стоит посмотреть.
— Спасибо, — поблагодарил Конвей и обратился к Мэрчисон: — Вообще-то я не собирался все время глазеть в окно.
— Зато я собиралась, — ответила она, уперев сжатый кулак в его челюсть. — На тебя я могу насмотреться в любое время.
Неожиданно она указала вниз рукой и воскликнула:
— Смотри, кто-то рисует на твоем пациенте желтые треугольники!
Конвей рассмеялся.
— Я забыл, что ты пока не в курсе наших проблем по контакту.
Большинство приповерхностных растений сверхчувствительны, и некоторые считают, что они служат существу чем-то вроде глаз. Мы направляем с орбиты яркий луч на темные или сумеречные районы и, быстро перемещая его на поверхности, рисуем геометрические и другие фигуры. Что-то вроде видеографики на дисплее. Правда, ответной реакции до сих пор мы не замечали.
Вероятно, существо не может ответить, даже если бы и захотело, так как глаза — это сенсорный орган, а не передатчик. В конце концов, мы тоже не умеем разговаривать глазами.
— Говори от первого лица, — поправила она.
— Серьезно, — продолжал Конвей, — я начинаю задумываться, а что, если гигантское создание само по себе высокоразумно?..
Вскоре после этого они опустились на поверхность и осторожно ступили на пружинистую «землю». С каждым шагом они приминали по несколько глазных растений. От мысли, что у пациента были миллионы таких «глаз», не становилось легче, и они переживали, что невольно причиняют ему вред.
Когда они отошли от корабля ярдов на пятьдесят, она спросила:
— Если эти растения действительно являются глазами, а это естественное предположение, поскольку они чувствительны к свету, то почему их так много в районах, где опасность угрожает очень редко? Периферийное зрение для слежения за околоротовыми районами было бы гораздо более полезным.
Конвей кивнул. Они осторожно опустились на землю между растениями, их длинные тени наполнились желтизной плотно свернувшихся листьев. Он отметил, что их следы, протянувшиеся от входного люка корабля, тоже ярко-желтого цвета, и провел руками над растениями, частично их затеняя.
Листья, находившиеся в полутени или хотя бы чуть-чуть поврежденные, реагировали точно так же, как и полностью лишенные света. Они туго сворачивались, демонстрируя свою обратную ярко-желтую сторону.
— Корни очень тонкие и уходят в бесконечность, — сказал Конвей, бережно разгребая мнимую землю пальцами, чтобы показать белесые корешки, которые, прежде чем исчезнуть из виду, сужались до толщины струны. — Даже при помощи шахтного оборудования и во время исследований с землеройками нам так и не удалось отыскать их конец. Ты узнала что-нибудь новое от тех, кто работает внутри?
Он присыпал обнаженный корень, продолжая слегка прижимать ладони к рыхлой почве.
— Не слишком много, — ответила она, наблюдая за Конвеем. — Точно так же, как свет и темнота заставляют листья сворачиваться и разворачиваться, внутри этих растений под воздействием освещения возникают электрохимические изменения в их жизненных соках. В них содержится так много минеральных солей, что они являются очень хорошим проводником.
Возникающие в результате этих изменений электрические импульсы очень быстро проходят от растения до окончания корня. Эр, милый, что ты там делаешь, щупаешь его пульс?
Конвей молча покачал головой, и она продолжила:
— Глазные растения равномерно распределены по всей поверхности пациента, включая те районы, где находятся густые заросли растений, обновляющих воздух и уничтожающих отходы, так что раздражение, полученное в любом месте наружного покрова поверхности, очень быстро — а практически мгновенно — передается в центральную нервную систему через богатый минералами сок. Но что меня беспокоит, так это возможные причины, по которым существо вырастило себе глаз в несколько сот миль в поперечнике.
— Закрой глаза, — улыбаясь сказал Конвей. — Я буду до тебя дотрагиваться, а ты постарайся как можно точнее описать, в каком месте я это делаю.
— Ты слишком долго находился в компании мужчин и инопланетян… начала было она, но осеклась, и лицо ее приняло задумчивый вид.
Конвей начал с того, что легко прикоснулся к ее лицу, затем дотронулся тремя пальцами до верхней части плеча и продолжил в том же духе.
— Левая щека, примерно в дюйме от уголка рта, — комментировала она. Теперь ты положил руку на мое плечо. Кажется, ты нарисовал Х на бицепсе левой руки. А теперь ты прикоснулся пальцем, двумя… может быть, тремя к моей шее… там, где как раз кончаются волосы… Слушай, а тебе это нравится? Мне — да!
Конвей рассмеялся.
— Мне бы это понравилось, если бы только не мысль, что за нами наблюдает лейтенант Харрисон, и фонарь пилотской кабины уже запотел от его учащенного горячего дыхания. Ну, а если серьезно, то ты видишь, к чему я клоню, — глазные растения не имеют никакого отношения к зрению существа.
Это аналог нервных окончаний, реагирующих на давление, боль или температуру.
Она открыла глаза и кивнула.
— Хорошая теория, но ты почему-то ей не рад.
— Не рад, — грустно согласился Конвей, — и именно поэтому я хотел бы, чтобы ты не оставила от нее камня на камне. Понимаешь, весь успех этой операции зависит от того, сумеем ли мы вступить в контакт с теми, кто производит управляемый мыслью инструмент. До сих пор я предполагал, что эти существа будут сравнимы с нами по размерам, даже если их физиологическая классификация окажется совершенно чужой, и что у них обычный набор чувств — зрение, слух, вкус, обоняние и осязание. Я рассчитывал, что до них можно добраться по любому из туннелей. Но сегодня все свидетельствует в пользу существования единственной разумной формы жизни — гигантских образований, которые, насколько мы знаем, от природы глухи, немы и слепы. Проблема общения, даже ее простейшие аспекты, заключаются в том…
Он прервал свою речь, сосредоточив все внимание на все еще прижатой к поверхности ладони, затем скомандовал:
— Бегом к кораблю!
Теперь по пути обратно их уже меньше заботили растения, на которые они наступали. Когда за их спинами захлопнулся люк, из динамика пророкотал голос Харрисона:
— Мы ждем гостей?
— Да, но до их прихода есть еще несколько минут, — задыхаясь, ответил Конвей. — Сколько понадобится времени, чтобы отсюда улететь, и можем ли мы посмотреть на прибытие инструментов через что-то большее, чем вентиляционное отверстие?
— Для аварийного подъема требуется две минуты, — доложил пилот, — а если вы перейдете в кабину управления, то сможете использовать сканеры для обследования наружных повреждений.
— Доктор, но чем вы там занимались? — снова заговорил Харрисон, когда они забрались в пилотскую кабину. — Я хочу сказать, что, исходя из собственного опыта, передняя часть бицепса никогда не считалась эрогенной зоной.
Конвей не ответил, и пилот вопросительно посмотрел на Мэрчисон.
— Он проводил эксперимент, — спокойно объяснила она, — доказывающий, что я не могу видеть с помощью нервных окончаний в верхней части моей руки. А когда нас прервали, он как раз доказывал, что на задней стороне моей шеи нету глаз.
— Задай глупый вопрос и… — начал Харрисон.
— Вот они, — прервал его Конвей.
«Они» были тремя металлическими дисками, которые, казалось, мигали, то исчезая, то появляясь на том участке земли, куда падала длинная утренняя тень разведкорабля. Харрисон увеличил изображение на экранах сканеров, которые показали, что объекты вовсе не исчезают и не появляются, а ритмично превращаются то в крохотные металлические капли нескольких дюймов в поперечнике, то в циркулярные пилы, способные резать почву.
Считанные секунды диски полежали на боку среди затененных глазных растений, а затем неожиданно превратились в неглубокие опрокинутые чаши.
Изменение формы произошло настолько быстро, что они подскочили на несколько ярдов вверх и приземлились футах в двадцати от первоначального места. Процесс повторялся каждые несколько секунд, при этом один диск быстро запрыгал к дальнему концу тени, второй двигался зигзагообразно, определяя ее ширину, а третий направился прямиком к кораблю.
— Никогда раньше не видел, чтобы они вели себя подобным образом, сказал лейтенант.
— Мы вызвали у существа не сильный, но продолжительный зуд, — сказал Конвей, — и они пришли почесать это место. Мы можем остаться еще на несколько минут?
Харрисон кивнул, но предупредил:
— Только не забудьте, что после того, как вы передумаете, мы будем оставаться неподвижными еще две минуты.
Третий диск продолжал приближаться к кораблю пятиярдовыми прыжками.
Конвей никогда раньше не видел, чтобы инструменты демонстрировали такую мобильность и координацию, хотя и знал, что они способны принять любую форму, задуманную оператором, сложность и скорость изменения которой зависели исключительно от скорости и четкости мысли управляющего мозга.
— Доктор, тут вот лейтенант Харрисон кое-что подметил, — неожиданно сообщила Мэрчисон. — В ранних докладах говорится, что инструменты обычно подкапывали приземлившиеся корабли предположительно для того, чтобы так сказать, на досуге их можно было бы осмотреть поближе. В те времена они пытались подкопать тень объекта, используя для определения его размеров и местоположения глазные растения. Теперь же, используя вашу собственную аналогию, они, похоже, научились отличать место, где зудит, от предмета, который этот зуд вызывает.
По корпусу корабля раскатился громкий металлический звон, сигнализирующий о прибытии первого инструмента. Тут же два остальных развернулись и последовали за первым. Один за другим они высоко подпрыгнули в воздух — даже выше пилотской кабины — и обрушились на корабль. Сканеры показали, как они ударились, растеклись, словно тонкие металлические блины вокруг выступов корпуса, и, какое-то время повисев так, упали вниз. Через мгновение все трое стали биться и цепляться за корабль с разных сторон. Но вскоре прекратили липнуть к кораблю — теперь перед самым ударом у них вырастала острая игла, которая оставляла на обшивке глубокие блестящие царапины.
— Должно быть, они слепые, — возбужденно заявил Конвей. — Видимо, для существа инструменты служат дополнением к чувству осязания, используемым для уточнения информации, полученной от растений. Они чувствуют размер, форму и состав предмета.
— Прежде чем они обнаружили, что внутри корабля имеются мягкие предметы в нашем лице, — твердым тоном сказал Харрисон, — предлагаю осуществить тактическое отступление, то есть убраться отсюда к чертовой матери.
Конвей согласно кивнул.
Пока Харрисон наигрывал беззвучные мелодии на клавишах панели управления, он объяснил, что инструменты подчиняются человеческому разуму на расстоянии до двадцати футов, дальше ими начинали управлять их хозяева.
Он сказал Мэрчисон, чтобы как только диски окажутся в пределах этой досягаемости, она думала о тупых предметах — о чем угодно, что не имеет колющих и режущих частей…
— Нет, подожди! — воскликнул он, когда его осенила более удачная мысль. — Думай о широком и плоском, о чем-то вроде летающего крыла с вертикальным выступом для стабилизации и управления. Удерживай форму так, чтобы, планируя, они падали как можно дальше от корабля. Если повезет, им потребуется три или четыре прыжка, чтобы вернуться обратно.
Их первая попытка не увенчалась успехом, хотя предмет, который в конце концов ударил по обшивке, был слишком тупым и бесформенным, чтобы причинить серьезный вред кораблю. Но они изо всех сил сконцентрировались на следующем и придали ему вид треугольника толщиной в долю дюйма с широким плавником посередине. Мэрчисон удерживала общую форму, в то время как Конвей придумал вертикальные и горизонтальные стабилизаторы. Плод их фантазии исполнил «горку» прямо перед иллюминатором прямого обзора, отвернул от корабля и стал ровно планировать.
После пересечения границы влияния людей, слегка подныривая и рыская, он продолжил оказавшийся достаточно долгим полет, а затем, скосив небольшой участок растений, коснулся земли.
— Доктор, я готова вас расцеловать… — начала было Мэрчисон.
— Доктор, — сухо прервал ее Харрисон, — я знаю, что вы любите поиграть с девушками и авиамоделями, но через двадцать секунд старт.
Ремни!
— Он не менял форму до самого конца, — сказал Конвей, почему-то начиная беспокоиться. — Может быть, он у нас учился, вероятно — даже экспериментировал?
Он замолчал. Инструмент расплавился, превратился в опрокинутую чашку и подпрыгнул высоко в воздух. Начав падать вниз, он принял дельтовидную форму, по пути набирая скорость. Затем в нескольких футах от поверхности он выровнялся и понесся прямо к ним. Передние края его крыльев стали острыми, как бритва. Два его сотоварища тоже приняли форму дельтапланов и со свистом рассекали воздух с другой стороны корабля.
— Ремни!
Они попадали в противоперегрузочные кресла как раз в тот момент, когда три планирующих устройства ударили по обшивке. Случайно или намеренно они срубили две наружные видеокамеры. Та, что еще работала, показала глубокий трехфутовый надрез в тонкой обшивке с торчащим из него дельтапланом. Инструмент стал изменять форму, расширяя и продлевая пробоину. Возможно, оно было и к лучшему, что они не видели, чем заняты двое других.
Сквозь дыру в обшивке Конвей мог видеть ярко окрашенные трубопроводы и обрывки кабелей. Последний экран погас, и стартовая перегрузка глубоко вдавила его в кресло.
— Доктор, проверьте кормовой отсек на предмет безбилетников, — хрипло попросил Харрисон, когда начальное ускорение стало уменьшаться. — Если кого-нибудь найдете, придумайте для них безопасную форму — что-нибудь такое, что не будет грызть электропроводку. Быстрее!
Конвей не мог оценить всю степень причиненных повреждений, он только видел, что на панели мигает необычно много красных лампочек. Напряженные пальцы пилота мягко касались клавиш, кнопок и тумблеров, и казалось, что хриплый голос принадлежит совершенно другому человеку.
— Кормовая видеокамера, — ободряюще сообщил Конвей, — показывает, что все три устройства гонятся за нашей тенью.
На какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая лишь нестройным свистом воздуха в пробитой обшивке и неубранных опорах сканеров.
Поверхность под ними, покачиваясь, убегала назад, и движение корабля вызвало у Конвея чувство, что они двигаются скорее сквозь воду, а не летят по воздуху. Их задачей было удержаться на высоте при очень небольшой скорости, потому что при быстром полете поврежденные части обшивки могли отвалиться, перегреться от атмосферного трения или создать такое сопротивление, что корабль вообще бы не сдвинулся с места. Для судна с классификацией «сверхзвуковой глайдер для полетов в атмосфере» их теперешняя маленькая скорость была чем-то неимоверным. Должно быть, Харрисон держался за небо собственными когтями.
Конвей попытался забыть о проблемах лейтенанта, рассуждая вслух о своих собственных.
— Думаю, это окончательно подтверждает, что гигантские формации являются разумными пользователями инструментов, — сказал он. — Высокий уровень подвижности и приспосабливаемости, продемонстрированный устройствами, позволяет сделать вполне очевидные выводы. Должно быть, ими управляет рассеянное и не очень сильное биополе, поддерживаемое и передаваемое корневой системой. Оно простирается лишь на очень небольшое расстояние от поверхности и такое слабое, что излучение мозга среднего землянина, или инопланетянина, на определенном расстоянии сильнее его.
Если бы хозяева инструментов были сравнимы с нами по размерам и умственным способностям, — продолжал он, стараясь не смотреть в сторону накренившегося внизу ландшафта, — то для того, чтобы осуществить контроль над инструментами, им пришлось бы двигаться под поверхностью с той же скоростью, с какой устройства летели над ней. Однако, чтобы с такой скоростью рыть туннели, необходимы герметичные самодвижущиеся бронированные средства передвижения. Но это не объясняет, почему они игнорируют все наши попытки установить широкий контакт с помощью дистанционно управляемых устройств и только и делают, что разбирают устройства связи на составные части…
— Если мысленное влияние рассредоточено по всему телу, — перебила Мэрчисон, — то значит ли это, что и мозг существа тоже рассредоточен? А если мозг у него локализован, то где он находится?
— Мне больше по душе идея центральной нервной системы, — ответил Конвей, — которая расположена в безопасном, естественно защищенном месте вероятно, ближе к нижней части существа, там, где достаточно минеральных веществ, а возможно, и в естественной скальной выемке под поверхностью планеты. Глазные растения и подобные им внутренние корневые системы, проанализированные вами, с приближением к поверхности становятся все сложнее и разветвленнее, а это означает, что сеть, чувствительная к давлению, дополняется электропроводящими растениями, которые вызывают мышечные сокращения, и другими видами растительности, назначение которых нам по-прежнему неясно. Конечно же, его нервная система в большей степени основана на растениях, но высокое содержание минеральных веществ в корнях означает, что с помощью электрохимических реакций, возникающих в любом нервном окончании, все импульсы будут переданы очень быстро, поэтому мозг у него скорее всего один, а вот расположен он может быть где угодно.
Она покачала головой.
— Думаю, существу размером с субконтинент, у которого нет скелета или костной структуры, формирующей защитные органы, и чье тело по сравнению с занимаемой им площадью напоминает тонкий коврик, необходим более чем один мозг — по крайней мере должен быть один центральный мозг и несколько вспомогательных. Но что меня действительно волнует, так это то, как мы будем действовать, если мозг в опасной близости к операционному полю.
— Мы не можем сделать только одно, — мрачно ответил Конвей, — это отложить операцию. Твои доклады говорят об этом яснее ясного.
С момента прибытия на Драмбо Мэрчисон не теряла времени даром, и теперь на основе анализов тысяч образцов, взятых буровыми устройствами, землеройками и медиками-исследователями из всех районов со всех уровней необъятного тела, представляла себе точную, если не абсолютно детальную, картину физического состояния пациента на сегодняшний день.
Они уже знали, что гигантское существо по своему метаболизму было ближе к растениям, нежели к животным. Но именно растения, составляющие нервную систему пациента, с их разветвленной корневой сетью больше всего пострадали от радиоактивных осадков, позволив поверхностному заражению проникнуть глубоко в тело. Это убило множество видов флоры и вызвало смерть тысяч обитавших внутри тела животных, чьим назначением было контролировать рост различных типов специализированных растений.
Внутри существа жили два различных вида животных, и они очень серьезно относились к своим обязанностям. Большеголовые рыбы-фермеры отвечали за возделывание и защиту полезной растительности и уничтожали все ее другие виды — для такого большого существа, как «ковер», равновесие процессов метаболизма было удивительно хрупким. Второй вид, который был чем-то вроде лейкоцитов, помогал рыбам-фермерам контролировать фауну, а также лечил и охранял самих рыб. Кроме того, у второго вида была дурная привычка поедать (или, говоря другими словами, поглощать) умерших особей как себе подобных, так и рыб. Поэтому небольшое количество радиоактивных веществ, выделенное корнями поверхностных растений, могло вызвать смерть огромного числа «лейкоцитов» в соответствующей прогрессии.
Таким образом, омертвевшие районы, распространившиеся далеко за пределы непосредственно зараженных мест, являлись результатом неконтролируемого распространения злокачественной флоры. Процесс, аналогичный разложению, был необратим. Безотлагательное хирургическое отсечение пораженных районов было единственным решением.
Но доклады в некотором отношении звучали обнадеживающе. В ряде районов уже было осуществлено хирургическое вмешательство в меньших масштабах, чтобы проверить возможное экологическое влияние на морскую среду большой массы разложившихся растительно-животных веществ и расположенных поблизости живых гигантов, а также разработать методы дезактивации больших объемов плоти. Было получено подтверждение, что пациент, хотя и медленно, но поправится. Они обнаружили, что, если надрез превратить в ров стофутовой ширины, бесконтрольный рост растений из пораженной части тела не будет распространяться в здоровую, правда, для полной уверенности рекомендовалось патрулирование линии отсечения.
Проблемы разложения как таковой вообще не существовало. Взрывной характер распространения флоры продолжался до тех пор, пока не исчерпывались все ресурсы, после чего растения умирали. После этого останки превращались в отличный формовочный материал, который становился идеальным местом для создания самообеспечивающейся базы, если бы в последующие годы здесь понадобились бы медики-наблюдатели. В случае попадания останков в море они просто разрушались, опускались на дно и становились пищей для колесников.
Конечно, некоторые районы нельзя было лечить хирургическими методами по той же причине, по которой шекспировский Шейлок хотел получить фунт человеческого мяса в виде сердца — районы являлись жизненно важными органами. Это были относительно небольшие участки, расположенные далеко от краев «ковра»; их состояние напоминало острый рак кожи, но ограниченная хирургия и неимоверные дозы лекарств уже начинали давать положительные результаты.
— Но я по-прежнему не понимаю, почему он так враждебно к нам относится, — нервно сказала Мэрчисон, когда корабль сильно занесло и он значительно потерял высоту. — В конце концов, они не настолько нас хорошо знают, чтобы ненавидеть до такой степени.
Корабль пролетал над омертвевшим районом, где глазные растения были бледными и безжизненными и не реагировали на их тень. Конвей в который раз задумался, способна ли огромная формация испытывать боль или она просто теряла чувствительность, когда часть ее отмирала. Для всех жизненных форм, которые до сих пор попадались Конвею — а в Госпитале он порою встречался с самыми загадочными существами — выживание вызывало положительные эмоции, в то время как смерть сопровождалась болью — именно так эволюция не позволяла расе просто лечь и вымереть, если наступали трудные времена.
Поэтому, когда колесники взорвали свои ядерные устройства, огромная формация почти наверняка испытала боль, острейшую боль на сотнях квадратных миль своего тела. Боль более чем достаточную, чтобы безумно возненавидеть.
При мысли об этой огромной непередаваемой боли Конвей внутренне сжался. Некоторые вещи становились теперь вполне объяснимыми.
— Ты права, — согласился он. — Они почти ничего о нас не знают, но ненавидят наши тени. В частности, данный экземпляр ненавидит потому, что незадолго до того, как его тело было иссушено и облучено, по нему пробежали тени атомных бомбардировщиков, которые мало отличаются от теней наших летательных аппаратов.
— Приземлимся минуты через четыре, — неожиданно сообщил Харрисон. — Боюсь, что это будет на побережье — в нашей лохани слишком много дыр, чтобы она осталась на плаву. Мы в поле зрения «Декарта», и они высылают вертолет.
Глядя на лицо пилота, Конвей едва сдержал улыбку. Оно напоминало маску недогримировавшегося клоуна. От отчаянного напряжения брови лейтенанта нелепо изогнулись, а нижняя губа, которую он без устали жевал с момента старта, превратилась в пунцовую дугу и придавала лицу ухмыляющееся выражение.
— Инструменты здесь действовать не могут, и кроме небольшого радиоактивного фона никаких опасностей в этом районе нет. Можете спокойно приземляться.
— Ваша уверенность в моих профессиональных способностях просто трогает, — сказал пилот.
Их неровный полет перешел в едва контролируемое движение кормой вперед. Земная поверхность накренилась и ринулась им навстречу. Харрисон замедлил падение, включив на полную мощность аварийные двигатели.
Послышался раздирающий слух металлический скрежет, и все остальные лампочки на панели загорелись красным светом.
— Харрисон, вы разваливаетесь на куски… — начал радист с «Декарта», и тут они приземлились.
Еще несколько дней после этого наблюдатели спорили, было ли это приземлением или они просто врезались в поверхность. Амортизационные опоры выгнулись, отвалившаяся корма еще больше смягчила удар, остальное приняли на себя противоперегрузочные кресла, даже несмотря на то, что корабль опрокинулся, упал на бок и в нескольких футах от них сквозь щель в обшивке замелькал дневной свет. Спасательный вертолет был уже почти над ними.
— Всем выйти, — приказал Харрисон. — Защитный экран реактора поврежден.
Глядя на мертвую, лишенную красок поверхность вокруг, Конвей снова подумал о пациенте.
— Чуть больше или чуть меньше радиации в данном случае не делает большой разницы, — сердито заметил он.
— Для вашего пациента, да, — настойчиво произнес лейтенант. — Возможно, это эгоистично, но я подумал о своем будущем потомстве. Пожалуйста, выходите первыми.
Во время короткого перелета на корабль-матку Конвей молча смотрел в иллюминатор и тщетно пытался отделаться от чувства страха и неполноценности. Его страхи были реакцией на то, что вполне могло оказаться фатальным кораблекрушением, и следствием мыслей о еще более опасном путешествии, предстоящем ему через несколько дней. И любой врач ощутил бы себя ничтожным на фоне пациента, которого нельзя охватить даже взглядом. Он чувствовал себя одиноким микробом, пытающимся вылечить существо, в чьем теле он находился. Его вдруг охватила жуткая тоска по обычным отношениям между пациентами и врачами, царившим в Госпитале, хотя лишь немногих из больных и коллег Конвея можно было считать обычными.
Он подумал, что не лучше ли было бы послать генерала в медицинский колледж, чем давать врачу власть над целым субфлотом сектора.
Только шесть тяжелых кораблей Корпуса мониторов опустились на Драмбо.
Их посадочные опоры надежно закрепились за неровности дна в нескольких милях от одного из мертвых участков побережья. Остальные стройными рядами звездочек заполняли утренний и вечерний небосвод. Бригады медиков формировались внутри и снаружи кораблей, которые словно гигантские серые улья торчали из похожего на густой суп моря. Конвей, как и все земляне, жил на борту, в то время как инопланетяне (ипы) были прямо-таки счастливы, проводя время на морском дне и обходясь без обычных удобств.
Он созвал последнее, как полагал, предоперационное совещание в грузовом отсеке «Декарта». Отсек был наполнен предварительно отфильтрованной от животных и растений морской водой, так что луч видеопроектора беспрепятственно достигал экрана на противоположной переборке.
Согласно протоколу открывать совещание должен был кто-то из присутствующих драмбов. Наблюдая за их оратором, Саррешаном, который словно большой дряблый бублик кружился в пустом центре палубы, Конвей лишний раз подивился, каким образом столь уязвимые существа не только выжили, но и создали весьма сложную, технически высокоразвитую цивилизацию. Хотя, вполне возможно, подобные мысли приходили в голову и разумному динозавру при виде доисторического человека.
После Саррешана выступил Гарот, старший терапевт с Худлара, отвечавший за медикаментозное лечение пациента. Основной заботой Гарота были разработка и организация искусственного питания в тех районах, где надрезы рассекут горловые туннели между прибрежными ртами и расположенными на материке преджелудками. В отличие от Саррешана он говорил мало, предоставив видеопроектору дорассказать за него остальное.
Большой экран заполнило изображение вспомогательной ротовой шахты, расположенной двумя милями ближе к центру от предполагаемой линии сечения.
Каждые несколько минут рядом с шахтой опускался вертолет или небольшой вспомогательный корабль, они выгружали свежеубитых на побережье животных и улетали, в то время как мониторы с помощью погрузчиков и наземных машин запихивали пищу сквозь «губы» существа. Возможно, количество и качество этой еды было ниже, чем той, что засасывалась естественным образом, но, когда во время основной операции горло плотно закроют, это будет единственный способ обеспечить питанием большие районы тела пациента.
При операции такого масштаба асептические процедуры были исключены, поэтому насосное оборудование перекачивало воду прямо из моря по пластиковым трубам большого диаметра. Вода лилась равномерным потоком — за исключением тех случаев, когда инструменты вспарывали трубы, — в пищевую шахту. Это обеспечивало формацию необходимой рабочей жидкостью, кроме того, смачивались стенки туннеля, так что время от времени туда можно было запускать лейкоциты, которые боролись с опасными формами жизни, попадавшими сюда вместе с пищей.
Конечно же, им показали испытания, проведенные на питающей установке несколькими днями раньше, но вдоль предполагаемой линии отсечения протянулось уже более пятидесяти подобных устройств в такой же степени готовности.
Неожиданно рядом с насосной станцией мелькнуло смутное серебристое пятно, и тут же один из мониторов проскакал на одной ноге несколько ярдов и упал на землю. Его одетая в сапог вторая нога осталась лежать там, где он до этого стоял, а инструмент, теперь уже не серебристый, прорезал себе путь под забрызганную кровью поверхность.
— Инструменты стали нападать все чаще, их атаки усиливаются, сообщил Гарот. — Ваша идея, доктор, очистить районы вокруг установок от всех глазных растений, так чтобы инструменты действовали вслепую, а прежде чем найти цель, должны были бы изрядно попрыгать, работала очень недолго.
Они придумали новую хитрость. Теперь они скользят в нескольких дюймах под поверхностью, вслепую, конечно; затем высовывают наружу острие или режущее лезвие и, помахав им туда-сюда, вновь исчезают под поверхностью. Когда мы их не видим, мысленный контроль невозможен, а выделение охранника с металлоискателем для каждого работающего пока что тоже дало немного, просто у инструментов появилось больше шансов в кого-нибудь угодить.
А совсем недавно обнаружились признаки, указывающие на то, что инструменты объединяются в пяти-, шести-, а в одном случае даже десятизвенные структуры. Монитор, который об этом сообщил, умер через несколько секунд, так и не окончив свой доклад. Однако позднее состояние его корабля подтвердило эти факты.
Конвей мрачно кивнул и сказал:
— Спасибо, доктор. Но боюсь, что теперь вам придется противостоять еще и атакам с воздуха. По пути сюда мы показали пациенту, как работает дельтаплан. Он слишком быстро все понял…
Далее Конвей рассказал о произошедшем инциденте, добавил информацию о последних находках в области патологии и поведал об их с Мэрчисон рассуждениях и теориях относительно природы пациента. В результате совещание очень быстро превратилось в дискуссию, перешедшую в отдельные ожесточенные споры, и Конвей был вынужден применить свою власть, чтобы вернуть земных и инопланетных врачей к насущным вопросам.
Начальники медицинских команд с Мелфа и Чалдерскола докладывали практически дуэтом. Как и Гарот, они были связаны с нехирургическими методами лечения. Гипотетический сторонний наблюдатель, не зная действительной сути стоящих перед ними медицинских проблем, мог быть легко введен в заблуждение, услышав об обширных горнопроходческих работах, сельскохозяйственных посадках на больших площадях, а также массовом киднэппинге. Оба были глубоко убеждены, и Конвей с ними согласился, что лечение рака кожи путем ампутации пораженных областей было бы неправильным.
Количество радиоактивных веществ, перенесенных с осадками в центральные районы, было относительно небольшим, и вызванные ими последствия распространялись вглубь тела исключительно медленно. Но если ничего не предпринять, даже такое положение дел неминуемо вело к печальному исходу. А поскольку больные участки были слишком многочисленны и часто располагались в неоперабельных районах, врачи с помощью наземной техники срезали зараженную кожу и складывали ее в кипы для дальнейшей дезактивации. Последующее лечение заключалось в том, чтобы помочь пациенту в самолечении.
Неожиданно на экране появилась секция приповерхностного туннеля, расположенного под одним из радиоактивных районов. В туннеле находились десятки разнообразных существ. В большинстве своем это были рыбы-фермеры с похожими на обрубки руками вокруг больших голов. Остальные, словно огромные слизни, дрейфовали или волнообразно перемещались в сторону наблюдателя.
Для живой части формации они выглядели не очень-то здоровыми.
Движения рыб-фермеров, в чьи обязанности входило выращивание и уход за внутренней флорой, были замедленными, и они постоянно натыкались друг на друга, а прозрачные обычно лейкоциты обрели молочный цвет, что обычно происходило незадолго до их смерти. Показания счетчиков, регистрирующих радиацию, не оставляли сомнений в причине их болезни.
— Эти существа были вскоре отловлены и переправлены в лазареты на большие корабли или в Госпиталь, — пояснил чалдер. — И рыбы и слизняки поддаются тем же методам дезактивации и восстановления, что и представители моей расы, получившие лишнюю дозу облучения. Затем их вернули обратно — исполнять свои полезные функции.
— Эти существа, — вмешался мелфианин, — снова поглощают радиацию из ближайшего зараженного растения или рыбы и опять становятся больными.
О'Мара обвинял Конвея в том, что тот выжимает из Госпиталя все соки, однако все поступавшие с Драмбо больные, кого можно было вылечить, вылечивались, а медики из Корпуса мониторов едва ли выглядели замученными, если только не были чем-то озабочены.
Сами по себе ни Госпиталь, ни огромные корабли не обладали достаточными средствами, чтобы восстановить в формациях экологическое равновесие. Чтобы действительно дать существу возможность бороться со своими болячками, ему требовалась массовая пересадка лейкоцитов из здоровых особей.
Когда Конвей впервые высказал идею пересадки, его волновало, не отторгнет ли пациент по сути дела чужие антитела. Но этого не произошло, и единственной оставшейся проблемой явились отлов и доставка лейкоцитов. И вскоре на смену первым отдельным и тщательно подготовленным случаям киднэппинга пришли непрекращающиеся массовые похищения.
На экране появился эпизод, в котором специально обученные коммандос извлекали лейкоциты из небольшой раздражающе здоровой формации, расположенной на другой стороне планеты. Входной шахтой пользовались уже несколько недель. Из-за передвижений существа она кое-где сместилась, но все еще оставалась вполне пригодной для их целей. Мониторы спрыгивали с вертолетов и исчезали в наклонной шахте. На бегу они иногда пригибались, чтобы не удариться о подъемные механизмы, которые позднее поднимут их улов наверх. Люди были одеты в легкие скафандры и имели с собой только сети.
Лейкоциты были их друзьями, и было очень важно, чтобы они об этом не забывали.
Лейкоциты обладали очень развитыми эмпатическими способностями, что позволяло им отличать друзей своего хозяина от его врагов простым сканированием эмоционального излучения, исходившего от других существ. При условии, что во время работы похитители излучали теплые, дружеские эмоции, они были в полной безопасности. Но отлов, подъем на поверхность и загрузка массивных инертных слизней в грузовые вертолеты были сложной, а порой выматывающей работой. Взмокшим от напряжения, часто несдержанным людям не просто было постоянно излучать положительные эмоции для своих подопечных.
Бывали случаи, когда монитор давал волю гневу или раздражению, возможно, даже на собственный инструмент, и из-за таких недоразумений многие из них погибали.
Причем они редко погибали в одиночку. В конце эпизода Конвей увидел, как за считанные минуты было покончено со всей командой вертолета. Человек просто неспособен хорошо думать о существе, которое только что убило его друга по команде — впрыснув яд, который вызывал такие мышечные судороги, что у жертвы оказывались переломанными почти все кости, — даже если от этого зависела его собственная жизнь. Ни защиты, ни противоядия не существовало. Тяжелые скафандры были достаточно прочными, чтобы лейкоцит мог проколоть оболочку, но они ограничивали подвижность и не давали возможности работать, а сами существа убивали так же быстро, наверняка и бездумно, как и лечили.
— Подведем итоги, — предложил чалдер, погасив экран. — В настоящее время работы по пересадке и искусственному кормлению идут хорошо, но если число различных происшествий будет продолжать расти с той же скоростью, уровень снабжения упадет до опасно низкой черты. Таким образом, я настоятельно рекомендую произвести хирургическое вмешательство немедленно.
— Я согласен, — присоединился к нему мелфианин. — Учитывая, что мы будем действовать без согласия пациента и без сотрудничества с его стороны, нужно начинать немедленно.
— Немедленно — это как? — впервые за все время заговорил капитан Вильямсон. — Для того, чтобы расположить вдоль операционного поля целый субфлот, понадобится время. Моим людям потребуется окончательный инструктаж, ну и, я думаю, командующий флотом слегка обеспокоен по поводу этой операции. До сих пор все проведенные им операции носили сугубо военный характер.
Конвей молчал, пытаясь заставить себя принять решение, заставить себя сделать то, чего он избегал вот уже несколько недель. Как только он отдаст команду начинать, как только он приступит к этой гигантской операции, он сразу же будет приговорен. У него не будет возможности остановиться и позже попробовать заново, так как он не располагает специалистами, на которых мог бы положиться, если что-то пойдет не так, и, что хуже всего, у него нет времени на причитания, ибо пациент и так оставался слишком долго без всякой медицинской помощи.
— Не беспокойтесь, капитан, — ответил Конвей, пытаясь выглядеть уверенно и спокойно, чего он вовсе в себе не ощущал. — Что касается ваших людей, то для них операция превратилась в военную. Я знаю, что вначале вы относились к этому мероприятию, как к спасательным работам в необычайно крупных масштабах, но теперь для вашего разума все стало неотличимо от войны, потому что во время войны вы ожидаете потерь, а сейчас вы безусловно их несете. Сэр, я очень сожалею по этому поводу. Я никак не ожидал, что потери будут столь тяжелыми. Я лично виноват перед вами в том, что этим утром научил инструменты планировать, так как их фигуры высшего пилотажа нам встанут очень дорого…
— Тут ничего не поделаешь, доктор, — прервал его Вильямсон, — да и один из моих людей носился некоторое время с аналогичной идеей, они там у меня перебрали почти все возможные варианты. Но вот что я хочу узнать…
— Как скоро означает «немедленно»? — закончил за него Конвей. — Что ж, не забывая тот факт, что операция будет длиться скорее несколько недель, чем несколько часов, и при условии, что никаких резонных причин для ее отсрочки нет, предлагаю приступить к делу послезавтра с первыми лучами солнца.
Вильямсон кивнул головой и нерешительно заговорил:
— Занять позиции к этому сроку, доктор, мы сможем, но только что мы узнали о вещах, которые способны заставить вас изменить сроки. — Он махнул рукой в сторону экрана и продолжил:
— Если хотите, я могу показать вам карты и цифры, но будет быстрее, если сначала я познакомлю вас с результатами. Обследование здоровых и менее больных формаций, провести которое вы попросили наших специалистов по культурным контактам — у вас была идея, что установить контакт с существом, не испытывающем постоянной боли, гораздо проще, — на сегодня завершено. Мы посетили в общей сложности тысячу восемьсот семьдесят четыре места, где расположены гигантские формации. На их поверхности мы оставляли инструменты, за которыми с достаточного расстояния в течение шести часов велись наблюдения. И хотя по своему составу их тела практически идентичны телу нашего пациента, в том числе и по наличию несколько упрощенного вида глазных растений, результаты были полностью отрицательными. Подвергаемые проверке существа не делали никаких попыток каким-либо образом управлять инструментами или менять их облик, а анализ незначительных изменений в их форме неизменно приводил к действиям птиц или неразумных сухопутных животных. Мы заложили всю информацию в компьютер «Декарта», а потом в тактический компьютер «Веспасиана». Боюсь, что их выводы не вызывают никаких сомнений.
На «Драмбо» есть только одна разумная гигантская формация, — мрачно закончил Вильямсон, — и это — наш пациент.
Конвей ответил не сразу. Совещание становилось все более и более бурным. Сначала были выдвинуты несколько полезных идей — по крайней мере они казались полезными до тех пор, пока их не раскритиковал капитан. Затем на смену им пришли какие-то бессмысленные аргументы, разгорелся по поводу и без повода раздраженный спор, и тут Конвей понял, что происходит.
Когда совещание только началось, а было это пять часов назад, уже тогда все они просто переработали, а многие от усталости едва ли не валились с ног. Нижняя часть панциря мелфианина болталась в нескольких дюймах от палубы. Худларианин, по-видимому, был голоден, так как вода в помещении не содержала ничего съедобного для него; то же самое относилось и к палубе, чистота которой была не по душе постоянно кружащему драмбу.
Огромный чалдер над ними все это время находился в скрюченном состоянии, а что касается землян, то их скафандры надоели им не меньше, чем самому Конвею. Было очевидно, что ждать от кого-то, в том числе и от него самого, дельных предложений больше не приходилось, так что совещание пора было закрывать.
Он подал знак, призывая к тишине, и объявил:
— Благодарю вас всех. Известие о том, что наш пациент является единственным разумным представителем своего вида, говорит о том, что мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы предстоящая операция прошла, если это возможно, удачно. Но это не является веской причиной для ее отсрочки.
Завтра все будут очень заняты, — закончил он. — Я же хочу сделать последнюю попытку заручиться согласием пациента на операцию и добиться сотрудничества с его стороны.
Тремя днями раньше было закончено переоборудование двух гусеничных буровых машин. Теперь они были почти неуязвимы для инструментов, а вынесенное наружу двустороннее видеооборудование позволяло Конвею следить за операцией, а если понадобится, то и руководить ее ходом из любого места на поверхности или внутри существа. Перво-наперво он проверил устройства связи.
— Я не намерен быть мертвым героем, — улыбаясь, объяснил Конвей. — Если нам что-либо станет угрожать, я буду первым, кто закричит о помощи.
Харрисон покачал головой:
— Вторым.
— Уступите дорогу даме, — твердо заявила Мэрчисон.
Они отправились вглубь материка к густо покрытому глазными растениями здоровому району. Там они простояли целый час, затем еще целый час двигались вперед и снова остановились. Все утро и начало дня они то передвигались, то останавливались, но заметной реакции пациента не наблюдали. Иногда они начинали делать небольшие круги — опять же без всякого успеха. Ни один инструмент не появился. Наружные сенсоры свидетельствовали об отсутствии каких-либо признаков того, что кто-то хочет под них подкопаться. Так что все это, вместе взятое, оборачивалось исключительно бесполезным делом, если не считать относительного физического отдыха.
Когда спустилась темнота, они зажгли шахтерские лампы и поиграли вокруг себя лучами. Было видно, как тысячи глазных растений открываются и закрываются под воздействием искусственного света, но на приманку формация по-прежнему не соблазнялась.
— Поначалу это творение, должно быть, просто испытывало любопытство, кто мы такие, и стремилась обследовать любой необычный предмет или происшествие, — проговорил Конвей. — Теперь же оно просто напугано и настроено враждебно, а целей для проявления враждебности у нее и без нас хватает.
Видеоэкраны проходчиков показали несколько кадров, где трубопроводы подвергались непрерывным атакам со стороны инструментов, да и слишком многочисленные темные пятна на поверхности были отнюдь не масляными.
— Я по-прежнему считаю, — сказал Конвей серьезно, — что, если бы нам удалось проникнуть ближе к мозгу или хотя бы в районы, где создаются инструменты, шансы на установление прямого контакта были бы гораздо выше.
Если же прямая связь невозможна, мы смогли бы искусственно стимулировать определенные участки мозга таким образом, чтобы существо решило, будто на его поверхность опустились большие объекты, и отозвало инструменты, нападающие на насосные установки. А если нам удастся понять технологию производства инструментов, это дало бы…
Мэрчисон покачала головой, и он умолк. Она достала карту, состоящую из тридцати или более прозрачных листов, на которой было послойно отображено внутреннее строение существа с той тщательностью, какую позволяли полугодовые неустанные исследования с помощью несовершенного оборудования. Ее лицо приобрело менторское выражение, означавшее, что она хочет, чтобы ею не любовались, а внимательно слушали.
— Мы уже пытались найти местоположение мозга пациента, отслеживая нервные волокна, — начала она, — иными словами, отслеживая содержащую металлические соли корневую систему, которая способна передавать электрохимические импульсы. Используя пробы из произвольно пробуренных скважин и непосредственные наблюдения проходчиков, мы обнаружили, что окончания сети идут не к центральному мозгу, а к ровному слою таких же корней, расположенных недалеко от нижней поверхности тела. Обе сети не соединены напрямую, но их окончания идут параллельно и достаточно близко, чтобы импульсы передавались посредством электромагнитной индукции.
Вероятно, часть этой новой сети отвечает за мышечное сокращение в нижней половине тела и в свое время обеспечивала подвижность пациента, пока он не занял данную конкретную часть материка и не перестал душить своих врагов, переползая через них сверху; и вполне естественно предположить, что глазные растения наверху и мышечные ткани внизу связаны напрямую, ибо они первыми предупреждают о грозящей опасности, и последующая мышечная реакция происходит почти непроизвольно.
Но в этом слое достаточно присутствует и других сетей, чье назначение нам неизвестно. Они не помечены разными цветами и выглядят совершенно одинаково, за исключением небольших вариаций в толщине. А особи, принадлежащие к виду, которые скорее всего извлекает минеральные вещества из находящихся под формацией горных пород, разнятся по толщине еще и между собой. Поэтому я бы не советовала применять искусственную стимуляцию какого бы то ни было типа. Ты можешь запросто вызвать судороги у какой-нибудь мышечной связки, а мониторы наверху зафиксируют землетрясение или что-нибудь в этом духе.
— Хорошо, — согласился Конвей, раздраженный тем, что ее возражения были и в самом деле обоснованными. — Но мы по-прежнему хотим подобраться поближе к мозгу или району, где создаются инструменты, и если нас не остановят, мы должны на это посмотреть. А время наше истекает. Где, по-твоему, лучше всего искать?
Мэрчисон на мгновение задумалась, а затем сказала:
— И мозг и место, где создаются минералы, могут находиться в полости или небольшой долине под нижней поверхностью тела, там, откуда существо предположительно поглощает минералы. В пятнадцати милях отсюда есть большая скалистая впадина — на карте она вот здесь, — которая обеспечила бы необходимую защиту снизу и по бокам, а тело защитило бы от повреждений сверху. Но существуют десятки мест ничем не хуже этого. Ах да, туда, должно быть, налажено постоянное снабжение кислородом и питательными веществами. Но поскольку процесс этот происходит внутри существа, которое является квазирастением и вместо крови в качестве рабочей жидкости использует воду, проблем с обеспечением глубоко упрятанного мозга всем необходимым не возникнет…
Она умолкла, ее лицо и скулы застыли от подавленного зевка. Прежде чем она смогла продолжить, Конвей со вздохом произнес:
— Зато они возникнут у нас. Ладно, утро вечера мудренее, почему бы тебе не поспать — может, приснится что-нибудь толковое.
— А я и так уже сплю на ходу, — неожиданно рассмеялась она. — Разве по моим речам ты не заметил этого?
— Если серьезно, — улыбнулся Конвей, — то мне бы очень хотелось вызвать вертолет, который забрал бы тебя до того, как мы отправимся вниз.
Я понятия не имею, чего ожидать, если мы найдем то, что ищем, — с равной вероятностью мы можем и угодить в горнило подземной печки, и быть парализованными пси-излучением мозга. Я понимаю, что ты испытываешь немалый чисто профессиональный интерес, но я бы предпочел тебя там не видеть. В конце концов, жертвами научного любопытства чаще всего становятся самые любознательные.
— При всем к вам уважении, доктор, — сказала Мэрчисон, вовсе не выказывая оного, — вы городите чепуху. Нет никаких признаков того, что существуют районы с нормально повышенной температурой; кроме того, мы оба знаем, что, хотя некоторые инопланетяне общаются друг с другом телепатически, но делать они это могут только с себе подобными. С инструментами же совершенно иная ситуация — это пассивные, подчиняющиеся чужим мыслям устройства, которые… — Она прервала свою речь, глубоко вдохнула воздух и закончила тихим голосом:
— Ведь есть еще одна точно такая же проходческая машина. Я уверена также, что на «Декарте» всегда найдется офицер и джентльмен, который захочет взять меня с собой.
— Доктор, будьте подружелюбней, — громко вздохнув, посоветовал Харрисон. — Если их невозможно одолеть, пусть становятся под ваши знамена.
— Я немного поуправляю машиной, — заявил Конвей, отреагировав на назревавший бунт единственно возможным в данной ситуации способом — проигнорировав его. — Что-то я проголодался, а сейчас вроде бы ваша очередь накрывать на стол.
— Я помогу вам, лейтенант, — сказала Мэрчисон.
Огибая водительское кресло и направляясь на камбуз, Харрисон пробормотал:
— Знаете, доктор, иногда я просто обожаю повозиться с горячей посудой, в особенности, с вашей.
Незадолго до полуночи они достигли района, где находилась впадина под телом формации, машина клюнула носом и засверлилась вниз. Мэрчисон уставилась в расположенный сбоку иллюминатор, временами делая замечания по поводу ажурных переплетений корней, проходящих сквозь влажное, похожее на древесину пробкового дерева вещество, служившее животному плотью. Однако привычные признаки кровеносного снабжения отсутствовали, и ничто не указывало на то, что это все-таки животное, а не растение.
Неожиданно они пробили верхнюю стенку желудка и поплыли вниз между огромными растительными колоннами, которые увеличивали и уменьшали объем органической пещеры, засасывая из моря воду с пищей, а через много дней избавлялись от непереваренных остатков. Растительные сталагмиты разбегались во все стороны за пределы досягаемости лучей прожекторов. Они были покрыты специфической флорой, которая выделяла соответствующие секреты и заставляла их напрягаться, чтобы желудок был пуст, и расслабляться, когда он был полон. Другие пещеры были меньших размеров, располагались чаще, чем желудки, и просто поддерживали ток воды, не участвуя в пищеварительном процессе.
Перед тем как достигнуть самого дна, Харрисон наклонил машину и включил передние врубовые ножи на полную скорость. Они без помех прошли нижнюю стенку желудка и продолжали движение. Через полчаса весь экипаж бросило на ремни безопасности. Приглушенное гудение ножей перешло в душераздирающий пронзительный визг, который сменился тишиной, когда Харрисон выключил двигатели.
— Либо мы достигли нижней поверхности, — сухо сказал он, — либо у этой животины очень твердое сердце.
Они подали машину немного назад и выровняли угол атаки так, чтобы продолжить проходку туннеля. Гусеницы машины катились по твердой поверхности, а ножи перемалывали вещество, которое теперь походило на плотно спрессованную пробку, густо пронизанную сосудами. Когда они продвинулись на несколько сот ярдов, Конвей подал лейтенанту знак, чтобы тот остановился.
— Материал не похож на тот, из которого делают мозги, — пояснил Конвей, — но я полагаю, что следует рассмотреть его поближе.
Они смогли собрать несколько образцов и посмотреть все с близкого расстояния, но лишь в течение очень недолгого времени. К тому моменту, когда они нацепили скафандры и вышли из машины через задний люк, туннель, который они проделали, угрожающе перекосился, а между его стенками и влажным, скрипящим под ногами полом сочилась черная маслянистая жидкость.
Она все прибывала и достигла уровня их коленей.
Занести с собой в машину слишком много этого вещества Конвей не хотел. По предыдущим буровым пробам они знали, что отвратительный запах пропитает в помещении все, что только можно.
Вернувшись обратно в машину, Мэрчисон подняла один из образцов. Он был похож на половинку разрезанного вдоль земного огурца. Ровная сторона была покрыта щетинистой подушкой червеобразных отростков, единственный стебель с другой стороны разветвлялся и разветвлялся множество раз, прежде чем подсоединиться к слою, где располагалась сеть нервных волокон.
— Я, пожалуй, сказала бы, что секреция растений помогает растворять и поглощать минералы и химические вещества из горных пород и почвы, а вместе с инфильтрующейся сюда водой она обеспечивает смазку, которая позволяет существу перемещаться, когда минеральные запасы иссякают. Но здесь нет ни признаков необычных нервных сетей и узлов, ни каких-либо следов и шрамов, которые оставляют инструменты, прорезая плоть. Так что, боюсь, нам придется попробовать снова где-нибудь в другом месте.
Почти час ушел на то, чтобы достигнуть следующей каверны, и около трех, чтобы добраться до другой. Конвей с самого начала немного сомневался по поводу третьего места, так как, по его мнению, оно располагалось слишком близко к краю тела, чтобы содержать там мозг. Но для создания подобных размеров по-прежнему не исключалась возможность существования нескольких мозговых узлов или по крайней мере вспомогательных нервных центров. Мэрчисон напомнила Конвею, что у доисторического бронтозавра было два мозга, а по сравнению с их пациентом он был просто микроскопических размеров.
Третья каверна была в том числе и очень близко от линии иссечения.
— На поиски этих каверн можно потратить всю оставшуюся жизнь и так и не найти того, что ищешь, — сердито заявил Конвей, — да и времени у нас столько нет.
Дублирующие экраны в машине показывали, что происходит на поверхности: небо очистилось от лишних звезд, так как тяжелые крейсеры уже заняли предписанные позиции; осветительные прожекторы на пищевых и насосных станциях тоже были погашены; изредка мелькало лицо Эдвардса, которого временно назначили начальником связи по взаимодействию подразделений и перевели на флагманский корабль «Веспасиан». В его задачи входил перевод распоряжений Конвея на язык военных перестроений для офицеров флота.
— Ваше пробное бурение, — неожиданно спросил Конвей, — полагаю, вы производили с одинаковыми интервалами и вертикально вниз? Было ли замечено, что в одних районах этой черной липучки, которую наш пациент использует как смазку, больше, а в других меньше? Я пытаюсь отыскать те части существа, которые принципиально не могут передвигаться, потому что…
— Ну, конечно, — возбужденно воскликнула Мэрчисон, — это же важнейший фактор, отличающий нашего разумного пациента от всех более мелких и неразумных формаций! Для лучшей защиты мозга и, возможно, места, где производятся инструменты, почти наверняка необходимо, чтобы они находились в стационарных условиях. Наизусть я припомню около десятка скважин, где смазка отсутствовала или была в очень небольших количествах, но я могу справиться в пояснительных записках к картам за несколько минут.
— Знаешь, — с чувством произнес Конвей, — я по-прежнему не хочу, чтобы ты здесь оставалась, и все же, я очень рад, что ты тут.
— Спасибо, — поблагодарила она и добавила:
— Еще бы ты не был рад.
Через пять минут у них была вся необходимая информация.
— Вот здесь поверхность образует небольшую долину, окруженную низкими горами. Воздушные датчики показали, что этот район необычайно богат минералами, хотя то же самое касается всей центральной части земельного массива, покрываемого существом. Наши разведочные скважины были расположены на очень большом расстоянии, и мы вполне могли промахнуться мимо мозга, но я теперь полностью уверена, что он находится именно здесь.
Конвей согласно кивнул.
— Харрисон, — обратился он к пилоту, — это место будет нашей следующей остановкой. Но оно слишком далеко отсюда, чтобы добираться под или над поверхностью. Давайте-ка поднимайтесь наверх и договоритесь насчет нашей доставки на место грузовым вертолетом. А по пути, если не трудно, заверните к сорок третьему горловому туннелю как можно ближе к линии иссечения, чтобы я мог посмотреть на реакцию пациента на ранней стадии операции. Он непременно должен обладать какой-то естественной защитой против больших физических повреждений…
Конвей замолчал, неожиданно его приподнятое настроение сменилось глубоким унынием.
— Черт возьми, как жаль, что вместо того, чтобы заниматься сначала колесниками, потом этими лейкоцитами-переростками, я с самого начала не сконцентрировал все внимание на инструментах. Я потерял так много времени.
— Зато теперь мы его не теряем, — откликнулся Харрисон и указал на дублирующие экраны.
К лучшему или к худшему, но большое хирургическое вмешательство началось.
Главный экран показал строй тяжелых крейсеров, которые следовали за головным кораблем, подававшим команду «сделай, как я», вдоль первой части иссечения. Гравитационные вибраторы делали глубокие надрезы в теле пациента, прессоры разводили края раны, чтобы идущие сзади корабли постепенно рассекали плоть все глубже и глубже. Как и все корабли имперского класса, крейсеры могли поражать цели самыми разными устрашающими средствами в очень точно отмеренных дозах — от усыпления мятежников, заполнивших несколько улиц, до аннигиляционного распыления на атомы целых континентов. Корпус мониторов редко допускал, чтобы ситуация складывалась таким образом, когда применение оружия массового уничтожения становилось единственно возможным решением проблемы, и держали его скорее в качестве внушительной дубины. Как и большинство полицейских, силы правопорядка Федерации понимали, что невынутая дубинка приносит гораздо лучшие и более долговременные результаты, чем та, которая слишком занята раскалыванием черепов. Но самым мощным и универсальным оружием ближнего боя — универсальным потому, что оно одинаково хорошо могло служить и мечом и оралом, — являлся гравитационный вибратор.
Результат разработки системы искусственной гравитации, компенсирующей убийственный ускорения, с которыми летали космические корабли Федерации, и силового экрана, обеспечивающего защиту от метеоритов или позволяющего судну с достаточными энергетическими ресурсами подобно старинному дирижаблю зависать над поверхностью планеты, — луч гравитационного вибратора просто очень резко притягивал и отталкивал с силой до ста «же» и частотой несколько раз в минуту.
Корпусу приходилось очень редко использовать вибраторы в качестве оружия — обычно комендоры довольствовались расчисткой и вспашкой тяжелого грунта на вновь осваиваемых планетах. Для оптимального эффекта луч должен был быть очень узким; но даже несфокусированное излучение могло стать разрушительным, особенно будучи наведено на мелкую цель типа разведывательного корабля. Вместо того, чтобы отрывать большие куски обшивки и превращать в металлический фарш то, что под ней скрывалось, оно трясло весь корабль целиком до тех пор, пока не выдерживала находящаяся внутри команда.
Однако во время данной операции луч был предельно узким, а дальность его действия определялась с точностью до дюйма.
На первый взгляд ничего впечатляющего не происходило. На каждом крейсере было по три батареи вибраторов, но они работали с такой частотой, что поверхность существа казалась почти непотревоженной. Создавалось впечатление, что относительно щадящие силовые лучи расположенных между вибраторами прессоров только что-то и делали — они вынимали вверх узкий клин вещества и срезали растительность таким образом, чтобы следующий гравивибратор мог сделать надрез еще глубже. И только после того, как лучи коснутся поверхности планеты и продвинутся на несколько миль вперед, должны были подлететь все еще находящиеся на орбите эскадрильи, чтобы превратить узкий разрез в ров, который, как они надеялись, остановит распространение растительной заразы из иссеченных разрушающихся мертвых районов.
Фоном для изображения на экранах служили доносившиеся до Конвея отрывистые голоса артиллерийских офицеров. Казалось, они исчисляются сотнями, и все докладывали об одном и том же одинаковым набором слов.
Через неправильные промежутки времени рапорты прервал спокойный неторопливый голос. Он направлял, санкционировал и координировал общие усилия — голос бога, которого иногда называли командующим флотом Дермодом.
В качеств высокопоставленного офицера Корпуса мониторов двенадцатого галактического сектора он командовал более чем тремя тысячами боевых кораблей, вспомогательными и связными судами, опорными базами, верфями и огромным количеством существ, землян и инопланетян, которые всем этим управляли.
Если операция провалится, Конвей, конечно же, не сможет посетовать на качество оказываемой ему помощи. Он начинал испытывать радостное чувство от того, как развивались события.
Это ощущение длилось целых десять минут, пока линия иссечения не прошла через сорок третий туннель, куда они только что проникли. Конвей мог непосредственно видеть внутренний конец перемычки — толстой гофрированной сосиски из прочного пластика, которая под давлением пятьдесят фунтов на квадратный дюйм плотно прижималась к стенкам туннеля.
Из-за того, что процессы лечения внутри пациента происходили удручающе медленно, дабы избежать потерь рабочей жидкости, были необходимы специальные приспособления. Вода в буквальном смысле заменяла животному кровь, а у нее, в отличие от последней, отсутствовало одно очень важное свойство — она не сворачивалась.
Рядом с перемычкой дежурили два монитора и врач с Мелфа. Казалось, что они чем-то обеспокоены, но из-за огромного количества снующих по туннелю лейкоцитов разглядеть, чем именно, ему не удалось. Перед этим его экраны показали, как линия иссечения прошла поперек горлового туннеля.
Между перемычкой и разрезом вылилось несколько сотен галлонов воды. Принимая во внимание размеры пациента, это вряд ли можно было назвать даже каплей. Вибраторы и силовые поля продолжали движение. Они продлевали и углубляли надрез, в то время как мощные нематериальные лучи прессоров невидимые опоры, несущие огромный вес крейсеров — разводили его края до тех пор, пока он не становился рвом. Небольшой заряд химической взрывчатки обрушил верхнюю стенку обезвоженной части туннеля, усилив пластиковую перемычку. Казалось, все идет, как планировалось, но тут на панели Конвея замигала лампочка срочного вызова, и экран заполнило лицо майора Эдвардса.
— Конвей, — нетерпеливо обратился он, — инструменты атакуют перемычку в туннеле номер сорок три!
— Но это же невозможно! — воскликнула Мэрчисон обиженным тоном человека, который, играя с приятелем в карты, уличил того в мошенничестве.
— Пациент никогда не вмешивался в наши действия внутри тела. Тут нет глазных растений, которые могли бы выдать наше местоположение, не говоря уж об освещении, а перемычка вообще не из металла. На поверхности они никогда не нападают на предметы из пластика — только на людей и машины.
— А на людей они нападают потому, что мы выдаем свое присутствие, пытаясь установить над инструментами мысленный контроль, — быстро проговорил Конвей и обратился к Эдвардсу:
— Майор, выведите этих людей от перемычки в шахту для подачи питания. Быстро. Я не могу связаться с ними напрямую. И скажите им, пока они будут это делать, пусть постараются не думать…
Он умолк, так как перемычка впереди исчезла в глухом белом взрыве пузырей, которые с ревом устремились в их сторону вдоль верхней стенки потолка. Снаружи из машины что-либо разглядеть было невозможно, а внутри на экранах мелькало лицо Эдвардса и космические корабли в кильватерном строю.
— Доктор, снесло перемычку! — прокричал Эдвардс, скользнув взглядом в сторону. — Обломки тела за ней размывает. Харрисон, забуривайтесь в стенку.
Но лейтенант не мог забуриться в стенку, так как проносящиеся мимо пузыри делали ее невидимой. Он дал задний ход, но сносивший их поток был настолько мощным, что гусеницы едва касались пола. Харрисон выключил прожекторы, лучи которых, отражаясь от пенистого свода, слепили глаза. Но впереди свет не исчез — он проникал сквозь щель, которая неумолимо становилась все шире и шире…
— Эдвардс, остановите вибраторы!..
Несколькими секундами позже их вынесло из туннеля вместе с водопадом, который обрушивался вниз с органического утеса в, казалось бы, бездонное ущелье. Их машина не развалилась на части, их тела не превратились в кровавый джем, и стало ясно, что отключить батареи вибраторов Эдвардсу удалось вовремя. Когда через промежуток времени, показавшийся им вечностью, машина с треском остановилась, два дублирующих экрана эффектно взорвались, а водопад, который смягчал их падение по пути вниз, стал барабанить по обшивке, подталкивая и переворачивая корпус по дну разреза.
— Кто-нибудь ранен? — спросил Конвей.
Мэрчисон ослабила ремни безопасности и поморщилась.
— Я вся в синяках и… вся опухла.
— Хотелось бы мне на это взглянуть, — откликнулся Харрисон голосом совершенно здорового человека.
— Сначала мы взглянем на пациента, — оборвал Конвей, одновременно успокоившись и рассердившись.
Единственный работающий экран передавал изображение с видеокамер, которые были установлены на вертолетах, зависших над разрезом. Тяжелые крейсеры отлетели немного в сторону, чтобы очистить место для спасательных и ведущих наблюдение вертолетов, которые словно большие металлические мухи жужжали и кружились над операционным полем. Каждую минуту тысячи галлонов воды вытекали из поврежденного горлового туннеля, увлекая за собой тела лейкоцитов, рыб-фермеров, недопереваренную пищу и клочья жизненно важной внутренней флоры. Конвей подал сигнал Эдвардсу.
— Мы в порядке, — сообщил он майору, прежде чем тот успел что-либо сказать, — но в остальном положение бедственное. Если мы не остановим потерь жидкости, желудочная система разрушится, и вместо того, чтобы вылечить, мы убьем пациента. Черт побери, почему у него нет способов бороться с тяжелыми физическими травмами — каких-нибудь предохранительных клапанов или чего-то в этом роде. Я совершенно не ожидал, что может случиться такое…
Конвей сам себя оборвал, понимая, что начинает ныть и извиняться, вместо того, чтобы отдавать распоряжения.
— Мне нужен совет профессионала, — оживленно заявил он. — У вас есть специалист по взрывчатым устройствам малой мощности с небольшим радиусом действия?
— Так точно, — ответил Эдвардс, а уже через несколько секунд зазвучал новый голос:
— Боевая часть корабля «Веспасиан», майор Холройд. Могу я чем-нибудь помочь вам, доктор?
Конвей подумал, что искренне на это надеется, а вслух обрисовал свои трудности.
Они столкнулись с чрезвычайной ситуацией: истекающий кровью больной погибал на операционном столе. Будь пациент большим или маленьким, текла ли в его жилах кровь землянина, расплавленный металл существа ТЛТУ с Трекалда — V, или вода с небольшими добавками, которая доставляла пищу и специализированных животных в отдаленные концы обширного тела формации с Драмбо, результат в таких случаях был одним и тем же — постоянное снижение артериального давления, все более глубокий шок, прогрессирующий паралич мышц и, наконец, смерть.
Обычной процедурой при подобных обстоятельствах было бы остановить кровотечение, перевязав поврежденный кровеносный сосуд и обработав рану.
Но данный конкретный сосуд являлся туннелем, чьи стенки были ничуть не прочнее и не эластичней, чем окружающая их плоть, поэтому его нельзя было ни перевязать, ни даже пережать. Как виделось Конвею, единственным выходом оставалось заткнуть поврежденную артерию, обрушив свод туннеля.
— TR-7 с малым радиусом действия, — быстро ответил артиллерист. У нее хорошая аэродинамика, поэтому не будет сложностей с водным потоком, а при условии, что возле входа в туннель нет острых выступов, необходимая глубина проникновения может быть достигнута с…
— Нет, — твердо сказал Конвей. — Меня беспокоят компрессионные эффекты мощного взрыва в самом туннеле. Ударная волна проникнет далеко вглубь, погибнет множество лейкоцитов и рыб-фермеров, не говоря уже об огромных площадях хрупких растений. Мы должны перекрыть туннель как можно ближе к надрезу, майор, и ограничить повреждения этим районом.
— Тогда бронебойные В-22, — быстро поправился Холройд. — В этом веществе мы без труда ограничимся пятьюдесятью ярдами. Предлагаю одновременно запустить три ракеты в точки, расположенные вертикально над входом в туннель, так, чтобы обрушившаяся плоть заблокировала отверстие и ее хватило бы противостоять напору воды.
— Вот теперь вы говорите дело, — согласился Конвей.
Но комендор с «Веспасиана» умел не только разговаривать. Буквально через несколько минут на экране показался крейсер, низко зависший над разрезом. Конвей не видел запуска ракет, так как неожиданно вспомнил, что нужно проверить, достаточно ли далеко снесло машину и не погребет ли их под возможной лавиной из обломков плоти.
Первые признаки того, что вообще что-то происходит, появились, когда поток воды неожиданно стал грязным, затем он уменьшился до тонкой струйки и наконец прекратился. Несколькими минутами позднее через нижний край туннеля стали переваливаться густые, липкие куски грязи. Вдруг обширный участок вокруг входа начал оседать, потом отвалился и, словно огромная порция подгоревшей овсяной каши, соскользнул в ущелье.
Теперь вход в туннель стал в шесть раз больше, чем он был до этого, а пациент продолжал кровоточить с неменьшей силой.
— Извините, доктор, — заговорил Холройд. — Повторить дозу и попробовать взорвать поглубже?
— Нет, подождите.
Конвей отчаянно пытался что-то придумать. Он знал, что проводит хирургическую операцию, хотя на самом деле ему в это не верилось — слишком большими были и проблема и сам пациент. Если бы в подобной ситуации оказался землянин, даже при отсутствии инструментов и лекарств, он бы знал, что необходимо сделать — наложить жгут и уменьшить давление в поврежденном месте… Это было то, что нужно!
— Холройд, всадите еще три штуки в то же самое место и на ту же глубину, — быстро распорядился он. — Но не могли бы вы, прежде чем запустить ракеты, сфокусировать лучи по возможности максимального количества корабельных прессоров прямо над входом в туннель? Если возможно, нацельте их не вертикально, а под углом к поверхности надреза.
Идея заключается в том, чтобы использовать вес нашего корабля для уплотнения и поддержки обрушенной ракетами массы.
— Будет сделано, доктор!
На перефокусировку невидимых опор и запуск ракет у «Веспасиана» ушло около пятнадцати минут, зато водопад сразу же пропал и на этот раз уже не возобновился. Входное отверстие туннеля исчезло, а там, куда были направлены лучи прессоров, на поверхности разреза появилась большая тарелкообразная вмятина. Через спрессованную перемычку по-прежнему сочилась вода, но прорваться сильным потоком она не могла до тех пор, пока корабль оставался на месте и давил на стенку своим немалым весом. Для большей уверенности во вспомогательном туннеле устанавливалась еще одна непроницаемая перемычка.
Неожиданно на экране появилось покрытое морщинами, но не по возрасту моложавое лицо. Плечи зеленого мундира его хозяина украшали впечатляющие знаки различия. Это был сам командующий флотом.
— Доктор Конвей, в свое время мой флагман принимал участие в весьма необычных мероприятиях, но вот выступать в роли жгута нам до сих пор не доходилось.
— Прошу прощения, сэр, но мне показалось, что это единственный способ овладеть ситуацией. А прямо сейчас, если вас это не затруднит, мне бы хотелось, чтобы вы подняли отсюда нашу машину, после чего мы бы занялись нанесением на карту кое-каких реперных точек…
Он замолчал, так как Харрисон замахал ему рукой.
— Не на этой машине, — тихо пояснил лейтенант. — Попросите его проверить вторую, чтобы она была уже готова, когда они сподобятся вытащить нас отсюда.
Через три часа они находились во второй модифицированной и усиленной проходческой машине, подвешенной к грузовому вертолету, который приближался к району, где, как они надеялись, располагался мозг существа и (или) мастерские по производству управляемых мыслью инструментов. Во время полета у них появилась возможность потеоретизировать о происхождении своего пациента.
Теперь они были уверены, что первоначально он произошел от подвижной растительной формы жизни. Эти формы всегда были крупными и плотоядными. Но когда их представители стали друг друга выживать, то они начали увеличиваться в размерах, а их строение все больше усложнялось. Не было похоже, чтобы формация каким-либо образом размножалась. Она просто жила и росла до тех пор, пока ее не убивал какой-нибудь более крупный соплеменник. Их пациент был самым крупным, старым, крепким и мудрым на планете. Будучи единственным обитателем этой части суши на протяжении многих тысяч лет, он больше нуждался в мобильности и поэтому снова пустил корни.
Но это не было деградацией. Не имея возможности пожирать себе подобных, он научился контролировать собственный рост, сделал более эффективным свой метаболизм, создал инструменты для выполнения таких работ, как исследование поверхности, добыча и доставка минералов, необходимых для нервной системы. Предок рыбы-фермера, возможно, принадлежал к виду, которому, подобно библейскому Ионе, поначалу просто удалось выжить внутри желудка гиганта. Позднее эти рыбы вырастили себе и хозяину зубы и научились защищаться от хищников, засасываемых из моря.
Каким образом сюда попали лейкоциты, до сих пор было не очень ясно, но колесникам иногда случалось встречаться с небольшими по размерам и менее развитыми особями, которые, вероятно, и были дикими родственниками.
— Но вот, что мы должны помнить, когда будем пытаться с ним говорить, — с серьезным видом закончил Конвей. — Наш пациент не только слеп, глух и нем, но и никогда не общался даже с себе подобными. Наша задача не просто обучиться необычному и трудному инопланетному языку, а наладить общение с существом, которому неизвестно само значение слова «общаться».
— Если ты стараешься поднять мой боевой дух, — сухо заметила Мэрчисон, — то у тебя это плохо получается.
Конвей уставился в переднюю смотровую щель, в основном, чтобы не видеть бойни, происходящей на дублирующих экранах, где атаки инструментов в районах пищевых туннелей и насосных станций становились все более ожесточенными. Неожиданно он заговорил:
— Участок, где предположительно находится мозг, слишком обширен, чтобы обследовать его быстро, но, если я ошибаюсь — то поправьте, не то ли это место, где «Декарт» приземлялся в первый раз? Если это так, то инструменты, посланные тогда на разведку, должны были прийти откуда-то поблизости, и, если нам удастся проследить по оставшимся в плоти шрамам их путь, тогда…
— Это то самое место! — взволнованно подтвердила Мэрчисон.
Харрисон, не ожидая приказа, отдал новые распоряжения пилоту транспортного вертолета, а через несколько минут они были уже на поверхности, и машина с вращающимися врубовыми ножами ткнулась носом в волокнистую квазиплоть.
Взятый образец был не цилиндром, а плоским перевернутым конусом. Его боковая грань резко сужалась к вершине, где находился маленький, толщиной почти с волосинку, шрам. Он резко сворачивал к предполагаемому району, и машина двинулась вдоль него.
— Очевидно, корабль затащило под поверхность не очень глубоко, рассуждала Мэрчисон. — Но достаточно, чтобы инструменты касались его всей своей поверхностью, опираясь на тело существа, а не скакали по воздуху, задевая обшивку лишь вскользь. А ты заметил, что инструментам, даже двигаясь на максимальной скорости, удается избежать повреждений нервной системы, через которую передаются приказы и сигналы?..
— При данном угле наклона, — перебил ее Харрисон, — мы будем у нижней поверхности через двадцать минут. Сонары указывают на наличие каверн или больших впадин.
Конвей не успел ответить ни тому, ни другой — главный экран мигнул, на нем показалось лицо Эдвардса.
— Доктор, выбило перемычки с тридцать восьмой по сорок вторую. Мы уже поставили жгуты на восемнадцатый, двадцать шестой и сорок третий туннели, но…
— Действуйте, как и раньше, — прервал его Конвей.
Раздался приглушенный звон, за которым вдоль всего корпуса машины последовал металлический скрежет. Звуки стали повторяться со все возрастающей частотой.
— Инструменты, доктор, — доложил Харрисон, не поднимая головы. Десятки инструментов. Проходя через этот волокнистый материал, они не смогут причинить нам большего вреда, да и дополнительная броня с ними справится. Но меня беспокоит купол антенны.
Прежде чем Конвей успел спросить почему, Мэрчисон отвернулась от иллюминатора и сообщила, что потеряла начальный след.
— Этот район практически весь изборожден шрамами от инструментов, пояснила она. — Должно быть, движение здесь весьма оживленное.
Вспомогательные экраны демонстрировали расположение кораблей, наземной техники, дезактивационного оборудования и перемещения в районах шахт и насосных станций, а на главном экране показался «Веспасиан», который больше уже не висел над входом в сорок третий туннель. Он терял высоту, носовая часть величественно выписывала концентрические окружности, в то время как его пилот, видимо, изо всех сил старался не дать ему опрокинуться на бок.
Во время очередного оборота Конвей разглядел, что один из четырех прессоров как бы расплющен гигантским молотком, и ему не стоило труда догадаться, что это именно тот, который держал закрытым поврежденный сорок третий туннель. По мере приближения корабля к поверхности Конвею захотелось закрыть глаза, но тут он увидел, что вращение прекратилось, а растения на поверхности распластались под действием оставшихся трех прессоров, работающих на полную мощность, чтобы удержать вес корабля.
«Веспасиан» приземлился жестко, но без катастрофических последствий.
Другой крейсер занял место над сорок третьим туннелем, а вертолеты и наземные машины бросились на помощь к потерпевшему аварию кораблю. Они достигли «Веспасиана» одновременно с большой группой инструментов, которые, понятно, помогать вовсе не собирались.
Неожиданно экран заполнила голова Дермода.
— Доктор Конвей, — обратился к нему взбешенный командующий ледяным тоном, — это не первый случай, когда корабли вокруг меня превращается в металлолом, но я не могу сказать, что со временем привык к подобным ощущениям. Авария произошла из-за того, что практически весь вес корабля был перенесен на единственный узконаправленный луч прессора. В результате несущая конструкция прогнулась и чуть было не разнесла корабль.
Его голос слегка потеплел, но не надолго.
— Если мы собираемся держать жгуты на каждом туннеле, а инструменты будут атаковать каждую перемычку, то, похоже, мне придется сделать следующее, — продолжал он, — либо я отзываю свои корабли для капитальной реконструкции, либо использую их в течение часа или около того за один раз и проверяю их на предмет возможных конструктивных неполадок после каждого дежурства. Но это вовлечет гораздо большее количество кораблей в непродуктивную деятельность, и чем длиннее будет разрез, тем больше будет туннелей, на которых нам придется сидеть, и тем медленнее будет продвигаться работа. Операция быстро становится логически невозможной, число людских и материальных потерь делает ее неотличимой от полномасштабного сражения. Если бы я думал, что единственным результатом операции будет удовлетворение вашего медицинского любопытства, доктор, и любопытства моих специалистов по культурным контактам, то я уже сейчас сказал бы твердое «нет». У меня мозги полицейского, а не солдата. Федерация предпочитает именно это. Я не гоняюсь за славой в…
Машина дернулась, и на мгновение к Конвею пришло чувство, которое в данных обстоятельствах было невозможным, — чувство свободного полета.
Затем раздался треск, и корпус ударился о каменистый грунт. Машина упала на бок, дважды перевернулась и продолжила движение вперед, соскальзывая на одну из сторон. Звук инструментов, бьющихся об обшивку, становился оглушительным.
Лоб командующего прорезали две вертикальные морщины.
— Какие-нибудь сложности, доктор?
Постоянный грохот инструментов путал мысли.
Конвей утвердительно кивнул и стал объяснять:
— Я не ожидал нападения на перемычки, но теперь я понимаю, что пациент просто пытается защитить те места, которые, как он считает, подвергаются наибольшей опасности. Я также теперь понимаю, что его чувство осязания не ограничивается верхней поверхностью. Понимаете, он слеп, глух и нем, но похоже, что он способен осязать в трех измерениях. Глазные растения и нервные корневые системы у нижней поверхности дают лишь смутное, недетализированное представление о давлении в том или ином месте.
Чтобы узнать мелкие детали, существо посылает инструменты, которые очень чувствительны — чувствительны настолько, что способны с помощью крыльев осязать потоки воздуха, когда они принимают форму дельтаплана, и по собственной воле могут принимать форму исследуемого предмета. Наш пациент очень быстро обучается, поэтому дельтаплан, который я ему показал, обошелся нам в немалое число жизней…
— Доктор Конвей! — грубо перебил его командующий. — Вы пытаетесь то ли принести свои извинения, то ли прочитать мне очень подробную лекцию о вещах, которые я уже знаю. Выслушивать ни то, ни другое у меня нет времени. Мы стоим перед лицом серьезных хирургических и тактических проблем.
Конвей отчаянно затряс головой. У него появилось ощущение, будто сам он только что произнес или подумал о чем-то важном, но о чем именно, никак не мог вспомнить. Чтобы снова вытащить мысль на свет, ему было необходимо продолжить цепь своих рассуждений.
И он продолжил:
— Пациент видит и испытывает все чувства посредством осязания. До сих пор все контакты обычно происходили через инструменты. Они являются мысленно управляемым продолжением органов чувств внутри тела и на коротком расстоянии от него. Наше собственное мысленное излучение гораздо интенсивнее, чем у существа, но оно резко ограничено по дальности.
Ситуация напоминает двух фехтовальщиков, которые пытаются общаться лишь с помощью кончиков своих рапир…
Конвей резко замолчал, так как обнаружил, что обращается к пустому экрану. Все три телевизора светились, но ни звука, ни изображения не было.
— Этого-то я и боялся, доктор! — прокричал Харрисон. — Мы усилили броню обшивки, но для того, чтобы обеспечить двустороннюю связь, антенну пришлось закрыть обтекателем из пластика. Инструменты отыскали наше слабое место. Теперь мы тоже слепы, глухи, немы, да вдобавок еще и хромы — левая гусеничная лента повреждена.
Машина остановилась на ровной скалистой площадке внутри большой каверны, стенки которой под крутым углом уходили в нижнюю поверхность существа. Вокруг и над ними свисали тысячи корней, соединявшихся и сраставшихся до тех пор, пока они не превращались в толстые перекрученные кабели серебристого цвета, исчезавшие в глубинах пола, стен и потолка. Из каждого кабеля прорастал по крайней мере один бутон, похожий на смятый листочек металлической фольги. Самые большие бутоны дрожали и пытались принять форму инструментов, атакующих машину.
— Это одно из тех мест, где он производит инструменты, — сказала Мэрчисон, используя фонарик в качестве указки, — или правильнее было бы сказать — выращивает. Я по-прежнему никак не могу решить, чего в нем больше — животного или растительного. Похоже, здесь расположен и нервный центр, почти наверняка являющийся частью мозга. И он очень чувствителен — видишь, как осторожно обходят инструменты эти серебристые кабели, нападая на машину?
— Мы тоже будем осторожны, — сказал Конвей и обратился к Харрисону: — Мы сможем добраться вон до той нависающей стены, не перебив кабели, идущие по полу?
Повреждения в этом чувствительном районе могли обернуться серьезными последствиями для пациента.
Лейтенант кивнул и начал дергать машину вперед-назад, постепенно передвигаясь по площадке, пока они не достигли указанной стены. Теперь сверху их защищали чувствительные кабели, снизу — дно каверны, а с правого борта — скалистая стена, поэтому атаки инструментов ограничивались лишь левым бортом. Они снова могли сами себя слышать, но Харрисон извиняющимся, но твердым тоном сообщил, что на одной гусенице им не взобраться по склону и не пробуриться наружу, что они не могут позвать на помощь и что воздуха у них осталось на четырнадцать часов и то, если только они наденут скафандры, чтобы использовать газ в баллонах.
— Давайте-ка оденем их прямо сейчас, — оживленно сказал Конвей, — и выйдем наружу. Расположитесь по обоим концам машины — под кабелями и спиной к стене. Таким образом, вам придется беспокоиться о нападении только спереди — любой инструмент, пытающийся атаковать сквозь скалу сзади, произведет слишком много шума, чтобы застать вас врасплох. Мне также хотелось бы, чтобы вы были подальше от центральной части машины, где буду я сам, и не мешали мне своими мыслями попытаться установить контроль над инструментами…
— Мне знакомо это напыщенное и самодовольное выражение лица, — обратилась Мэрчисон к лейтенанту, натягивая гермошлем. — У нашего доктора очередное озарение. Я думаю, он собирается провести с пациентом беседу.
— На каком языке? — сухо спросил Харрисон.
— Полагаю, — Конвей улыбнулся, чтобы продемонстрировать уверенность, которой он вовсе не испытывал, — вы могли бы назвать его языком Брайля [шрифт Брайля — рельефно-точечный шрифт для письма и чтения слепых, разработанный французским тифлопедагогом Луи Брайлем] в трех измерениях.
Он быстро объяснил, что собирается делать, и через несколько минут они заняли свои места рядом с машиной. Конвей присел спиной к ее левой гусенице в нескольких футах от заполненной водой впадины в полу. В центре впадины зияло отверстие неизвестной глубины, проеденное кабелем или ему подобным растением, добывающем руду. Сбоку от него группа из семи или восьми слившихся воедино инструментов, распластавшихся на обшивке, пыталась ее продавить, и в некоторых местах уже начали расходиться швы.
Конвей мысленным усилием оторвал шайку металлических разбойников от машины, после чего, словно огромный оживший ком серебристого теста, закатил их в углубление. Затем он приступил к работе.
Конвей не пытался защититься от атакующих инструментов. Он намеревался так сильно сосредоточиться на одной определенной форме, что любой из них, попав в зону досягаемости его мыслей, лишится, как он надеялся, всех опасных краев и выступов.
Сформировать наружные очертания существа было совсем не трудно. В считанные минуты посередине углубления с водой лежал большой серебристый блин — мелкомасштабная копия пациента. Но представить себе в трех измерениях рты, желудки и соединяющие их туннели оказалось очень нелегко.
Еще сложнее была следующая стадия, когда он заставил крохотные желудки расширяться и сжиматься, всасывая и выпуская воду с песком и водорослями.
Это была грубая, очень упрощенная модель. Восемь ртов и восемь соединяющихся с ними желудков одновременно стали его лучшим достижением, и он очень боялся, что его модель похожа на пациента так же, как кукла на живого ребенка. Затем он добавил неторопливые движения тела, которые наблюдал у менее крупных молодых формаций, оставив при этом центральную часть неподвижной. Конвей надеялся, что вкупе с сокращениями желудков это создает впечатление, как от живого организма. Выступивший на лбу пот застилал ему глаза, но к тому времени это уже не имело значения, так как создаваемые им детали все равно не были видны. Он начал думать об определенных частях модели, как о твердых, неподвижных и мертвых. Он сымитировал распространение этик омертвевших районов, пока вся модель постепенно не превратилась в твердый безжизненный ком.
После этого он сморгнул пот с ресниц и начал все сначала, и еще раз, и еще, и тут он обнаружил, что его спутники стоят с ним рядом.
— Они больше на нас не нападают, — тихо сообщил Харрисон, — и, прежде чем они передумают, я хочу попытаться наладить поврежденную гусеницу. По крайней мере здесь нет недостатка в инструментах.
— Кроме как ни о чем не думать, чтобы не испортить твою модель, я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросила Мэрчисон.
— Да, пожалуй, — ответил Конвей, не поворачивая головы. — Я собираюсь снова все повторить в той же последовательности, но на этот раз остановлюсь, когда достигну положения, которое имеется на сегодняшний день. Когда я это сделаю, ты будешь думать о наших надрезах, продлевать и углублять их, а я заткну поврежденные горловые туннели и пробурю вспомогательные и пищевые шахты. Ты немного отодвинешь отрезанную часть и сделаешь ее твердой, то есть мертвой, а я в это время попытаюсь передать мысль, что другая часть шевелится и жива и останется таковой в дальнейшем.
Она очень быстро ухватила идею, но у Конвея не было возможности узнать, ухватил ли ее, да и мог ли вообще ухватить их пациент.
Позади них Харрисон трудился над поврежденной гусеничной лентой, в то время как перед ними модель пациента и проводимое хирургическое вмешательство становилось все более детальным — вплоть до миниатюрных гофрированных перемычек и того, что случится, если их повредить.
Конвей неожиданно поднялся и стал карабкаться по наклонному полу.
— Извини, — произнес он вслух, — но мне необходимо выйти за пределы мысленной досягаемости модели и дать мыслям немножко перевести дух.
— Мне тоже! — через несколько минут воскликнула она. — Я к тебе…
— Взгляни!
В это время Конвей стоял, уставившись в темный свод каверны и давая отдых глазам и мозгу. Он быстро посмотрел вниз, подумав сначала, что инструменты снова атакуют, но увидел лишь Мэрчисон, которая указывала рукой на их модель — их работающую модель!
Несмотря на то, что модель была вне пределов досягаемости их разума, она не осела и сохранила все детали. Конвей моментально забыл о физической и умственной усталости.
— Должно быть, таким способом оно пытается сообщить, что понимает нас, — возбуждение сказал он. — Но мы должны расширить контакт, больше рассказать о себе. Иди и прихвати еще несколько инструментов, и сделай модель этой каверны со всеми ее кабелями, а я отформую в соответствующем масштабе машину и наши движущиеся фигурки. Модели, конечно, будут очень грубыми, но начнем с того, что нам необходимо передать всего лишь идею о том, какие мы маленькие и как уязвимы перед атаками инструментов. Затем мы отойдем немного в сторону и сформируем действующие модели проходческой машины, бульдозеров, вертолетов и разведкораблей — все, что есть на поверхности, но ничего такого большого и сложного вроде «Декарта», по крайней мере для начала. Нам нужно, чтобы все было предельно просто и доходчиво.
За очень короткое время площадка вокруг машины была буквально усыпана моделями. Как только люди заканчивали придавать им должную форму, пациент брал управление моделями на себя, и все новые и новые инструменты грузно, но очень осторожно вкатывались в каверну, как бы сгорая от нетерпения, чтобы из них что-то сделали. Но запотевшие стекла гермошлемов стали почти непрозрачными, да и воздух был почти на исходе.
Мэрчисон настояла на том, что у нее как раз осталось время для еще одной модели — большой, на которую уйдет до двадцати инструментов, — как из-за машины появился Харрисон.
— Я вынужден забраться внутрь, — сообщил он. — В отличие от некоторых, я тяжко трудился и истратил свой запас воздуха…
— Пни-ка там его за меня. Ты к нему поближе.
— …но машина будет двигаться в четыре раза медленнее, — продолжал лейтенант, — а если не будет, то теперь мы сможем позвать на помощь. Я использовал инструмент и сформовал новую антенну — мне известны точные размеры, — так что у нас есть даже двусторонняя видеосвязь…
Он резко остановился, уставившись на то, что творила Мэрчисон со своими инструментами.
— Я в этой команде патолог, — немного сварливо объяснила она, — и это моя работа рассказать пациенту, а точнее — дать ему почувствовать, как мы выглядим. Эта модель имеет весьма упрощенные дыхательную и кровеносную системы, органы пищеварения и речи со всеми, как видите, основными узлами.
Естественно, что, поскольку я знаю о себе немножко больше, чем кто-либо другой, этот представитель рода человеческого — женщина. И, что не менее важно, не желая лишний раз сбивать пациента с толку, я не стала ее одевать.
На ответ у Харрисона не хватило воздуха. Они последовали за лейтенантом в машину, и, пока Конвей налаживал связь, Мэрчисон инстинктивно подняла руку, прощаясь с каверной и разбросанными по площадке моделями из инструментов. Должно быть, она слишком усиленно думала о прощании, потому что ее последняя модель тоже подняла руку и не опускала ее до тех пор, пока машина медленно не пересекла границу мысленного контроля.
Неожиданно ожили все три экрана, и на Конвея в упор уставился Дермод.
На лице командующего отразились озабоченность, облегчение и воодушевленность — сначала поочередно, а потом все вместе.
— Доктор! Я уже думал, что мы вас потеряли, — сообщил он. — С тех пор, как вы отключились, прошло уже четыре часа. Но я могу доложить вам о положительных изменениях. Иссечение продолжается, а все нападения инструментов прекратились полчаса назад. Из вспомогательных шахт, от перемычек, из дезактивационных команд — отовсюду сообщают, что проблем с инструментами у них больше нет. Доктор, эти условия — временные?
Конвей протяжно и громко вздохнул от облегчения. Несмотря на порой замедленную физическую реакцию, в интеллектуальном отношении их пациент был очень ярким парнем. Конвей отрицательно покачал головой и сказал:
— С инструментами сложностей больше не будет. Наоборот, они помогут вам управиться с оборудованием и будут делать все необходимое в труднодоступных местах разреза, как только мы объясним, что нам нужно. Вы также можете забыть о необходимости расширять линию иссечения для изоляции здоровой части тела от больной — наш пациент сохранил достаточную подвижность, чтобы самостоятельно отползти от ампутированных районов, — а это значит, что у вас высвободятся дополнительные корабли, иссечение пойдет быстрее и мы закончим операцию раньше планировавшегося срока.
— Видите ли, сэр, — закончил Конвей, — теперь пациент начнет активно с нами сотрудничать.
Большая операция была закончена меньше, чем за четыре месяца, и Конвея отозвали обратно в Госпиталь. Послеоперационное лечение громадного пациента должно было растянуться на многие годы. Предполагалось, что параллельно будет осуществляться более близкое знакомство с Драмбо, будут исследоваться его обитатели и их культура. Перед отлетом, все еще находясь под впечатлением от количества потерь, Конвей как-то поинтересовался, на сколько они оправданы. Весьма высокомерный специалист по культурным контактам попытался как можно проще объяснить ему, что любые различия будь то культурные, физиологические или технические — всегда неимоверно ценны. Обучая местных жителей, они одновременно узнают очень много нового и от колесников, и от гигантской разумной формации. Не без некоторого труда Конвей смирился с подобным объяснением. Он также мог смириться с тем, что его работа на Драмбо в качестве хирурга была завершена. Гораздо труднее ему было мириться с тем фактом, что у бригады патологов, в особенности у одного из ее членов, здесь по-прежнему оставалась масса неоконченных дел.
О'Мара не радовался его мукам открыто, но и сочувствия особого не выразил.
— Конвей, прекратите ваши молчаливые страдания, — потребовал психолог по возвращении врача, — и примите очищение, желательно — в негашенной извести. Но даже если вам не удастся это сделать — работа есть работа. К нам только что поступил необычный пациент, и вам, возможно, захочется за ним приглядеть. Я, конечно, слишком обходителен. На сегодня это и так ваш пациент. Посмотрите.
Позади стола О'Мары ожил большой видеоэкран, и психолог продолжил:
— Это существо было найдено в одном из малоисследованных до сих пор районов. Оно — жертва аварии, в результате которой его корабль и оно само были разрезаны пополам. Герметичные переборки закупорили неповрежденную секцию, а вашему пациенту удалось подтянуть свое тело — или часть тела прежде, чем эти переборки закрылись. Это был большой корабль, заполненный чем-то вроде питательной почвы, а его пилот пока жив — или, правильней было бы сказать, полужив? Понимаете, дело в том, что мы не знаем, какую половину мы спасли. Ну, так как?
Конвей уставился на экран, уже прикидывая методы частичной иммобилизации пациента для обследования и лечения, он думал о том, как синтезировать эту самую питательную почву, которая сейчас наверняка высохла досуха, и что надо изучить управление разрушенного корабля, чтобы составить впечатление об устройстве сенсорного оборудования. Если авария, повредившая корабль, произошла из-за взрыва энергетической установки, — а похоже, так оно и есть, — то сохранившаяся часть пациента вполне может оказаться передней и содержит мозг существа.
Его новый пациент был не совсем похож на змея с Мидгаарда, но почти не уступал ему по размерам. Существо извивалось и скручивалось в кольца, заполнив практически всю палубу огромного ангара, который освободили специально для него.
— Ну, так как? — снова переспросил О'Мара.
Конвей встал со стула. Прежде чем повернуться и выйти, он улыбнулся и сказал:
— Какой маленький, не правда ли?
Сериал «Космический Госпиталь», запущенный двадцать лет назад и насчитывающий на сегодняшний день четверть миллиона слов, зародился, можно сказать, почти случайно. На самом деле, если бы у покойного незабвенного Теда Карнелла, который в то время руководил британским журналом научной фантастики «New Worlds», не возникла отчаянная необходимость чем-то заполнить дыру объемом в семнадцать тысяч слов, образовавшуюся в ноябрьском номере за 1957 год, то вряд ли бы первая повесть сериала, «Главный Госпиталь Сектора», была бы принята без жесточайшей литературной хирургии.
Появление самой идеи «Космического Госпиталя» было вполне естественно — ну разве что несколько преждевременно: я профессионально писал чуть более четырех лет, и в моей работе еще были заметны огрехи. Но даже в те давние дни моего литературного ученичества я предпочитал выводить в качестве главных героев моих произведений медиков или инопланетян. Мало-помалу и те и другие стали появляться в одних и тех же рассказах. К примеру, в сборнике издательства «Corgi» «The Aliens Among Us» был напечатан рассказ под названием «Убить или вылечить», в котором описывались отчаянные попытки военного врача из бригады спасательного вертолета оказать медицинскую помощь уцелевшему члену экипажа инопланетянского космического корабля, потерпевшего аварию. Так что было вполне естественным появление на свет историй о тех проблемах, которые могли возникнуть при оказании врачами-землянами медицинской помощи большому числу инопланетян и наоборот — в больничных условиях.
Однако повесть «Главный Госпиталь Сектора» не была лишена недостатков. Тед Карнелл полагал, что она лишена связного сюжета и что главный герой, доктор Конвей, просто-напросто плавно вплывал и столь же плавно уплывал из медицинских ситуаций, не решая при этом своей главной проблемы. Проблема заключалась в этическом конфликте, бушевавшем в разуме Конвея, а конфликтовали между собой милитаристический Корпус Мониторов, управлявший госпиталем, и медицинский персонал, состоявший из убежденных пацифистов. Карнелл посчитал повесть неровной, состоящей из отдельных эпизодов, и даже сравнил ее с «Десятой палатой интенсивной терапии». Так назывался довольно-таки туповатый телесериал тех времен, и сравнение моей повести с ним было, конечно, самым немилосердным из хирургических надрезов на ее теле! Кроме того, он утверждал, что я наметил два положительных пути развития сюжета, но оба эти пути, на его взгляд, были ошибочны. Имелись и другие огрехи, которые выявились только при скрупулезнейшем изучении материала, но они были исправлены в последующих произведениях серии.
Но в целом идея Теду приглянулась. Он сказал, что время от времени я мог бы использовать крупную космическую больницу в качестве фона, на котором разворачиваются события основного повествования. Также он сообщил мне, что к нему в кабинет недавно наведывался Гарри Гаррисон и слегка прохаживался по моему адресу за то, что я, дескать, в некотором роде украл у него эту идею: он, оказывается, собирался запустить сериал из четырех-пяти рассказиков, действие которых должно было разворачиваться в большой космической больнице. По словам Теда, от мысли о написании этих рассказов Гарри не отказался, но энтузиазм его значительно угас.
Последнее напугало меня чуть ли не до смерти.
В то время с Гарри Гаррисоном я лично знаком не был, но знал о нем многое. В юности я прочел «Рокдрайвера», и Гаррисон стал одним из моих любимых авторов. Еще я знал, что он, когда сильно зол, разговаривает с людьми на повышенных тонах. Короче говоря, он мне представлялся этаким двуногим «Миром смерти». А я? Его фэн, начинающий писатель, у которого еще молоко на губах не обсохло, но который между тем имел наглость «угасить энтузиазм» великого Гаррисона! Но, видимо, Гарри все же человек добрый и снисходительный, потому что со мной ничего катастрофического не случилось. По крайней мере — пока.
И все же где-то должен существовать параллельный мир, в котором мысль о написании сериала о Космическом Госпитале первой пришла именно к Гаррисону, и где энтузиазм угас у меня, и где полки в книжных магазинах ломятся от этих книжек. Если бы кто-то изобрел машину времени, я бы с огромным удовольствием взял бы ее напрокат, смотался в тот мир и накупил бы книжек Гаррисона.
Второй рассказ сериала назывался «Неприятности с Эмили», и Тед остался им доволен намного больше. В этом рассказе также действовал доктор Конвей. У него на плече какое-то время восседал инопланетянин размером с пинтовую кружку, обладавший незаурядными экстрасенсорными талантами. Кроме того, в рассказе фигурировала группа офицеров Корпуса Мониторов. Они с величайшей готовностью помогали Конвею в лечении бронтозавроподобной пациентки по имени Эмили — а все потому, что один из офицеров обожал романы сестер Бронте!
Но со временем я решил, что нужно каким-то образом просветить читателей относительно функции Корпуса Мониторов — правоохранительного и исполнительного органа Галактической Федерации, где обитали шестьдесят с лишним видов разумных существ, представители которых трудились в стенах Космического Госпиталя. В результате на свет появилась очень длинная повесть (в ней было не менее двадцати одной тысячи слов) об истории Главного Госпиталя Сектора, которого на самом деле никогда не существовало.
В принципе Корпус Мониторов представлял собой полицейское подразделение межзвездного масштаба, но мне не хотелось уподоблять представителей этой организации тупым поборникам буквы закона, которых бы я вводил в повествование в тех случаях, когда хотел бы подсуропить моим героям-идеалистам очередной этический конфликт. Конвей у меня получался славным парнем, и мне хотелось, чтобы офицеры Корпуса Мониторов тоже были славными ребятами, но с другими понятиями о том, за счет чего можно добиться большей пользы, — вот и все.
В обязанности Мониторов входила межзвездная разведка и работа по налаживанию контактов с представителями новых видов, а также поддержание мира в Галактической Федерации. Если бы Мониторам не удавалось держать воинствующие расы в узде, потребовались бы полицейские операции, которые трудно было отличить от настоящей войны. Но командование Корпуса Мониторов предпочитало сдерживать внутрипланетные и межпланетные конфликты за счет мер психологического характера, а уж если, невзирая на все их усилия, война все же вспыхивала, тогда Мониторам приходилось прибегать к более тесному общению с ее разжигателями.
Этих воинственно настроенных существ классифицировать можно было скорее психологически, нежели физиологически: независимо от своей видовой принадлежности они представляли собой классификационный тип, ответственный за большую часть неприятностей в Федерации. В рассказе повествовалось о попытках Корпуса Мониторов остановить войну, а затем — убить ее в зачатке. Конвей, а вместе с ним и Главный Госпиталь Сектора вступали в действие только тогда, когда дров уже было наломано больше чем достаточно. Медикам пришлось возиться с огромным числом раненых людей и инопланетян. Первоначально рассказ назывался «Классификация — воин».
Однако Тед настаивал на том, что рассказ слишком серьезен для того, чтобы включать его в серию о Космическом Госпитале. Он заставил меня убрать все упоминания о Корпусе Мониторов, который в итоге был переименован в «Звездную гвардию», о Галактической Федерации, Главном Госпитале Двенадцатого Сектора и Конвее. В конце концов рассказ получил название: «Профессия — воин». Он был опубликован в сборнике «Инопланетяне среди нас», где был напечатан и «нормальный» рассказ о Космическом Госпитале под названием «Контрзаклинание». При этом два рассказа делали вид, что друг дружку не узнают.
С появлением следующего рассказа, «Важный гость», из сборника издательства «Corgi» «Hospital Station» серия прочно вернулась на накатанную колею. В этом рассказе впервые появляется насекомоподобный, невероятно хрупкий и чувствительный к чужим эмоциям доктор Приликла, который в дальнейшем стал самым популярным персонажем серии. Пациент, которого лечили Конвей и Приликла, просто-таки не мог заболеть физически, но при этом страдал от расстройства психики. Этот пациент напоминал амебу, обладал ярко выраженными способностями к адаптации и умел отращивать конечности и органы чувств любой конфигурации и длины в зависимости от обстоятельств. Он размножался делением, и новые частицы наследовали всю память, знания и опыт «родителя» и также родителя родителя и т. д. — до самого начала эволюции существ данного вида. Проблема этого пациента состояла в том, что он пережил травму, в результате которой был вынужден отказаться от всех контактов с внешним миром и медленно растворялся в воде, этой колыбели всего живого. Собственно, вода и стала средством спасения пациента.
К первым трем повестям серии проявил некоторый интерес Дон Вольгейм. Их общий объем приближался к сорока пяти тысячам слов, и этого почти хватало для выпуска в серии «Асе Double», но, увы, ничего не произошло.
В следующем рассказе сюжетная линия совершила скачок в прошлое — в те времена, когда Космический Госпиталь пребывал в стадии сборки. Героем этого рассказа был О'Мара, который впоследствии стал Главным психологом госпиталя. За ним последовал рассказ о пациенте с потрясающим ассорти симптомов, которого Конвей, невзирая на все советы и распоряжения вышестоящих медиков, упорно отказывался лечить. Рассказы были названы, соответственно, «Медик» и «Амбулаторный пациент». Они также вышли в сборнике «Hospital Station». В итоге там были опубликованы все пять рассказов о Космическом Госпитале, написанных к тому времени.
Примерно тогда же готовился к печати сотый номер «New Worlds», и Тед Карнелл обратился к авторам с просьбой написать что-нибудь особенное для этого номера. Я предоставил вещицу объемом в четырнадцать тысяч слов под названием «Ученик», которую Тед немедленно взял в девяносто девятый номер, поскольку, как он сказал, в сотом номере осталось пространство размером только в семь тысяч слов. При этом он поинтересовался, не сумел бы ли я заполнить эту «дырку» коротеньким рассказиком из серии о Космическом Госпитале, сваяв его за три недели.
Мне ужасно хотелось попасть в сотый номер вместе с обоймой знаменитых авторов, но, как назло, в то время у меня в голове не было ни единой инопланетянской болячки. В отчаянии я попытался построить сюжет, в центре которого была бы человеческая болезнь, у которой мог бы иметься инопланетянский аналог. В итоге я избрал для своей цели болезнь, с которой был знаком не понаслышке, — диабет.
Как вы понимаете, сделать человеку инъекцию инсулина проще простого. Ну, я иногда вскрикиваю: «Ой!» Но представьте себе, что пациент-диабетик — это крабоподобное существо, чьи конечности и тело покрыты прочнейшим панцирем! Пожалуй, такому вряд ли удастся сделать укол, если только не поработаешь для начала дрелью фирмы «Блэк и Декер» со стерильным сверлом и не предусмотришь всех пагубных последствий повреждения целостности панциря. Вот этой проблеме и был посвящен рассказ «Контрзаклинание», в котором появляется отличающаяся необычайно привлекательными формами медсестра — в будущем патофизиолог Мерчисон. Этот рассказ превосходно вписался в «дыру» величиной в семь тысяч слов в сотом детище Теда, а также был впоследствии опубликован в сборнике «Инопланетяне среди нас».
Вероятно, новая сюжетная идея для сериала возникла после того, как я не то во второй, не то в третий раз перечитал «Иглу» Хэла Клемента. Фабула состояла в том, что некая важная инопланетянская персона поссорилась со своим личным лечащим врачом и в результате попала в госпиталь. Лишь намного позднее по ходу развития сюжета Конвей обнаруживает, что лечащий врач, о котором идет речь, является… разумной, организованной, вирусоподобной формой жизни, живущей и осуществляющей свою трудовую деятельность в организме пациента. Рассказ, что вполне естественно, был назван «Личный врач» и послужил вступлением к первому и пока единственному роману о Космической больнице — книге «Полевой госпиталь». «Личный врач» и «Полевой госпиталь» позднее были опубликованы издательством «Corgi» под одной обложкой под названием «Звездный хирург».
Вообще мне не нравятся произведения о жестокости и бессмысленных убийствах во время войны. Но в сюжете, во имя завоевания интереса читателя, должен присутствовать конфликт, а стало быть — некая порция жестокости и борьбы. Однако в медицинской научно-фантастической книге о Космическом Госпитале жестокость — это прямой или косвенный результат природной катастрофы, космической аварии или какой-либо эпидемии. А если имеет место война — как, к примеру, в «Звездном хирурге», то медики сражаются исключительно за жизнь своих пациентов, а Корпус Мониторов, как порядочные полицейские, коими они, по сути, являются, стараются не столько выиграть войну, сколько остановить ее. Именно в этом и заключается коренное различие между сохранением мира и борьбой с войнами.
Я не стану здесь вдаваться в подробности сюжета «Звездного хирурга», но об одной из них стоит упомянуть. В рассказе «Профессия — воин», который по идее должен был стать четвертым из серии о Космическом Госпитале и иметь название «Классификация — воин», главным героем был специалист по военной тактике по имени Дермод. Герой с таким же именем выведен в «Звездном хирурге» в роли командующего флотом Корпуса Мониторов, стоявшего во главе обороны госпиталя. Ему же было суждено принять большое участие в более позднем романе «Большая операция». Не знаю, зачем мне понадобилось налаживать эту хрупкую связь между сериалом как таковым и рассказом о Главном Госпитале Сектора, который был намеренно «обезглавлен», но тогда мне это представлялось важным.
Следующие произведения сериала появились после паузы длиной в четыре года. Это были пять повестей, которые, как и повести из книги «Скорая помощь», я планировал впоследствии объединить в роман. Повести назывались «Захватчик», «Головокружение», «Брат по крови», «Фрикаделька» и «Большая операция» и были опубликованы в журнале «New Writings in Science Fiction» в номерах 12, 14, 16, 18 и 21 соответственно.
Первой шла повесть «Захватчик», в которой рассказывается о том, как медики госпиталя стали обладателями нового инструмента, управляемого силой мысли. На почве его применения возникает немало бед, пока Конвей не осознает, насколько эффективным может быть этот прибор в руках хирурга, который бы целиком и полностью разбирался в тонкостях его применения. В процессе проведения исследований на той планете, где был изобретен этот инструмент, представители Корпуса Мониторов спасли существо в форме пончика. Этому существу приходилось непрерывно вращаться, чтобы оставаться в живых: у него не было сердца, и его система кровообращения работала исключительно за счет гравитации. Повесть об этом инопланетянине называлась «Головокружение», а самого инопланетянина я получил в подарок от моего друга Боба Шоу. Он подарил мне его вместе с названием — «драмбон».
Боб полагал, что будет очень забавно, если я воспользуюсь придуманным им инопланетянином и назову его, как и он сам в одном из рассказов, драмбоном. Затем предполагалось ждать и смотреть, сколько же пройдет времени, прежде чем кто-то из бонз научной фантастики заметит, как некое вымышленное существо перекочевало — а точнее говоря, перекатилось — из книжки одного фантаста в книжку другого. Однако до сих пор перемещения кочующих драмбонов так и остались незамеченными.
Следующая повесть в этой серии написана в ответ на идею, высказанную англичанином Кеном Чеслином, который в то время считался одним из самых знаменитых фэнов научной фантастики. Мы болтали на домашней вечеринке — должен заметить, что на домашних вечеринках во время научно-фантастических конвенций порой происходит обмен очень странными идеями. Так вот: как мне помнится, Кен сказал примерно следующее: «Джеймс, а ведь было время, когда врачей называли «блохами». Почему бы тебе не написать рассказик о враче, который и есть самая настоящая блоха?» В итоге мною был придуман врач-инопланетянин, практиковавший особенный метод лечения. Этот метод заключался в том, что врач высасывал у пациента практически всю кровь (что, естественно, не вызывало жгучего энтузиазма у пациента), затем удалял из нее токсические вещества или микробов, а потом возвращал чистенькую, новенькую кровь пациенту. Повесть получила название «Брат по крови». Спасибо, Кен.
О «Фрикадельке» и заключительной повести «Большая операция» сказать почти нечего, кроме того, что в обеих повестях пациенткой является целая живая планета, немыслимо отравленная и загрязненная. Лечение этой планеты осуществляется в таких глобальных масштабах, что операция становится не только хирургической, но и военной.
Следующая повесть серии, опубликованная в журнале «New Writings in Science Fiction», была названа «Космическая птица». В черновиках у меня уже давно имелся набросок органического звездолета, лишенного каких бы то ни было металлических деталей, но мне никак не удавалось использовать эту «пташку» — пока я не придумал, как ее разогнать до скорости убегания. Потом, на одной из конвенций, я встретился с Джеком Коэном и рассказал ему о моей проблеме. Джек, человек крайне отзывчивый и помешанный на ксенобиологической многовариантности, является профессиональным биологом и преподает курс размножения животных в Бирмингемском университете. Он столько всего знает о странных и удивительных существах, что если спросить его о том, возможно ли в принципе, с физиологической точки зрения, существование некоего гипотетического создания, он тут же приведет в пример парочку обитателей Земли, которые окажутся еще немыслимее. Джек счел, что ответом на мою проблему может стать жук-бомбардир — крошечное насекомое, обитающее в средней Европе. В мгновения опасности жук-бомбардир производит и со страшной силой выбрасывает газы и в результате пролетает много дюймов.
В итоге в моей повести разгон космической птицы осуществляется миллионами бомбардиров-переростков, формирующих нечто вроде многоступенчатой стартовой системы. С их помощью «птица» стартует с планеты, отличающейся высокой центробежной силой и низкой силой притяжения. Мне казалось, что эта идея должна сразить читателей наповал. Представить только: какое это было достижение для расы, напрочь лишенной металлов! А вообразите, какая требовалась точность, прецизионность на всех этапах! Вот только аромат, сопровождавший эту уникальную космическую процедуру, представлять не советую…
Затем последовали еще две книги — «Звездолет-неотложка» и «Главный Госпиталь Сектора», включавшие тесно связанные между собой повести «Происшествие», «Инфекция», «Карантин», «Выздоровление», «Уцелевший», «Исследование» и «Совместная операция». В них речь идет о нововведении в работе Космического Госпиталя — об организации особой неотложной помощи. Экипажу космической неотложки приходится решать все проблемы быстро, какими бы они ни были — физиологическими, психологическими или инженерными. От того, удастся ли срочно разобраться с этими проблемами непосредственно на месте происшествия, зависит возможность доставки пациентов в госпиталь живыми. Причем надо учесть, что задачи на месте происшествия бригадой корабля-неотложки решаются на огромных расстояниях от оснащенного по последнему слову медицинской науки госпиталя, поэтому инженеры и медики должны полагаться только на собственную изобретательность и крайне ограниченные ресурсы. В случае, если принятое ими решение окажется неверным, последствия могут быть поистине непредсказуемыми.
«Происшествие» сыграло роль своеобразного предисловия, которое связало двух главных героев из более раннего рассказа «Мемориал» с сериалом о Космическом Госпитале. В «Происшествии» описывается инцидент, из-за которого могла вспыхнуть межзвездная война. В основе инцидента лежала серьезная политическая проблема, и герои придумали, как ее разрешить: за счет строительства огромной многовидовой космической больницы. В повести «Инфекция» экипаж звездолета-неотложки сталкивается с опаснейшей медицинской задачей во время полета, который, как предполагалось, будет безобидной прогулкой. В повести «Карантин» и «неотложники», и весь госпиталь поставлены перед проблемой, которая по идее не должна была возникнуть по определению: медики (как им кажется) имеют дело с микробом, способным преодолевать межвидовые барьеры и заражать всех и вся в госпитале. В «Выздоровлении» бригада врачей устанавливает первый контакт и проводит спасательную операцию, во время которой умственные и медицинские ресурсы «неотложников» истощаются до предела: врачи напрягаются изо всех сил, пытаясь разгадать биологическую сущность двух самых удивительных и одновременно самых злобных из всех созданий, которые когда-либо возникали на страницах сериала. В повести «Уцелевший» экипаж неотложки возится с еще одним инопланетянином, и снова возникает опасение, что оно наконец найдено — исключение из «золотого» правила: микроб с одной планеты не способен вызвать болезнь у существа с другой. В повести «Исследование» врачи впервые занимаются криминалистикой: между ними и офицерами Корпуса Мониторов возникает конфликт — есть подозрение, что пациент совершил массовое убийство.
Я уже давно неровно дышу к здоровенным инопланетянам (думаю, я им тоже нравлюсь), и в отличие от моей бедняжки жены Пегги, которой приходится первой читать мои гранки, я совсем не боюсь змей. Идея пришла мне в голову, когда однажды я возился в саду и нечаянно перерубил лопатой большого дождевого червяка. Этого червяка я мысленно увеличил до размеров змея Мидгарда, который, как гласит сказание, окольцовывает Землю и сжимает в зубах собственный хвост. Придуманный мной инопланетянин не был таким огромным — его длина составляла всего каких-нибудь пять-шесть миль, — но для его лечения потребовалась совершенно не медицинская помощь флота Корпуса Мониторов. Рассказ был назван «Совместная операция».
Сочиняя повести для сборника «Главный Госпиталь Сектора», я вдруг почувствовал, что сериал затянулся, и решил закончить его шестой книгой, романом «Диагност», который впоследствии был переименован покойной Джуди-Линн дель Рей, по которой я ужасно тоскую, и получил название «Звездный врач». В этой книге на Конвея, прежде занимавшегося лечением отдельных пациентов, возлагают ответственность за большое число больных. Роман начинается с того, что Конвея на время снимают с работы на звездолете-неотложке и направляют на Гоглеск — родину существ, относящихся к типу физиологической классификации ФОКТ. Эти существа в мгновения большой опасности соединяются друг с другом и образуют совершенно жуткое и потрясающее по тупости сообщество, крушащее все, что попадается на глаза, включая и все достижения собственной цивилизации. ФОКТ соединялись друг с другом с помощью волосков своей пушистой разноцветной шерсти и, сплетаясь, уподоблялись огромному пестрому ковру. Всякое сходство между ними и гоглесганским — простите, глазгианским фан-клубом под названием «Друзья Килгора Траута», которым и посвящена эта книжка, абсолютно не случайно. Похоже, ФОКТы из Глазго обожают, когда их оскорбляют — тем более когда кто-то тратит на оскорбление семьдесят с лишним тысяч слов: когда я побывал в Глазго в прошлом году на конференции под названием «Пересечение», со мной ничего ужасного не случилось.
В «Звездном враче» более или менее сносно просматривается будущее всех главных героев предыдущих книг: Конвей после долгой и беспримерной работы как в госпитале, так и за его пределами, назначен Главным диагностом Хирургического отделения. Волнующе-красивая патофизиолог Мерчисон по идее должна унаследовать должность своего шефа Торннастора. Она выходит замуж за Конвея, но, по настоянию своих коллег, относящихся к другим видам, фамилию не меняет — по их мнению, от такой драгоценности, как имя, нельзя отказываться только из-за того, что ты становишься чьей-то там спутницей жизни. Не вызывало сомнений и будущее других медиков — Приликлы и Нэйдрад и всех прочих, и потому я решил, что книгой под номером шесть вполне можно завершить сериал.
Джуди-Линн была на этот счет иного мнения.
В седьмой книге, «Межзвездная неотложка», правила игры изменились. Конвей, Мерчисон, Приликла et al (ну ладно, ну захотелось похвастаться классическим образованием. «Et al» здесь означает «и все прочие инопланетяне») уведены на задний план, а главное внимание я сосредоточил на новом персонаже. В данном случае это была новенькая практикантка, инопланетянка по имени Ча Трат, которой поручали самые обычные задания, какие принято поручать практикантам. В ходе выполнения этих заданий Ча Трат установила, что среди видов, населяющих Галактическую Федерацию, нет ни одного, чьи экскременты сладко благоухают. Медицинская этика на родной планете Ча Трат отличалась необычайной жесткостью: к примеру, хирург, неспособный сберечь конечность больного, обязан был отсечь свою конечность. В итоге Ча Трат не стали держать в медицинском штате и «сослали» в эксплуатационный отдел. Так я получил возможность исследовать «подземелья» госпиталя — таинственный лабиринт технических туннелей, где никогда не ступала нога медика, и описать все, что происходило с Ча Трат вплоть до того момента, когда она наконец находит свое место в госпитале и становится сотрудницей Отделения многовидовой психологии — вотчины О'Мары.
Сюжет истории номер восемь — «Врача-убийцы» — подсказала Пегги. Она ходила на молитвенные собрания в ближайший монастырь (было очень удобно: монахини не брали с членов этой общины платы за аренду помещения), а кроме того, в самые тяжелые дни Конфликта работала в отделении интенсивной дыхательной терапии. Я ни в какую молитвенную общину не входил и никогда входить не буду, но Пегги рассказывала мне о кое-каких дебатах, которые у них возникали после собраний. Во время этих дебатов, которые Пегги называла «чайно-еретическими», высказывался целый ряд восхитительных и диких, пусть и не совсем инопланетянских, богословских идей. Когда же Пегги работала в отделении интенсивной дыхательной терапии, туда поступали жертвы самых страшных автомобильных аварий и взрывов бомб, люди с огнестрельными ранениями. Возвращаясь с дежурства с утра в воскресенье, Пегги, пытаясь немного развеяться, рассказывала мне за завтраком обо всех, кто поступил в отделение за ночь. Однажды она упомянула о каком-то из больничных священников, не сказав, к какой конфессии он принадлежал, но зато отметила, что визит этого священника сказался на пациентах более благотворно, чем все галлоны медикаментов, которые в них вкачали медики.
В романе главным героем стал Лиорен — врач, с отличием окончивший курсы повышения квалификации в Главном Госпитале Сектора и к тому же имевший ранг хирурга-командора в рядах Корпуса Мониторов. Лиорен попадает под трибунал за халатность, проявленную во время борьбы с тяжелой эпидемией. В результате этой халатности почти все население планеты погибло, однако Лиорена оправдывают. Сам он с приговором не согласен. Он не может простить себя. Он горд, необычайно умен и наделен недюжинным врачебным талантом, но дает зарок более никогда в жизни не заниматься медицинской практикой, а жить он собирается недолго. В качестве лечебной процедуры, призванной отвлечь Лиорена от мыслей о самоубийстве, О'Мара дает ему несколько поручений немедицинского характера. В ходе этих поручений Лиорену приходится разговаривать то с пациентами, пребывающими то в состоянии глубокой депрессии, то с находящимися при смерти, то с теми, которым нужна религиозная беседа. Будучи, с одной стороны, существом гордым, но с другой — преданным той профессии, от которой он наотрез отказался, Лиорен старается исполнить порученные ему задания, изучая любые сведения о религиозных верованиях и практиках существ, населяющих Галактическую Федерацию. При этом он ни разу не признается в том, а каких же верований придерживается он сам и придерживается ли вообще. На почве выполнения поручений О'Мары Лиорен попадает во всевозможные злоключения и экстренные медицинские ситуации. Кульминацией романа становится операция, которую без наркоза делают гигантскому существу, способному разрушить госпиталь, всего лишь слегка вздрогнув. Лиорен во время этой операции оказывает пациенту психологическую поддержку. В конце концов Лиорену удается невозможное — он прощает себя и становится одним из самых любимых и уважаемых сотрудников в госпитале.
В романе «Галактический шеф-повар» в госпиталь вторгается новый персонаж. Гурронсевас считается непревзойденным, лучшим в Галактической Федерации кулинаром. Пост Главного диетолога в Космическом Госпитале — вызов его профессиональному мастерству. Гурронсевас мечтает сделать больничную еду съедобной. Эта книга более легкая, чем предыдущая, но и в ней есть доля драмы, есть и проблемы первого контакта, а также грандиозный и очень необычный финал — хотя, пожалуй, вернее было бы сказать «десерт». Эта, девятая книга сериала должна выйти к началу третьего конвента в Лос-Анджелесе, и потому было бы неправильно рассказывать о ней что-то еще, дабы не испортить вам удовольствие.
То же самое относится и еще к одной неопубликованной книге, «Окончательный диагноз», написанной как бы от лица пациента-землянина, направленного в Главный Госпиталь Сектора по поводу поистине загадочного заболевания. Поначалу пациента охватывает ксенофобия, поскольку с подросткового возраста он жил только на Земле, но затем он постепенно привыкает к ухаживающим за ним медикам-великанам. Вскоре он уже режется в картишки с инопланетянами — соседями по палате, сплетничает с медсестрами-инопланетянками, а потом летит на звездолете-неотложке вместе с бригадой медиков на ту колониальную планету, где родился. Там врачи узнают невероятную правду о том, что случилось с пациентом в детстве, и о том, что это означает для Главного Госпиталя Сектора.
На мой взгляд, книга номер десять — самая лучшая в сериале, но я в конце концов автор, так что — как я могу судить? Ну а десятая книга, да еще с таким названием, — чем не «круглое» окончание?
Итак, на сегодняшний день в сериале о Космическом Госпитале — один рассказ, девятнадцать повестей и шесть романов, а в них — около восьмисот тысяч слов. Мне бы хотелось и впредь писать об инопланетянах, об их удивительной физиологии, об их непостижимых мыслительных процессах, о проблемах связи и понимания, возникающих при общении с ними. Но тут у меня возникает одна проблема…
Стоит мне придумать такого героя, который всем инопланетянам инопланетянин, как он быстренько заболевает или получает травму при космической аварии и в конце концов становится пациентом Главного Госпиталя Двенадцатого Сектора Галактики.
Разведывательный корабль Корпуса Мониторов «Торранс» выполнял задание, которое было одновременно жутко важным и немыслимо скучным. Как всем прочим звездолетам той флотилии, к которой был приписан «Торранс», ему был отведен для разведки, можно сказать, крошечный участок Девятого Сектора Галактики — одно из многих трехмерных «белых пятен», которые все еще имелись на звездных картах Федерации. Задание состояло в том, чтобы определить типы и местоположение звезд в этом районе, а также число обращающихся вокруг них планет.
В связи с тем, что маленький корабль с экипажем из десяти человек не располагал мощностями для осуществления процедуры первого контакта, «Торрансу» было запрещено не только приземляться, но и близко подлетать к любой из обнаруженных планет. Планеты, на которых обитали существа, достигшие высокого уровня развития техники, полагалось определять анализом радиочастот и прочих видов излучения. Своим подчиненным майор Мэдден в самом начале экспедиции сказал, что заниматься они будут исключительно тем, что станут считать огоньки на небе — только и всего.
Но естественно, его величество Случай не заставил себя ждать…
— Говорит радарный отсек, сэр, — прозвучал голос из динамика на пульте управления капитанского мостика. — Объект на экране ближнего обзора. Расстояние — шесть миль, приближается медленно, столкновение не грозит.
— Наведите телескоп на эту штуковину, — распорядился капитан. — Посмотрим, что это такое.
— Будет сделано, сэр. Дисплей номер два.
Дисциплина на кораблях-разведчиках Корпуса Мониторов становилась строгой только тогда, когда того требовали обстоятельства. Как правило, во время выполнения заданий по картированию участков галактики таких обстоятельств не возникало. Вот и теперь переговоры капитана с радарным отсеком скорее напоминали дружеские дебаты, нежели разговор начальника с подчиненными.
— Это похоже на… на птицу, сэр. На птицу с расправленными крыльями.
— На общипанную птицу.
— Кто-нибудь подсчитал вероятность прохождения нашего курса в столь непосредственной близости от объекта в межзвездном пространстве?
— Думаю, это астероид или расплавленная масса, которая случайно застыла в такой форме.
— В двух световых годах от ближайшего солнца?
— Спокойнее, прошу вас, — вмешался капитан. — Сосредоточьтесь на данных анализатора и докладывайте.
Последовала короткая пауза, а затем:
— Приблизительный объем — одна треть от объема нашего корабля. Объект не отражает света, он неметаллический, неминеральный и…
— Не хватит ли «не»? — сухо осведомился капитан.
— Он органический, сэр, и…
— И?..
— И живой.
На несколько секунд капитан вместе с динамиком на мостике затаили дыхание. Затем Мэдден решительно проговорил:
— Энергетической отсек. Приготовиться к переходу на маневренную скорость через пять минут. Навигационный отсек. Уравнять курс корабля с курсом объекта и подойти к нему на расстояние около пятисот ярдов. Артиллерийская часть — боевая готовность. Хирург-лейтенант Бреннер — подготовиться к выходу в открытый космос.
Вот так дебаты были закончены.
В течение последующих четырех часов лейтенант Бреннер обследовал странное существо — сначала с безопасного расстояния, а потом настолько близко, насколько позволял его скафандр. Он решил, что анализатор сделал излишне оптимистичные выводы и что на самом деле обнаружен всего лишь труп, который не успел безнадежно окоченеть. Огромное птицеподобное существо, конечно же, не представляло собой никакой угрозы, поскольку при всем своем желании не смогло бы пошевелиться. Оно целиком было покрыто здоровенными чешуя-ми, которые, казалось, были скреплены между собой чем-то наподобие цемента.
Позднее, заканчивая рапортовать капитану, Бреннер сказал:
— Короче говоря, сэр, эта тварь страдает каким-то жутким кожным заболеванием. По всей вероятности, вылечить ее от этой болячки не смогли, вот и вышвырнули в космос, поскольку прилететь сюда она никак не могла. Следовательно, мы имеем дело с расой, освоившей космические полеты, представителей которой так пугают определенные кожные болезни, что они готовы выкинуть пациентов в открытый космос, когда те еще живы.
Как вам известно, — продолжал Бреннер, — я не специалист по лечению заболеваний у инопланетян, а это существо слишком велико для того, чтобы разместить его в нашем грузовом отсеке. Но мы могли бы расширить нашу гиперпространственную оболочку и переправить нашу находку в Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора.
Этот полет, — с надеждой в голосе добавил он, — мог бы приятно разнообразить наши серые будни, а я там еще ни разу не бывал. Говорят, будто бы там не у всех медсестер по шесть ног.
Капитан, немного помолчав, кивнул.
— Точно, — буркнул он. — Я там бывал и скажу вам, что у некоторых медсестер ног и побольше будет.
В кормовом обзорном иллюминаторе красовалась конструкция, напоминавшая новогоднюю елку, собранную из гигантских цилиндров — Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора Галактики. Тысячи его иллюминаторов горели разноцветными огнями разной интенсивности, в зависимости от зрительных потребностей пациентов и сотрудников. Внутри здания, на трехстах восьмидесяти четырех уровнях были воспроизведены условия обитания всех разумных существ, известных в Галактической Федерации, биологический спектр которых колебался в рамках от сверххрупких метанодышащих созданий до экзотических существ, живущих за счет поглощения и переработки жесткой радиации. В промежутке между этими двумя крайностями располагались более привычные формы жизни — кислородо— и хлородышащие существа.
Помимо пациентов, количество и типы физиологической классификации которых непрерывно менялись, в здании госпиталя размещался медицинский и обслуживающий персонал, состоявший из представителей шестидесяти с лишним видов — обладателей шестидесяти с лишним разновидностей воззрений на жизнь, запахов тела и привычек.
Сотрудники Космического Госпиталя гордились тем, что для них не существовало слишком крупных, слишком мелких и чересчур безнадежных пациентов. Их репутация и оборудование госпиталя были выше всех похвал. Врачи здесь работали только талантливые, преданные своему делу, вот разве что только серьезностью блистали не всегда. Вот и в данном случае Старший врач Конвей никак не мог избавиться от впечатления, что над ним кто-то решил весьма замысловато подшутить.
— Даже теперь, — сухо заметил он, — когда я вижу эту штуковину своими глазами, я не в состоянии в нее поверить.
Патофизиолог Мерчисон, стоявшая рядом с ним, молча смотрела в иллюминатор на «Торранс» и его «добычу». Доктор Приликла, разместившийся на потолке отсека управления с помощью присосок, коими были снабжены его шесть тоненьких лапок, едва заметно подрагивая, проговорил:
— Случай может оказаться весьма интересным и волнующим с профессиональной точки зрения, друг Конвей.
Музыкальные трели и пощелкивания речи цинрусскийца были пойманы микрофоном портативного транслятора Конвея, переданы на центральный переводческий компьютер госпиталя и далее — в наушники в переведенном на холодный, плоский английский язык виде. Как и следовало ожидать, Конвей ответил вежливо, тактично и подчеркнуто дружелюбно.
Приликла представлял собой крупное насекомое с шестью лапками и парой прозрачных радужных крыльев, которые позволяли ему, будучи не до конца атрофированными, совершать короткие перелеты. Приликла отличался чрезвычайной чувствительностью к чужим эмоциям. Только на Цинруссе, где атмосфера была плотной, а сила притяжения — в восемь раз ниже земной, раса насекомых могла дорасти до таких крупных размеров, обзавестись разумом и развить цивилизацию. Однако в Космическом Госпитале Приликла подвергался смертельной опасности на протяжении почти всего рабочего дня. Всюду за пределами своей комнаты он был вынужден пользоваться антигравитационным устройством, поскольку при тех показателях гравитации, которые для большинства его коллег были нормальными, Приликлу могло расплющить в лепешку. Когда же цинрусскиец с кем-нибудь разговаривал, он держался на почтительном расстоянии от собеседника, дабы тот случайно не задел его рукой, лапой или щупальцем, что также могло сказаться на здоровье хрупкого эмпата весьма плачевно.
Конечно, нарочно поранить Приликлу или даже сделать ему больно никто не желал — для этого его все слишком сильно любили. Эмпатический дар цинрусскийцев вынуждал их быть добрыми и участливыми абсолютно ко всем, дабы окружать себя по возможности благоприятным эмоциональным излучением.
Исключение составляли ситуации, когда профессиональный долг заставлял Приликлу подвергаться боли и урагану чувств, испытываемых пациентом. Именно такая ситуация и могла сложиться через несколько минут.
Неожиданно обернувшись к Приликле, Конвей сказал:
— Облачайся в легкий скафандр, но от пациента держись подальше, пока мы не сообщим тебе, что существо не опасно и не производит никаких движений, даже непроизвольных. Мы наденем тяжелые скафандры — большей частью из-за того, что на них имеется достаточное количество зацепок, которыми можно закрепить диагностические приборы. Я попрошу медика с «Торранса» сделать то же самое.
Через полчаса лейтенант Бреннер, Мерчисон и Конвей расположились около тела громадной птицы, а Приликла, облачившийся в прозрачный пластиковый пузырь, из которого торчали только его лапки, парил рядом с люком звездолета.
— Заметного эмоционального излучения не наблюдается, друг Конвей, — сообщил эмпат.
— И это меня не удивляет, — заметила Мерчисон.
— Вероятно, это существо мертво, — оправдывающимся тоном проговорил лейтенант, — но когда мы его обнаружили, температура его тела была значительно выше нормы для объекта, согреваемого только солнцем на расстоянии двух световых лет.
— Я вовсе не собиралась высказывать вам претензии, доктор, — поспешила извиниться Мерчисон. — Я только высказала согласие с нашим другом эмпатом. Но хочу вас спросить вот о чем: на пути к госпиталю не проводили ли вы каких-либо обследований этого существа, не брали ли каких-либо проб, не делали ли каких-либо предварительных выводов на основании анализов этих тестов? Вы только не стесняйтесь, лейтенант. Пусть мы считаемся признанными экспертами в ксенологической медицине и физиологии, но этого статуса мы достигли исключительно за счет того, что долгое время внимательно слушали и столь же внимательно смотрели, а вовсе не из-за того, что непрерывно демонстрировали наш богатый опыт. Естественно, вас снедало любопытство и?..
— Да, мэм, — отозвался Бреннер. В голосе его прозвучало неприкрытое удивление тем, что внутри бесформенного скафандра находится женщина. — Я решил, что, поскольку неизвестно, с какой планеты родом это существо, нужно попробовать выяснить, какие атмосферные условия являются для него подходящими. Я подумал: раз это птица, то ей нужна атмосфера для полетов, и что в открытом космосе она оказалась потому, что ее откуда-то выбросили из-за неизлечимой болезни…
Конвей слушал и с трудом сдерживал восхищение: как ловко Мерчисон заставила военного медика рассказать обо всем, что тот сделал не так. Будучи специалистом по многовидовой патофизиологии, Мерчисон привыкла к тому, что дилетанты либо вмешиваются в ее работу, либо так или иначе ее осложняют. Теперь ей нужно было узнать как можно больше о первоначальном состоянии пациента, пока изменения этого состояния либо последствия обследования, проведенного неопытным медиком (даже из самых наилучших побуждений), не сказались бы самым пагубным образом на здоровье существа. Все, что ей нужно было узнать, Мерчисон выясняла спокойно, не обижая Бреннера — ну ни дать ни взять Приликла в человеческом обличье.
Но по мере рассказа Бреннера становилось все яснее, что на самом деле тот сделал совсем немного ошибок, а может быть, и не сделал вовсе. Мало-помалу полюс профессионального восхищения Конвея сместился в сторону лейтенанта.
— После того как я отправил предварительный отчет и мы стартовали к госпиталю, — продолжал свой рассказ Бреннер, — я обнаружил два небольших загрубевших участка в черном веществе, которым покрыто существо: небольшую круглую бляшку в основании шеи — вот здесь, а также овальное пятно, чуть побольше размером, снизу. Оба эти участка имеют растрескавшуюся поверхность, но трещины заполнены, целиком или частично, все тем же черным веществом. Некоторые чешуйки в этих участках также повреждены. Вот с этих участков я и брал пробы для анализа.
— И, как я вижу, вы пометили эти участки, — вставила Мерчисон. — Продолжайте, доктор, прошу вас.
— Хорошо, мэм, — отозвался Бреннер. — Черное вещество, судя по всему, представляет собой почти совершенный теплоизоляционный материал. Оно имеет высокий коэффициент теплового сопротивления и выдержало даже обработку паяльной горелкой, включенной на умеренную мощность. При очень высокой температуре исследуемое вещество превращалось в черную золу. Зола разлеталась в стороны, но при этом не размягчалась и не трескалась. Осколки поврежденных чешуек не демонстрировали столько же высокой степени теплоустойчивости — если только не были покрыты черным веществом.
Кроме того, черное вещество оказалось устойчивым к обработке химическими веществами, — продолжал Бреннер, — в отличие от вещества, из которого состоят чешуйки. Когда осколки чешуек были помещены в различные типы атмосферы, результаты показали, что вещество, из которого они сложены, вряд ли сформировалось в какой-либо экзотической среде — метаносодержащей, аммиакосодержащей или даже хлоросодержащей. По химическому составу фрагменты чешуек представляют собой гидрокарбонатную основу. В опытах они не реагировали с газовой смесью, насыщенной кислородом…
— Будьте добры, расскажите мне подробнее о проведенных вами анализах, — прервала лейтенанта Мерчисон, вдруг перешедшая на сугубо профессиональный тон. Лейтенант пока не понял, что тем самым патофизиолог сделала ему комплимент. Конвей дал знак Приликле, чтобы тот подлетел поближе, и не стал вмешиваться в беседу патофизиологов — профессионала и любителя.
— Не думаю, что пациент способен двигаться, — сказал Конвей цинрусскийцу. — Я даже не могу понять, жив ли он. А ты как думаешь?
Лапки Приликлы задрожали. Он явно старался подготовиться к тому, чтобы дать отрицательный ответ и не слишком огорчить таким ответом Конвея.
— Вопрос обманчиво прост, друг Конвей. Я могу сказать лишь, что пациент представляется мне не совсем мертвым.
— Но ты же способен уловить эмоциональное излучение даже тогда, когда живое существо спит или находится без сознания, — недоверчиво проговорил Конвей. — А здесь что же, вообще нет никакого излучения?
— Есть следы излучения, друг Конвей, — ответил цинрусскиец, слегка дрожа. — Но они настолько слабы, что по ним трудно делать какие бы то ни было выводы. Сознание отсутствует, а те следы излучения, которые я улавливаю, исходят, насколько я могу судить, не из области черепа, а от всего тела. С таким явлением я прежде никогда не сталкивался, поэтому даже рассуждать на эту тему не взялся бы.
— Но возьмешься, — с улыбкой заключил Конвей.
— Конечно, — ответил Приликла. — Вероятно следующее: существо пребывает в бессознательном состоянии, но в то же самое время нервные окончания в его коже постоянно стимулируются сильной болью. Возможно, именно это излучение я и регистрирую, поскольку его следы сосредоточены либо непосредственно на поверхности кожи, либо под ней.
— Но это означает, что ты регистрируешь периферическую нервную систему, а не головной мозг, — заметил Конвей. — А это необычно.
— Очень необычно, друг Конвей, — проговорил маленький эмпат. — По идее головной мозг этого существа чрезвычайно сильно пострадал. Магистральные нервные стволы либо рассечены напрочь, либо их структура весьма значительно повреждена.
«Короче говоря, — мрачно подумал Конвей, — мы скорее всего заполучили пациента, от которого кто-то попросту избавился».
Мерчисон и Бреннер, вооружившись стерильными дрелями из арсенала патофизиолога, занялись взятием подкожных проб. Кроме того, они собирали и помечали осколки чешуек и куски черного вещества, которым был покрыт пациент. Если быть точнее, то Мерчисон брала пробы, а лейтенант законопачивал остававшиеся после ее работы маленькие дырочки. Конвей с Приликлой вернулись на корабль, чтобы подготовить помещение для больного, руководствуясь отрывочными сведениями о нем. Нужен был пустой отсек, в котором можно было бы разместить птицеподобное существо. Этот отсек следовало оснастить фиксирующими приспособлениями и заполнить воздухом, насыщенным кислородом. Вскоре вернулись и Бреннер с Мерчисон.
Вот тогда-то Бреннер и увидел воочию содержимое скафандра Мерчисон, а Приликла мелко задрожал.
В отсутствие тяжелого скафандра, снабженного полупрозрачной лицевой пластиной, Мерчисон являла собой такое сочетание физиологических признаков, что никто из мужских особей-землян, сотрудников госпиталя, не мог взирать на нее равнодушно. Лейтенант с трудом оторвал от нее взгляд и обратил внимание на Приликлу.
— Что-то не так, доктор? — озабоченно спросил он.
— Совсем наоборот, друг Бреннер, — подрагивая, отозвался эмпат. — Данный тип непроизвольной физической активности у представителей моего вида служит проявлением реакции на непосредственную близость источника эмоционального излучения, связанного со страстным желанием совоку…
Цинрусскиец умолк, поскольку лейтенант Бреннер густо покраснел, что было особенно заметно на фоне зеленого форменного мундира. Приликла почувствовал его смущение.
Мерчисон сочувственно улыбнулась.
— Вероятно, причиной тому я, лейтенант Бреннер. Я ощущаю весьма интенсивное удовольствие из-за того, что проведенные вами ранее исследования избавили меня от необходимости четыре часа работать, не снимая этого жуткого скафандра. Не так ли, Приликла?
— Несомненно, — с готовностью откликнулся эмпат, всегда готовый соврать, лишь бы только от этого кому-то (а стало быть, и ему тоже) стало хорошо. — Эмпатия не настолько точна, как телепатия, и ошибки такого рода возможны.
Конвей кашлянул и сказал:
— Как только мы разместим пациента, к нам прибудет О'Мара. В качестве палаты пока будет использован пустой грузовой док на сто третьем уровне. Для перемещения пациента мы воспользуемся гравилучевой установкой нашего корабля, так что если вы нужны на борту «Торранса», лейтенант…
Бреннер покачал головой:
— Капитану хотелось бы пробыть тут какое-то время, да и мне тоже — если, конечно, я никому не помешаю. Я ведь здесь впервые. А среди сотрудников еще есть… м-м-м… земляне?
«Если ты хотел спросить «такие же, как Мерчисон», — мстительно подумал Конвей, — то мой ответ: «нет».
А вслух он ответил:
— Конечно, мы с радостью примем вашу помощь, лейтенант. Но вы плохо представляете себе, куда попадете, да еще и интересуетесь землянами-сотрудниками. Как у вас насчет ксенофобии? Не чувствуете ли вы себя неловко рядом с инопланетянами?
— Да нет, не чувствую, — решительно ответил Бреннер и добавил: — Но жениться на инопланетянке я бы, пожалуй, все-таки не решился.
Приликлу снова стало потряхивать. На фоне приятных, мелодичных трелей и пощелкиваний прозвучал перевод:
— Судя по внезапному притоку приятного эмоционального излучения, очевидной причины для возникновения которого я не вижу ни в ситуации, ни в диалоге, я делаю вывод о том, что кто-то, как говорят земляне, удачно пошутил.
На сто третьем уровне Приликла покинул коллег, чтобы совершить обход своих палат, а остальные наблюдали за тем, как гигантское птицеподобное существо размещают в грузовом доке. Глядя на заведенные назад, частично сложенные крылья, опущенную голову и вытянутую шею, Конвей припомнил одну из разновидностей древних космических челноков. Разум тут же принялся подбрасывать ему фантастические гипотезы. В итоге он вынужден был напомнить себе о том, что в космосе птицы не летают.
Пациента зафиксировали в неподвижном положении при искусственной силе притяжения, равной одному g, и потом еще три часа Мерчисон, Конвей и Бреннер занимались сбором недостающих проб и делали рентгеновские снимки. Работа получилась долгой отчасти из-за того, что трудиться пришлось в скафандрах. Мерчисон решила, что лучше проработать еще несколько часов в безвоздушном пространстве ради того, чтобы затем поместить пациента в атмосферу, благоприятную по всем параметрам. В противном случае, по ее мнению, им пришлось бы наблюдать за процессом разложения.
Между тем объем сведений о пациенте с каждой минутой возрастал, а результаты тестов, которые выводились на монитор и передавались из Отделения Патофизиологии, с одной стороны, были безумно интересными, но с другой — совершенно обескураживающими. Конвей напрочь утратил чувство времени. Но вот коммуникатор издал призывный звон, и на врачей воззрился по обыкновению суровый О'Мара.
— Конвей, вы просили меня зайти сюда семь с половиной минут назад, — сообщил Главный психолог. — Как я понимаю, вы как раз собирались меня встретить.
— Прошу прощения, сэр, — ответил Конвей. — Предварительное обследование несколько затянулось, а мне бы хотелось располагать чем-то конкретным, чтобы отчитаться перед вами.
Послышался шелестящий звук — это О'Мара выдохнул через нос. Определить что-либо по выражению лица Главного психолога можно было бы с тем же успехом, как по выражению глыбы базальта, которую в известной степени лицо О'Мары и напоминало. Однако за глазами, сверлившими Конвея, скрывался ум тончайшего аналитика. Некоторые всерьез считали О'Мару телепатом.
Будучи Главным психологом многовидового госпиталя, он отвечал за психическую устойчивость штата сотрудников, состоящего из шестидесяти с гаком видов. Ранг майора Корпуса Мониторов не являлся слишком высоким, но в действительности власть О'Мары в госпитале была поистине неограниченной. Для О'Мары и сотрудники были пациентами, а часть его работы заключалась в том, чтобы назначать конкретным пациентам конкретных врачей, будь то землян или инопланетян.
Невзирая даже на высочайший уровень взаимной терпимости и уважения друг к другу, могли возникнуть потенциально опасные ситуации исключительно за счет неведения или недопонимания. У кого-то из сотрудников ксенофобия могла развиться до такой степени, что это стало бы сказываться на его профессиональной компетентности или психической стабильности либо и на том, и на другом сразу. К примеру, доктор-землянин, плохо переносивший пауков, вряд ли смог бы оказать качественную медицинскую помощь цинрусскийцу. Ну а если кто-то типа Приликлы стал бы лечить пациента-землянина с арахнофобией…
Большая часть работы О'Мары была посвящена обнаружению и искоренению подобных явлений у сотрудников, а его подчиненные следили за тем, чтобы такие проблемы не возникали у пациентов. Однако сам О'Мара говаривал, что высокая психическая стабильность персонала обусловлена тем, что врачи просто-напросто слишком боятся его и потому не позволяют себе сойти с ума.
О'Мара желчно проговорил:
— Доктор Конвей, я готов признать, что данный пациент необычен даже по вашим критериям, но вы наверняка уже успели выяснить кое-какие элементарные вещи насчет него самого и его состояния. Жив ли пациент? Болен он или ранен? Разумен ли он? Не тратите ли вы попусту свое драгоценное время, обследуя эту гигантскую индейку, замороженную космическим холодом?
Конвей сделал вид, что насмешки не расслышал, и постарался ответить на все вопросы:
— Пациент жив, но его жизнь едва теплится. Судя по всему, он болен, но истинную природу его заболевания мы пока не установили, и в то же время он перенес тяжелую травму. Мы обнаружили проникающую сквозную колотую рану, оставленную то ли крупным предметом, врезавшимся в тело пациента на большой скорости, то ли узконаправленным тепловым лучом. Рана проходит навылет от основания шеи до верхней части грудной клетки. С обеих сторон раневые отверстия покрыты либо специальным лечебным составом, либо слоем вещества, выработанного организмом пациента. Относительно того, разумно ли данное существо, могу лишь сказать, что его черепная коробка достаточно объемиста, так что такую вероятность нельзя сбрасывать со счетов. Однако имеет место полная потеря сознания, и в области головного мозга эмоциональное излучение практически не выявляется. Манипуляторные конечности, степень специализации и другие характеристики которых могли бы указать на наличие разума, у данного пациента удалены… Не нами, — добавил Конвей, немного помолчав.
О'Мара после непродолжительной паузы проворчал:
— Понятно. Очередной из ваших обманчиво простых случаев. Наверняка вы уже заготовили обманчиво простые требования. Ну, что вам нужно? Палату? Мнемограммы? Сведения о родной планете пациента?
Конвей покачал головой:
— Вряд ли у вас найдутся мнемограммы, способные помочь в лечении пациента этого вида. Все известные нам крылатые существа обитают на планетах с невысокой силой притяжения, а у этой «пташки» мускулатура, способная выдержать около четырех g. Относительно палаты — этот док нас вполне устраивает, только придется следить за тем, как бы в воздух не попал хлор с верхнего уровня. Люки, ведущие в складские помещения, не рассчитаны на непрерывные открывания и закрывания в отличие от дверей палат, и…
— Вы сообщаете мне просто-таки потрясающие новости, — съязвил О'Мара.
— Прошу прощения, сэр, — извинился Конвей. — Я просто размышлял вслух — отчасти для того, чтобы ввести в курс дела лейтенанта Бреннера. Он ведь впервые попал в нашу психушку. А вот насчет родной планеты пациента просьба есть. Я бы хотел попросить вас обратиться к полковнику Скемптону и узнать у него, нельзя ли сделать так, чтобы «Торранс» вернулся в тот район и обследовал две ближайшие звездные системы с точки зрения поиска существ такого же физиологического типа.
— Другими словами, — сухо резюмировал О'Мара, — перед вами стоит сложная медицинская задача и вы полагаете, что лучше всего было бы передать пациента с рук, если так можно выразиться, на руки врачу того же вида?
Конвей улыбнулся и сказал:
— Я вовсе не настаиваю на том, чтобы состоялся официальный контакт с представителями этой цивилизации. Достаточно всего лишь короткого наблюдения, взятия проб атмосферы и образцов тамошней флоры и фауны… если, конечно, с «Торранса» можно будет отправить на поверхность планеты зонд…
В это мгновение О'Мара издал непереводимый звук и прервал связь. Конвей облегченно вздохнул. Только теперь, когда пациент был обследован настолько, насколько это было возможно, он понял, как проголодался.
Для того чтобы добраться до столовой, предназначенной для теплокровных кислорододышащих сотрудников, нужно было преодолеть два уровня. На счастье, надевать защитные скафандры не потребовалось. И на том, и на другом уровне путь пролегал по хитросплетениям коридоров, запруженных ползающими, прыгающими, порхающими и лишь изредка — шагающими существами. У входа Мерчисон, Бреннера и Конвея встретил Приликла. В лапках эмпат сжимал папку с результатами срочных анализов.
Как только Мерчисон продемонстрировала Бреннеру, как усесться на кельгианский стул и не свалиться с него и при этом еще и дотянуться до еды, Конвей принялся жадно перелистывать отчеты. По крайней мере на какое-то время Бреннер отвлекся от красотки патофизиолога. Лейтенант не спускал глаз с Приликлы, вздернув брови так высоко, что они почти скрылись под волосами, падавшими на лоб.
— Цинрусскийцы предпочитают есть, порхая — они говорят, что это способствует лучшему усвоению пищи, — пояснила Мерчисон и добавила: — Вдобавок, помахивая крылышками, Приликла охлаждает суп.
Все время, пока люди поглощали пищу и читали отчеты, передавая их друг другу, Приликла порхал, зависнув над столом. Наконец Конвей, насытившись, обратился к цинрусскийцу.
— Вот уж не знаю, как тебе это удалось, — тепло проговорил он. — Когда мне нужны срочные анализы у Торннастора, он нисходит только до того, что продвигает меня в очереди на два места вперед, не более.
Услышав комплимент, Приликла в ответ затрепетал от удовольствия и проговорил:
— Дело в том, что я, не кривя душой, утверждал, что наш пациент на грани смерти.
— Однако, — сухо заметила Мерчисон, — нельзя сказать, чтобы он находился в этом состоянии долгое время.
— Вы в этом уверены? — осведомился Конвей.
— Теперь — да, — совершенно серьезно отозвалась Мерчисон, постучав кончиком пальца по страничке с отчетом. — Судя по всему, большая проникающая рана возникла вследствие столкновения с метеоритом через какое-то время после того, как наш пациент заболел. До того чешуи и покровное вещество сохраняли целостность. Затем покровное вещество растеклось и надежно закрыло рану.
Кроме того, — продолжала она, — проведенные нами исследования показывают, что это существо было подвергнуто не только гипотермии, но и анабиозу с помощью множественных микроинъекций определенного химического вещества. В некотором роде можно говорить о том, что перед нами существо, которое забальзамировали в предсмертном состоянии ради того, чтобы продлить его жизнь.
— А как насчет отсутствующих лап и когтей? — спросил Конвей. — И что вы скажете насчет того, что участки позади крыльев имеют явные признаки обугливания? Чем объясните наличие чешуек другого типа в этих участках?
— Вероятно, — отвечала Мерчисон, — болезнь первоначально поразила лапы или когти существа. Может быть, это произошло во время процесса, у этих существ эквивалентного гнездованию. Удаление конечностей и признаки обугливания могут говорить о ранних неуспешных попытках излечить заболевание. Позвольте напомнить вам о том, что покровный слой был наложен только после того, как из кишечника пациента были удалены практически все органические шлаки. А эту процедуру стандартно осуществляют перед наркозом, анестезией или полостными операциями.
Наступившую паузу нарушил лейтенант Бреннер.
— Простите, — сказал он. — Я что-то совсем запутался. Это заболевание или злокачественный опухолевой процесс… Нам что-то конкретное известно о нем?
Мерчисон приступила к объяснениям. На ее взгляд, главными внешними признаками заболевания являлись чешуеподобные разрастания, которыми кожа пациента была покрыта наподобие кольчуги. Можно было спорить о том, представляли ли собой чешуйки поверхностное кожное заболевание в виде укоренившихся чешуек или, наоборот, подкожную патологию, сопровождавшуюся чешуеподобной сыпью. Как бы то ни было, от каждой чешуи в глубь кожи уходили тонкие корешки. Корешки пронизывали не только эпидермис и нижележащие мышцы, но практически все жизненно важные органы и центральную нервную систему. Эти корешки имели явные признаки истощения. Судя по состоянию ткани непосредственно под чешуйками, данное заболевание было изнурительным для пациента и зашло слишком далеко.
— Похоже, — вздохнул Бреннер, — мне следовало обратиться к вам раньше. А пациента, судя по всему, «закупорили» как раз перед тем, как он должен был умереть.
Конвей кивнул.
— Но все не так безнадежно, — сказал он. — Некоторые из наших медиков-инопланетян сильны в микрохирургии, и это позволит им удалить из организма пациента корешки — даже те из них, что сплелись с пучками нервных волокон. Процедура эта, однако, медленная, и есть опасность того, что, как только мы оживим нашего пациента, и сама болезнь тоже оживится и процесс ее возобновления сможет обогнать микрохирургов. Думаю, ответ в том, чтобы прежде, чем что-либо предпринимать, мы как можно больше узнали о самой болезни.
Когда врачи вернулись к пациенту, оказалось, что для Конвея есть сообщение от О'Мары. В сообщении говорилось о том, что «Торранс» только что стартовал и его капитан обещал прислать предварительные отчеты об обследовании двух звездных систем, расположенных неподалеку от места обнаружения пациента, в течение трех дней. За это время Конвей надеялся разработать процедуры, которые позволили бы удалить чешуйки и черное вещество, покрывавшие пациента, остановить процесс болезни и приступить к лечебной хирургии. Сведения о родной планете пациента, как он полагал, его могли интересовать только с точки зрения обустройства помещения с адекватными атмосферными параметрами.
Однако за три дня медики особого прогресса не достигли.
Черное вещество, которым были покрыты и чешуйки, и кожа между ними, можно было удалить только путем сверления и откалывания. Процесс этот оказался чрезвычайно долгим и трудоемким. Так можно было бы пытаться ощипать дичь, стараясь при этом не сделать ей больно. А эта «дичь» была пятидесяти футов в длину, с размахом крыльев (если их развернуть) до восьмидесяти футов. Когда Конвей стал настаивать на том, чтобы в отделении патофизиологии разработали более быстрый метод «раздевания» пациента, ему ответили, что покрытие представляет собой сложный органический комплекс и что растворить его можно было бы с помощью особого вещества, которое уже в принципе подобрано. Однако, как утверждали патофизиологи, при химической реакции между этим веществом и покровным слоем должны будут выделиться токсические газы, вредные не только для пациента, но и для лечащих врачей. Кроме того, согласно расчетам патофизиологов, при воздействии химиката чешуйки должны были раствориться полностью и мгновенно, что должно было пагубно сказаться на состоянии кожных покровов пациента и нижележащих тканей. В итоге было продолжено сверление и откалывание куска за куском.
Мерчисон, постоянно бравшая пробы тканей с участков кожи, пронизанных корешками, снабжала Конвея результатами своих наблюдений. Увы, толку от этого было немного.
— Я вовсе не предлагаю вам отказаться от этого пациента, — сочувственно проговорила она. — Но советую вам хорошенько задуматься. Помимо колоссальной потери тканей, имеет место структурное повреждение мускулатуры крыльев, и, на мой взгляд, это повреждение пациент мог нанести себе самостоятельно. Кроме того, у меня есть сильное подозрение, что у пациента имел место инфаркт. А это означает, что потребуются крупномасштабные хирургические вмешательства и…
— Насчет этого повреждения мышц и сердца, — резко прервал ее Конвей. — Не могли ли они быть вызваны попыткой пациента вырваться из оболочки?
— Это возможно, но маловероятно, — ответила Мерчисон таким тоном, что Конвей тут же вспомнил, что разговаривает не с младшим интерном и что их теперешние взаимоотношения могут закончиться в любое мгновение. — Оболочка прочна, но при том довольно-таки тонка. К тому же угол подъема крыльев пациента достаточно значителен. Я бы рискнула предположить, что и повреждение крыльев, и разрыв сердечной мышцы у пациента произошли до того, как образовалась оболочка.
— Прошу прощения, если… — начал было Конвей.
— Кроме того, есть еще тот факт, — холодно продолжала Мерчисон, — что чешуйки наиболее плотно покрывают голову пациента и позвоночник. Даже если мы используем самую совершенную методику регенерации мышечных и нервных тканей и с технической точки зрения оживим пациента, он вряд ли сумеет думать и двигаться.
— Я и не предполагал, — мрачно произнес Конвей, — что все настолько серьезно. Но все-таки должно быть что-то такое, что мы могли бы сделать… — он вымученно улыбнулся, — хотя бы ради того, чтобы Бреннер сохранил мнение о том, что в Главном Госпитале Сектора трудятся волшебники.
Бреннер смотрел то на Конвея, то на Мерчисон и гадал, видимо, что означает этот разговор — то ли беседу двоих профессионалов, то ли начало своеобразной семейной сцены. Но лейтенант был не только наблюдателен. Он был тактичен. И потому он сказал:
— Что до меня, то я бы уже давным-давно сдался.
Никто не успел ему ответить, поскольку послышался сигнал коммуникатора и на экране появилось изображение шефа Отделения Патофизиологии Торннастора.
— Мое отделение, — сообщил тралтан, — потратило немало усилий на разработку метода удаления оболочки с вашего пациента химическим путем. Однако эти усилия оказались тщетны. Между тем вещество неплохо разлагается под воздействием высокой температуры. Поверхность вещества при тепловой обработке трескается. Затем зольный остаток можно сдувать и вновь обрабатывать поверхность нагревом. Этот процесс можно безболезненно продолжать до тех пор, пока покровный слой не станет совсем тонким, после чего его можно будет снимать большими кусками без вреда для пациента.
Конвей выяснил у Торннастора оптимальные параметры температуры и толщины обрабатываемой поверхности, после чего связался по коммуникатору с эксплуатационным отделом и попросил прислать техников с паяльными лампами. Он не забыл о предупреждениях Мерчисон, о ее сомнениях относительно целесообразности лечения пациента, но считал, что попытаться обязан. Он решил не думать о том, что эта гигантская птица может превратиться в крылатый овощ — не думать до тех пор, пока не будет сделано все возможное для ее лечения.
В целях предосторожности тепловую обработку начали с хвоста, где жизненно важные органы залегали глубже и где целостность оболочки уже была нарушена — вероятно, постарались другие медики.
Только после получасовой непрерывной обработки хвоста птицы наконец забрезжила надежда на удачу. Медики обнаружили чешуйку, которая была погружена в тело пациента «вверх тормашками». Снизу торчал пучок корешков, тянувшихся к другим чешуйкам, но некоторые корешки перевалились через край и впились в тело птицы. Поверхностная сеть корешков была отчетливо видна. Пламя паяльной лампы превратило ее в тонкую, безжизненную паутину. Один из корешков, прежде чем окончательно сгореть и отвалиться, указал на более крупную чешуйку несколько иной формы.
Врачи терпеливо следили за тем, как техники обрабатывают обе чешуйки и их непосредственное окружение паяльными лампами и слой за слоем снимают черное покрытие. Наконец на коже остался слой покрытия не толще вафли. Техники и врачи аккуратно расслоили черное покрытие, осторожно сняли его вместе с двумя превосходными образцами чешуек.
— Они мертвы? — спросил Конвей. — Они не просто дремлют?
— Они мертвы, — подтвердил Приликла.
— А пациент?
— Жизнь еще теплится в нем, друг Конвей, но излучение очень слабое и разрозненное.
Конвей внимательно осмотрел участки, образовавшиеся после удаления двух чешуек. Под первой имелась небольшая, но глубокая вмятина, по очертаниям соответствующая перевернутой чешуйке. Нижележащие ткани были сильно сдавлены, немногочисленные корешки были слишком слабы и тонки, чтобы с такой силой прижать чешуйку к телу пациента. Кто-то явно с большим старанием сделал это извне.
Вторая чешуйка оказалась совсем иной. Ее, судя по всему, держал на коже пациента только слой покрытия, и корешков у нее не имелось. Но зато… у нее имелись крылья, сложенные вдоль длинных углублений в панцире. При ближайшем рассмотрении крылья были обнаружены и у первой чешуйки.
Приликла запорхал рядом со странными находками, беспорядочно подрагивая. Его состояние говорило о сильном волнении.
— Ты можешь заметить, — проговорил Приликла, — друг Конвей, что перед нами — два совершенно разных существа. Оба представляют собой крупных крылатых насекомых такого типа, который мог образоваться только на планете с высокой силой притяжения и плотной атмосферой — то есть примерно в той среде, что характерна для Цинрусса. Вероятно, насекомое первого типа является хищным паразитом, а второе — естественным врагом этого паразита, внедренным в тело пациента в целях его излечения.
Конвей кивнул:
— Этим может объясняться тот факт, почему насекомое первого типа перевернулось на спину, когда к нему приблизилось насекомое второго типа.
— Надеюсь, — вмешалась в разговор Мерчисон, — что ваша гипотеза отличается достаточной гибкостью для того, чтобы вместить и другие сведения. — Она старательно царапала участок покрытия, прилипшего к еще одной, более узкой щели в чешуйке. — Вещество покрытия не нанесено кем-то третьим. Это природные выделения насекомых первого типа.
И если вы не возражаете, — добавила она, — я заберу обеих этих зверюг в Отделение Патофизиологии, где мы за ними хорошенько понаблюдаем.
Еще несколько минут после того, как Мерчисон ушла, в доке царило безмолвие. Приликла снова задрожал. Судя по выражению лица Бреннера, дрожь эмпата отражала эмоции лейтенанта. Он и нарушил образовавшуюся паузу.
— Если покрытие создано паразитами, — кривясь, проговорил Бреннер, — следовательно, ни о каких предыдущих попытках лечить пациента не может быть и речи. Вероятно, на нашего пациента напали эти летающие «чешуи», запустили в его тело корни, парализовали его мышцы и нервную систему и заключили его в… в плотную оболочку, в которой начали развиваться личинки… а в это время птица еще была жива…
— Постарайтесь рассуждать более абстрактно, лейтенант, — поспешно проговорил Конвей. — Вы огорчаете Приликлу. Что-то подобное действительно могло произойти, и все же кое-какие упрямые факты в эту картину не укладываются. Мне, к примеру, не дает покоя вмятина под перевернутой чешуйкой.
— Да, может быть, птица просто-напросто села и придавила одного из этих паразитов, — сердито отозвался Бреннер. Чувство отвращения возобладало в нем над тактичностью. — Теперь я понимаю, почему птицу выбросили. С ней уже ничего нельзя было поделать. — Он растерялся и чуть погодя добавил: — Простите меня, доктор. А вы-то можете сделать хоть что-то?
— Кое-что, — угрюмо отозвался Конвей, — можно попробовать.
Судя по заверениям Приликлы, пациент был жив. Едва-едва, но все же жив. Теперь, когда стало ясно, что чешуйки — это панцири паразитирующих животных, а не просто поверхностные дефекты кожи, следовало приступить к их скорейшему удалению. Уничтожение корешков могло потребовать более тонкой и длительной работы, а поверхность тела пациента можно было обработать теплом. Оставалась надежда на то, что после удаления паразитов с поверхности тела пациент мог оправиться настолько, что поучаствовал бы в собственном спасении. Сотрудники Отделения Патофизиологии уже предложили ряд методов для реанимации пациента.
Конвею требовалось не менее пятидесяти паяльных ламп, которые работали бы одновременно с мощными пылесосами. Процесс выжигания паразитов было решено начать с головы, затем перейти к шее, груди и крыльям, дабы освободить от паразитарной инфекции головной мозг, сердце и легкие пациента. Если бы сердце пациента оказалось действительно мертво, потребовалось бы шунтирование. Мерчисон уже составила схему артериально-венозной сети в области сердца. Врачи облачились в тяжелые скафандры на тот случай, если бы пациент, придя в себя, принялся дергаться или бить крыльями.
Но более всех в защите нуждался Приликла, который должен был следить за эмоциональным излучением пациента в ходе операции. Пациента планировалось обездвижить с помощью фиксирующих гравилучей. Если бы потребовалось немедленное хирургическое вмешательство, пришлось бы срочно снимать скафандры. Коммуникатор решили перевезти в соседнее помещение во избежание его повреждения. На соседних уровнях была объявлена боевая готовность.
Отдавая соответствующие распоряжения, Конвей передвигался стремительно, но неторопливо, а разговаривал спокойно и уверенно. Но все время его не покидало навязчивое ощущение. Ему казалось, что он все говорит, делает и, самое главное, думает неправильно.
О'Мара не одобрил предложенный Конвеем план лечения, но, осведомившись только раз о том, каковы, собственно, намерения хирурга — поджарить пациента или вылечить, более не вмешивался. Лишь сказал, что сообщений с «Торранса» пока не поступало.
Наконец все было готово. Техники с паяльными лампами и пылесосами выстроились по кругу около пациента в области головы, шеи и крыльев. За этой «линией оцепления» ожидали своей очереди лаборанты и медики-инженеры с канистрами стимуляторов, аппаратом искусственного дыхания и кровообращения и целым арсеналом блестящих стерильных инструментов. Люки, ведущие в соседние помещения, были приоткрыты — на тот случай, если бы пациент пришел в себя слишком резко и всем пришлось бы спасаться бегством. Больше ждать причин не было.
Конвей дал знак приступать к работе, а буквально в следующую секунду зазвенел его личный коммуникатор и на экране появилось лицо Мерчисон. Она была растрепана и ужасно сердита.
— Тут кое-что произошло. Был взрыв, — сообщила она. — Наш драгоценный образец второго типа пролетел по лаборатории, сломал кое-какое лабораторное оборудование и до смерти напугал…
— Но он же был мертв! — возразил Конвей. — Приликла утверждал, что обе эти твари мертвы!
— Они и есть мертвы, — сказала Мерчисон. — Я не совсем правильно выразилась. Он не в прямом смысле летал — он отлетел от нас. Какова механика этого процесса, я пока точно сказать не могу, но скорее всего эта зверушка производит в своем пищеварительном тракте газы, которые затем реагируют друг с другом и производят взрыв и толкают это насекомое вперед. Пользуясь этим вкупе с крыльями, оно, вероятно, способно спасаться от быстро передвигающихся естественных врагов типа паразитов первого типа. Вероятно, в тот момент, когда я приступила к работе, газы еще имелись в кишечнике у насекомого.
Существует подобное насекомое, намного меньше этого, — продолжала Мерчисон, — которое обитает на Земле. Во время подготовки к курсу физиологии инопланетных форм жизни мы изучали наиболее экзотических представителей земной фауны. Так вот, эти насекомые называются жуками-бомбардирами, и они…
— Доктор Конвей!!!
Конвей отвернулся от экрана и вбежал в помещение дока. Не надо было становиться эмпатом для того, чтобы понять, что здесь что-то очень и очень не так.
Руководитель бригады эксплуатационников отчаянно размахивал руками. Приликла, заключенный в прозрачный защитный шарик, к которому был присоединен антигравитационный аппарат, порхал над головой бригадира и сильно дрожал.
— Сознание возвращается, друг Конвей, — сообщил эмпат. — Имеют место чувство страха и смятения.
«Смятение, — подумал Конвей, — отчасти принадлежит мне».
Но бригадир эксплуатационщиков только молча указывал на пациента.
По полу медленно растекались маслянистые лужи. Прямо на глазах у Конвея черная жижа потекла из-под одной из чешуек, а сама чешуйка задергалась и развернула крылья. Крылья задвигались — поначалу медленно, затем быстрее… и насекомое начало отделяться от пациента. Вот из мышц выдернулись длинные корешки, и огромное насекомое взмыло в воздух.
— Выключить паяльные лампы, — поспешно распорядился Конвей. — Охлаждайте пациента воздухом из шлангов. Постарайтесь добиться того, чтобы эта черная гадость затвердела.
Но густая черная жидкость затвердевать не желала. Процесс ее разжижения, начавшийся под действием тепла, оказался необратимым. Шея гигантской птицы, которую более не поддерживало плотное покрытие, безжизненно повисла и легла на пол. Обмякли и поникли крылья. Черная лужа вокруг пациента растекалась все шире. Все новые и новые насекомые обретали свободу и разлетались по доку, размахивая широкими крыльями и волоча за собой пучки белых корешков, напоминавших плюмажи.
— Всем назад! В укрытие! Скорее!
Пациент лежал неподвижно. Судя по всему, теперь он уж точно был почти мертв, но Конвей ничего не мог поделать. А техники из эксплуатационного отдела были беззащитны против зловредных корешков, как и лаборанты и прочие медики. Только Приликле ничто не грозило, поскольку он находился внутри непроницаемого пластикового пузыря. В воздухе мельтешило уже не менее сотни крылатых тварей. Конвей понимал: по идее ему следует проникнуться жутким" сочувствием к пациенту, но он почему-то никак не проникался. Что же это с ним такое творилось? Запоздалая реакция? Или у всего происходящего была какая-то иная причина?
— Друг Конвей, — проговорил Приликла, осторожно прикоснувшись к плечу Конвея краем своей защитной оболочки, — я бы рекомендовал тебе последовать собственному совету.
Мысль о том, как тоненькие щупальца летающего паразита охватывают его одежду, пробираются к коже, проникают в мышцы, парализуют их и крадутся к мозгу, заставила Конвея опрометью броситься в соседнее помещение. За ним поспешили Бреннер и Приликла. Лейтенант проворно задраил люк.
Увы, сюда же успело залететь гигантское насекомое.
На долю секунды разум Конвея. заработал наподобие камеры. Он регистрировал все и всех, что в эти мгновения находилось в доке: лицо О'Мары на экране коммуникатора, по обыкновению непроницаемое, — лишь во взгляде тревога, Приликлу, безумно дрожащего внутри защитной оболочки, насекомое, порхающее под потолком, и его развевающиеся во все стороны белые щупальца, Бреннера, старательно прищуривающегося и целящегося в насекомое из пистолета, стреляющего разрывными пулями.
Что-то было не так.
— Не стреляйте, — сказал Конвей негромко, но решительно и тут же спросил: — Вам страшно, лейтенант?
— Вообще-то я этой штуковиной ни разу не пользовался, — озадаченно признался Бреннер, — но знаю, как это делать. Нет, мне не страшно.
— А мне не страшно, потому что у вас есть эта штуковина, — сказал Конвей. — Приликла защищен, ему бояться нечего. Так кому же здесь… — он указал на бешено дрожащие лапки эмпата, — страшно?
— Ему, друг Конвей, — ответил Приликла и указал на насекомое. — Ему страшно, оно смущено, им владеет сильное любопытство.
Конвей кивнул и заметил, что испытанное им облегчение положительно сказалось на самочувствии Приликлы. Он распорядился:
— Выгони-ка его наружу, Приликла, как только лейтенант откроет люк, — так, на всякий случай. Но тактично.
Как только насекомое было выдворено, с экрана коммуникатора послышался грозный голос О'Мары:
— Что вы там, проклятие, творите?
Конвей попытался найти простой ответ на этот, с виду простой вопрос. Он сказал:
— Пожалуй, можно было бы сказать, что я чуть преждевременно инициировал процедуру репатриации…
Сообщение с борта «Торранса» поступило как раз перед тем, как Конвей переступил порог кабинета О'Мары. В отчете говорилось о том, что в одной из двух звездных систем обнаружена планета с невысокой силой притяжения. Она оказалась обитаема, но признаков наличия высокоразвитой цивилизации на ней обнаружено не было. В другой же звездной системе имелась крупная планета, отличавшаяся высокой скоростью вращения вокруг собственной оси. За счет этого планета стала настолько уплощенной с полюсов, что по форме напоминала две поставленные друг на друга краями суповые миски. На этой планете атмосфера была плотная, и слой ее был велик. Сила притяжения колебалась от трех g на полюсах до одной четвертой g в области экватора. Металлов на поверхности этой планеты не обнаруживалось. Не так давно — по астрономическим понятиям — планета, двигаясь по спирали, подлетела слишком близко к тамошнему солнцу, и ее атмосфера стала непрозрачной за счет вспыхнувшей вулканической активности и образования паров. Наблюдатели с «Торранса» сильно сомневались в том. что там есть жизнь.
— Это подтверждает мою гипотезу, — взволнованно проговорил Конвей, когда О'Мара показал ему отчет. — Птица и оба типа насекомых родом с одной и той же планеты. Первые насекомые — паразиты, и каждое из них по отдельности не слишком разумно, но, объединяясь, эти насекомые приобретают коллективный разум. Вероятно, эти насекомые узнали о том, что их планете грозит гибель, и решили бежать. Но вы только представьте себе, что это значит: обрести возможность совершить космический полет при полном отсутствии металлов…
Каким-то образом эти насекомые научились ловить гигантских птиц, обитавших вблизи полюсов, и сумели подчинить их себе, парализуя птиц своими щупальцами. Сами по себе насекомые были слабы, и их надежда на спасение была только в том, чтобы подчинять себе неразумных животных. Конвей теперь точно знал, что гигантские птицы неразумны, так же как и другие жуки — без щупальцев. Итак, разумные насекомые завладели птицами и заставили их взлететь высоко над экватором, набрать нужную высоту и скорость, чтобы затем произошла последняя стадия разгона — с помощью жуков. Жуками также управляли разумные насекомые — их, пожалуй, приходилось штук по пятьдесят на каждого паразита, и они были размещены за крыльями птицы в виде гигантского узкого конуса.
Птица затем была парализована, и ей была искусственно придана форма сверхзвукового лайнера. Когти были удалены в целях достижения лучших аэродинамических показателей. В тело птицы были впрыснуты вещества, препятствующие процессу разложения. Затем команда «запечаталась» и погрузилась в анабиоз вплоть до окончания перелета. Жизнеобеспечение поддерживалось за счет поедания тканей тела птицы.
На определенной высоте реактивный конус, составленный из миллионов насекомых, среди которых находились сотни тысяч разумных паразитов, начал выстреливать — осторожно, дабы не разрушить верхушку конуса в том месте, где он крепился к телу птицы. Жуков можно было заставить производить эквивалент работы реактивного двигателя независимо от того, живы они были или мертвы. Те же паразиты, что управляли «двигателями», вскоре погибли, несмотря на то что спрятались под плотной оболочкой. Но, погибнув, они помогли органическому кораблю, несущему несколько сотен их сородичей, набрать скорость убегания и покинуть обреченную планету и ее солнце.
— Не могу понять, каким образом они собирались использовать птицу для посадки на другой планете, — не скрывая восхищения, проговорил Конвей, — но, видимо, в процессе трения при прохождении через атмосферу должен был начаться процесс таяния оболочки, после чего жуки-паразиты могли отделиться от птицы и долететь до поверхности планеты самостоятельно. В попытке поскорее избавить птицу от покрытия, я применил тепловую обработку на большом участке, тем самым стимулировал начало процедуры высадки…
— Да, да, — язвительно проговорил О'Мара. — Мастерское упражнение в медицинской дедукции и чистое везение, чтоб вам было пусто! Ну а теперь, я так понимаю, вы попросите меня прибрать после вас, покуда вы будете разрабатывать метод общения с этими зверюгами и организовывать их переправку к первоначальному месту назначения. Или, быть может, у вас что-то еще на уме?
Конвей кивнул:
— Бреннер сказал мне, что флотилия поисковых кораблей, в которую входит «Торранс», могла бы провести крупномасштабную разведку на участке Галактики от родной планеты насекомых до предполагаемой цели их следования. Вероятно, есть еще такие же птицы. Их могут быть сотни…
О'Мара раскрыл рот. Казалось, сейчас он успешно выступит в роли жука-бомбардира. Конвей поспешно добавил:
— Я вовсе не хочу, чтобы их доставляли сюда, сэр. Мониторы могут доставлять их туда, куда они сами хотели попасть, а затем производить процесс разогрева на поверхности. Это позволило бы избежать жертв при прохождении через атмосферу. А потом можно было бы объяснить насекомым ситуацию.
Они ведь, если на то пошло, колонисты, — добавил Конвей, — а не пациенты.
Старший врач Конвей поерзал, устроился чуть более удобно на предмете мебели, предназначенном для удобства шестилапых крабоподобных мельфиан, и жалобно проговорил:
— Откровенно говоря, после двенадцатилетней работы в области терапии и хирургии в самой крупной в Федерации многовидовой больнице логично было бы ожидать в плане повышения по службе более престижного поста… чем водитель неотложки!
Непосредственной реакции со стороны четверых существ, вместе с Конвеем находившихся в кабинете Главного психолога, не последовало. Доктор Приликла безмолвно прилип к потолку — он предпочитал размещаться там, когда в компании находились существа, превышающие его массой тела. На илленсианской скамейке разместились хорошенькая патофизиолог Мерчисон и покрытая серебристой шерстью, похожая на большую гусеницу старшая медсестра по имени Нэйдрад. Они тоже молчали. Тишину нарушил майор Флетчер, которому, как новичку в госпитале, уступили единственный нормальный стул.
Он без тени юмора проговорил:
— Водить вам никто не позволит, доктор.
Можно было не сомневаться в том, что майор Флетчер жутко гордится своими новыми нашивками, говорящими о том, что он назначен командиром нового корабля. Судя по всему, корабль он уже считал своим и потому беспокоился о его целости и сохранности. Конвею вспомнилось, что примерно так же он относился к своему первому карманному сканеру.
— Ну вот, даже до должности водителя неотложки вы не дослужились! — рассмеялась Мерчисон.
Нэйдрад вступила в разговор и издала целую серию стонов и посвистов, которые были переведены транслятором так:
— Неужели, доктор, вы ожидаете какой-то логики в подобном учреждении?
Конвей ей не ответил. Он думал о том, что о его постоянной приписке к кораблю-неотложке уже несколько дней на все лады заливалась больничная служба сплетен.
Доктор Приликла, державшийся присосками за потолок, мелко задрожал в ответ на всплеск эмоционального излучения, и Конвей постарался совладать со своими чувствами смущения и разочарования.
— Прошу тебя, друг Конвей, не переживай так сильно, — посоветовал хирургу эмпат. Мелодичные трели и пощелкивания цинрусскийского говора слышались на фоне переводимой фразы. — О новом назначении нам пока официально не объявили. Вероятно, ты будешь приятно удивлен.
Конвей отлично знал о том, что Приликла готов прибегнуть ко лжи во спасение, если это позволяет улучшить эмоциональную атмосферу. Но вряд ли бы эмпат стал прибегать к этому приему, если бы знал, что через несколько минут ощутит еще более сильную злость или разочарование.
— Почему вы так думаете, доктор? — поинтересовался Конвей. — Вы употребили слово «вероятно», а не «возможно». Быть может, вы располагаете какими-то более точными сведениями?
— Совершенно верно, друг Конвей, — ответил цинрусскиец. — Я заметил источник эмоционального излучения, который несколько минут назад появился в приемной. Этим источником, вне всякого сомнения, является Главный психолог. Картина эмоций отражает целеустремленность и легкую озабоченность на фоне авторитета и ответственности. Я не улавливаю чувств, которые должны были бы иметь место, если бы субъект планировал сообщить кому-то неприятные новости. В данный момент майор О'Мара разговаривает со своим заместителем, который также не имеет понятия относительно каких-либо грядущих неприятностей.
Конвей улыбнулся и сказал:
— Спасибо, коллега. Мне стало намного легче.
— Знаю, — отозвался Приликла.
— А мне кажется, — проворчала Нэйдрад, — что подобное обсуждение чувств существа по имени О'Мара противоречит канону врачебной этики. Эмоциональное излучение — это информация приватного характера, и ее не следует разглашать.
— Вероятно, вы случайно прошли мимо того факта, — возразил Приликла, старательно подбирая слова, дабы не сказать Нэйдрад напрямую: «вы не правы», — что существо, об эмоциональном излучении которого идет речь, не является пациентом, друг Нэйдрад, и что существом, которое в данной ситуации более кого бы то ни было напоминает пациента, является друг Конвей. Он озабочен своим будущим и нуждается в эмоциональной поддержке, которую я ему и оказал в форме сообщения об эмоциональном излучении существа, пациентом не являющегося…
Серебристая шерсть Нэйдрад вздыбилась иголочками, подернулась рябью. Это было прямым указанием на то, что Старшая сестра собирается дать Приликле отповедь. Но в это мгновение из приемной в кабинет вошло «существо, не являвшееся пациентом», и разгоревшийся этический диспут прервался.
О'Мара приветствовал всех по очереди короткими кивками и сел на второй из двух «человеческих» стульев в кабинете — его собственный стул.
В обычной своей желчной манере он проговорил:
— Прежде чем я сообщу вам о том, почему я попросил именно вас четверых сопровождать майора Флетчера, и прежде чем я расскажу вам о подробностях вашего нового задания, с которым вы уже наверняка в общих чертах знакомы, я буду вынужден познакомить вас с кое-какими общими сведениями, не имеющими отношения к медицине.
Проблема ознакомления с подобными сведениями сотрудников вашего уровня, — продолжал О'Мара, — состоит в том, что я лишен возможности делать скидки на ваше невежество относительно всего, что лежит за рамками вашей специальности. Если что-то покажется вам слишком элементарным, можете отвлекаться и думать о другом — до тех пор, пока я вас на этом не поймаю.
— Считайте, что вы безраздельно владеете нашим вниманием, друг О'Мара, — заверил психолога Приликла, который, естественно, знал, что это так и есть.
— Временно, — буркнула Нэйдрад.
— Старшая сестра Нэйдрад! — взорвался майор Флетчер. Его щеки казались особенно красными на фоне зеленого мундира. — Вы выказываете неуважение к старшему по званию! Подобное оскорбительное поведение на вверенном мне корабле будет непозволительно, и я не стану мири…
О'Мара предупреждающе поднял руку и сухо сказал:
— Я не обиделся, майор, и вам обижаться не стоит. До сих пор на протяжении вашей военной карьеры вам не доводилось близко общаться с неземлянами, и потому ваша ошибка объяснима. Вряд ли вы будете ошибаться в дальнейшем, когда научитесь понимать образ мышления и поведение существ, которые будут работать рядом с вами в рамках данного проекта.
Старшая медицинская сестра Нэйдрад, — продолжал О'Мара в манере, которую для него можно было счесть изысканно вежливой, — является кельгианкой, гусеницеподобным существом, характерной чертой которого служит покров в виде серебристо-серой шерсти. Вероятно, вы уже заметили, что шерсть Нэйдрад пребывает в постоянном движении, словно шевелится под порывами сильного ветра. Это непроизвольные движения, возникающие в ответ на эмоциональные реакции, вызванные внешними стимулами. Эволюционные причины этого механизма пока не изучены досконально даже самими кельгианами, однако существует общепринятая точка зрения: эмоционально-выразительная шерсть компенсирует безэмоциональность речи кельгиан. Однако нам следует осознавать тот факт, что по движениям шерсти один кельгианин способен точно понять, какие чувства испытывает другой кельгианин к тому, о чем идет речь. В итоге кельгиане всегда говорят только то, что думают, поскольку полагают, что это очевидно — по крайней мере для других кельгиан. И по-другому они просто не могут. В отличие от доктора Приликлы, который всегда тактичен и порой редактирует суровую правду, дабы сделать ее более удобоваримой, Старшая сестра Нэйдрад всегда говорит и будет говорить правду, невзирая на все ранги и чины. И скоро вы к этому привыкнете, майор.
Между тем я вовсе не собирался читать вам лекцию о кельгианах, — заметил О'Мара. — А собирался я вкратце рассказать вам о системе, которая ныне бытует под названием «Галактическая Федерация»…
На проекционном экране за спиной у О'Мары вдруг возникла трехмерная модель двойной спирали Галактики с ее главными звездными системами. Край соседней галактики был продемонстрирован с нарушением масштаба. Затем ближе к наружному краю спирали появилась ярко-желтая светящаяся полоска, потом — еще одна и одна. Это были линии, соединяющие Землю с первыми колониями, основанными землянами, а также со звездными системами Нидия и Орлигия — первыми инопланетными цивилизациями, с которыми у землян состоялись контакты. Затем появился еще один пучок желтых линий — связи звездной системы Тралта с основанными ею колониями.
Прошло еще несколько десятилетий, прежде чем планеты, доступные для орлигиан, нидиан, тралтанов и землян, стали доступными друг для друга. В те годы существа, населявшие Галактику, относились друг к другу подозрительно. Однажды чуть было не вспыхнула война… Но на этой модели время было сжато точно так же, как расстояние.
Переплетения желтых линий разрастались, их паутина становилась все более густой по мере того, как развивались контакты и торговля с высокоразвитыми цивилизациями Кельгии, Илленсии, Худлара и Мельфы и их колониями, если таковые существовали. С визуальной точки зрения этот процесс нельзя было назвать упорядоченным. Линии то стремительно направлялись к центру Галактики, то возвращались к краю спирали, то сновали зигзагами между зенитом и надиром. Порой светящиеся полоски вообще покидали пределы Галактики и уходили к планетам системы Иан, но на самом деле в данном случае инициатива преодоления межгалактического пространства исходила от иан. Когда наконец были вычерчены все линии соединения между собой планет Галактической Федерации, на экране возникло нечто среднее между молекулой ДНК и терновым кустом.
— Нами и прочими расами, обитающими в Галактике, — продолжал О'Мара, — пока исследована только малая ее часть. Мы пребываем в положении человека, у которого полным-полно друзей в далеких странах, но который при этом понятия не имеет о тех, кто живет на соседней улице. Это объясняется тем, что путешественники знакомятся друг с другом чаще, чем те, кто сидит дома, — особенно тогда, когда путешественники обмениваются адресами и часто наносят друг другу визиты…
Если на пути следования не имелось сильных искривлений пространства и если координаты места назначения были точно известны, через гиперпространство было так же легко отправиться на другой край Галактики, как в соседнюю звездную систему. Но для начала следовало обнаружить обитаемую звездную систему, а уж потом можно было нанести на карту ее координаты. А это было не так-то просто.
Очень, очень медленно некоторые из небольших «белых пятен» наносились на карты и исследовались, но толку от этого было немного. Крайне редко экипаж корабля-разведчика обнаруживал звезду с планетарной системой, еще реже среди этих планет оказывалась обитаемая. Ну а если какая-то из форм жизни, обитающих на этой планете, была разумна, тут уж наступало торжество. Правда, к этому торжеству всегда примешивалась тревога за судьбу галактического мира. Новость об обнаружении новых, прежде неведомых разумных существ мгновенно разносилась по Федерации, и специалисты по контактам с цивилизациями из состава Корпуса Мониторов отправлялись в экспедиции и приступали к своему нелегкому, долгому и порой опасному труду.
Специалисты по контактам с цивилизациями являлись элитой Корпуса Мониторов. Их было немного, и они были признанными экспертами в таких областях, как внеземные средства связи, философия и психология инопланетян. Но как ни мала была бригада экспертов, она, увы, не могла пожаловаться на то, что просто-таки горит на работе…
— За последние двадцать лет, — продолжал О'Мара, — процедура установления контакта с новообнаруженными цивилизациями осуществлялась трижды, и во всех случаях представители этих цивилизаций выразили желание войти в состав Галактической Федерации. Не стану утомлять вас подробностями типа того, сколько ресурсов было истрачено, чтобы это произошло. Не стану говорить о числе поисковых вылетов, количестве кораблей, численности их экипажей, затратах материалов и тому подобном, дабы шокировать вас этими цифрами. Я упоминаю о трех случаях успешной работы бригады по установлению контактов с иными цивилизациями исключительно для того, чтобы подчеркнуть; что за этот же самый период времени наш госпиталь заработал в полную силу и инициировал целый ряд контактов с представителями новых для Федерации видов. В итоге в Федерацию вступили семь ранее неизвестных цивилизаций. И произошло это не за счет медленного, кропотливого и терпеливого выстраивания и расширения отношений вплоть до того, как стал возможен обмен сложными философскими и социологическими понятиями. Это случилось всего лишь благодаря тому, что была оказана медицинская помощь кому-то из представителей вышеупомянутых цивилизаций.
Главный психолог обвел присутствующих взглядом. Ему явно не были нужны заверения Приликлы в том, что теперь-то он уж точно безраздельно владеет их вниманием. Он продолжал:
— Безусловно, я все слишком упрощаю. У вас возникало немало проблем в процессе терапевтического или хирургического лечения существ, сталкиваться с которыми ранее не приходилось. К вашим услугам был переводческий компьютер госпиталя — второй по мощности в Галактике, вам при необходимости оказывали помощь специалисты по средствам связи из состава Корпуса Мониторов. Корпус непосредственно участвовал в спасении многих раненых инопланетян. Но факт остается фактом: вы, оказывая медицинскую помощь, демонстрировали добрую волю Федерации инопланетянам более просто и наглядно, чем это могло бы быть сделано в процессе долгого и нудного обмена соображениями по тому или иному поводу.
В результате произошли значительные перемены в самой стратегии осуществления процедуры первого контакта…
Был известен один-единственный способ перемещения в гиперпространстве и один-единственный способ подачи сигнала бедствия в случае аварии или выхода из строя каких-либо бортовых систем, когда звездолет безнадежно застревал где-то в обычном пространстве посреди звезд. Подпространственный радиосигнал не являлся надежным методом связи, поскольку был подвержен множеству искажений и наложений при прохождении вблизи от звезд. Помимо всего прочего, для отправки такого сигнала требовались немалые затраты энергии корабля, а у корабля, терпящего бедствие, энергии всегда в обрез. А вот с аварийным маяком дело обстояло иначе. Никто не требовал от этого устройства передачи связной информации. Маяк представлял собой всего-навсего прибор с небольшим автономным ядерным реактором и передавал сигнал, по которому можно было судить о его местоположении в космосе. То есть это был своеобразный подпространственный призыв о помощи, способный звучать от нескольких минут до нескольких часов.
Сведения о курсе, экипаже и пассажирах любого звездолета перед его стартом заносились в единую систему, и потому по координатам аварийного маяка всегда можно было более или менее определенно судить о том, к какому виду принадлежали попавшие в беду существа. В зависимости от этого, к месту аварии отправлялся звездолет-неотложка из Главного Госпиталя Сектора либо с родной планеты пострадавших, причем экипаж и медиков подбирали того же вида. Но бывали случаи — и таких случаев было немало, — когда в беду попадали существа, дотоле Федерации незнакомые, и им срочно требовалась помощь, а их потенциальные спасители не в состоянии были ее оказать.
Пострадавшие попадали в Главный Госпиталь Сектора только тогда, когда спасательный корабль обладал способностью расширить свою гиперпространственную оболочку настолько, чтобы она охватила пострадавшее судно, либо тогда, когда создавалась возможность безопасного извлечения раненых или больных инопланетян из их корабля и подготовки соответствующих помещений для них на звездолете Федерации. В результате многие, прежде неизвестные формы жизни, обладавшие высоким интеллектом и достигшие высокого уровня развития техники, попадали в руки врачей в виде образцов для патоморфологических исследований. Однако ответ на эту проблему постоянно искали и, похоже, наконец нашли.
Было решено оснастить один совершенно особенный корабль неотложной медицинской помощи, который должен был отвечать только на те сигналы бедствия, чьи координаты не совпадали бы с полетными планами кораблей Федерации.
— При возможности, — продолжал О'Мара, — мы предпочитаем иметь дело с представителями цивилизаций, освоивших межзвездные перелеты. В общении с существами разумными, но не владеющими космической техникой, возникает немало сложностей. Никогда не знаешь наверняка, чего добьешься, свалившись им на голову: то ли поможешь в естественном развитии, то ли, наоборот, это развитие замедлишь, ставя им, так сказать, техническую подножку и провоцируя появление тяжелейшего комплекса неполноценности.
— Но на корабле, терпящем бедствие, может не оказаться аварийного маяка, — вмешалась Нэйдрад. — Что тогда?
— Если существа, настолько высокоразвитые, что у них имеются звездолеты, не предусмотрели такого средства безопасности для своих сородичей, я бы не желал с ними знаться, — ответил О'Мара.
— Понимаю, — проговорила кельгианка.
Главный психолог кивнул и тут же продолжал:
— Теперь вы понимаете, почему четверых медиков высокой квалификации понизили в звании до членов бригады неотложки. — Он нажал на несколько клавиш на панели пульта, и звездная карта Федерации сменилась крупным и подробным планом корабля. О'Мара добавил: — Правда, неотложка весьма и весьма особенная, как видите. Капитан Флетчер, вам слово. Прошу вас.
Конвей обратил внимание на то, что О'Мара обратился к Флетчеру, назвав его должность, а не звание — по званию Флетчер был майором. Вероятно, Главный психолог сделал это для того, чтобы подчеркнуть, что Флетчер на корабле главный — вне зависимости от того, нравится это кому-то или нет.
Флетчер принялся рассказывать о размерах, мощности и маневренности звездолета с упоением родителя, расписывающего прелести своего первенца. Конвей слушал его вполуха.
Изображение, красовавшееся на демонстрационном экране, Конвею было знакомо.
Он уже видел этот корабль в парковочной зоне госпиталя — похожий на гигантский белый дротик, поросший лесом наружных датчиков. Инспекционные панели на обшивке корабля были открыты, а рядом с ним сновали маленькие юркие катера с будничной серой окраской Корпуса Мониторов. По конфигурации и массе белый звездолет равнялся легкому крейсеру, то есть самому крупному из судов Корпуса Мониторов, способных к аэродинамическому маневрированию в планетарной атмосфере. Конвею уже довелось полюбоваться сверкающей белой обшивкой звездолета, его дельта-крыльями, на которых красовались Красный Крест, а также Солнце за Тучей, Желтый Лист и множество других символов бесплатной медицинской помощи, принятых в Федерации.
— Экипаж будет состоять целиком из существ, подпадающих под код физиологической классификации ДБДГ, — продолжал капитан Флетчер, — а это означает, что они, как большинство служащих Корпуса Мониторов, являются землянами или обитателями земных колоний.
Однако сам корабль построен на Тралте и потому обладает кое-какими структурными преимуществами, — проговорил Флетчер с нескрываемым энтузиазмом. — Мы назвали его «Ргабвар» в честь одного из прославленных тралтанских медиков. На борту созданы условия для проживания и работы медиков, принадлежащих к разным видам. Есть возможность варьировать силу притяжения, давление и состав атмосферы, обеспечивать персонал адекватным питанием, мебелью и прочими предметами быта. Условие единственное — медики должны быть теплокровными кислорододышащими существами. У нас не должно возникнуть проблем с размещением и жизнеобеспечением кельгиан-ДБЛФ (Флетчер выразительно посмотрел на Нэйдрад) и цинрусскийцев ГНЛО (тут он одарил взглядом Приликлу).
Единственным неспециализированным с точки зрения физиологии корабля отсеком, — продолжал Флетчер, — является медицинская палуба, состоящая из помещения для приема пострадавших и примыкающих к этому помещению палат. Размеры палубы таковы, что на ней можно легко разместить пациента, по массе равного взрослому чалдерианину. В палатах установлена аппаратура регулировки силы притяжения от нуля до пяти g, оборудование для создания различных параметров атмосферы, материальные и нематериальные средства обездвиживания пациентов — то есть ремни и гравилучи, которыми можно пользоваться в тех случаях, когда пациент напуган, агрессивен или нуждается в иммобилизации для осуществления процедур или хирургического вмешательства. Эта палуба целиком и полностью отдается в распоряжение медиков, и они будут готовить подходящие условия обитания для тех больных и раненых, которыми я буду их обеспечивать.
Это обстоятельство я должен подчеркнуть, — продолжал капитан более строгим тоном. — Ответственность за весь корабль, за обнаружение судна, терпящего бедствие, и за саму спасательную операцию лежит на мне. Извлечение неземлян из совершенно незнакомого по конструкции и планировке корабля — задача не из легких. В такой ситуации высока вероятность непреднамеренного включения неизвестных механизмов неведомого назначения, а также возможность травмирования спасателей, их попадания в токсичную или взрывоопасную среду, в условия повышенной радиации. Порой даже само проникновение внутрь чужого звездолета создает немало проблем, не говоря уже об извлечении раненого или больного инопланетянина без причинения ему новых травм…
Флетчер растерялся и огляделся по сторонам. Приликла забился, как в ознобе, от невидимого шквала эмоций, исходящих от Нэйдрад, чья серебристая шерсть ощетинилась сердитыми иглами. Мерчисон без особого успеха пыталась сохранять бесстрастность. Конвей понимал, что и ему непроницаемое выражение лица соблюсти не удается.
О'Мара неодобрительно покачал головой:
— Капитан, вы не только сказали медикам, что им следует заниматься своим делом, вы еще принялись рассказывать им о том, как они должны заниматься своим делом. Вынужден напомнить вам, что Старший врач Конвей, обладая определенным опытом в многовидовой терапии и хирургии, несколько раз участвовал в работе на местах космических аварий, так же как патофизиолог Мерчисон и доктор Приликла, а Старшая медицинская сестра Нэйдрад в течение последних шести лет специализируется в оказании помощи тяжелораненым. Затеянный нами проект требует тесного сотрудничества. Вам потребуется сотрудничество бригады медиков, и я сильно подозреваю, что вы его получите независимо от того, будете ли вы этого просить. — О'Мара взглянул на Конвея и язвительно проговорил: — Доктор, вас я выбрал для участия в этом проекте из-за вашей способности работать с инопланетянами и понимать их, будь то ваши коллеги или ваши пациенты. Надеюсь, у вас не возникнет непреодолимых сложностей в том, чтобы достичь взаимопонимания и сработаться с новоназначенным командиром корабля, который по понятным причинам…
О'Мара не договорил. На пульте замигала лампочка сигнала вызова, зазвучал голос заместителя Главного психолога:
— Пришел диагност Торннастор, сэр.
— Три минуты, — ответил О'Мара, не спуская глаз с Конвея, и продолжал: — Буду краток. В принципе я должен был бы оставить вам возможность отказаться от порученного задания, но речь идет о таком задании, что оно скорее будет разминкой для «Ргабвара», чем проверкой вашего профессионального опыта. Мы получили сигналы бедствия от разведывательного корабля «Тенельфи», команда которого состоит целиком из землян-ДБДГ, поэтому даже проблем общения с ними возникнуть не должно. Предстоит обычная поисково-спасательная операция. Спасенные вами члены экипажа «Тенельфи» впоследствии могут быть подвергнуты дисциплинарным взысканиям за допущенную халатность, но это уже не ваша забота. «Ргабвар» будет готов к вылету раньше чем через час. Имеющиеся сведения о том, что случилось с «Тенельфи», — на этой кассете. Изучите ее, когда будете на борту.
Это все, — закончил свое повествование О'Мара. — Могу либо добавить, что Приликле и Нэйдрад нет нужды лететь только ради того, чтобы поучаствовать в лечении нескольких переломов или декомпрессии у ДБДГ. Никаких таких «вкусненьких» пациентов-инопланетян не предвидится и…
Он умолк, поскольку Приликла задрожал, а у Нэйдрад сердито зашевелилась шерсть. Первым подал голос эмпат.
— Если вы просите меня остаться в госпитале, я, конечно, останусь, — робко проговорил цинрусскиец, — но если бы мне предоставили возможность выбрать, я бы, конечно, отправился с…
— Для нас, — громко и внятно заявила Нэйдрад, — земляне-ДБДГ — очень даже «вкусненькие» инопланетяне.
О'Мара вздохнул:
— Вероятно, этого и следовало ожидать. Хорошо. Можете все отправляться на задание. Попросите Торннастора войти, когда будете уходить.
Оказавшись в коридоре, Конвей пару секунд постоял, пытаясь придумать самый короткий, пусть и не самый удобный путь до восемьдесят третьего уровня, где располагалась стоянка звездолета-неотложки. Затем он, не мешкая, сорвался с места. Приликла, проворно перебирая лапками, побежал по потолку, Нэйдрад, торопливо изгибая гусеницеподобное тело, устремилась следом за Конвеем. Замыкали процессию Мерчисон и капитан Флетчер, который явно боялся отстать и заблудиться в лабиринтах гигантской космической больницы.
Нашивка Старшего врача на рукаве у Конвея служила верным средством для расчистки дороги — то есть на нашивку безотказно реагировали медсестры и врачи рангом пониже, однако на пути попадались не только они, но и царственные и гиперрассеянные диагносты, обычно шагавшие напролом, ни на кого и на что не обращая внимания. Зачастую диагносты принадлежали к коду физиологической классификации ФГЛИ, то бишь являлись тралтанами — огромными приземистыми шестиногими слонами, помимо ног снабженными еще и набором щупальцев. Встречу с тралтаном можно было уподобить встрече с автомобилем. По дороге бригаде неотложки попалась также парочка ЭЛНТ с планеты Мельфа, с виду похожих на гигантских крабов. Мельфиане укоризненно заскрипели на коллег, хотя сами были ранга на три ниже Конвея. И уж конечно, Конвею вовсе не захотелось пускаться в спор о привилегиях прохода по коридору с интерном-ТЛТУ, который дышал перегретым паром и чья защитная оболочка представляла собой огромный, оглушительно клацающий и шипящий танк — шипящий настолько пугающе, словно горячий пар, того и гляди, был готов вырваться из него наружу.
На ближайшем «перекрестке» все переоделись в легкие скафандры и, пройдя через люк, оказались в желтовато-туманном мире хлородышащих существ, илленсиан. Здесь коридоры кишели хрупкими членистоногими илленсианами, а попадавшиеся время от времени тралтаны, кельгиане и земляне были облачены порой в весьма тяжелые защитные костюмы. Следующий отрезок маршрута завел «неотложников» на уровень, где располагались залитые водой палаты для лечения чалдериан — тридцатиметровых вододышащих крокодилов с планеты Чалдерскол. Помахивая щупальцами, те неторопливо и гордо рассекали теплую зеленоватую воду. Здесь скафандры менять не пришлось, вот только необходимость преодоления расстояния вплавь немного замедлила скорость продвижения. Но, невзирая на это, все оказались в доке через тридцать пять минут после выхода из кабинета О'Мары. Со скафандров струйками стекала чалдерианская вода.
Как только все вошли внутрь «Ргабвара», входной люк закрылся. Капитан поспешил к центральной шахте, в которой царила невесомость, и, цепляясь за скобы, направился вверх, к отсеку управления. Медики, не проявляя такой поспешности, устремились к медицинской палубе, расположенной в центральной части корабля. Оказавшись там, они осмотрели палаты и наладили оборудование так, чтобы все параметры соответствовали требованиям землян-ДБДГ при переломах и декомпрессии.
Несмотря на то что пребывание пострадавших на борту космической неотложки должно было исчисляться несколькими часами, а никак не днями, все зависело от той помощи, которую медики могли оказать пациентам буквально в первые минуты. Именно от этого зависел первоначальный диагноз — «жив» или «мертв при поступлении». Конвей думал о том, что для последней категории раненых даже в самом госпитале врачи уже ничего сделать не могли, и гадал, какие бы еще приготовления можно было учинить до приема пострадавших с неизвестной степенью травм и, общего состояния.
По всей вероятности, он плавно перешел от размышлений про себя к размышлениям вслух, так как Нэйдрад неожиданно заявила:
— Здесь есть возможность принять двенадцать раненых, доктор, если предположить, что пострадал весь экипаж разведывательного корабля целиком да еще двое спасателей, что весьма и весьма маловероятно. Восемь коек приготовлено для пациентов со множественными переломами и еще четыре — для пациентов с черепно-мозговыми травмами, нуждающимися в кардиореспираторной поддержке. Подготовлены универсальные шины, средства иммобилизации и медицинские препараты, необходимые для существ, принадлежащих к коду физиологической классификации ДБДГ. Когда мы сможем ознакомиться с содержанием той записи, которую нам передал О'Мара?
— Думаю, скоро, — ответил Конвей. — Мне недостает эмпатического дара Приликлы, но я догадываюсь, что капитан вряд ли будет безумно счастлив, если мы узнаем о подробностях задания в его отсутствие.
— Верно, друг Конвей, — подтвердил Приликла. — Однако должен заметить, что сочетание наблюдательности, дедукции и жизненного опыта во многих случаях позволяет существам, не наделенным даром эмпатии, выявлять или достаточно точно предсказывать выброс эмоций.
— Может быть, — буркнула Нэйдрад. — Но если больше некому сказать что-либо важное, я лягу поспать.
— А я, — заявила Мерчисон, — прижмусь лицом, не лишенным привлекательности, к иллюминатору и буду смотреть во все глаза. Уже года три мне не удавалось взглянуть на госпиталь снаружи.
Кельгианка устроилась на кровати, уподобившись пушистому вопросительному знаку, а Мерчисон, Конвей и Прилипла перебрались к иллюминатору, в котором пока были видны только невыразительная металлическая обшивка да укороченная ферма одного из гидравлических причальных устройств. Однако вскоре все трое ощутили серию слабых толчков. Наружная обшивка госпиталя начала отодвигаться, причальная ферма сначала вытянулась во всю длину, отпустила корабль и оттолкнула его.
Расстояние увеличивалось, и в иллюминаторе появлялись все новые и новые подробности. Переходные туннели для персонала и грузов, имевшие вид выдвижных труб, сейчас уже были втянуты вовнутрь. Мигали или горели ровным светом причальные и габаритные маяки. Появилась цепочка зелено-желтых иллюминаторов — уровень, на котором обитали илленсиане, привыкшие к свету такого оттенка, затем стал виден большой грузовой звездолет, вплывавший в док. К нему протянулась причальная ферма.
Неожиданно картинка в иллюминаторе резко перевернулась вверх тормашками — «Ргабвар» набирал скорость. Это был осторожный, аккуратный маневр, предназначенный для вывода корабля по спиральному маршруту из зоны, непосредственно примыкающей к госпиталю и насыщенной транспортными средствами. Только оказавшись за пределами этой зоны, можно было набрать крейсерскую скорость без риска столкновения с другими звездолетами и опасного разогрева обшивки госпиталя. Подобный разогрев мог бы оказаться не просто неприятным происшествием, случись он вблизи от палат, где были размещены хрупкие, кристаллоподобные метанолюбивые пациенты, привычные к температурам, близким к абсолютному нулю. Картинка продолжала сжиматься, и наконец в иллюминаторе стала видна вся конструкция госпиталя целиком. По мере того как «Ргабвар» выписывал спираль, госпиталь медленно поворачивался. Наконец расстояние позволило перейти на крейсерскую скорость, и госпиталь скрылся за кормой.
Как только ярко освещенная конструкция этого удивительного учреждения исчезла из поля зрения, возникла проблема привыкания к темноте за иллюминатором. Все трое медиков молчали. Тишину нарушало только посапывание спящей кельгианки. Наконец на фоне черного неба начали появляться отдельные звезды.
Динамик коммуникатора, установленного на медицинской палубе, щелкнул, загудел, прокашлялся… и заговорил:
— Говорит отсек управления. Мы движемся при силе притяжения, равной одной земному g, и через сорок шесть минут достигнем точки, откуда будет совершен прыжок через гиперпространство. В течение этого промежутка времени устройства для поддержания искусственной гравитации будут отключены на всех палубах с целью проверки и обследования всех систем. Всем неземлянам, нуждающимся в особых параметрах гравитации, рекомендуется проверить исправность индивидуального оборудования и включить его.
Конвей удивился: почему капитан решил не мчаться к отправной точке на полной скорости, а предпочел плестись при одном g? Понятно — стартовать в гиперпространство слишком близко от госпиталя Флетчер не мог: создание искусственной вселенной, за счет которой можно было бы превысить скорость света, — даже совсем маленькой вселенной, внутри которой уместился бы «Ргабвар», для Главного Госпиталя Сектора могло стать более чем неудобством. При этом могли разлететься вдребезги все коммуникации, все контрольное оборудование, и результаты были бы плачевными и для пациентов, и для сотрудников. Однако Флетчер не реагировал с должной поспешностью на зов о помощи, и это было странно.
Конвей гадал: то ли Флетчер излишне осторожничал с прекрасным новым кораблем, то ли продвигался без спешки потому, что ко времени получения сигнала бедствия корабль не был окончательно готов к вылету?
Тревожные размышления Конвея вызвали дрожь у Приликлы, но цинрусскиец сказал только:
— Я осуществляю проверку своего антигравитационного устройства каждый час. Это крайне необходимо для особи моего вида. Но со стороны капитана на редкость любезно было позаботиться о моей безопасности. Он представляется мне образцовым офицером и существом, на которого можно положиться целиком и полностью в том, что касается управления кораблем.
— Я тут немного заволновался, — признался Конвей и рассмеялся — настолько потешной оказалась неуклюжая попытка эмпата подбодрить его. — Но откуда ты узнал, что я переживаю из-за корабля? Уж не стал ли ты, случаем, телепатом?
— Нет, друг Конвей, — ответил Приликла. — Я уловил твои чувства и сам уже успел обратить внимание на то, что особой поспешности в старте корабля не отмечается. Я размышлял о том, кто же проявляет осторожность — корабль или капитан.
— У гениев ход мыслей одинаков, — хмыкнула Мерчисон, отведя взгляд от иллюминатора, и с чувством добавила: — Я бы сейчас, между прочим, лошадь съела.
— Я также срочно нуждаюсь в потреблении пищи, — подхватил Приликла. — Что такое «лошадь», друг Мерчисон? Она удовлетворяет моему обмену веществ?
— Еда, — проговорила проснувшаяся Нэйдрад.
Медикам не было нужды упоминать о том, что в дальнейшем у них могло оказаться не так-то много возможностей перекусить, если бы раненые с «Тенельфи» оказались тяжелыми. «Кроме того, — подумал Конвей, — еда отвлекает от забот — хоть на какое-то время».
— Еда, — подтвердил Конвей и первым зашагал к центральной шахте, соединявшей восемь обитаемых уровней корабля.
Взбираясь по лесенке и ощущая гравитацию силой в один g, направленную от носа корабля к корме, Конвей припомнил план корабля на экране в кабинете у О'Мары. Первый уровень — отсек управления, второй и третий — каюты экипажа и медиков, не слишком просторные и не оборудованные сверхроскошными рекреационными помещениями, поскольку вылеты неотложки по определению не должны были быть долгими. Четвертый уровень представлял собой зону питания и отдыха, а пятый — склад, где хранились припасы немедицинского назначения. На шестом и седьмом уровнях располагалась медицинская палуба, а на восьмом — энергетический отсек. Ниже восьмого уровня лежал толстенный слой металлической изоляции, а за ним находились еще два уровня, проникнуть в которые можно было только в тяжелом скафандре. На девятом уровне стоял генератор гипердрайва, а на десятом — цистерны с топливом, ядерный реактор и обычные двигатели.
Работа этих самых двигателей вынуждала Конвея взбираться по лесенке очень осторожно и крепко держаться за скобы, поскольку при падении в этой шахте, где обычно царила невесомость, он бы быстренько превратился из врача в пациента, а то и в материал для патоморфологических исследований. Мерчисон также проявляла осторожность, а Нэйдрад, у которой лапок для хватания за скобы было в избытке, сердито шевелила шерстью, негодуя на людей за их нерасторопность. Приликла, включив свое персональное антигравитационное устройство, пролетел по шахте первым и сразу устремился к устройствам выдачи питания.
— Выбор довольно ограничен, — сообщил он остальным, как только те выбрались из шахты, — но надеюсь, качество будет получше, чем в госпитале.
— Хуже вряд ли будет, — проворчала Нэйдрад.
Конвей приступил к обширному хирургическому вмешательству на отбивной, а у всех остальных рты были заняты пережевыванием пищи, и тут из верхнего отверстия шахты показались две ноги в форменных темно-зеленых брюках. За ними появилась верхняя часть туловища, а потом и голова капитана Флетчера.
— Не возражаете, если я к вам присоединюсь? — скованно, официально проговорил он. — Нам нужно как можно скорее прослушать материалы по «Тенельфи».
— Нисколько не возражаем, — в такой же, официальной, манере отозвался Конвей. — Прошу вас, садитесь, капитан.
В принципе, как знал Конвей, командиры корабля Корпуса Мониторов питались в гордом одиночестве в своих каютах. Таков был один из неписаных законов воинской службы. «Ргабвар» был первым кораблем, командовать которым было поручено Флетчеру, — и вот, пожалуйста, он уже нарушал это незыблемое правило, вознамерившись разделить трапезу с членами экипажа, которые даже не являлись служащими Корпуса Мониторов. Но как только капитан извлек поднос с едой из устройства для выдачи питания, стало ясно, что он изо всех сил старается вести себя свободно и дружелюбно — то есть старания капитана были настолько велики, что Приликла, порхавший над столом, начал дрожать всем тельцем и утратил стабильность полета.
Мерчисон улыбнулась капитану и сказала:
— Доктор Приликла утверждает, что потребление пищи в состоянии полета способствует лучшему ее усвоению у цинрусскийцев. Кроме того, махая крылышками, он остужает суп в тарелках у всех остальных.
— Если мой способ питания для вас оскорбителен, друг Флетчер, — стеснительно проговорил Приликла, — то смею заметить, что я способен потреблять пищу и в покое.
— Я… Я нисколько не оскорблен, доктор, — натянуто улыбнулся Флетчер. — Думаю, мои впечатления гораздо лучше передало бы слово «очарован». Хочу спросить: не скажется ли на чьем-либо пищеварении отрицательно прослушивание кассеты? В принципе можно начать прослушивание, когда вы все покончите с едой.
— Разговоры по делу, — заметил Конвей, стараясь говорить, как истинный профессионал, — также немало способствуют пищеварению.
Он вставил кассету в щель кассетоприемника, и помещение столовой наполнил сухой четкий голос О'Мары…
Разведывательный корабль Корпуса Мониторов «Тенельфи», в данное время выполнявший предварительное обследование Девятого Сектора Галактики, трижды не передал вовремя данные о своем местонахождении. Координаты звездных систем, исследование которых было поручено экипажу «Тенельфи», были известны, так же как и очередность их посещения кораблем. «Тенельфи» не посылал сигнала бедствия, потому особых причин тревожиться за судьбу экипажа пропавшего корабля не было. Вполне вероятно, загвоздка была в выходе из строя системы связи, а не в чем-то более драматичном.
Звездная активность в районе, о котором шла речь, намного превышала норму, и в итоге радиосвязь через подпространство была очень затруднена. Таким образом, передавали только очень важные сигналы, поскольку для передачи через совершенно особенную среду, каковой являлось гиперпространство, требовались недюжинные затраты энергии. Сообщения записывали и передавали несколько раз — столь долго, сколько было нужно и возможно по соображениям безопасности. В процессе передачи сигналов выделялось опасное излучение, от которого трудно было экранироваться в том случае, если сигнал получался продолжительным. Особые сложности в этом плане испытывали корабли-разведчики, не оснащенные слишком прочной обшивкой. В итоге короткое, до предела сжатое сообщение, приправленное звездными помехами, при приеме следовало собрать воедино из пятидесяти идентичных, но по отдельности нечитаемых посланий. Сообщения, содержащие исключительно сведения о координатах судна, были короткими, и потому их передача опасности не представляла, да и затраты энергии такого объема себе мог без труда позволить даже разведывательный корабль.
Но «Тенельфи» не отправлял сообщения о своем местонахождении. Вместо этого он несколько раз отправил сообщение о том, что обнаружен крупный реликтовый звездолет, с большой скоростью падающий в сторону солнца звездной системы. «Тенельфи» поравнялся с метеоритом, который должен был столкнуться с солнцем менее чем через двадцать восемь стандартных дней. Ни на одной из планет системы не обнаруживалось жизни — ну разве что только какие-то немыслимые экзоты, способные выжить на полурасплавленных камнях под маленьким, но свирепым стареющим солнцем. Поэтому был сделан вывод о том, что звездолет попал в эту звездную систему случайно, а не прилетел с определенной целью. Экипаж «Тенельфи» установил, что на звездолете остались кое-какие запасы энергии и несколько капсул воздуха различной плотности, но никаких признаков жизни не обнаруживалось. Экипаж «Тенельфи» принял решение проникнуть в звездолет и осмотреть его.
Невзирая на препаршивое качество сигнала, можно было нисколько не сомневаться в том, какая радость владела связистом «Тенельфи» из-за возможности прервать скучное, монотонное занятие по картированию района Галактики.
— Вероятно, они были слишком взволнованы и потому забыли включить в сообщение свои координаты, — продолжал О'Мара, — либо решили, что, сверив время отправки сообщения с их полетным планом, мы сами определим, где они находятся. Однако это сообщение было единственным содержательным посланием. Три дня спустя поступил еще один сигнал — не записанный заранее. Сообщение начитывалось в микрофон с небольшими изменениями несколько раз. Содержание его было таково: произошло серьезное столкновение, корабль теряет давление, команда в тяжелом состоянии. Прозвучало нечто вроде предупреждения. На мой профессиональный взгляд голос искажен не только подпространственными радиопомехами, но это вам предстоит решить самостоятельно. Через два часа был выброшен аварийный маяк.
Я прилагаю копию второго сообщения, которое, вероятно, вам поможет, — сухо добавил Главный психолог, — а быть может, запутает вас окончательно…
В отличие от первого второе сообщение оказалось почти нечитабельным. Все выглядело так, словно сквозь чудовищный шум могучего урагана прорывался чей-то слабенький шепоток, да еще и искаженный! Медики и Флетчер старательно прислушивались к словам, пытаясь не обращать внимания на треск и взрывы межзвездного статического электричества, сопровождавшего слова. Шерсть Нэйдрад ходила ходуном, а Приликла, реагировавший и на эмоции всех присутствовавших, и на неприятные шумы, в конце концов отказался от попыток удержаться в воздухе и устало опустился на стол.
…предположение, не является ли… выйти наружу или… экипаж постра… столкновение с реликтовым звездолетом и… выполнить невозможно… аварийный ма… сделать это внутри… вручную… но никак не предполагали… кая тупость эта специализация, когда… если сообщение дойдет… предостережение на случай… при столкновении… внутреннее давление падает… с этим я тоже ничего поделать не могу… как управлять маяком изнутри… выпускаю его вручную через… ое предупреждение на случай… чатки такие неуклюжие, и… голова кружится, времени мало… единственный шанс… ечка… звездолет близко… шкафы с запасными скафандрами… моя специальность… корабль «Тенельфи» столкнулся с… экипаж выведен из строя… давление падает.
Голос звучал еще несколько минут, но слова потонули на фоне долгой помехи. Вскоре после этого запись закончилась. Несколько минут царила полная тишина. Шерсть Нэйдрад улеглась, Приликла взлетел к потолку, Конвей взял слово.
— Мне кажется, — сказал он, — что главное в этом послании то, что тот, кто его отправлял, не был уверен в том, что его услышат. Вероятно, это связано с тем, что этот человек не является связистом и ничего не знает об оборудовании, с которым имеет дело. Быть может, он думал, что антенна подпространственного радио повреждена при столкновении, в результате которого пострадали остальные члены экипажа. Похоже, уцелевший человек не мог помочь им, давление падало, а он — опять-таки из-за повреждений в структуре корабля — не мог выбросить аварийный маяк обычным способом, а вынужден был завести таймер и оттолкнуть устройство от корабля вручную.
Его сомнения относительно того, сработает ли маяк, будет ли совершена передача сигнала, его замечания насчет того, как глупо существование узкопрофессиональной специализации, — все это говорит о том, что он не связист и не капитан, который должен иметь хотя бы общие представления о том, как работает оборудование, установленное на вверенном ему корабле. Обрывок фразы «…чатки слишком неуклюжие» скорее всего относится к толстым перчаткам тяжелого скафандра, в которых было неудобно нажимать на какие-то кнопки или возиться с застежками самого скафандра. Видимо, поскольку внутреннее давление падало, этот человек боялся переодеться из тяжелого скафандра в легкий, снабженный более тонкими перчатками. Что касается других обрывков фраз типа «…ое предупреждение» или «…кой шкаф» — тут я пока ничего понять не могу, да и помехи настолько громкие, что трудно утверждать, что же на самом деле произнес этот человек. — Конвей обвел взглядом товарищей и добавил: — Может быть, кто-то из вас услышал что-то такое, что упустил я. Поставить запись еще раз?
Запись прослушали еще раз, и еще, и в конце концов Нэйдрад, по обыкновению без обиняков, заявила Конвею, что он попусту тратит время.
Конвей сказал:
— Мы бы поняли, насколько можно доверять содержанию этого сообщения, если бы знали, кто именно из офицеров его послал и почему именно ему из всего экипажа удалось избежать серьезных травм при столкновении. И вот еще что. Сначала он говорит, что команда пострадала, а потом утверждает, что его товарищи «выведены из строя». Не ранены, обратите внимание, а «выведены из строя». Такой подбор слов заставляет меня задуматься о том, не корабельный ли медик отправлял сообщение — вот только он не описывает степень тяжести травм и их характер, и, судя по всему, ему не удалось почти ничем помочь пострадавшим соратникам.
Нэйдрад, слывшая в госпитале лучшей специалисткой по спасению тяжелораненых, принялась издавать звуки, подобные вою испорченного клаксона. Транслятор эту какофонию перевел таким образом:
— Независимо от того, кем на корабле являлся этот офицер, любой на его месте мало чем мог помочь людям с тяжелыми переломами и декомпрессией — особенно если все они были в тяжелых скафандрах и тем более если сам этот офицер был тоже ранен — пусть легче, чем все остальные. Для меня разница между терминами «ранены» и «выведены из строя» невелика, и, на мой взгляд, мы зря тратим время. И если на этом корабле переводческий компьютер работает так, что от сбоев страдает только кельгианская программа…
Капитана просто передернуло при мысли о том, что на его замечательном корабле в работе оборудования могут быть какие-то там сбои.
— Это не Главный Госпиталь Сектора, Старшая сестра, — холодно — заметил Флетчер, — где переводческий компьютер занимает целиком три уровня и одномоментно обслуживает шесть тысяч индивидуумов. Программа компьютера «Ргабвара» рассчитана на перевод тех языков, на которых разговаривают члены экипажа, и еще трех наиболее употребительных языков Галактической Федерации, помимо землянского: тралтанского, илленсианского и мельфианского. Компьютер проверен самым скрупулезным образом и функционирует образцово, и потому любое недопонимание…
— …проистекает из самого сообщения, — подхватил Конвей, — а не из огрехов перевода. И все же мне хотелось бы выяснить, кто именно отправил сообщение. Член команды, использовавший слова «выведены из строя» и «пострадали» вместо слов «ранены» или «ушиблены», не сумевший ничего предпринять из-за того, что был в панике и ограничен временем, и вдобавок стеснен неуклюжими перчатками… Проклятие, но ведь мог же он сказать хоть что-нибудь о физическом состоянии пострадавших — тогда мы хотя бы знали, чего ожидать!
Флетчер немного расслабился и задумчиво проговорил:
— Меня прежде всего занимает вопрос о том, почему этот человек вообще был в тяжелом скафандре. Если «Тенельфи» маневрировал поблизости от брошенного звездолета и по какой-то причине произошло столкновение, то это столкновение наверняка было неожиданным. То есть я хочу сказать, что при подобном маневрировании экипаж в скафандры не облачается. Но если они были в скафандрах — значит, ждали беды.
— Кто им грозил? Брошенный потерявший управление звездолет? — недоверчиво спросила Мерчисон.
Последовала долгая пауза. Ее прервал Флетчер:
— Вряд ли — если это и в самом деле был покинутый, заброшенный корабль. Причин сомневаться в содержании более ранних сообщения с «Тенельфи» нет. Если экипаж не ждал беды — тогда мы снова возвращаемся к вопросу об этом офицере. На мой взгляд, это вовсе не обязательно корабельный врач. Вероятно, он сам сумел надеть скафандр и, возможно, помог в этом остальным…
— Не усугубив при этом степень тяжести их травм? — вмешалась Нэйдрад.
— Могу заверить вас в том, что служащие Корпуса Мониторов обучены тому, как вести себя в подобных ситуациях, — резко отозвался Флетчер.
Отреагировав на растущее раздражение капитана в ответ на критику со стороны одного из членов команды, в разговор вмешался Приликла:
— В прослушанном нами сообщении, состоящем из обрывков фраз, — проговорил эмпат, — не упоминаются травмы, так что, вероятно, повреждения получил сам корабль, а не члены его экипажа. «Выведены из строя» — это довольно мягкое выражение. Очень может быть, что для нас там работы не будет.
Оценив по достоинству попытку Приликлы предотвратить перепалку между капитаном и кельгианкой, Конвей все же счел высказывания цинрусскийца излишне оптимистичными. Но прежде, чем кто-то успел сказать хоть слово, из динамика коммуникатора донеслось:
— Отсек управления — капитану. Прыжок через семь минут, сэр.
Флетчер обозрел недоеденную пищу, немного подумал и, встав, смущенно проговорил:
— На самом деле мое присутствие там не слишком необходимо. К точке для совершения прыжка мы добирались так медленно только потому, что хотели окончательно убедиться в том, что все системы на корабле в полном порядке. Они действительно в полном порядке. — Он коротко, натужно рассмеялся и добавил: — Но вот беда: члены экипажа, строго соблюдающие правила субординации, порой, сами того не желая, вынуждают капитана чувствовать себя лишним на корабле…
«Наш капитан, — подумал Конвей, глядя на исчезающие в верхнем отверстии шахты ноги Флетчера, — изо всех сил старается вести себя по-человечески».
Вскоре после ухода Флетчера «Ргабвар» перешел в гиперпространство, а уже через шесть часов вынырнул из него. Поскольку стартовал «Ргабвар» от госпиталя в то время, когда у медиков заканчивалось рабочее дежурство, этим промежутком времени врачи воспользовались для отдыха. Однако отдых несколько раз прерывался: это происходило тогда, когда капитан вдруг считал нужным, чтобы медики послушали какие-то фрагменты переговоров экипажа насчет управления энергетической системой корабля. На самом деле было ясно: Флетчер старается держать медиков в курсе относительно любой стадии операции, но если бы он знал, как относятся к его рвению Конвей и все остальные, когда их будят и нагружают сведениями попеременно то слишком заумными, то, наоборот, напрочь элементарными, то, пожалуй, он бы от своей идеи отказался. А потом неожиданно из отсека управления последовало сообщение, после которого о любых надеждах выспаться в обозримом времени можно было забыть окончательно.
— У нас контакт, сэр! Два объекта, один крупный, второй поменьше! Расстояние — один и шесть десятых миллиона миль. Малый объект по массе и размерам совпадает с «Тенельфи».
— Навигатор?
— Сэр. При максимальной скорости мы сможем поравняться с «Тенельфи» через два часа семнадцать минут.
— Отлично, так и сделаем. Энергетический отсек?
— В полной готовности, сэр.
— Через тридцать секунд — ускорение до четырех g. Мистер Чен, мистер Доддс, передайте Хэслэму расчеты курса. Я бы попросил Старшего врача Конвея как можно скорее пройти в отсек управления.
В связи с тем, что тип физиологической классификации пострадавших и общая картина травм были уже известны, было решено, что капитан Флетчер останется на борту «Ргабвара», в то время как Конвей и другие офицеры Корпуса Мониторов проникнут на «Тенельфи» и оценят ситуацию на месте. Мерчисон, Нэйдрад и Приликла должны были подготовиться к приему раненых. Пострадавшие и медики нуждались в одних и тех же параметрах атмосферы и жизнеобеспечения, и врачи рассчитывали, что обследование и первичные процедуры не отнимут много времени и что буквально через час «Ргабвар» сможет стартовать к Главному Госпиталю Сектора.
Конвей, упакованный в скафандр, лежа в дополнительном кресле отсека управления, наблюдал за тем, как на капитанском дисплее вырастает изображение «Тенельфи». По обе стороны от капитана, в креслах навигатора и связиста, сидели Хэслэм и Доддс. Они также были в скафандрах — только металлизированные перчатки сняли, чтобы было легче работать с пультом управления. Офицеры негромко переговаривались на своем эзотеричном профессиональном арго и время от времени перебрасывались словцом-другим с Ченом, находившимся на корме в энергетическом отсеке.
Изображение пострадавшего звездолета росло и росло и в конце концов увеличилось настолько, что перестало помещаться на экране. Затем масштаб был уменьшен, и корабль снова вдруг стал крошечным — яркой серебристой сигарой, медленно вращающейся на фоне непроницаемой черноты. В двух милях от «Тенельфи» еще более медленно вращался огромный шар — брошенный звездолет, похожий на металлическую луну.
На этот звездолет, как и на Конвея, пока никто не обращал внимания. Пожалуй, только для того, чтобы напомнить о себе, Конвей проговорил:
— Похоже, особых повреждений нет, верно?
Ответа не последовало. Офицеры продолжали переговариваться и в некотором роде ответили Конвею косвенно.
— Лобового столкновения явно не было, — сказал Флетчер. — Серьезные повреждения имеют место в носовой части, но в большинстве они сводятся к поломкам антенн и датчиков. По всей вероятности, эти поломки имели место при том, что «Тенельфи» ударился и проехался по поверхности чужого звездолета. Точные подробности повреждений пока не видны из-за дымки, окружающей корабль. «Тенельфи» продолжает терять воздух.
— Это может означать, что в этом смысле еще есть, что терять, сэр, — встрял Доддс. — Гравиустановки включены на тягу и фиксацию.
— Отлично. Попробуйте осторожно приподнять и развернуть «Тенельфи», — распорядился Флетчер. — Обшивка, вероятно, ослаблена. Нельзя допустить, чтобы она треснула. Возможно, на членах экипажа нет скафандров и…
Флетчер не договорил. Доддс наклонился к своему пульту. Все внимание астронавигатора было приковано к собственным пальцам. Он управлял невидимыми гравилучами, нацеливая их на обшивку пострадавшего корабля и медленно, осторожно разворачивая его относительно «Ргабвара». И нос и корма «Тенельфи» пока по-прежнему были скрыты завесой тумана, образовавшегося вследствие утечки воздуха, но средняя часть корабля выглядела целой и невредимой.
— Сэр, — взволнованно проговорил Хэслэм, — люк в центральной части корабля не поврежден. Думаю, мы могли бы пристыковаться… и просто перейти с корабля на корабль!
«И осуществить эвакуацию раненых еще быстрее!» — с благодарностью подумал Конвей. Те, кому удалось выжить, теперь были в считанных минутах от медицинской помощи. Он встал, герметично застегнул шлем.
— Я сам проведу стыковку, — торопливо проговорил Флетчер. — Вы вдвоем пойдете с доктором. Чен, будьте наготове. Быть может, вы там тоже понадобитесь.
Последовал едва заметный толчок: «Ргабвар» соприкоснулся с «Тенельфи». Конвей, Доддс и Хэслэм вошли в шлюзовую камеру. Люк за ними закрылся. Доддс открыл наружный люк. Его крышка медленно отъехала вперед, за ней оказалась точно такая же наружная крышка входного люка «Тенельфи». Прямо посередине крышки красовалось большое, неправильной формы пятно — не то краски, не то масла, пестро-коричнево-черное, с неровной, рваной поверхностью.
— Что это за дрянь? — спросил Конвей.
— Понятия не имею, — отозвался Хэслэм, вытянул руку и, потрогав пятно, провел рукой по обшивке. Остались желтоватые полоски, а к перчаткам прилипло немного вещества. Хэслэм поспешно добавил: — Это смазка, доктор. Меня поначалу обманул ее цвет. Видимо, это она так разогрелась, когда маяк сгорал.
— Смазка, — кивнул Конвей. — Кто же, интересно, обляпал смазкой наружный входной люк?
Хэслэм без особого удовольствия ответил:
— Наверное, одна из запасных канистр вылетела наружу при столкновении, а потом ее ударило о люк. У канистр наверху имеется такая каннюля, через которую при нажатии на канистру автоматически выбрасывается небольшое количество смазки. Если вас это так интересует, доктор, я вам потом продемонстрирую канистру. А сейчас отойдите, пожалуйста. Я намерен открыть люк.
Крышка люка отъехала в сторону. Хэслэм, Конвей и Доддс шагнули на борт «Тенельфи», в шлюзовую камеру. Давление внутри корабля оказалось на опасно низком уровне, но все же не было смертельно низким для совершенно здорового человека, пребывавшего в хорошей физической форме. Другое дело, что при таком давлении могло произойти с раненым без скафандра, пережившим шок и декомпрессию, из-за которых могла усилиться кровопотеря и возрастала опасность даже самых поверхностных порезов и ссадин. Вдруг открылся внутренний люк шлюзовой камеры, послышалось негромкое потрескивание: скафандры у всех троих немного разбухли из-за разницы в давлении. Конвей, Доддс и Хэслэм поспешили покинуть шлюзовую камеру.
— Глазам своим не верю! — воскликнул Хэслэм.
В отсеке перед камерой парили в невесомости фигуры в тяжелых космических скафандрах. Люди сжимали в пальцах канаты и скобы на наружной поверхности приборов. Горело аварийное освещение. Оно было достаточно ярким для того, чтобы рассмотреть все фигуры подробно, до мелочей. К мелочам, в частности, относились ремни, которыми люди были связаны по рукам и ногам. Запасные баллоны с воздухом были привязаны к их спинам. Сами скафандры были прочные, с металлизированным верхом, и потому ремни не могли их смять и затруднить, скажем, дыхание людей и отяготить их травмы. Поверх лицевых пластин темнели почти непрозрачные солнечные фильтры.
Осторожно продвинувшись между двумя плавающими в отсеке фигурами, Конвей добился того, что одна из них перестала покачиваться, и отодвинул шторку солнечного фильтра на шлеме. С внутренней стороны лицевая пластина сильно запотела, но даже так было хорошо видно, что лицо у человека намного краснее нормального. Как только в глаза мужчине попал свет, он инстинктивно крепко зажмурился. Конвей отодвинул солнечные фильтры у других членов экипажа — реакция была та же самая.
— Отвязывайте их и переправляйте поскорее на медицинскую палубу, — распорядился Конвей. — Руки и ноги пока развязывать не стоит. Так будет легче их транспортировать. К тому же ремни фиксируют сломанные конечности — если переломы имеют место. Здесь не вся команда?
На самом деле это был даже не вопрос, поскольку кто-то перетащил сюда, к шлюзовой камере, пострадавших товарищей и подготовил их к срочной эвакуации.
— Здесь девятеро, доктор, — быстро сосчитал Хэслэм. — Одного не хватает. Поискать его?
— Пока не нужно, — ответил Конвей, думая о том, сколько забот выпало на долю отсутствующего члена экипажа. Он послал подпространственное радиосообщение, выбросил аварийный маяк, когда то ли не сработал автоматический механизм выброса, то ли офицеру не удалось с этим механизмом справиться, он перетащил всех своих товарищей с их рабочих мест сюда, к шлюзовой камере. Не исключалось, что за время проведения этой спасательной операции он мог повредить свой скафандр и теперь находился в каком-нибудь воздухонепроницаемом отсеке и ждал помощи.
И Конвей дал себе клятву в том, что человек, который сделал все это, будет спасен!
Помогая Хэслэму и Доддсу переносить первых «тенельфийцев» на «Ргабвар», Конвей комментировал ситуацию вслух для коллег-медиков и капитана. Через некоторое время он добавил:
— Приликла, нельзя ли попросить тебя прибыть сюда буквально на несколько минут?
— Можно, друг Конвей, — отозвался крошка-эмпат. — Моя мускулатура слишком хрупка для того, чтобы непосредственно участвовать в оказании помощи пациентам ДБДГ. Я тут скорее оказываю моральную поддержку, нежели врачебную.
— Прекрасно, — ответил Конвей. — У нас проблема. Нужно разыскать недостающего члена экипажа. Быть может, он ранен, а быть может, укрылся в каком-то герметичном отсеке. Не мог ли бы ты определить его местонахождение, чтобы мы не теряли время, пробираясь через завалы? Твоя защитная оболочка на тебе?
— Да, друг Конвей, — сказал Приликла. — Немедленно отбываю к вам.
Связанные по рукам и ногам офицеры были переправлены на «Ргабвар» минут за пятнадцать. К этому времени Приликла уже несколько раз облетел вокруг «Тенельфи» в попытке уловить эмоциональное излучение отсутствующего члена экипажа. Конвей оставался на борту «Тенельфи» и всеми силами пытался сдерживать тревогу и нетерпение, дабы не расстраивать цинрусскийца.
Если бы на «Тенельфи» находилось хоть что-то живое — даже без сознания, даже при смерти, — Приликла бы непременно нашел это существо.
— Ничего, друг Конвей, — сообщил Приликла, когда истекли двадцать невыносимо долгих минут. — Единственным источником эмоционального излучения внутри корабля являешься ты.
Первой реакций Конвея на это заявления коллеги было недоверие и даже злость, на что Приликла мгновенно ответил:
— Мне очень жаль, друг Конвей. Если это существо все еще на корабле, то оно мертво.
Но Конвей был не из тех, кто так легко отказывается от борьбы за жизнь пациента. Он сказал:
— Капитан, говорит Конвей. Какова вероятность того, что отсутствующий член экипажа находится в состоянии дрейфа в открытом космосе? Быть может, он ранен, а может быть, радиоприемное устройство в его скафандре повредилось во время запуска маяка?
— Мне также очень жаль, доктор, — ответил Флетчер, — но мы прочесали радаром всю территорию вокруг места катастрофы как раз на тот случай, что искомого офицера могло отнести от корабля вместе с маяком. Обнаружены кое-какие металлические предметы, но ни один из них не имеет массы, близкой к телу человека. Я на всякий случай проведу повторное сканирование территории. — Он немного помолчал и добавил: — Хэслэм, Доддс. Постарайтесь не мешать медикам в оказании помощи пострадавшим, но если будет такая возможность, разглядите лычки и именные метки на форме людей с «Тенельфи» и доставьте мне список. Поскорее.
Чен, — продолжал Флетчер, — вы пока в энергетическом отсеке не нужны. Загерметизируйте его и приступайте к поиску на «Тенельфи». Обшарьте там все настолько, насколько позволяет отпущенное нам для операции время. Пострадавших нужно доставить в госпиталь как можно скорее. Мало нам своих забот, так еще и солнце этой звездной системы находится в непосредственной близости, что не прибавляет удобства в работе. Ищите тело пропавшего офицера, корабельные бумаги, записи — что угодно, с помощью чего можно было понять, что тут произошло. На доске объявлений на рекреационной палубе должно висеть расписание вахт. Сравнив его со списком тех, кто доставлен на «Ргабвар», мы узнаем имя этого человека и его должность…
— Я знаю его должность, — вдруг вмешался Конвей. Все это время он думал о том, насколько профессионально отсутствующий член экипажа осуществил транспортировку пострадавших товарищей, связал их, дабы предотвратить новые, непроизвольные травмы, обеспечил запасом воздуха. При этом все остальное этот человек сделал по-дилетантски. — Я уверен, что это корабельный врач.
Флетчер ничего не ответил. Конвей медленно двинулся вдоль стены отсека. У него было такое чувство, что нужно что-то сделать, и притом быстро, но что именно — этого он не понимал. Он не видел ничего необычного — ну разве что большую металлическую скобу, предназначенную для трех цилиндрических канистр высотой в пару футов. Теперь в скобе находились только две канистры. Более внимательно рассмотрев ярлыки, Конвей выяснил, что в канистрах смазка типа GP10/5B, использующаяся для периодического смазывания главных подвижных механизмов и стыков, а также устройств, постоянно подвергающихся воздействию низких температур или вакуума. Расстроенный, недовольный собой, Конвей мысленно напомнил себе о том, что его работа — спасать раненых, а не терять время здесь, и вернулся на «Ргабвар».
У входа в шлюзовую камеру уже стоял Чен. Он открыл лицевую пластину на шлеме, чтобы поговорить с Конвеем лично, а не по радио, и поинтересовался, довелось ли доктору проникнуть в какой-либо из поврежденных отсеков «Тенельфи». Конвей покачал головой, что позволило ему также обойтись без радио. Продвигаясь к главной шахте, он увидел, как вверх, к отсеку управления направился Хэслэм, держащий листок бумаги в зубах, дабы руки были свободны. Конвей подождал немного, шагнул в шахту, где царила невесомость, и стал спускаться в сторону кормы, к медицинской палубе.
У двоих из девяти пострадавших скафандры были сняты посредством разрезания по кусочку — это делалось ради того, чтобы не осложнить травмы, если бы таковые имели место. Мерчисон и Доддс раздевали третьего офицера, на сей раз не прибегая к разрезанию его скафандра. Нэйдрад снимала скафандр с четвертого человека — также самым обычным образом.
Не дав Конвею задать неизбежный вопрос, Мерчисон сказала:
— По мнению лейтенанта Доддса, эти люди были одеты в скафандры и пристегнуты к койкам еще до того, как произошло столкновение. Я с этим предположением не согласилась, но когда мы сняли скафандр с первого офицера, оказалось, что у него нет никаких травм — ни единого синяка!.. К тому же на скафандрах остались отметины от ремней безопасности.
Точность обследования сканером через скафандр невелика, — продолжала Мерчисон, крепко поддерживая очередного офицера под мышки в то время, как Доддс стаскивал скафандр с его ног, — но переломы и тяжелые повреждения внутренних органов сканер показал бы. Их нет, потому я и решила, что проще раздевать пострадавших так, чем резать на них скафандры.
— К тому же мы сберегаем ценную защитную одежду, — с чувством добавил Доддс.
Для астронавта скафандр был не просто предметом оборудования. Он чем-то напоминал теплую надежную матку. Видимо, Доддсу было нестерпимо наблюдать за тем, как медики кромсают скафандры.
— Но если они не ранены, — ошарашенно изрек Конвей, — то что же с ними, елки-палки, такое?
Мерчисон в этот момент трудилась над замком на шлеме офицера. Не отводя глаз от замка, она оправдывающимся тоном ответила:
— Не знаю.
— Что, нет даже предварительного диаг… — начал Конвей.
— Нет, — резко оборвала его Мерчисон и продолжала: — Как только доктор Приликла установил, что нашим пациентам не грозит скорая смерть, мы решили, что с диагностикой и лечением подождем, а для начала всех освободим от скафандров. Пока обследование носило весьма поверхностный характер, но я уже могу констатировать, что в сообщении все было сказано верно: они выведены из строя, а не ранены.
Приликла, молча порхавший над двумя пациентами, уже извлеченными из скафандров, робко присоединился к беседе.
— Все верно, друг Конвей, — сказал он. — Меня также озадачивает состояние этих существ. Я ожидал тяжелых травм, а обнаруживаю нечто наподобие инфекционного заболевания. Вероятно, друг Конвей, ты как существо, принадлежащее к тому же виду, сумеешь распознать симптомы этого заболевания.
— Прошу прощения, если я кого-то обидел, — поспешил извиниться Конвей. — Вовсе не намеревался критиковать вашу тактику. Позвольте, я помогу вам, Нэйдрад.
Как только Конвей снял с этого офицера шлем, он увидел, что лицо у того красное и потное. Температура у мужчины оказалась повышенная. Кроме того, имела место ярко выраженная светобоязнь — вот почему кто-то покрыл лицевые пластины шлемов светофильтрами. Волосы у мужчины взмокли, прилипли ко лбу и макушке — казалось, он только что вымыл голову или понырял в бассейне. Механизм подсушивания, встроенный в скафандр, не справился с образованием такого объема лишней жидкости — вот почему лицевая пластина запотела изнутри. Поэтому Конвей не сразу заметил дозатор с лекарством, прикрепленный к воротнику мундира, — стандартную трубочку из съедобного пластика, внутри которой находились отделенные друг от друга тоненькими перегородочками цветные капсулы.
— У всех под шлемами находились такие дозаторы с противорвотным средством? — спросил Конвей.
— У всех тех, кого мы успели раздеть, доктор, — отвечала Нэйдрад, скосив глаза на Конвея и продолжая ловко расстегивать скафандр сразу четырьмя лапками. Затем она добавила: — У первого раненого отмечались симптомы тошноты, когда я непреднамеренно надавила на его живот. В то время пациент пребывал в полубессознательном состоянии, и произнесенные им слова были недостаточно связны для перевода.
К разговору присоединился Приликла:
— Эмоциональное излучение характерно для существа, пребывающего в горячке, друг Конвей, — вероятно, это связано с повышенной температурой. Кроме того, я отметил беспорядочные, некоординированные подергивания головы и конечностей, которые также симптоматичны для состояния делирия.
— Согласен, — отозвался Конвей.
Но что же вызвало горячку? Этого вопроса он не задал вслух, поскольку по идее ответ на этот вопрос как раз ему и должен был быть известен, а у него уже появилось неприятное предчувствие: Конвей почему-то думал о том, что причину болезни всего экипажа «Тенельфи» не удастся выяснить даже с помощью очень и очень скрупулезного обследования. Он молча помогал кельгианке снимать с пациента промокшую от пота одежду.
У офицеров с «Тенельфи» налицо были симптомы потери сознания от перегрева и обезвоживания — чего, собственно, и следовало ожидать при такой высокой температуре тела и обильном потении. Осторожная пальпация области живота вызывала непроизвольные рвотные движения диафрагмы, хотя желудок у всех обследованных пациентов был пуст — все они явно не ели как минимум сутки.
Пульс у пациентов оказался учащенным, но стабильным, дыхание — неровным, со склонностью к периодическому покашливанию. Заглянув в глотку одного из пациентов, Конвей обнаружил, что горло у того красное, а сканер показал, что воспаление распространилось также на бронхи и плевру. Осмотрев язык и губы пациента в поисках признаков ожога каким-либо ядовитым или раздражающим веществом, Конвей обнаружил, что лицо у мужчины мокрое не только от пота: из слезных желез непрерывно текли слезы, а из носа выделялась слизь. Наконец он проверил с помощью особого датчика, не подвергся ли пациент воздействию радиации и не вдохнул ли случайно паров радиоактивного вещества. Результаты этого обследования оказались отрицательными.
— Капитан, — вдруг нарушил тишину Конвей. — Говорит Конвей. Не могли бы вы попросить Чена, чтобы он, обследуя «Тенельфи», взял там пробы воздуха, пищи и напитков? Пусть также проверит, нет ли где-то признаков утечки токсического вещества — жидкого или газообразного, и его проникновения в систему жизнеобеспечения. Все эти пробы желательно как можно скорее доставить в герметичной упаковке патофизиологу Мерчисон для анализа.
— Будет сделано, — отозвался Флетчер. — Чен, вы все слышали?
— Да, сэр, — ответил бортинженер и добавил: — Отсутствующего члена экипажа я пока не обнаружил, доктор. Приступаю к осмотру самых маловероятных мест.
Конвей еще не снял шлем, и потому Мерчисон слышала этот разговор и через динамики палубного коммуникатора, и через наружный динамик скафандра Конвея. Она раздраженно проговорила:
— Есть два вопроса, доктор. Знаете ли вы, что с нашими пациентами, и если знаете, то, быть может, это как-то связано с тем, что вы почему-то не снимаете шлем и не разговариваете с нами нормально?
— Не уверен, — ответил Конвей.
— Видимо, — проворчала Мерчисон, повернув голову к Доддсу, — ему не нравятся мои духи.
Конвей насмешку проигнорировал и обвел взглядом помещение. Пока он помогал Нэйдрад раздевать офицера и обследовал его, Мерчисон и Доддс успели снять скафандры со всех остальных пациентов и теперь ждали дальнейших распоряжений. Приликла уже выполнял не высказанное Конвеем распоряжение, порхая над первыми двумя пациентами, — он был не только эмпатом, но и прекрасным врачом, и потому всегда делал только то, что надо. В конце концов Конвей сказал:
— Если бы не высокая температура и не тяжесть всех симптомов, я бы сказал, что перед нами — респираторная инфекция с сопутствующей тошнотой, вызванной скорее всего заглатыванием инфицированной слизи. Однако резкое и тяжелое начало болезни заставляет меня усомниться в таком диагнозе.
Но шлем я не снял не поэтому, — продолжал он. — Поначалу причин для этого не было. А вот теперь я полагаю, что и вам с лейтенантом Доддсом неплохо было бы надеть шлемы. Это станет средством индивидуальной самозащиты, хотя предосторожность может оказаться и излишней.
— Или запоздалой, — уточнила Мерчисон и надела шлем от легкого скафандра, снабженный шлангом, баллоном с воздухом и ремнями. В итоге ее рабочий костюм сразу превратился в защитный. Теперь она была изолирована от воздействия любых вредных факторов внешней среды, кроме самых зловредных и едких атмосфер. Доддс с заметной поспешностью загерметизировал свой шлем.
— Пока мы не доставим пациентов в госпиталь, — продолжал Конвей, — лечение будет проводиться поддерживающее. Приступим к компенсации потери жидкости путем внутривенного введения физраствора, будем снижать рвотный рефлекс, постараемся сбить температуру. Пожалуй, больных следует иммобилизировать, дабы они не сорвали датчики. Всех пациентов следует разместить в кислородных палатках. Думаю, их состояние может ухудшиться. Надо подготовиться к тому, что придется использовать аппаратуру для искусственной вентиляции.
Он немного помолчал, а когда посмотрел на Мерчисон, то понял, что тревогу, отразившуюся в его взгляде, до какой-то степени скрыла лицевая пластина шлема, а также динамик, немного исказивший его голос.
— Изоляция, вероятно, не потребуется, — продолжал он. — Данные симптомы вполне могут быть связаны с вдыханием или проглатыванием ядовитого вещества — какого именно, пока неизвестно. Уверенности нет, а за то ограниченное время, которым мы располагаем, и не имея нужного оборудования, мы ничего не выясним. Как только мы установим, что случилось с отсутствующим членом экипажа, мы доставим пациентов в госпиталь, а сами займемся тщательным…
— Пока мы ждем, — вмешалась Мерчисон, голос и черты лица которой теперь также были искажены шлемом и динамиком, — мне бы хотелось все-таки выяснить, что за болезнь их поразила и почему она поразила всех, кроме одного.
— Для этого может не хватить времени и… — проговорил Конвей, но тут же умолк — из динамиков палубного коммуникатора послышался голос бортинженера:
— Капитан, Чен на связи. Я нашел расписание вахт, сэр, и сверил его со списком всех, кто переправлен на «Ргабвар». Оказывается, отсутствует военный хирург, лейтенант Сазерленд, так что догадка доктора была верна. Но его тела здесь нет. Я обшарил весь корабль, но на борту его не нашел. Тут еще кое-чего не хватает. Нет переносных аудио— и видеосамописцев, личных магнитофонов членов экипажа, видеокамер, контейнеров с багажом. Одежда и личные вещи членов экипажа болтаются в невесомости в каютах — так, словно разбросаны в спешке.
Исчезли практически все баллоны с воздухом. В реестре оборудования указано, что тяжелые скафандры членов экипажа взяты со склада некоторое время назад. Только скафандр корабельного врача не зарегистрирован в складской ведомости и отсутствует. Отсутствует также портативная шлюзовая камера.
Область отсека управления сильно пострадала. Полной уверенности у меня нет, но впечатление такое, будто бы тут шла подготовка к прыжку через гиперпространство в автоматическом режиме. Показатели приборов в энергетическом отсеке, который не пострадал при столкновении, подтверждают мое предположение. Я бы рискнул высказать такую идею: экипаж «Тенельфи» пытался уйти от брошенного звездолета из-за того. что такая большая масса металла могла бы вызвать искажения в расчетной траектории прыжка, но в результате произошло столкновение.
Я взял пробы для патофизиолога Мерчисон. Прикажете возвращаться, сэр?
— Подождите, — ответил Флетчер. — Вы слышали сообщение Чена, доктор? Будут ли у вас еще распоряжения для бортинженера, прежде чем он покинет «Тенельфи»?
— Да, — сказал Конвей. — Из чистой предосторожности попросите его не снимать шлем, когда он вернется.
Капитан и Чен продолжали переговоры, а Конвей пытался понять, в чем же причина странного поведения корабельного врача «Тенельфи». Хирург-лейтенант Сазерленд в обращении с пострадавшими членами экипажа продемонстрировал высокий профессионализм. Не по своей вине он не смог передать более связное сообщение, хотя и пытался это сделать, а затем не без труда вручную запустил аварийный маяк. Сазерленд представлялся Конвею разумным человеком, трудягой, которого не так-то просто вогнать в панику. Судя по всему, врач был и не из тех, кто мог погибнуть в результате какой-то нелепой случайности, собственной неосторожности. Вряд ли бы также такой человек исчез, не оставив хоть какой-то записки.
— Если он не в свободном дрейфе, если его нет на борту «Тенельфи», — неожиданно проговорил Конвей, — остается одно-единственное место, где его можно искать. Вы могли бы высадить меня на брошенный звездолет, капитан?
Зная о том, как печется Флетчер о своем корабле, Конвей ожидал какого угодно ответа — от резкого «нет» до многословного взрыва эмоций в ответ на одно лишь предположение о такой возможности. Но вместо этого он получил ответ такого сорта, какой обычно дают опытные инструкторы учащемуся-недоумку. Лекция была прочитана на столь унизительно элементарном языке, что если бы Конвея не отделяли от Флетчера пять палуб, он бы, пожалуй, рискнул сдвинуть лицевую пластину и плюнуть капитану в физиономию.
— Я не вижу причин, доктор, зачем бы отсутствующему офицеру понадобилось покидать «Тенельфи», в то время как разумнее всего было бы остаться с товарищами и ожидать прихода помощи, — вот так начал свою нотацию капитан. Затем он напомнил Конвею о том, что времени у них мало и терять его зря не стоит. Нужно было как можно скорее госпитализировать заболевших членов экипажа, и к тому же «Тенельфи», брошенный звездолет и «Ргабвар» все быстрее притягивало к солнцу звездной системы. Через двое суток на борту «Ргабвара» должно было стать ощутимо жарко, а через четверо могла расплавиться обшивка звездолета-неотложки. Кроме того, по мере приближения к зловредной звезде все более и более проблематичным становилось безопасное осуществление прыжка в гиперпространство.
Мало этого: «Тенельфи» и «Ргабвар» в данный момент были состыкованы, что позволяло «Ргабвару» расширить гиперпространственную оболочку и включить в нее пострадавший корабль, который можно было доставить к госпиталю как вещественное доказательство для последующих исследований причин столкновения. При том, что корабли были состыкованы, осуществление точного маневрирования, необходимого для подруливания к брошенному звездолету, значительно осложнялось — точнее говоря, оно было попросту невозможно, и если бы Флетчер попробовал осуществить таковое маневрирование, «Ргабвар» могла постичь та же судьба, что и «Тенельфи». Кроме того, сами размеры звездолета-скитальца…
— Первоначально этот корабль имел сферическую форму, — продолжал капитан, и на мониторе, установленном на медицинской палубе, появилось изображение чужого звездолета. — Его диаметр — четыреста метров. В некоторых отсеках сохранилось остаточное давление и энергия. Но экипаж «Тенельфи» ранее сообщал об отсутствии живых существ на борту…
— Теперь на борту этой посудины может находиться Сазерленд, капитан.
Флетчер так выразительно вздохнул, что из динамика посыпались шелестящие звуки, а затем снова донесся ровный, сдержанный, занудный голос капитана:
— Результаты исследования, проведенные экипажем «Тенельфи», надежнее наших, доктор. Заключение о наличии живых существ на борту — это результат большого числа замеров с помощью датчиков. К этим замерам относятся определение типа и распределения источников энергии, выявление вибрации, связанной с работой механических устройств в системе жизнеобеспечения, измерение давления и температуры внутри обшивки, обнаружение системы связи и освещения, и еще множество более тонких методов. Мы с вами отлично понимаем, что многим инопланетянам требуются сверхнизкие температуры, да и видят они порой совсем в других частотах спектра, но все же их присутствие намного легче обнаружить через посредство обнаружения систем жизнеобеспечения.
Но сейчас, — продолжал капитан, — я не могу с уверенностью заявить, был ли внутри этой посудины хоть кто-то живой. Из-за близости к солнцу обшивка корабля раскалилась настолько, что уловить разницу температур под ней нет никакой возможности, а показания прочих датчиков будут сильно искажены, поскольку имеет место тепловое расширение всей структуры звездолета. Помимо всего прочего, корабль очень велик. Его обшивка настолько изрешечена метеоритами, что Сазерленд мог проникнуть внутрь где угодно. И откуда же вы намерены начать его поиск?
— Если он там, — сказал Конвей, — он сам даст нам знать, где его искать.
Капитан несколько секунд помолчал, и Конвею, хоть он и разозлился не на шутку за то, что Флетчер разговаривал с ним в такой манере, все-таки стало его жалко. И действительно: дилемма перед капитаном встала нешуточная. На самом деле ни Флетчеру, ни Конвею не хотелось покидать место катастрофы, не выяснив судьбу хирурга-лейтенанта Сазерленда. Но нужно было подумать и о здоровье остальных членов экипажа. Ответственность за их здоровье целиком и полностью лежала на Конвее, а ответственность за безопасность «Ргабвара», само собой, — на Флетчере.
При том, что все три корабля с опасным ускорением двигались в сторону ближайшего солнца, время для поисков пропавшего офицера было резко ограничено, а капитану вовсе не хотелось бросать Старшего врача Главного Госпиталя Сектора Конвея на каком-то дырявом корабле вместе с медиком Корпуса Мониторов. Не хотелось Флетчеру также рисковать и отправлять с Конвеем кого-то из своих офицеров: если бы с кем-то из экипажа «Ргабвара» что-то стряслось, у Флетчера проблем стало бы еще больше. Вероятно, прыжок через гиперпространство совершить удалось бы, но все же риск значительно бы возрос, а отсрочка старта могла бы пагубно сказаться на здоровье пациентов.
Из динамика донесся очередной сокрушенный вздох. Флетчер проговорил:
— Хорошо, доктор, вы можете приступить к поискам хирурга-лейтенанта. Доддс, включайте телескоп. Нужно найти признаки недавнего проникновения внутрь брошенного корабля. Лейтенант Чен, прошу вас на время забыть о пробах для патофизиолога Мерчисон. Срочно возвращайтесь в энергетический отсек. Мне нужно ускорение для маневрирования через пять минут. Доктор, я буду совершать круговой облет корабля в горизонтальной плоскости на расстоянии в полмили. Поскольку период вращения корабля составляет сорок две минуты, это позволит нам осмотреть его обшивку четырежды. Хэслэм, поработайте, как сумеете, с датчиками и попытайтесь просветить доктора относительно того, что собой представляет внутренний интерьер этого дырявого шара.
— Благодарю вас, — ответил Конвей.
Доддс помог Мерчисон перенести одного из пациентов в кислородную палатку, извинился и поспешил в отсек управления.
Конвей смотрел на экран монитора, где красовалось изображение брошенного звездолета. Одна его половина была непроницаемо черной, вторая — ослепительно яркой, местами обезображенной воронками и трещинами. Конвей, помогая коллегам облеплять пациентов биодатчиками, время от времени поглядывал на экран. Увеличившись, гигантский шар начал поворачиваться по вертикальной оси. Вдруг он исчез с экрана, и появилось его схематическое изображение.
Оно представляло собой шар в разрезе. Палубы шли концентрическими кругами к центру, ядру шара. Ближе к центру находилось несколько отсеков, помеченных разными оттенками зеленого цвета, а непосредственно рядом с обшивкой в одном месте находился обширный, квадратной формы отсек, помеченный красным. Тонкие красные линии соединяли этот отсек с зелеными отсеками в центре шара.
— Доктор, Хэслэм на связи. Передаю вам составленную с помощью датчиков схему шарообразного звездолета в разрезе. Подробностей, простите, маловато, и многое сделано наугад…
Хэслэм рассказал Конвею о том, что такие шарообразные корабли были популярны лет сто назад, когда основная проблема космического судостроения заключалась в создании максимума пространства для жизни экипажей. Перемещение внутри корабля осуществлялось по вертикали. Отсек управления располагался впереди, а реактор и двигатели, обозначенные красным цветом, — на корме. Звездолет мог довольно-таки быстро вращаться вокруг вертикальной оси, что обеспечивало наружные палубные уровни ближе к центру искусственной гравитацией даже тогда, когда корабль двигался с ускорением.
Хэслэм не мог точно сказать, одну ли аварию потерпел этот звездолет или аварий было несколько, но как бы то ни было, в данный момент область отсека управления была напрочь опустошена и лишена наружной обшивки. В итоге вертикальное вращение шара составляло теперь всего лишь жалкую долю от потребного. Реакторы, обеспеченные мощной защитной броней, не пострадали.
Живых существ на корабле не осталось, но ближе к центру сохранилось несколько отсеков, где имелись воздух и энергия. Вероятно, там какое-то время могли бы продержаться оставшиеся в живых. Эти отсеки были помечены зеленым цветом. Хэслэм добавил, что в некоторых из этих отсеков атмосфера представляет собой смягченный вариант вакуума, но в других, пожалуй, еще смогли бы дышать те существа, которые построили этот корабль.
— А есть хоть какая-то вероятность?.. — начал и не договорил Конвей.
— Живых там нет, доктор, — решительно прервал его Хэслэм. — Экипаж «Тенельфи» сделал вывод о том, что корабль брошен и дрейфует по космосу без управления. Катастрофа, вероятно, случилась пару сотен лет тому назад. Если кто и выжил, они бы столько не прожили.
— Да, конечно, — вздохнул Конвей.
Но зачем же туда направился Сазерленд?
— Капитан, говорит Доддс. Похоже, я кое-что нашел, сэр. Сейчас войдем в зону, освещенную солнцем. Даю полное увеличение.
На мониторе появился небольшой участок поверхности шарообразного звездолета с черной, с рваными краями дырой, уводящей в недра корабля. Рядом с этой дырой на обшивке темнело коричнево-желтое пятно.
— Похоже на смазку, сэр, — сказал Доддс.
— Согласен, — отозвался капитан и тут же спросил: — Но зачем ему было пользоваться смазкой, а не флюоресцентной зеленой краской, специально предназначенной для нанесения меток?
— Возможно, смазка просто оказалась под рукой, сэр.
Флетчер оставил ответ Доддса без внимания, тем более что вопрос был, по большому счету, риторическим.
— Чен, — торопливо проговорил он, — подойдем к шару на сто метров. Хэслэм, подготовьте гравилучевые установки на случай, если я просчитаюсь и нас понесет на эту… калошу. Доктор, боюсь, что в сложившихся обстоятельствах я не смогу отправить с вами кого-то из офицеров, но думаю, вы без проблем сумеете пролететь сто метров. Только там, внутри, надолго не задерживайтесь.
— Понимаю, — ответил Конвей.
— Отлично, доктор, будьте готовы к выходу через пятнадцать минут. Захватите с собой запасные баллоны с воздухом, воду и то, что сочтете нужным из медицинского инвентаря и лекарств. Надеюсь, вы найдете Сазерленда. Удачи вам.
— Спасибо, — отозвался Конвей и стал гадать, какое же лекарство может потребоваться врачу — вроде бы с физической точки зрения здоровому, но повредившемуся психикой настолько, что он отправился исследовать брошенный звездолет-скиталец. Относительно себя Конвей особых сомнений в собственных потребностях не испытывал: он только увеличил продолжительность работы системы жизнеобеспечения своего скафандра до сорока восьми часов. К концу этого срока «Ргабвар» должен был стартовать к госпиталю, независимо от того, нашел бы Конвей Сазерленда или нет.
В то время как Конвей проверял исправность запасных баллонов с воздухом, к нему подлетел Приликла и уселся рядом на стену. Ножки маленького эмпата, прижатые присосками к белому пластику, сильно дрожали — так, будто бы на цинрусскийца действовал мощный поток эмоционального излучения. Но когда Приликла заговорил, Конвей очень удивился. Эмоция принадлежала самому эмпату. Приликла был напуган.
— Позволь мне высказать предложение, друг Конвей, — робко проговорил он. — Работа по обнаружению существа по имени Сазерленд пойдет быстрее и успешнее, если с тобой отправлюсь я.
Конвей представил себе металлические дебри под изодранной обшивкой шара-скитальца, подумал о том, сколько там возможностей повредить скафандр, про всякие другие опасности, о которых они пока даже не догадывались. Он гадал: что же стряслось с пресловутой цинрусскийской трусостью — главной характеристикой выживания представителей этой хрупкой, уязвимой расы.
— Ты хочешь лететь со мной? — недоверчиво переспросил Конвей. — Ты сам предлагаешь мне свою помощь?
Приликла смущенно ответил:
— Твое эмоциональное излучение отражает смятение чувств, друг Конвей, но в целом его картина для меня лестна. Да, я отправлюсь с тобой и использую свой эмпатический дар для поисков Сазерленда. Если он еще жив, мы найдем его. Но ты хорошо знаешь, что я храбростью не блещу и потому оставляю за собой право уклониться от поисков в тот момент, когда сочту, что риск для меня слишком велик.
— Ты меня утешил, — улыбнулся Конвей. — А то я уж было усомнился в твоем психическом здоровье.
— Знаю, — ответил Приликла и принялся укомплектовывать всем необходимым собственный скафандр.
Они должны были выйти наружу через небольшой люк ближе к носу, поскольку главным люком «Ргабвар» был пристыкован к «Тенельфи». Несколько нестерпимо долгих минут им пришлось слушать, как капитан Флетчер вслух высказывает свои тревоги на предмет складывающейся ситуации. Но вот наконец Приликла и Конвей оказались снаружи. Впереди подобно гигантской дырявой стене простиралась обшивка шарообразного звездолета. Из-за немыслимого числа воронок, дыр и трещин даже впечатление того, что это шар, исчезало. А когда врачи отделились от «Ргабвара» и полетели к брошенному кораблю, перспектива вдруг разительно изменилась, и вместо вертикальной стены перед Конвеем и Приликлой предстало нечто наподобие здоровенной металлической планеты, где им предстояло совершить высадку. Позади остались два состыкованных звездолета.
Конвей обнаружил, что вести путь к месту на обшивке, помеченному смазкой, намного легче, чем держать в узде собственные эмоции, всколыхнувшиеся при мысли о том, что ему предстоит побывать на одном из легендарных древних звездолетов. Скорее всего эмоции Конвея не должны были слишком сильно огорчать Приликлу, поскольку эмпатом владели похожие чувства. Вот только у цинрусскийца просто физически не могло возникнуть таких проявлений сильных чувств, как «гусиная» кожа или волосы, вставшие дыбом.
Приликла и Конвей летели к одному из тех гигантских звездолетов, которые некогда, в годы до изобретения гипердрайва, перевозили колонистов с родных планет к другим звездным системам. Все расы в Галактической Федерации, владевшие техникой для межзвездных полетов, прошли через эру строительства подобных кораблей — Мельфа, Илленсия, Тралта, Кельтия и Земля и еще десятки цивилизаций в промежутке между освоением межпланетных перелетов на кораблях с химическим и ядерным топливом и переходом к практически мгновенным полетам через гиперпространство выпускали в космос вот такие гигантские шары — нечто вроде коробочек с семенами.
Когда же спустя несколько десятилетий или столетий вышеупомянутые цивилизации изобрели гипердрайв или переняли этот способ передвижения у других существ, вступив в нарождающуюся Галактическую Федерацию, они предприняли поиск этих гигантов, летавших со скоростью, уступавшей скорости света. Большая их часть была обнаружена и спасена через несколько десятков или сотен лет после запуска.
Все это стало возможным из-за того, что курсы следования кораблей-гигантов были точно известны и их местоположение в любое конкретное время можно было без труда определить с помощью компьютера. При том условии, что за время полета не происходило никаких психологических катастроф — а некоторые происшествия такого рода на кораблях-гигантах потом еще долго являлись спасателям в кошмарных снах, — колонисты оказывались на месте назначения через несколько дней после старта. Конвей знал о том, что последние из найденных шаров-гигантов были разобраны, их двигатели и реакторы — сохранены. Некоторые звездолеты этого типа, правда, были превращены в жилье для персонала, занятого сооружением космических станций, но это было более шестисот лет назад.
Этот же корабль оказался одним из тех, который не обнаружили в пору изобретения гипердрайва. То ли по чистой случайности, то ли в связи с какой-то поломкой он сбился с курса и стал тем семенем, которому было не суждено лечь на плодородную почву.
Врачи молча опустились на обшивку шара. Шар вращался, хоть и медленно, и Конвею пришлось включить магниты на подошвах и перчатках, дабы его не отнесло в сторону. Приликла для этой же цели использовал антигравитационное устройство и магнитные подушечки, прикрепленные ко всем его шести тоненьким лапкам. Затем они осторожно перебрались через край отверстия в обшивке и спрятались от прямых солнечных лучей. Конвей немного подождал, дал глазам привыкнуть к темноте, после чего включил фонарь на шлеме.
Впереди метров на тридцать тянулся извилистый проход, сам собой образовавшийся посреди металлических завалов. Под ногами обнаружился удлиненный лист стали с зелеными люминесцентными метками и пятном смазки.
— Если офицеры с «Тенельфи» оставили там метки, — сказал Флетчер, когда Конвей сообщил ему о своей находке, — поиски Сазерленда, вероятно, дадут результат скорее. Если, конечно, он не уклонился с того пути, на котором стоят метки. Но есть и другая проблема, доктор. Чем глубже вы будете забираться в недра этого дырявого шара, тем хуже будет наша с вами радиосвязь. У нас тут энергии побольше, чем у вас в скафандрах, поэтому вы нас слышать будете еще долго после того, как мы перестанем слышать вас. Как вы понимаете, я говорю о голосовых сообщениях. Если вы включите свой радиопередатчик даже в самой середине корабля, мы все равно засечем сигнал в виде шипения или взрыва статического электричества, и вы тоже. Так что даже в то время, когда мы лишимся возможности переговариваться друг с другом, будьте так добры, включайте передатчик каждые пятнадцать минут, дабы мы знали, что вы живы. Мы будем вам отвечать.
Можно также отправлять сообщения посредством долгих и коротких вспышек статического электричества. Этот древний метод до сих пор применяется в экстремальных ситуациях. Вы знаете азбуку Морзе?
— Нет, — ответил Конвей. — Но сигнал «SOS» послать сумею.
— Надеюсь, вам не придется его посылать, доктор.
Идти по размеченному проходу посреди завалов оказалось делом непростым и опасным. Судя по остаточному вращению шара, Конвей и Приликла вроде бы пробирались к его центру, но глаза и прочие органы чувств подсказывали Конвею, что он спускается вниз. Когда они с Приликлой добрались до очередного пятна смазки, то увидели впереди еще одно такое пятно, намного глубже, и при этом проход имел крутой поворот, благодаря которому можно было обойти крупный завал. Затем, по той же самой причине, проход резко вилял в противоположную сторону. Вот таким зигзагом Конвей и Приликла продвигались к центру корабля.
Приликла двигался впереди, дабы Конвей его случайно не раздавил. Шесть лапок цинрусскийца торчали из шарообразной защитной оболочки (прочный панцирь защищал их от пагубного воздействия вакуума), и из-за этого Приликла был похож на жирного металлического паука, грациозно и осторожно пробирающегося по огромной чужой паутине. Лишь раз магнитные подушечки на лапках Приликлы соскользнули, и он начал падать на Конвея. Конвей инстинктивно вытянул руку, но опомнился и успел вовремя отдернуть ее. Ухвати он цинрусскийца за лапку, он бы ее, пожалуй, оторвал. Приликла пролетел мимо, однако далеко его не отнесло: он включил двигатели своего скафандра, после чего они с Конвеем продолжили долгий и медленный путь.
Как раз перед тем, как связь с «Ргабваром» стала практически невозможной, Флетчер сообщил о том, что прошло уже четыре часа, и поинтересовался, уверен ли Конвей в том, чем занимается — идет по проходу, размеченному офицерами «Тенельфи», ранее обследовавшими заброшенный звездолет, или все-таки ведет поиск Сазерленда. Конвей взглянул на пятнышко люминесцентной краски впереди, на блямбу смазки рядом с этим пятнышком и ответил, что уверен — да, он один идет по следу Сазерленда.
«Я чего-то не вижу, — сердито подумал он. — Не понимаю чего-то такого, что у меня прямо под носом!»
Чем дальше Конвей и Приликла забирались внутрь корабля, тем плотнее становились завалы на их пути, но центробежная сила, возникавшая вследствие вращения шара, уменьшилась, и потому теперь здоровенные листы обшивки, сорванная с мест мебель и всякие прочие обломки и вещи плавно проплывали мимо врачей. Лучи фонарей выхватывали из мрака и еще кое-что: обрывки, куски органического материала — вероятно, останки членов экипажа или домашних животных, погибших при катастрофе столетней давности. Однако заниматься сбором органических останков, их отделением от металлических обломков Конвей и Приликла не собирались — это было бы непростительной тратой времени. Какое бы сильное любопытство ни владело обоими медиками, как ни интересовало их, что за существа летели на этом корабле, главное для них было найти Сазерленда.
Прошло чуть меньше семи часов. Приликла и Конвей оказались в области тех уровней, где обломков стало поменьше, хотя и тут все было перекорежено порядком. Это радовало, поскольку Приликла теперь то и дело натыкался на переборки просто от слабости, а Конвей, того и гляди, был готов начать зевать во весь рот.
Он остановился и спросил у эмпата, не ощущает ли тот чьего-либо эмоционального излучения помимо его, Конвея, собственного. Приликла ответил отрицательно и даже извиняться не стал — настолько он был изможден. Затем Конвей услышал отрывистое шипение в наушниках и ответил тремя короткими нажатиями кнопки передатчика. После паузы он повторил сигнал еще и еще раз.
Он надеялся на то, что капитан его поймет, а он, передав трижды букву «С», пытался дать понять Флетчеру, что они с Приликлой намереваются спать.
Следующий этап пути дался медикам легче. Теперь они просто шли по практически не пострадавшим палубам, взбирались по широким пандусам или более узким лестницам к центру корабля. Лишь один раз им пришлось замедлить ход и обойти пробку завалов, которые, судя по всему, были созданы крупным метеоритом, на небольшой скорости влетевшим внутрь звездолета. А через несколько минут Конвей и Приликла обнаружили первый люк, ведущий во внутренние отсеки.
Люком это сооружение можно было назвать лишь весьма приблизительно. По всей вероятности, уцелевшие члены экипажа или пассажиры гигантского звездолета соорудили его после катастрофы. Здоровенный металлический куб был приварен к герметичной двери и снабжен весьма примитивным механизмом для открывания и закрывания. Оба замка оказались отпертыми, и отперты были, судя по всему, давно, поскольку помещение, располагавшееся сразу же за дверью, было наполнено обрывками каких-то растений, которые, стоило к ним прикоснуться, рассыпались пылью.
Конвею вдруг стало зябко при мысли об этом огромном корабле, тяжко, но не смертельно раненном множеством метеоритов, ослепленном, но не окончательно бессильном, где горстки выживших мостятся на крошечных островках света и тепла. Но и на этих островках воздуха становилось все меньше и меньше… И все же уцелевшие хозяева корабля не сидели сложа руки. Они водрузили здесь люки, благодаря которым могли странствовать с островка на островок, сотрудничать в деле жизнеобеспечения. Это дало им возможность какое-то время продержаться.
— Друг Конвей, — обратился к спутнику Приликла, — твое эмоциональное излучение с трудом поддается анализу.
Конвей нервно рассмеялся.
— Знаешь, — признался он, — я себе все твержу, что не верю в призраков, но при этом сам себе не очень верю.
Они обошли вокруг гидропонного зала — так надо было поступить согласно меткам — и потом примерно через час вошли в коридор, совершенно целый, где только на потолке и в полу зияли две большие дыры с рваными краями. Здесь, как ни странно, оказалось не так темно, как в пройденных спутниками помещениях, и они выключили свои фонари.
Из одной дыры струился тусклый свет. Когда Приликла и Конвей подошли к ее краю и заглянули в нее, то увидели крошечный кружочек солнечного света на самом дне. Через несколько секунд свет исчез, а еще через несколько появился снова, а потом темнота вновь стала непроницаемой.
— Ну вот, — с облегчением проговорил Конвей, — теперь мы хотя бы знаем короткий обратный путь. Но если бы мы оказались здесь в неправильное время, когда солнце не светило…
Он умолк, думая о том, что на самом деле им очень-очень повезло, а в самое ближайшее время могло повезти еще больше, потому что в конце коридора находился еще один шлюзовый люк. Он был помечен и люминесцентной краской, и здоровенной кляксой коричневой смазки. Наружная крышка люка была прочно закрыта, а это означало, что за дверью поддерживается давление воздуха.
Приликла задрожал от собственного волнения, да и от волнения Конвея тоже, когда тот принялся возиться с механизмом открывания люка. Пришлось на какое-то время прервать работу — затрещало в наушниках, и Конвей вынужден был ответить. Но и после ответа в наушниках снова послышалось шипение.
— Наш капитан не очень-то терпелив, — раздраженно проговорил Конвей. — Мы отсутствуем всего тридцать восемь часов, а он сказал, что у меня — двое суток… — Он немного помолчал, затаил дыхание и прислушался к слабому, беспорядочному шипению. Теперь, когда они с Приликлой забрались в самую сердцевину корабля, треск статического электричества в наушниках стал совсем слабеньким, еле различимым. Собственное дыхание и то звучало громче. Трудно было определить, когда шипение начиналось, когда заканчивалось, но через некоторое время Конвей все же уловил в сигналах определенную закономерность. Три короткие вспышки статического электричества. Пауза. Три долгие вспышки. Пауза. Три короткие вспышки, еще более долгая пауза, а потом все сначала. Это был сигнал бедствия, «SOS».
— С кораблем ничего не могло случиться, — стал вслух размышлять Конвей. — Это было бы странно. Значит, что-то с пациентами. Как бы то ни было, нас просят вернуться, и я бы сказал, что дело срочное.
Приликла припал к стенке рядом с крышкой люка и несколько секунд не отвечал. Наконец он сказал:
— Прошу прощения за кажущуюся невежливость, друг Конвей. Я отвлекся. Я ощущаю присутствие за этой дверью разумного существа — правда, его эмоциональное излучение очень слабое.
— Сазерленд! — вырвалось у Конвея.
— Думаю, да, друг Конвей, — ответил Приликла и сочувственно затрепетал в ответ на вставшую перед Конвеем дилемму.
Где-то, всего в нескольких сотнях футов находился пропавший офицер с «Тенельфи», медик — в каком состоянии, неизвестно, но скорее всего живой. Даже с помощью Приликлы на его поиски ушло бы никак не меньше часа. Конвею отчаянно хотелось найти и спасти этого человека, и не только ради него самого, но потому, что он понимал: только Сазерленд сумеет объяснить, что случилось на «Тенельфи» с его товарищами. Но и сам Конвей, и Приликла зачем-то срочно были нужны на «Ргабваре». Флетчер ни за что не послал бы сигнала «SOS» просто так.
Итак: если с кораблем все было в порядке, значит, что-то стряслось с пациентами. Вероятно, их состояние резко ухудшилось, а это создавало значительные сложности для Мерчисон и Нэйдрад — двух существ, которые бы без причины не запаниковали и ни за что не согласились бы на то, чтобы их коллег отозвали с важного задания. «Но, — вдруг подумал доктор, — вероятно, их пока мог бы устроить и один коллега — тем более что чуть позже они обрели бы сразу двоих, в том числе Сазерленда, который больше знал о заболевании, поразившем его соратников, чем медики с неотложки».
Приликла перестал трястись, как только Конвей принял решение.
— Доктор, — сказал Конвей, — нам нужно разделиться. Нас срочно требуют на «Ргабвар», а может быть, им просто нужно с нами срочно переговорить. Не мог бы ты отправиться коротким путем на противоположную сторону, Приликла? Выясни, что там стряслось, и дай, какие сумеешь, рекомендации. Но не покидай другого края этого туннеля хотя бы час после того, как выберешься на обшивку. Как только ты там окажешься, тебя заметят с «Ргабвара», а я смогу видеть тебя с этого конца. Таким образом, мы сможем переговариваться.
Туннель прямой, никаких зигзагов, да и центробежная сила тебе поможет, так что через два часа ты уже будешь у цели, — продолжал Конвей. — За это время я почти наверняка разыщу Сазерленда и приступлю к его эвакуации. Это работа для меня, поскольку тут потребуются мышцы ДБДГ, а не цинрусскийская эмпатия и даже симпатия.
— Согласен, друг Конвей, — ответил Приликла и засеменил по коридору к отверстию в полу. — Редко я откликался на предложение с большей готовностью…
Первым, что удивило Конвея, когда он оказался по ту сторону люка, был свет. Он очутился в большом, просторном отсеке, который, судя по остаткам оборудования, закрепленного на стенах, потолке и полу, некогда был местом собраний и отдыха экипажа. Снаряды для занятий спортом в условиях невесомости, а также, вероятно, предназначенные для проведения соревнований, были самым грубым и примитивным образом переделаны в двойные гамаки. Лишь на нескольких участках зала, огороженных прозрачным пластиком, располагались растения, и некоторые из них оказались зелеными. Все остальное пространство вдоль стен и посередине было использовано под койки и прочую мебель, нужную в условиях невесомости. Все выглядело так, словно здесь, в этом огромном отсеке, собрались все двести существ, уцелевших после первого столкновения корабля с метеоритом (в том числе и дети), и, судя по всему, прожили здесь довольно долгое время. А еще Конвея поразило то, что, кроме мебели и предметов, которыми пользовались эти существа, от них не осталось ни следа. Куда же подевались тела давно умерших колонистов-неудачников?
Конвей почувствовал, что волосы у него на макушке встали дыбом. Он вывел полную громкость наружного динамика и крикнул:
— Сазерленд!
Ответа не последовало.
Конвей пролетел к противоположной стене, где заметил две двери. Одна из них была приоткрыта, за ней горел свет. Открыв дверь целиком, Конвей попал в корабельную библиотеку.
Дело было не только в том, что здесь к стенам и потолку были прикреплены стеллажи, на которых аккуратными рядами стояли книги и коробки с магнитофонными лентами, а на полу через равные промежутки были расставлены столики и аппараты для чтения микрофильмов. Дело было даже не в том, что в воздухе парили весьма современные кассеты и портативные магнитофоны, принадлежавшие офицерам с «Тенельфи». Слово «библиотека» было написано на двери, а на противоположной стене висела эмблема корабля, и под ней можно было прочесть его название. Глядя на эту знаменитую эмблему, Конвей вдруг понял все.
Он понял, почему «Тенельфи» попал в беду, почему офицеры стартовали со своего корабля на заброшенный древний звездолет, оставив на вахте только корабельного медика. Он понял и то, почему они так поспешно вернулись, почему заболели и почему теперь им мало кто (в том числе и он сам) могли помочь. Конвей теперь знал, почему хирург-лейтенант Сазерленд воспользовался смазкой вместо маркерной краски и какая проблема заставила доктора отправиться на этот загадочный древний корабль. А все это Конвей понял потому, что и эмблема, и название этого корабля фигурировали в учебниках истории как на Земле, так и на каждой из земных планет-колоний.
Конвей сглотнул подступивший к горлу ком, проморгался и, пятясь, вышел из библиотеки.
На другой двери висела табличка: «Кладовая спортивного инвентаря», но это название было зачеркнуто, а поверх красовалась надпись: «Изолятор». Открыв эту дверь, Конвей обнаружил, что помещение тоже освещено, но довольно тускло.
Вдоль стен по обе стороны от двери складские полки были переделаны в нары, и две койки были заняты. Тела, лежавшие на них, были обезображены — отчасти от недоедания, а отчасти оттого, что эти люди прожили всю жизнь в невесомости. В отличие от фрагментов тел, которые попадались Конвею и Приликле ближе к наружной обшивке корабля, эти трупы лежали не в вакууме, и потому процесс разложения сделал свое дело. Тем не менее этот процесс зашел не настолько далеко, чтобы невозможно было определить, что это тела ДБДГ, людей — старика и девочки, и что умерли эти двое всего несколько месяцев назад.
Конвей стоял и думал о путешествии, которое продолжалось почти семьсот лет, о последних оставшихся в живых, которые почти дожили до конца этого путешествия. Ему снова пришлось часто моргать — на глаза набежали слезы. Злясь на судьбу, он сделал еще несколько шагов и оказался около смотрового стола и шкафчика с инструментами. В дальнем углу его фонарь выхватил из темноты фигуру человека в скафандре. В одной руке человек держал квадратный предмет, а другой держался за открытую дверцу шкафчика.
— С… Сазерленд? — с трудом выговорил Конвей.
Человек вздрогнул и еле слышно ответил:
— Не надо так орать.
Конвей убавил громкость и затараторил:
— Рад видеть вас, доктор. Меня зовут Конвей, я из Главного Госпиталя Сектора. Нам нужно срочно переправить вас на корабль-неотложку. У них там проблемы и…
Он запнулся. Сазерленд не отпускал дверцу шкафчика. Конвей, стараясь говорить бодро и вдохновенно, продолжал:
— Я понимаю, почему вы воспользовались коричневой смазкой вместо зеленой краски, и я не снимал шлема. Мы знаем, что в других отсеках корабля сохранился воздух. Есть еще оставшиеся в живых? Нашли ли вы то, что искали, доктор?
Только тогда, когда они оба оказались за дверью изолятора, Сазерленд наконец заговорил. Он поднял лицевую пластину, протер ее запотевшую внутреннюю сторону и вяло проговорил:
— Слава богу, что еще кто-то помнит собственную историю. Нет, доктор, больше здесь никто не уцелел. Я осмотрел все отсеки, где остался воздух. В одном из них собраны несъедобные останки — похоже, здесь ближе к концу путешествия процветал каннибализм, и мертвецов складывали там… простите, где они были легко доступны. Нет, я не нашел то, что искал, — а искал я средство диагностики, а не лечения болезни. Все лекарства против этой хвори испортились несколько сотен лет назад… — Он помахал книгой, которую держал в руке, и продолжал: — Надо было прочитать тут кое-что. Шрифт мелкий, и пришлось поднять лицевую пластину, ноя предварительно увеличил давление внутри скафандра. По идее за счет этого возбудители воздушно-капельной инфекции должны были отлететь от меня.
Но только по идее. На самом деле, судя по всему, этого не произошло. Хирург-лейтенант Сазерленд подхватил ту же хворь, что и его товарищи. Он жутко вспотел, он щурился, глядя на свет, а из глаз у него текли слезы. Но ни делирия, ни бессознательного состояния пока не отмечалось. Пока.
Конвей сказал:
— Мы разыскали короткий путь для выхода. Ну, то есть относительно короткий. Как думаете — сможете ли вы с моей помощью пробраться по туннелю или мне стоит связать вас по рукам и ногам и толкать перед собой?
Сазерленд был очень слаб, но не желал, чтобы его связывали и толкали, пусть даже со всей заботой и осторожностью, вдоль по туннелю, где из стенок торчали искореженные, острые куски металла. И все же компромиссное решение было найдено: медики решили связаться друг с другом спиной к спине, и чтобы при этом Конвей перебирал по стенкам руками, а Сазерленд отталкивался от препятствий, которых Конвей бы не заметил. Они опустились в туннель и задвигались с очень приличной скоростью — то есть с настолько приличной, что вскоре увидели Приликлу, который не пролетел еще и половины пути. Всякий раз, когда туннель озаряло солнце, шарик скафандра крошки-эмпата был виден все ближе и ближе.
Непрерывное шипение сигнала «SOS» слышалось все громче, а потом вдруг внезапно прервалось. А еще через несколько минут крошечный черный кружочек защитного шарика Приликлы превратился в сверкающий диск — эмпат вылетел из туннеля наружу. Он сообщил, что «Ргабвар» и «Тенельфи» находились в зоне непосредственной видимости и что теперь можно будет без проблем переговариваться по радио. Конвей и Сазерленд услышали, как Приликла вызвал на связь «Ргабвар» и как затем — наверное, лет через десять, на фоне жуткого хрипа и скрипа послышался ответ с неотложки. Конвей и сам сумел различить кое-какие слова, поэтому суть сообщения, переданного ему Приликлой, его не поразила до глубины души.
— Друг Конвей, — сказал эмпат, и было слышно, что он изо всех сил старается смягчить реакцию на плохие новости, — говорила Нэйдрад. У всех землян-ДБДГ на борту, включая и патофизиолога Мерчисон, отмечаются точно такие же болезненные симптомы, как у офицеров с «Тенельфи», различной степени тяжести. Пока лучше других себя чувствуют капитан и лейтенант Чен, но состояние у обоих таково, что и им должен быть вот-вот предписан постельный режим. Нэйдрад срочно просит нашей помощи, а капитан говорит, что, если мы в ближайшее время не окажемся на борту, он стартует без нас. Лейтенант Чен вообще сильно сомневается относительно возможности старта — даже если бы не нужно было включать в нашу гиперпространственную оболочку «Тенельфи». Похоже, возникли дополнительные сложности в связи с близостью солнца данной звездной системы и тут нужен опытный астронавигатор, чтобы…
— Достаточно, — резко вмешался Конвей. — Скажи им, пусть бросят «Тенельфи»! Пусть проводят отстыковку, пусть избавятся от всех проб, которые Чен принес на борт для анализа. Ни в госпитале, ни в Корпусе Мониторов нам не скажут спасибо, если мы притащим хоть что-то, что побывало в контакте со звездолетом-скитальцем. Очень может быть, что и нас в госпитале не слишком рады будут видеть…
Он умолк, поскольку услышал, как Нэйдрад передает его пожелания капитану. Как только Флетчер начал отвечать, Конвей поспешно проговорил:
— Приликла, я хорошо слышу «Ргабвар», так что твоя помощь мне больше не нужна. Возвращайся на корабль как можно скорее и помоги Нэйдрад в уходе за пациентами. Мы покинем этот туннель через пятнадцать минут. Капитан Флетчер, вы меня слышите?
— Да, слышу, — ответил голос, совершенно не похожий на голос капитана.
— Прекрасно, — проговорил Конвей и вкратце поведал Флетчеру обо всем, что случилось с «Тенельфи», да и не только с «Тенельфи».
Обнаружение звездолета-скитальца в квартируемом районе Галактики стало приятным сюрпризом на фоне скучной, монотонной работы. Офицеры, свободные от несения дежурств, отправились на брошенный корабль, дабы осмотреть его и по возможности идентифицировать. Как на всех других кораблях-разведчиках, команда «Тенельфи» состояла из капитана, навигатора, связиста, бортинженера и медика, а остальные пятеро были инженерами-поисковиками, сменявшими друг друга на круглосуточных дежурствах.
Судя по рассказу Сазерленда, первые офицеры, взошедшие на борт брошенного звездолета, очень быстро определили его название, поскольку им на глаза попалась какая-то ведомость, снабженная эмблемой и названием корабля. В итоге весь экипаж «Тенельфи», включая капитана, в срочном порядке отправился на корабль-скиталец. Весь — кроме корабельного врача, которого сочли наименее нужным при проведении массового сбора информации.
Все дело было в том, что гигантский звездолет оказался «Эйнштейном» — самым первым кораблем, покинувшим Землю, и единственным из колоссов тех времен, который до сих пор не был найден. Многочисленные попытки его обнаружения предпринимались на протяжении нескольких веков, но «Эйнштейн» уклонился от намеченного курса, и в конце концов было решено, что вскоре после того, как этот звездолет покинул пределы Солнечной системы, с ним случилась какая-то ужасная катастрофа.
И вот наконец он был найден, свидетель первой отважной попытки человечества добраться до звезд нелегким путем. В те времена «Эйнштейн» был «первой ласточкой» в своем роде, вся техника таких полетов не была опробована, и даже не было известно наверняка, есть ли пригодные для обитания планеты в той системе, к которой он направлялся. Тем не менее экипаж «Эйнштейна» и его пассажиры — лучшие люди Земли, все равно решили лететь. Помимо всего прочего, «Эйнштейн» представлял собой часть истории техники, психологии и социологии, воплощение одной из величайших легенд звездоплавания. И вот теперь этот легендарный корабль несло к солнцу, и через неделю от него не осталось бы ровным счетом ничего. Так что было неудивительно, что на борту «Тенельфи» оставили только корабельного врача. Но даже он не понимал, что ситуация чревата какой-то опасностью, до тех пор, пока члены экипажа не начали один за другим возвращаться с «Эйнштейна» слабыми, вспотевшими, лихорадящими, близкими к горячечному бреду. Сазерленд сразу же отверг первые предположения Конвея о том, что болезнь экипажа вызвана радиацией, какими-то ядами или потреблением инфицированной пищи. Офицеры, возвращаясь с «Эйнштейна», рассказывали ему об условиях на заброшенном корабле и о том, как долго удалось прожить некоторым из его пассажиров.
На корабле сохранились не только бесценные записи о первой попытке Человека совершить полет к звездам, но и неведомое число самых разных микробов, которые отлично сохранились в тепле и в присутствии воздуха, вблизи от тел недавно умерших людей. Такие микробы существовали семьсот лет назад, и теперь у людей больше не было к ним иммунитета.
Заметив, что состояние товарищей быстро ухудшается, и понимая, что он им мало чем может помочь, Сазерленд настоял на том, чтобы все они надели тяжелые скафандры, дабы предотвратить перекрестное инфицирование — врач не был уверен в том, что все его спутники заразились одной и той же болезнью. Кроме того, скафандры не помешали бы на случай столкновения с «Эйнштейном». «Тенельфийцы» намеревались, совершив прыжок через гиперпространство, добраться в Главный Госпиталь Сектора, где им могли бы оказать квалифицированную медицинскую помощь.
Когда же столкновение (оно, судя по рассказу Сазерленда, было неизбежно, поскольку весь экипаж пребывал в полубессознательном, полубредовом состоянии) все же произошло, медик перетащил всех офицеров в отсек перед шлюзовой камерой, дабы все было готово к их срочной эвакуации. Затем он попытался отправить подпространственное радиосообщение и, не имея уверенности в том, что сообщение будет услышано, попробовал выбросить аварийный маяк. Однако механизм выброса маяка при столкновении повредился, и Сазерленду пришлось вручную вытолкнуть устройство из люка. Состояние его пациентов ухудшалось, и он вновь задумался о том, чем же им помочь.
Вот тогда-то он и решил отправиться на «Эйнштейн» лично и поискать лекарство там, где зародилась болезнь. Лекарство могло находиться в аптечке, той самой загадочной «ечке» из искаженного помехами сообщения. При том, что на борту «Тенельфи» катастрофически быстро падало давление, и из-за того, что все камеры и магнитофоны были брошены офицерами на «Эйнштейне», Сазерленд не мог оставить потенциальным спасателям более или менее связного предупреждения. И все же он постарался, как мог.
Он оставил на наружном люке «Тенельфи» пятно смазки, не предполагая, что аварийный маяк, сгорая, опалит смазку и пятно станет коричневым. Точно так же он пометил и свой путь внутри «Эйнштейна». Теперь уже мало кто помнил, да и Конвей вспомнил не сразу: во времена до начала космических полетов на мачтах кораблей, команда которых заболевала, вывешивали желтый флаг…
— Сазерленд обнаружил, что лекарство в изоляторе «Эйнштейна» давно просрочено, — продолжал Конвей, — но он нашел учебник медицины, где рассказывалось о нескольких заболеваниях со сходными симптомами. На взгляд доктора, мы имеем дело с одним из разновидностей вирусов гриппа, но в нашем случае, при утрате иммунитета к этой болезни, эти симптомы отличаются особой тяжестью, и потому прогноз выздоровления нельзя высказать с полной уверенностью. Поэтому я прошу вас записать все эти сведения для последующей передачи в Главный Госпиталь Сектора. Пусть там точно знают, что мы им везем. Вам же я советую подготовиться к автоматическому совершению прыжка через гиперпространство, если вы чувствуете себя недостаточно хорошо для того, чтобы…
— Доктор, — прохрипел Флетчер, — я тут как раз этим самым и занимаюсь. Как быстро вы можете оказаться на борту?
Конвей немного помолчал. Они с Сазерлендом осторожно выбрались из туннеля.
— Вижу «Ргабвар», — сказал Конвей. — Будем через десять минут.
А через пятнадцать минут Конвей уже снимал скафандр и форму с Сазерленда на медицинской палубе «Ргабвара», где к этому времени стало тесновато. Доктор Приликла, порхая, зависал в воздухе над каждым из пациентов по очереди и определял их состояние как на глаз, так и с помощью своего эмпатического органа. Нэйдрад доставила в палату лейтенанта Хэслэма, который потерял сознание на рабочем месте несколько минут назад.
Инопланетянам не стоило бояться земных болезнетворных микроорганизмов — даже таких, которые сохранялись семьсот лет, а не бредящим членам экипажа «Тенельфи» и «Ргабвара», а также Мерчисон оставалось только полеживать в кроватях и надеяться на то, что защитные силы их организмов найдут какой-то способ борьбы с противными врагами из далекого прошлого. Только Конвея инфекция не затронула — потому что то ли пятно смазки, то ли что-то в обрывках фраз и слов радиосообщения что-то включило в его подсознании и подсказало ему, что шлем снимать ни в коем случае нельзя.
— Ускорение до четырех g через пять секунд, — послышался из динамика голос Чена. — Искусственные компенсаторы гравитации включены.
Когда Конвей снова посмотрел на монитор, «Эйнштейн» и «Тенельфи» уже выглядели как крошечная двойная звезда. Конвей уложил Сазерленда поудобнее, установил капельницу и перешел к Хэслэму и Доддсу. Мерчисон он оставил напоследок, потому что с ней хотел пробыть подольше.
Невзирая на то что под колпаком носилок температура была пониженной, Мерчисон сильно вспотела, бормотала что-то бессвязное, мотала головой из стороны в сторону. Глаза ее были полуоткрыты, но, похоже, она не замечала Конвея. Видеть ее в таком состоянии было страшно, страшно было понимать, что сейчас она — тяжело больной человек, а не верный товарищ и сотрудница, уважаемая и любимая Конвеем еще с тех пор, как она пришла в госпиталь медицинской сестрой и работала в родильном отделении для ФГЛИ. В те славные годы Конвей был уверен в том, что все на свете хворобы можно вылечить с помощью портативного сканера и непоколебимой преданности профессии врача…
Но в Главном Госпитале Сектора, где любой санитар, очутившийся в больнице для представителей его сородичей, стал бы чуть ли не главным светилом медицины, все было возможно. Талантливая медсестра, имевшая большой опыт в лечении инопланетян, могла пройти через ряд повышений и стать одним из лучших патофизиологов в госпитале, а интерн, голова которого была полным-полна несуразных идей, мог в конце концов научиться уму-разуму. Конвей вздохнул. Ему хотелось прикоснуться к Мерчисон, утешить ее, приободрить, но Нэйдрад уже сделала для нее все возможное, и Конвею оставалось только смотреть и ждать. Состояние Мерчисон мало-помалу становилось таким же, как у офицеров с «Тенельфи».
Если все сложится удачно, их вскоре можно будет поместить в госпиталь, где им окажут более качественную и квалифицированную помощь. Флетчеру и Чену повезло в том смысле, что на момент доставки инфицированного экипажа «Тенельфи» капитан находился в отсеке управления, а Чен — в энергетическом отсеке, поэтому и заразились последними. К счастью, они пока чувствовали себя довольно сносно и могли управлять кораблем.
Или уже?..
На мониторе по-прежнему горели двойной звездочкой «Тенельфи» и «Эйнштейн», но вскоре стали неотличимы от других звезд. Но на самом деле сейчас на экране должна была показаться серая мгла гиперпространства. Конвей поймал себя на мысли о том, что ему бы сейчас лучше перестать ничего не делать для Мерчисон и попытаться сделать хоть что-то для капитана и Чена.
— Друг Конвей, — обратился к Конвею Приликла и вытянул переднюю лапку. — Не взглянешь ли ты на этого пациента, а потом на этого. Я чувствую, что они пришли в сознание и нуждаются в словесной поддержке со стороны представителя того же вида.
Десять минут спустя Конвей уже пробирался по центральной шахте наверх, к отсеку управления. Войдя в отсек, он услышал, как Флетчер и Чен переговариваются, называя какие-то цифры, но часто умолкают, просят повторить и перепроверить. Лицо у Флетчера было красное, все в капельках испарины, глаза слезились, а горячечный бред, похоже, принял форму тяжелой профессиональной мании. Капитан часто моргал, щурясь, таращился на дисплеи и зачитывал какие-то параметры для Чена. Тот, выглядя не лучше капитана, отзывался, сидя в кресле навигатора. Конвей оценил их состояние как врач и остался недоволен.
Он решительно заявил:
— Вам нужна помощь.
Флетчер обернулся, взглянул на Конвея красными слезящимися глазами и устало отозвался:
— Нужна, доктор, но не ваша. Вы видели, что стало с «Тенельфи», когда кораблем попытался управлять медик. Ухаживайте за своими пациентами, а нас оставьте в покое.
Чен утер пот со лба и извиняющимся тоном проговорил:
— Капитан просто хотел сказать, доктор, что за пять минут он никак не сумеет научить вас тому, чему сам обучался пять лет. Задержка прыжка связана с тем, что мы делаем все возможное, чтобы он получился верным с первого раза. На второй раз у нас может и не хватить сил. А еще капитан просит у вас прощения за дурные манеры — он себя отвратительно чувствует.
Конвей рассмеялся и сказал:
— Я принимаю его извинения. Но дело в том, что я только что поговорил с одним из пациентов с «Тенельфи», жертвой болезни, которую мы теперь смело можем считать одним из вариантов земного гриппа. Этот офицер заболел одним из первых, вместе с еще двумя членами первой поисковой партии. Теперь у него быстро нормализуется температура, так же как и еще у одного из пациентов. Думаю, вспышку гриппа семисотлетней давности мы сумеем без труда подавить с помощью поддерживающей терапии, хотя в госпитале, вероятно, будут настаивать на том, чтобы все мы какое-то время пробыли в карантине.
Между прочим, — добавил Конвей, — тот офицер, с которым я только что имел счастье беседовать, — навигатор с «Тенельфи», и состояние у него сейчас намного лучше, чем у вас двоих. Так нужна вам помощь или нет?
Чен и Флетчер уставились на Конвея так, будто он только что сотворил чудо или по крайней мере каким-то непостижимым образом был причастен к тому сложному механизму, посредством которого организм землян-ДБДГ боролся с вирусом гриппа. Конечно же, это было глупо. Конвей кивнул офицерам и вернулся на медицинскую палубу за навигатором с «Тенельфи». Он думал о том, что через две недели максимум все будут здоровы, кроме Приликлы и Нэйдрад, которым грипп вообще не грозил, и что тогда ему не придется обращаться с патофизиологом Мерчисон как с пациенткой.
Сразу же по возвращении в Главный Госпиталь Сектора и сам «Ргабвар», и все земляне на его борту были подвергнуты строжайшему карантину. В помещении в госпиталь им было отказано. Для Конвея, который не побывал в прямом контакте ни с офицерами с «Тенельфи», ни с заболевшей командой «Ргабвара», карантин был, можно сказать, двойным — в том смысле, что он был вынужден обитать внутри капсулы, имеющей форму фигуры человека и заполненной воздухом, не содержащим вирусов, то есть внутри своего скафандра. Кроме того, его в срочном порядке поместили в отдельную каюту с изолированной системой жизнеобеспечения, не зависящей от инфицированной системы «Ргабвара».
Лечение обоих экипажей особых сложностей не представляло. Конвею помогали Приликла и Нэйдрад, и люди быстро шли на поправку. Цинрусскийцу и кельгианке земные вирусы были не страшны, и они очень радовались этому медицинскому факту. С размещением пациентов также никаких проблем не возникло: офицеров с «Тенельфи» устроили на медицинской палубе, а члены команды корабля-неотложки заняли собственные каюты. Но бывало время (и частенько оно продолжалось часа двадцать три подряд), когда на «Ргабваре» становилось тесновато.
Вот в чем была подлинная проблема: в то время как никого с борта «Ргабвара» не пускали в госпиталь, практически каждый землянин и инопланетянин из сотрудников пытался найти повод посетить корабль-неотложку.
В течение первой недели карантина круглосуточно работала бригада из медиков и инженеров, которая занималась заменой воздуха на «Ргабваре» и стерилизацией всего, с чем только контактировал инфицированный воздух. Кроме того, производились постоянные обходы с целью оценки состояния здоровья пациентов и наблюдения за тем, как те выполняют предписанный режим лечения. Задача состояла в том, чтобы после окончания курса лечения пациенты ни в коем случае не смогли передать инфекцию никому из землян-ДБДГ. И наконец, находились такие, кто приходил только ради того, чтобы поболтать с пациентами и пожаловаться на то, каким образом Конвей решил вопрос с «Эйнштейном».
К последним относился Торннастор, слоноподобный Тралтан, Главный диагност Отделения Патофизиологии. Этот являлся исключительно для того, чтобы поднять дух своей подчиненной Мерчисон посредством передачи ей свежих больничных сплетен. Надо сказать, сплетни насчет медиков-инопланетян отличались весьма красочными подробностями. Кроме Торннастора, на «Ргабвар» наведывались всевозможные высокопрофессиональные медики и жутко разочарованные историки-любители, страстно желавшие поговорить с «тенельфийцами» и отчитать Конвея за то, что с борта легендарного «Эйнштейна» он сумел привезти единственный трофей — учебник медицины семисотлетней давности. Кстати говоря, учебник превратился в пыль при первой же попытке стерилизовать его.
Конвей, томившийся внутри скафандра, пытался сохранять спокойствие, что ему удавалось далеко не всегда. Капитан Флетчер, чье выздоровление достигло той стадии, что он считал: заступить на боевой пост ему мешает исключительно треклятая медицинская бюрократия, — спокойствие сохранять не пытался вовсе. Особенно же он не пытался сохранять спокойствие тогда, когда команда «Ргабвара» собиралась в столовой.
— Вы — Старший врач в конце концов, и вы по-прежнему остаетесь руководителем бригады медиков на борту этого корабля, — ворчал капитан, терзая какое-то пресное блюдо, предписанное ему больничными диетологами. — В отличие от нас, доктор, вы пациентом никогда не были, и потому у вас никто не отнимал звание, напялив на вас больничный халат. Я это к тому говорю, что Торннастор — он, конечно, славный малый, но он ФГЛИ, и движения у него такие же грациозные, как у шестиногого слоненка. Вы видели, во что он превратил лестницу, ведущую на медицинскую палубу? А дверь вашей каюты, мэм?
Он умолк и лучисто улыбнулся Мерчисон. Лейтенант Хэслэм забормотал что-то насчет того, что и сам порой не прочь взломать дверь в каюту красотки-патофизиолога, но капитан свирепо сдвинул брови, и Хэслэм тут же закрыл рот. Лейтенанты Додцс и Чен, как подобает образцовым младшим офицерам, вежливо помалкивали и, так же как все прочие присутствующие ДБДГ, излучали немного печальные, но все же приятные эмоции, которые, как сказал бы Приликла, «связаны с потребностью землян в размножении». Старшая сестра Нэйдрад, которая редко позволяла кому-либо или чему-либо вмешиваться в процесс потребления калорий, сосредоточенно поглощала огромную порцию зеленых и желтых растительных волокон и на беседу землян внимания не обращала.
Эмоционально-чувствительный доктор Приликла, неспособный кого-либо игнорировать, безмолвно порхал над краем стола и никаких признаков стресса не выказывал. По всей вероятности, капитан был не так уж сильно возмущен, как казалось на слух.
— Нет, доктор, я говорю совершенно серьезно, — продолжал Флетчер. — Не только Торннастор вторгается в отсеки корабля, не предназначенные для того, чтобы там разгуливали ФГЛИ. Сюда являются и другие инопланетяне, и порой на каждого из членов экипажа «Тенельфи» приходится по полдюжины землян или неземлян, которые развесив уши слушают, что «тенельфийцы» видели на заброшенном звездолете. К нам они при этом относятся так, словно мы подцепили какую-то, извините, проказу, а не заразились тем же самым вирусом гриппа, что и их обожаемые парни с «Тенельфи».
Конвей расхохотался и сказал:
— Мне понятны их чувства, капитан. Они лишились бесценных исторических материалов, которые уже много веков считались безвозвратно утерянными. Получается, что они лишились их вдвойне, и на меня они тоже злятся вдвойне из-за того, что я не забил неотложку под завязку всевозможными записями и находками с «Эйнштейна». Честно говоря, было у меня такое искушение. Но кто знает, каких еще бактерий, к которым у нас больше нет иммунитета, я мог бы нахватать вместе с этими записями и артефактами? Я не мог рисковать, а наши визитеры, как только они отринут образ историков-дилетантов и снова станут лучшими Старшими врачами и диагностами Главного Госпиталя Сектора, поймут, что на моем месте повели бы себя точно так же.
— Я с вами согласен, доктор, — отозвался Флетчер, — и искренне сочувствую и вам, и им. Я понимаю, что после того, как эти существа покидают «Ргабвар», им, независимо от того, к какому типу физиологической классификации они принадлежат, приходится подвергаться длительной и неприятной процедуре обеззараживания. Следовательно, нас чтут своим вниманием сплошные энтузиасты или мазохисты от истории. Я просто пытаюсь найти способ, как бы им повежливее сказать: «Держитесь подальше от моего корабля».
— Некоторые из них, — беспомощно ответил Конвей, — диагносты.
— Можно подумать, это что-то объясняет, доктор, — в отчаянии развел руками Флетчер. — Что в них такого особенного, в этих диагностах?
Все оторвались от еды и уставились на Конвея, а он вообще в столовой есть не мог — он питался исключительно в своей стерильной каюте. Порхание Приликлы стало чуть менее устойчивым, Нэйдрад издала короткий трубный звук. Транслятор оставил этот звук без перевода, но, судя по всему, то было нечто вроде недовольного фырканья. Вместо Конвея капитану ответила Мерчисон.
— Диагносты очень особенные, капитан, — сказала она и, улыбнувшись, добавила: — Просто уникальные. Вы уже знаете, что они составляют медицинскую элиту госпиталя и потому просто так командовать ими невозможно. Кроме того, когда вы говорите с диагностом, вы никогда не можете быть до конца уверены в том, с кем именно вы…
В Главном Госпитале Сектора были созданы прекрасные условия для лечения всех видов известных на сегодняшний день разумных существ, — объяснила Мерчисон. Но ни один врач не в состоянии был, при всем своем желании, удержать в мозгу даже толику сведений по физиологии, необходимых для лечения представителей всех этих видов. Хирургические навыки, кое-какие знания по многовидовой медицине приходят с обучением и опытом, и все же полный объем знаний о физиологии конкретного пациента, нуждающегося в комплексном лечении, можно получить только с помощью мнемограммы. Мнемограмма представляет собой всего-навсего запись мозгового излучения некоего медицинского светила, принадлежащего к тому же виду, что и данный пациент.
Если доктору-землянину предстояло лечить пациента-кельгианина, этот доктор получал мнемограмму ДБЛФ до окончания лечения, после чего запись из его сознания стиралась. Единственным исключением из этого правила были Старшие врачи, занятые преподавательской деятельностью, для которой нужно было постоянно носить одну-две мнемограммы, а также диагносты.
Диагност являлся представителем высшей касты медиков, существом, чья психика была сочтена настолько устойчивой, что могла выдержать ношение шести, семи, а порой и десяти мнемограмм одновременно. Этим нагруженным всевозможными сведениями умам поручали такие глобальные проекты, как оригинальные исследования в области ксенологической медицины и лечение новых заболеваний у дотоле неведомых науке существ.
Но мнемограммы включали в себя не только сведения по физиологии — вместе с ними в сознание реципиента попадали память и личность донора, носителя медицинских познаний. В результате диагност добровольно приобретал самую тяжелую форму шизофрении, а существа, как бы населявшие его разум, запросто могли быть агрессивными, неприятными в общении личностями. Гении, в том числе и медицинские светила, редко бывают душками в плане коммуникабельности. Наоборот, они чаще всего прочно напичканы всевозможными странностями, капризами и фобиями.
Личность самого диагноста, конечно, никогда не заглушалась мнемограммами на сто процентов, но реакция на любой заданный вопрос — как профессиональный, так и личный, находилась в прямой зависимости от того, с каким пациентом работал диагност, от того, в каком проекте он в данный момент был занят, и от того, насколько глубока была степень его сосредоточения на работе. Реакция могла оказаться какой угодно, и потому, согласно правилам хорошего тона, следовало осведомиться, кто именно из существ, временно оккупирующих сознание диагноста, дал тот или иной ответ на заданный вопрос. А еще лучше было выяснить это прежде, чем задавать вопрос. Б общем, диагностами командовать было не принято, и даже Главный психолог госпиталя О'Мара относился к ним с определенной долей осмотрительности…
— Поэтому, боюсь, их нельзя просто так спровадить отсюда, капитан, — продолжала Мерчисон, — а старшие врачи, сопровождающие диагностов, приведут вам сколько угодно самых веских доводов в пользу необходимости своих визитов на борт карантинного судна. Не забывайте: в последние две недели они обследовали нас буквально клетку за клеткой, а если мы предложим им перестать вести исторические беседы с экипажем корабля-разведчика, они ведь могут и к более тщательному обследованию перейти…
— Ну уж нет, вот этого не надо, — поспешно прервал ее Флетчер и вздохнул. — Но Торннастор вроде бы малый дружелюбный, хоть и великоват и неуклюж, и он наведывается к нам чаше других. Не могли бы вы, мэм, поговорить с ним и намекнуть, что если бы он заглядывал пореже и не приводил с собой свою медицинскую свиту…
Мерчисон решительно покачала головой:
— Торннастор — Главный диагност Отделения Патофизиологии, а это означает — старший диагност в госпитале. Кроме того, он источник новостей, друг и мой начальник. И вообще меня визиты Торни радуют. Вам, пожалуй, покажется странным, почему тралтан-ФГЛИ — шестиногий слон-переросток, теплокровное кислорододышащее существо, у которого, помимо шести ног, имеется еще две пары манипуляторных щупалец и просто-таки неприличное число глаз, — с таким упоением обсуждает слухи из отделения, где лечатся и работают метанодышащие СНЛУ. Быть может, вас также изумит, каким образом нечто скандальное может произойти между двумя разумными кристаллами, живущими при ста пятидесяти градусах ниже нуля по стоградусной шкале? Вероятно, вам станет интересно, с какой стати личная жизнь СНЛУ может настолько заинтересовать теплокровное кислорододышащее существо. Но вы должны уразуметь, что чувства, испытываемые Торни по отношению к другим инопланетянам, уникальны и что он — одна из наиболее устойчивых и уравновешенных мультиличностей…
Флетчер, защищаясь, поднял обе руки и сказал:
— Да-да-да, и еще он обладает редкостным талантом: его сотрудники относятся к нему с удивительной любовью и верностью. Ладно, мэм, вы меня убедили. Теперь я кое-что знаю о диагностах и не могу препятствовать им в набегах на мой корабль.
— Боюсь, все так и есть, капитан, — сочувственно проговорила Мерчисон. — В такой ситуации что-то поделать мог бы только О'Мара. Но он очень тепло относится к диагностам и при любом удобном случае говорит, что всякий, кому хватило ума стать диагностом, — безумец…
Уже некоторое время к этому моменту экран коммуникатора светился, а красовалась на нем суровая физиономия Главного психолога.
— Вот интересно, — язвительно заметил О'Мара, — стоит мне случайно подслушать чей-то разговор, как оказывается, что люди говорят обо мне. Но извиняться и что-либо объяснять не надо, я вам все равно не поверю. Конвей, Флетчер, у меня для вас новости. Доктор, вы можете снять скафандр, подключить вашу каюту к системе жизнеобеспечения корабля и вернуться к совместному питанию и прочим контактам с вашими коллегами. — Он едва заметно усмехнулся, но на Мерчисон при этом не посмотрел. — Корабль считается дезинфицированным, но, честно говоря, этот случай обнаружил серьезные просчеты в нашей системе приема пациентов.
До сих пор, — продолжал он, — мы справедливо полагали, что новые больные или раненые не представляют угрозы, поскольку патогенные микроорганизмы с одной планеты не опасны для выходцев с другой. Кроме того, мы несколько расслабились на предмет инфекционных заболеваний у особей одного и того же вида — в связи с тем, что в ходе перед полетами состояние здоровья всех членов экипажей самым тщательным образом проверяется. Поэтому мы продолжаем соблюдать осторожность и выводим с «Ргабвара» пока только команду «Тенельфи». Экипажу «Ргабвара» предписано пробыть на борту корабля еще пять суток. Первыми гриппом заразились офицеры с «Тенельфи», а уже потом экипаж неотложки. Через пять дней карантин будет закончен и для вас, и для корабля. Тем не менее, чтобы вы не заскучали от ничегонеделания, для вас есть задание. Капитан Флетчер, вы и ваши подчиненные возвращаетесь к своим обязанностям. Как скоро вы можете стартовать?
Флетчер, с трудом скрывая волнение, отозвался:
— На протяжении последней недели мы уже неофициально приступили к своим обязанностям, майор. Корабль к старту готов. Если мы срочно пополним запасы продовольствия и медикаментов и если под ногами не будут мельтешить разные гиганты…
— Это я могу обещать, — прервал его О'Мара.
— …то мы сможем стартовать через два часа, — закончил Флетчер.
— Прекрасно, — кивнул О'Мара и продолжал: — Вам предстоит ответить на сигнал бедствия, поступивший из Пятого Сектора, из области, близкой к краю Галактики. Судя по радиационному «автографу» маяка, он не принадлежит ни одному из судов Федерации. Ни один из кораблей нашего флота в данное время в том районе не находится. Плотность звезд там настолько невелика, что утруждать себя картированием этой территории мы не стали, но если там обнаружится раса, владеющая техникой для межзвездных перелетов, то, пожалуй, карты того района можно было бы позаимствовать у ее представителей. Мы же, в свою очередь, могли бы предоставить им карты других районов Галактики. Возможность такого обмена значительно возросла бы, если бы вам удалось выручить из беды кого-то из товарищей этих существ. Хотя, пожалуй, мне не стоило напоминать о каких-то там взаимных выгодах таким медикам-альтруистам, как вы. Центр связи сейчас сообщит вам координаты аварийного маяка. Вероятность того, что сигнал бедствия послан существами, с которыми мы до сих пор не сталкивались, близка к уверенности.
И еще, Конвей, — добавил О'Мара сухо, — постарайтесь доставить в госпиталь пару-тройку обычных — да хоть и необычных пациентов, а не потенциальную эпидемию.
На этот раз в отличие от предыдущего полета до точки старта в гиперпространство добирались без промедления, поскольку теперь Флетчер уже не сомневался в возможностях своего корабля. Капитан, правда, немного жаловался на то, что и во время первого полета, и сейчас ему приходится тратить так много времени на обучение. Конвею, правда, показалось, что капитан не столько жалуется, сколько извиняется, но это не меняло сути: по идее всем, кто находился на борту неотложки, следовало стать специалистами более широкого профиля и не замыкаться в рамках своей профессии.
Согласно пунктам устава работы корабля-неотложки, Конвей должен был обучить экипаж азам многовидовой физиологии и анатомии. Офицеры должны были познать эти науки настолько, чтобы не убить беспомощных жертв какой-нибудь аварии при попытках оказать им помощь. В то же самое время Флетчер должен был посвятить медиков в основы своей профессии — то бишь в начальные знания о многовидовом звездолетостроении и технике, дабы медики не совершали элементарных ошибок насчет кораблей, внутри которых находились их пациенты.
Флетчер соглашался с Конвеем в том, что во время данного задания на лекции времени не хватит, но что в будущем к ним непременно надо будет вернуться. В результате большую часть полета в гиперпространстве Конвей, Нэйдрад, Мерчисон и Приликла находились на медицинской палубе и размышляли на предмет того, хорошо ли они готовы к приему неизвестного числа пациентов неведомого физиологического типа. Но как раз перед выходом из гиперпространства капитан Флетчер пригласил Конвея в отсек управления.
А через несколько секунд после того, как «Ргабвар» вынырнул в обычное пространство, лейтенант Доддс сообщил:
— Обломок, сэр.
— Не верю!.. — с большим сомнением воскликнул Флетчер и добавил: — Уж больно точна ваша аппаратура, Доддс. Смахивает на чистую удачу.
— Ну уж это я не знаю, сэр… — улыбнулся Доддс. — Расстояние — двенадцать миль. Включаю телескоп. Знаете, сэр, мы рискуем поставить рекорд скорости спасательной операции.
Капитан не ответил. Вид у него был довольный и взволнованный, но его, как и сидевшего рядом Конвея, немного пугала такая удача. Корабль, потерпевший аварию, на экране монитора выглядел быстро вращающейся на черном фоне серой кляксой. Здесь, на краю Галактики, звезд было очень мало, и свет большей частью исходил от длинной, тускло поблескивающей полоски — соседней галактики. Изображение на экране вдруг стало ярче, но расплылось еще сильнее: Доддс включил инфракрасные датчики, и обломок стал виден в собственном тепловом излучении.
— Ну, что там? — спросил капитан.
— Только неорганические материалы, сэр, — ответил Хэслэм. — Атмосферы нет. Температура намного выше средней. Можно предположить, что катастрофа произошла недавно и что скорее всего это был взрыв.
Не дав капитану проговорить ни слова, Доддс добавил:
— Еще обломок, сэр. Более крупный. Расстояние — пятьдесят две мили. Быстро вращается.
— Дайте расчетные параметры приближения к более крупному обломку, — распорядился капитан. — Энергетический отсек, мне нужно максимальное ускорение через пять минут.
— Еще три обломка, — сообщил Доддс. — Крупные, расстояние сто миль с небольшим, окружены более мелкими обломками.
— Покажите схематическое распределение обломков, — быстро проговорил капитан. — Составьте компьютерный график курсов и скоростей всех обломков и постарайтесь определить точку, где произошел взрыв. Хэслэм, вы что-то можете сказать?
— Температура и материал точно такие же, как у других обломков, сэр, — ответил Хэслэм. — Но эти куски — на дальней границе действия датчиков, и я не могу сказать с уверенностью, что там — только металл. Но воздуха нет, даже остатков.
— Следовательно, если там и есть какая-то органика, — заключил Флетчер, — то она уже неживая.
— Еще обломки, — сообщил Доддс.
«Рекорда не получится, — подумал Конвей. — Может быть, и спасательной операции тоже не получится».
Видимо, Флетчер прочел его мысли, поскольку, указав на экран монитора, проговорил:
— Не отчаивайтесь, доктор. Первое впечатление таково: на корабле произошел сильнейший взрыв, и аварийный маяк был выброшен автоматически, а не кем-то из оставшихся в живых. Но посмотрите-ка на этот экран…
Изображение на экране Конвею мало что говорило. Он понимал, что мигающая голубая точка — это «Ргабвар», а белые точки — обломки звездолета, обнаруженные радаром и сенсорными антеннами. Тонкие желтые линии в центре экрана представляли собой вычисленные компьютером траектории обломков относительно предполагаемого места взрыва. Простоте картины немного мешали значки и числа, мигающие, меняющиеся или вспыхивающие то и дело около каждого из обломков.
— …распределение обломков несколько неравномерное для взрыва, — продолжал пояснения Флетчер, — и хотя масштаб на экране невелик, впечатление такое, что куски разлетелись короткой дугой, а не во все стороны. Кроме того, все обломки вращаются с почти одинаковой скоростью, их не так много, и все они довольно крупные. Когда корабль разлетается при взрыве, вызванном чаще всего поломкой ядерного реактора, куски невелики и вращение их ничтожно. Кроме того, температура данных обломков слишком низка для того, чтобы счесть их результатом ядерного взрыва, — тем более что мы знаем: катастрофа произошла менее семи часов назад.
Есть вероятность, — закончил капитан, — что произошел не взрыв, а поломка генератора гипердрайва.
Конвей постарался скрыть раздражение, которое у него вызвал менторский тон капитана, — он понимал, что Флетчер никак не может окончательно забыть о своем научном прошлом. Конвей и сам знал, что если отказывает один из двух спаренных гипергенераторов, второй должен по идее отключиться автоматически, и тогда звездолет выбрасывало в обычное пространство где угодно. Затем корабль вынужден был висеть между звезд, поскольку добраться домой на импульсной тяге не мог, и спасти его могли только починка сломанного генератора либо прибытие помощи. Но бывали случаи, когда система защиты исправного генератора не срабатывала или срабатывала на долю секунды позже, чем нужно, и тогда некая часть корабля продолжала двигаться с гиперскоростью, а другая его часть мгновенно замедлялась до субсветовой. Последствия такой аварии были, пожалуй, лишь самую малость менее катастрофичны, нежели взрыв реактора, но хотя бы при этом не происходило расплавления от высочайшей температуры, не было выброса радиации и прочих осложнений, связанных с ядерным взрывом. Вероятность обнаружения оставшихся в живых при такой аварии немного возрастала.
— Понимаю, — ответил Конвей, нажал клавишу включения интеркома и сказал: — Медицинская палуба, Конвей на связи. Отбой. Еще часа два работы не будет.
— Очень точная оценка, — сухо отметил Флетчер. — С каких это пор вы стали штурманом, доктор? Ну ладно. Доддс, проработайте на компьютере курс, связывающий три самых больших обломка пострадавшего корабля, и передайте все сведения на монитор в энергетический отсек. Чен, через десять минут дайте мне максимальное ускорение. В целях экономии времени я намереваюсь пролететь вблизи тех обломков, где вероятнее всего обнаружить оставшихся в живых, но скорость я сброшу только в том случае, если датчики Хэслэма или эмпатический орган доктора Приликлы скажут нам, что это стоит сделать. Хэслэм, не спускайте глаз с датчиков, и как только мы просмотрим первые три обломка, поищите для нас еще что-нибудь. Кроме того, слушайте радио — вдруг выжившие члены экипажа пытаются с нами связаться на какой-либо частоте — и в телескоп поглядывайте, не будет ли сигналов вспышками.
Когда Конвей уже был у двери, Хэслэм вежливо, уважительно произнес:
— У меня всего два глаза, сэр, и они не способны одновременно смотреть в разные стороны…
Через час и пятьдесят две минуты они прошли головокружительно близко от первого обломка звездолета, потерпевшего крушение. Датчики вновь не дали о нем никаких утешительных сведений: не было обнаружено никаких органических веществ помимо пластика, входившего в состав материала, из которого были изготовлены переборки и мебель. Не нашли датчики и ни одной воздушной капсулы, где могли бы находиться живые существа. Когда была предпринята попытка зацепить обломок гравилучом и прекратить его вращение, он начал разваливаться на куски, и пришлось в срочном порядке отлетать подальше.
Со следующим обломком «Ргабвар» поравнялся через час. Тут пришлось сбросить скорость и развернуться, поскольку датчики показали наличие небольших полостей, наполненных воздухом, а также органического вещества, которое на самом деле вовсе не обязательно являлось чем-то живым. На этот раз рисковать не стали и гравилучевую установку не включили, дабы обломок не развалился и воздух не ушел из тех полостей, где сохранился. «Ргабвар», включив датчики и видеокамеры, медленно и осторожно облетал обломок в непосредственной близости от него. Последнее условие было выполнено ради Приликлы, но эмпат извиняющимся тоном сообщил, что никого живого внутри обломка корабля нет.
Затем три часа было посвящено просмотру видеозаписи, после чего «Ргабвар» направился к третьему обломку корабля — самому крупному и самому многообещающему из обнаруженных. За это время все узнали очень многое о конструкторских принципах инопланетян-кораблестроителей по тому, каким именно образом в результате аварии пострадала обшивка и под каким углом были перекручены относительно друг друга структурные элементы корабля. По измерениям коридоров и кают можно было судить о размерах обитателей корабля. Камеры засняли нечто вроде толстых кусков пышной разноцветной шерсти посреди груд переломанного оборудования и треснувших переборок. В принципе это могли быть обрывки напольного покрытия или одеял — вот только кое-где эти «обрывки» были перехвачены ремнями безопасности или запачканы чем-то красно-бурым, очень похожим на запекшуюся кровь.
— Судя по цвету этих пятен, — сказала Мерчисон, когда медики внимательно рассматривали один из кадров на мониторе, — весьма велика вероятность того, что пострадавшие — теплокровные кислорододышащие существа. Но как вы думаете, мог ли хоть кто-то выжить при такой жуткой аварии?
Конвей покачал головой, но постарался вложить в голос как можно больше оптимизма.
— Пятна на шерсти, на мой взгляд, не вызваны рваными, или колотыми, или ушибленными ранами. Не похоже, чтобы эти существа были травмированы ремнями безопасности при их сильном натяжении. По этим кадрам трудно судить, какие перед нами части тела, и все же впечатление такое, что бурые пятна расположены ближе к одним и тем же частям. Это заставляет задуматься о взрывной декомпрессии и излитии жидких выделений через естественные отверстия, а не о массивных наружных травмах, полученных вследствие резкого снижения скорости корабля или его столкновения с каким-то объектом. Ни на ком из этих существ не было скафандра, но если бы кто-то из них успел облачиться в скафандр, то смог бы уцелеть.
Прежде чем Мерчисон сумела ему ответить, кадр на экране резко сменился изображением нового обломка корабля, а из настенного динамика послышался голос капитана.
— Доктор, — взволнованно проговорил Флетчер, — этот кусочек выглядит чуть получше. Он практически не вращается, поэтому на него легко будет высадиться, если потребуется. Видимая вами дымка — это не только выходящий наружу воздух, Это также испарения из водопроводной и гидравлической систем. А если утечка воздуха имеет место, следовательно, внутри его достаточно. Кроме того, весьма вероятно, внутри этого обломка действует система энергоснабжения — судя по малой мощности, включено только аварийное электрическое освещение. Пожалуй, этот обломок стоит осмотреть. Все готовы?
— Готовы, друг Флетчер, — ответил Приликла.
— Конечно, — буркнула Нэйдрад.
— Будем у люка для приема пострадавших через десять минут, — сказал Конвей.
— С вами пойду я и лейтенант Доддс, — сообщил капитан, — на тот случай, если возникнут технические проблемы. Через десять минут, доктор.
В шлюзовой камере стало тесновато, когда там собрались капитан, Доддс, Конвей, Приликла и Нэйдрад с герметичными носилками — довольно объемистой конструкцией, снабженной пластиковым колпаком. Все закрепились за пол и стены магнитами, которыми были снабжены подошвы ботинок и перчатки. Обломок звездолета был все ближе. Он был похож на огромный геометрически правильный стальной цветок чертополоха, окутанный дымкой и окруженный более мелкими кусками металла, одни из которых вращались быстро, а другие были практически неподвижны. Когда Конвей поинтересовался, с чем это может быть связано, капитан промолчал: видимо, думал над тем же вопросом, но ответа на него не знал. Все ждали. «Ргабвар» приближался к обломку неведомого звездолета. Неотложка, лавируя, пролетела между двумя бешено вращающимися «спутниками» крупного обломка. Лучи фонарей и прожекторы «Ргабвара» ярко осветили искореженные глыбы металла. Ожидание затягивалось. Цинрусскиец вдруг затрясся мелкой дрожью внутри своего скафандра-шарика.
— Там, — сообщил Приликла, — есть кто-то живой.
Обстоятельства диктовали необходимость спешных, но очень осторожных поисков. Эмоциональное излучение живого существа было слабым и характерным для быстрой потери сознания. Приликла не то чтобы возглавлял группу, но показывал дорогу. Капитан и Доддс расчищали путь через завалы с помощью лазерных резаков, а порой вручную расталкивали парящие в невесомости куски переборок или спутанные кабели. В последнем случае им очень помогали перчатки, снабженные электроизоляцией — ведь здесь был включен ток. Следом за ними двигался Конвей — можно сказать, полз в невесомости по коридорам, высота потолков в которых не превышала четырех футов.
Обитатели корабля, судя по всему, ростом были выше, но по этим коридорам, видимо, тоже передвигались не стоя во весь рост.
Дважды фонарь на шлеме Конвея выхватил из темноты тела членов экипажа. Он вытащил их из-под завалов и, слегка подтолкнув, переправил к Нэйдрад, чтобы та разместила их в негерметизированной части носилок. Если бы тому, кто остался в живых, потребовалась хирургическая операция, Мерчисон было бы желательно для начала иметь трупный материал для ознакомления с анатомией и физиологией этих существ.
Конвей пока так и не понял, как они выглядели — члены экипажа этого корабля, поскольку их тела были заключены в скафандры. Но и скафандры, и поверхностные ткани тел были порваны зазубренными металлическими обломками. Если не от этих ранений погибли существа, то их прикончила декомпрессия. Судя по внешним очертаниям скафандров, обитатели корабля представляли собой уплощенные цилиндры около шести футов высотой с четырьмя манипуляторными конечностями, расположенными чуть ниже конического навершия, которое, по всей вероятности, являлось головой. Ниже располагались четыре двигательные конечности. Книзу скафандр значительно расширялся. В каком-то смысле эти существа напоминали расу кельгиан, к которой принадлежала Нэйдрад, — только кельгине были намного меньше ростом.
Конвей услышал, как капитан что-то бормочет насчет инопланетян в скафандрах, и тут они остановились перед дверью в отсек, где сохранился воздух. Приликла напряг все свои эмпатические силы, но никаких признаков жизни не обнаружил. Эмпат утверждал, что уцелевший член экипажа находится где-то дальше этого отсека. До того, как капитан и Доддс принялись вскрывать дверь лазерными резаками, Конвей просверлил в ней дырочку и взял пробу воздуха для анализа. Узнав состав воздуха, Мерчисон могла приготовить для пациента подходящие атмосферные условия. В отсеке горел свет.
Свет был теплый, с оранжевым оттенком, что само по себе являлось важным элементом сведений о родной планете хозяев корабля и их органах зрения. Однако в этом свете спасатели не увидели ничего, кроме сломанной мебели, парящей в невесомости, искореженных переборок, кусков водопроводных труб и нескольких существ. Одни из них были в скафандрах, другие — нет, но все они были мертвы.
Только теперь Конвей разглядел их более внимательно и понял, что утолщение в нижней части скафандра предназначено для большого пушистого хвоста.
— И все-таки, проклятие, произошло столкновение! — вдруг воскликнул Флетчер. — При поломке генератора такого бардака не было бы!
Конвей кашлянул и негромко проговорил:
— Капитан, лейтенант Доддс, я понимаю, что у меня нет времени на сбор материалов для крупного научного проекта, но если заметите что-нибудь вроде фотографий, картин, иллюстраций — чего угодно, что содержало бы сведения о физиологии и окружающей среде этих существ, будьте так добры, собирайте такие предметы. — Он поднял еще один, более или менее сносно сохранившийся труп. Остроносая, как у лисы, голова. Густая шерсть с широкими полосами. В целом существо напоминало коротконогую длинношерстную зебру с немыслимо пушистым хвостом. — Нэйдрад, — добавил Конвей, — примите еще одного.
— Да-да, точно, так и было, — пробормотал капитан, думая о своем, и, обратившись к Конвею, проговорил: — Доктор, этим ребятам вдвойне не повезло, а тому, что уцелел, — наоборот…
Выводы Флетчера были таковы: из-за поломки гипергенератора корабль разорвало на части. Быстро вращаясь, они разлетелись в разные стороны. Но именно внутри этого обломка кораблекрушения уцелели члены экипажа, успели надеть скафандры. Вероятно, они даже имели возможность в какой-то степени подготовиться ко второй аварии — столкновению с другим обломком их корабля примерно такой же массы. В момент столкновения передний конец первого обломка скорее всего был опущен, а задний конец второго поднят вверх. Кинетическая энергия обоих обломков угасла, оба они остановились и практически сплавились друг с другом. Именно этим, на взгляд капитана, объяснялся тип травм и разрушений, представших перед глазами спасателей, и то, почему только этот обломок корабля не вращался в отличие от остальных.
— Думаю, вы правы, капитан, — сказал Конвей и выудил из дрейфующего по воздуху мусора кусок пластика, на обратной стороне которого красовалось нечто вроде пейзажа. — Но теперь, увы, все это имеет чисто научное значение.
— Естественно, — коротко отозвался Флетчер. — И все же я терпеть не могу вопросов без ответа. Доктор Приликла, куда теперь?
Маленький эмпат указал на потолок отсека, чуть под углом, и сказал:
— Пятнадцать — двадцать метров вот в этом направлении, друг Флетчер, но должен признаться, что я несколько обескуражен. Ощущение такое, что с того момента, как мы проникли в этот отсек, уцелевший член экипажа медленно движется.
Флетчер шумно вздохнул.
— Он в скафандре и еще сохранил способность передвигаться, — сказал он облегченно. — Такого спасти будет намного легче.
Он взглянул на Доддса, и они принялись вскрывать пластик на потолке.
— Не обязательно, — возразил Конвей. — В данном случае спасательная операция происходит одновременно с первым контактом. Что до меня, то я предпочитаю, когда неведомые пострадавшие существа попадают ко мне в руки в бессознательном состоянии, чтобы первый контакт затем произошел на фоне лечения и была возможность контролировать…
— Доктор, — прервал его капитан, — уж конечно, представители вида, владеющего техникой для космических полетов, должны быть морально готовы к встрече с инопланетянами. Даже если они не ждут такой встречи, они должны предполагать, что другие разумные создания существуют.
— Согласен, — отозвался Конвей, — но раненое существо в полубессознательном состоянии может отреагировать на встречу с чужаками как угодно — инстинктивно, нелогично. Мало ли — вдруг кто-то из нас похож на хищника, их врага с родной планеты. В такой ситуации и попытки лечения с нашей стороны могут быть расценены совсем иначе. К примеру, как пытки или медицинские эксперименты, на худой конец. Ведь порой доброта врачей проявляется в жестокости.
В это мгновение капитан и лейтенант Доддс закончили работу. Они выпилили в потолке большую круглую дыру и, подхватив выпиленный пластик, оттолкнули его в сторону, после чего забрались в образовавшееся отверстие. Приликла влетел туда следом за ними и сообщил:
— Прощу прощения за то, что ввел вас в заблуждение, друзья. Уцелевший член экипажа действительно медленно передвигается, но не самостоятельно — для этого он слишком слаб и почти без сознания.
Лучи фонарей танцевали в темноте и озаряли помещение, стены которого местами были пробиты насквозь. Тут было полным-полно мелких обломков, каких-то контейнеров разных размеров, ярких коробок — видимо, это были упаковки с едой. Вдоль стен стояли стеллажи, а около них парили в невесомости обезображенные травмами и декомпрессией трупы троих существ без скафандров. Сквозь прорехи в обшивке пробивался яркий свет прожекторов «Ргабвара», он проникал в те углы, куда не попадал свет фонарей.
— Он здесь? — с опаской спросил Флетчер.
— Он здесь, — ответил Приликла.
Эмпат указал на большой металлический шкаф, медленно плывший по воздуху у дальней стены отсека. Шкаф был сильно исцарапан и помят при контакте с металлическими обломками, а в одном месте темнела вмятина не менее шести дюймов глубиной. Шкаф был окружен шлейфом тумана — значит, внутри него был воздух.
— Нэйдрад! — взволнованно, торопливо окликнул медсестру Конвей. — Оставьте пока ваши носилки. Похоже, наш пациент обеспечил себя таковыми, вот только они теряют воздух. Мы сейчас этот шкафчик к вам вытолкнем, а вы подтащите его к «Ргабвару» гравилучом. Как можно скорее, Нэйдрад.
— Доктор, — сказал капитан, как только они протолкнули металлический шкаф в круглое отверстие в полу. — Мы будем и дальше собирать сведения об особях данного вида или поищем других уцелевших?
— Поищем непременно, — с чувством ответил Конвей. — Если повезет, этот инопланетянин нам расскажет все, что нужно, о своих сородичах — когда начнет поправляться…
Как только шкаф переправили на медицинскую палубу, капитан осмотрел механизм, с помощью которого открывалась его дверца. Он сообщил, что механизм самый простой и что толщина дверцы предотвратила ее деформацию при ударе.
— Капитан хочет сказать, что дверца откроется, — сухо перевел Доддс тираду капитана для остальных.
Флетчер одарил лейтенанта гневным взором и проворчал:
— Вопрос в том, не стоит ли нам открыть ее с определенной предосторожностью — большей, нежели та, что предпринята вами в данный момент, доктор?
Конвей как раз закончил сверление и взял пробу воздуха изнутри шкафа. Передав пробирку Мерчисон для анализа, он сказал:
— Капитан, в этом шкафу нет землянина-ДБДГ, больного гриппом. За дверцей мы обнаружим существо, принадлежащее к неизвестному доныне виду, которому срочно нужна медицинская помощь. Я вам уже объяснял, что чужие микробы для нас не опасны.
— А я опасаюсь насчет исключений, которые, как говорится, только подтверждают правило, — упрямо заявил капитан, но лицевую пластину на своем шлеме поднял, чтобы показать всем, что он не так уж сильно волнуется.
— Доктор Приликла, пожалуйста, — прозвучал голос Хэслэма из отсека управления. — Минус десять минут.
Малютка-эмпат, немного попорхав над шкафом, заверил всех в том, что выраженных изменений в картине эмоционального излучения существа не отмечается. Оно по-прежнему пребывало без сознания, но не при смерти. После этого Приликла поспешил к шлюзовой камере: навигатор подводил «Ргабвар» к очередному крупному обломку корабля, и цинрусскиец должен был определить, нет ли внутри еще кого-то живого. Как только эмпат улетел, Мерчисон оторвала взгляд от дисплея своего анализатора.
— Если предположить, что первая проба взята из отсека с нормальным составом и давлением воздуха, — сказала патофизиолог, — то в принципе мы могли бы дышать таким же воздухом. Здесь другие элементы присутствуют лишь в ничтожных количествах. Но в пробе из шкафа давление вполовину ниже нормы, и в воздухе слишком много двуокиси углерода и паров воды. Короче говоря, воздух внутри шкафа опасно разрежен, и чем скорее мы вытащим этого беднягу наружу, тем лучше.
— Вот-вот, — кивнул Конвей, отодвинул дрель и не стал закрывать дырочку, оставшуюся после сверления. Воздух со свистом устремился в отверстие, а Конвей проговорил: — Открывайте, капитан.
Шкаф лежал на полу дверцей вверх. Дверца представляла собой прямоугольную металлическую плиту с тремя знаками в виде конусов вершинами вверх. Флетчер стащил с правой руки перчатку и прижал к отметкам три пальца. Послышался громкий щелчок, после чего капитан открыл дверцу. За ней оказалось окровавленное месиво.
Конвей не сразу понял, что случилось. Несколько минут ушло на то, чтобы снять с существа выпачканную кровью ткань — одежду или простыни. Оказалось, что шкаф был рассчитан на двадцать полок, которые, судя по всему, были в спешке вынуты и выброшены, а затем член экипажа насовал внутрь всякого тряпья, чтобы не пораниться о скобы. Однако при ударе он все же о них поранился, а потом его то и дело било о стенки. Несчастный инопланетянин сжался комком в углу шкафа. Его многочисленные раны кровоточили, а двуцветные полосы шерсти были почти не видны за пятнами запекшейся крови.
Мерчисон и Нэйдрад помогли Конвею осторожно извлечь бедолагу из шкафа и уложить на смотровой стол. При этом одна резаная рана на боку закровоточила сильнее, а медики пока не знали, можно ли использовать обычное кровосвертывающее средство. Обходя вокруг пациента со сканером, Конвей проговорил:
— Видимо, в том отсеке не было скафандров. Но в распоряжении членов экипажа было минуты три, и за это время наш пациент успел выбросить из шкафа полки и напихать туда тряпья. Затем он забрался внутрь, а остальных троих бросил на про…
— Нет, доктор, — возразил капитан, указал на герметично закрывающийся шкаф и добавил: — Этот шкаф изнутри не открывается и не закрывается. Эти четверо решили, кого спасти, и постарались, как могли. Судя по всему, они не тратили время на споры. Похоже, это очень… цивилизованные существа.
— Понятно, — кивнул Конвей, не отрывая глаз от экранчика сканера.
Пока он не мог точно сказать, смещены внутренние органы или нет, но сканер ничего такого ужасного не показывал. Позвоночник вроде бы был цел, так же как и удлиненной формы грудная клетка. Со стороны спины, как раз над большим пушистым хвостом, Конвей обнаружил участок голой розовой кожи и сначала решил, что это что-то вроде потертости или плеши, но затем, приглядевшись, понял, что проплешина имеет естественное происхождение и что на ней видны пятнышки более темного пигмента. Голова существа, свернувшегося клубком, была частично накрыта хвостом. Формой пушистая голова напоминала конус, чем-то походила на голову грызуна. Кости черепа, похоже, остались целы, но кое-где на макушке и скулах сканер обнаружил участки подкожного кровоизлияния. Не будь у инопланетянина такой густой шерсти, его физиономия была бы вся в синяках. Изо рта тонкой струйкой текла кровь, но пока Конвей не мог определить — то ли существо прикусило язык, то ли его легкие были повреждены декомпрессией.
— Помогите мне распрямить его во весь рост, — попросил Конвей Нэйдрад. — Похоже, он пытался свернуться клубочком. Вероятно, это защитная поза, которую эти существа приобретают в минуту опасности.
— Между прочим, как раз это меня и озадачивает в нашем пациенте, — заметила Мерчисон, оторвавшись от секционного стола, на котором обследовала один из трупов. — У этих ребят, насколько я могу судить, напрочь отсутствуют естественные приспособления для нападения и обороны, а также какие бы то ни было признаки того, что таковыми приспособлениями они были наделены в прошлом. Даже ножки у них не приспособлены для быстрого бега. Нижние конечности слишком короткие, снабжены мягкими подушечками, а передние — более нежные и слабые. Они заканчиваются четырьмя гибкими пальцами, на которых даже ногтей нет. Правда, полосатая шкура дает кое-какие преимущества, но за счет мимикрии существа редко взбираются на верхние ступени эволюционной лестницы, так же как за счет милого характера. Это странно.
— Видимо, эти существа родом с какой-то доброй планеты, — заключил Приликла, вернувшийся со своего дежурства в шлюзовой камере. — То есть доброй по понятиям цинрусскийцев.
Конвей к беседе не присоединялся, поскольку занялся повторным обследованием легких пациента. Его тревожило небольшое кровотечение изо рта, и вот теперь, когда создалась возможность осмотреть существо как положено, он окончательно убедился в том, что легкие все же задеты декомпрессией. Но после того как Конвей и Нэйдрад уложили пациента на спину, некоторые глубокие раны снова закровоточили.
В условиях неотложки лечение декомпрессионных поражений легких было практически невозможно, и все же, учитывая плачевное общее состояние пациента, кровотечение следовало как можно скорее остановить.
— Достаточно ли вы уже изучили кровь этой зверушки, — спросил Конвей у Мерчисон, — чтобы рекомендовать подходящее кровосвертывающее средство и обезболивающее?
— Кровосвертывающее — да. Насчет обезболивающего — сомневаюсь. Предпочла бы подождать до возвращения в госпиталь. Торннастор бы что-то сумел подобрать или в крайнем случае смог бы синтезировать подходящее вещество, совершенно безопасное. Оно нужно срочно?
Конвей не успел ответить. Его опередил Приликла:
— Обезболивающее не нужно, друг Конвей. Пациент без сознания и в себя в ближайшее время не придет. Состояние его медленно ухудшается, что связано скорее всего с недостаточным поглощением кислорода травмированными легкими. Сопутствующим отрицательным фактором является кровопотеря. Опоры для полок в этом шкафу сработали подобно тупым ножам.
— Не спорю, — отозвался Конвей. — Если ты намерен заключить, что пациента нужно как можно скорее госпитализировать, я и с этим спорить не стану. Но этому пациенту летальный исход пока не грозит, и мне хотелось бы удостовериться в том, что больше никто не уцелел, а уж потом стартовать в госпиталь. Если ты будешь продолжать следить за эмоциональным излучением пациента и сообщать о резких изменениях в его картине…
— Еще обломок, — послышался из динамика голос Хэслэма. — Доктор Приликла, прошу вас прибыть в шлюзовую камеру.
— Непременно, друг Конвей, — успел на лету пообещать эмпат и полетел к центральной шахте.
До того как Конвей приступил к обработке поверхностных ранений пациента, ему пришлось подавить, в некотором смысле, бунт на корабле. Взбунтовалась Нэйдрад. Она, как и все прочие ее сородичи, наделенные прекрасным серебристо-серым мехом, горячо противилась любой хирургической процедуре, из-за которой драгоценный мех мог повредиться. Для кельгиан удаление даже тоненькой полосочки подвижной шерсти, которая для их расы являлась эквивалентом органа речи, становилось личной трагедией, приводившей порой к стойким нарушениям психики. Шерсть у кельгиан заново не отрастала, и те, у кого она была повреждена, редко находили партнера, который пожелал бы связать свою жизнь с тем, кто не способен в полной мере выразить свои любовные переживания. Мерчисон пришлось долго убеждать Старшую медсестру в том, что шерсть данного пациента не является подвижной и эмоционально-выразительной и что она обязательно отрастет вновь, и притом очень скоро. Нэйдрад, конечно, не отказалась ассистировать Конвею, но постоянно ворчала и сердито шевелила шерстью, выбривая и обрабатывая антисептиками операционное поле.
Покуда Конвей накладывал на ранки швы, а Нэйдрад обрабатывала их кровоостанавливающим средством, Мерчисон время от времени снабжала их то одними, то другими сведениями о пушистых бедолагах, которые сама приобретала в ходе вскрытия трупов.
Эти существа имели особей двух полов — мужского и женского. Репродуктивная система у них выглядела относительно обычно. В отличие от пациента, у которого шерсть была более тусклой и не отличалась большим разнообразием оттенков, на шерсть трупов была нанесена водорастворимая краска, с помощью которой цвет полосок меха был искусственно усилен. Без краски их шерсть была бы точно такого же цвета, как у пациента. Краску они, следовательно, определенно употребляли в косметических целях. Но почему краской не пользовался пациент, который, как установила Мерчисон, являлся женской особью, патофизиолог пока не понимала.
Одной из причин могло являться то, что пациентка еще не достигла полной зрелости и, вероятно, согласно какой-то традиции, подросткам этого вида не разрешалось пользоваться декоративной косметикой. А может быть, пациентка была вполне зрелой особью, но слишком мала, либо принадлежала к какому-то роду, где косметикой пользоваться было не принято. Столь же вероятным выглядело предположение о том, что перед аварией пациентка просто-напросто не успела воспользоваться косметической краской. Единственным веществом, более или менее напоминавшим декоративную косметику, были несколько бляшек темного суховатого коричневатого пигмента, прилипшего к проплешине над хвостом. Эти бляшки во время предоперационной подготовки удалили. Тот факт, что товарищи поместили пациентку в герметичный шкаф как раз перед аварией, заставлял Мерчисон склониться в пользу предположения о том, что это все же ребенок, а не зрелая особь-недоросток.
В Федерации пока не было найдено ни одного вида, представители которого не пожертвовали бы собой, спасая детей.
Все время, пока медики занимались одним живым и тремя мертвыми членами экипажа потерпевшего крушение корабля, Приликла периодически возвращался на медицинскую палубу и сообщал, что других уцелевших не найдено. Согласно оценке эмпата, состояние пациентки постоянно ухудшалось. Конвей, чтобы не нагружать эмпата отрицательными эмоциями, дождался того момента, когда цинрусскиец снова улетел к шлюзовой камере, и только тогда вызвал на связь отсек управления.
— Капитан, — сказал Конвей, — мне нужно принять решение, а для этого мне необходим ваш совет. Мы завершили обработку поверхностных ран нашей пациентки, но у нее — декомпрессионное поражение легких, и поэтому она нуждается в срочной госпитализации. Пока мы поддерживаем ее, давая ей воздух с повышенным содержанием кислорода. Но, несмотря на это, ее состояние постоянно ухудшается — медленно, но верно. Каковы, на ваш взгляд, шансы обнаружить еще кого-то из оставшихся в живых, если мы пробудем в этом районе еще четыре часа?
— Практически нулевые, доктор, — ответил капитан.
— Понятно, — не слишком уверенно отозвался Конвей. Он ожидал, что последует более многословный и замысловатый ответ, приправленный компьютерными и техническими терминами. А такой ответ Флетчера его, с одной стороны, успокоил, а с другой — наоборот, встревожил.
— Вы должны понять, доктор, — продолжал Флетчер, — что первые три из осмотренных нами обломков были самыми крупными и самыми вероятными с точки зрения обнаружения уцелевших членов экипажа. Затем вероятность найти живых стала резко снижаться — параллельно размеру обломков. Если только вы не верите в чудеса, доктор, то я вам откровенно скажу: мы тут напрасно теряем время.
— Понятно, — повторил Конвей — на этот раз чуть более уверенно.
— Если это поможет вам принять решение, доктор, — продолжал капитан, — я могу вам сказать, что здесь условия для передачи подпространственных радиосигналов очень хорошие, и мы уже связались с крейсером «Декарт». Это судно Корпуса Мониторов, экипаж которого занимается установлением контактов с внеземными цивилизациями. Я, собственно говоря, обязан сообщать на борт «Декарта» об обнаружении новых видов разумных существ. Экипаж «Декарта» в срочном порядке займется осмотром этих обломков с точки зрения поисков любых сведений об этих существах. Кроме того, специалисты с «Декарта», проанализировав скорость и направление полета обломков, попытаются приблизительно определить, откуда и куда летел этот корабль. Звезд в этом районе относительно немного, поэтому найти родную планету этих существ будет довольно легко — народ на «Декарте» в этом деле подкован. Вполне возможно, что через несколько недель, а то и раньше контакты с этой планетой будут установлены. Кроме того, на крейсере имеется два спасательных посадочных катера, с борта которых можно вести наблюдение за планетами с близкой орбиты. Конечно, на «Декарте» нет доктора «Приликлы», но все же ребята с этого крейсера такую работу сделают быстрее, чем мы.
— И когда прибудет «Декарт»? — спросил Конвей.
— Со скидкой на погрешности при совершении нескольких прыжков через гиперпространство, — ответил Флетчер, — через четыре-пять часов.
Конвей, даже не пытаясь скрыть облегчение, вздохнул:
— Отлично. Если на следующем обломке не будет обнаружено живых существ, сразу же стартуйте к госпиталю, капитан. — Он немного помедлил, обвел взглядом пациентку и вскрытые трупы ее менее удачливых сородичей, посмотрел на Мерчисон. — Если будет найдена родная планета этих существ, передайте экипажу «Декарта»: пусть они запросят медицинскую помощь для нашей пострадавшей. Быть может, найдется доброволец из тамошних врачей и согласится прибыть в Главный Госпиталь Сектора и помогать нам в лечении, а быть может — и стать лечащим врачом этой пациентки. В случаях, когда мы сталкиваемся с необходимостью лечения представителя совершенно незнакомого вида, мы не можем позволить себе заноситься и…
Еще Конвей думал о том, что местный врач, более или менее освоившись в госпитале, где работали и лечились всевозможные существа, мог бы согласиться стать донором мнемограммы, и тогда сотрудники госпиталя стали бы точно понимать, что делают. Мало ли — вдруг бы в будущем еще кому-то из особей этого вида суждено было бы попасть в госпиталь на лечение.
— Назовите себя, пожалуйста. Посетитель, сотрудник или пациент, вид? — осведомился безликий, пропущенный через транслятор голос из приемного отделения через несколько минут после того, как «Ргабвар» вынырнул в обычное пространство и госпиталь стал выглядеть чуть крупнее, чем множество звезд на фоне черных небес. — Если вы не уверены в ответе или не способны точно определить свой тип физиологической классификации в связи с сильной травмой, помрачением сознания или отсутствием знаний в этой области, пожалуйста, установите с нами видеосвязь.
Конвей искоса глянул на капитана Флетчера. Уголки губ у того были опущены, а брови вздернуты, что яснее всяких слов говорило: на эту тираду, произнесенную на медицинском жаргоне, лучше ответить тому, кто в этом жаргоне разбирается.
— Звездолет неотложной медицинской помощи «Ргабвар». Говорит Старший врач Конвей, — поспешно протараторил Конвей. — На борту экипаж и одна пациентка, все — теплокровные кислорододышащие. Коды классификации экипажа: земляне-ДБДГ, цинрусскиец-ГНЛО и кельгианка-ДБЛФ. Пациентка-ДБПК, происхождение неизвестно. Имеет ранения, нуждается в срочной…
— Вас ожидали, «Ргабвар», и вам присвоена категория срочности, — прервал его голос из приемного отделения. — Прошу вас, подлетайте согласно схеме «красный-два» и следуйте вдоль красно-желто-красных маяков к пятому шлюзу…
— Но ведь пятый шлюз — это… — начал Конвей.
— …который, — невозмутимо продолжал голос, — как вам известно, доктор, является главным входом на уровни вододышащих АУГЛ. Тем не менее помещение, выделенное для вашей пациентки, находится вблизи от пятого шлюза, а третий, к которому обычно причаливает «Ргабвар», в данный момент забит двадцатью с лишним пациентами-худларианами. На сборке мельфианской орбитальной станции произошла какая-то авария с выбросом радиации, но я пока в курсе только медицинской стороны дела.
Торннастор не предполагал, что именно вы доставите, да и доставите ли что-либо вообще, — продолжал сотрудник приемного отделения, — но он решил, что было бы лучше не подвергать пациента даже воздействию остаточной радиации. Каково ожидаемое время прибытия, доктор?
Конвей глянул на Флетчера. Тот ответил:
— Два часа пятнадцать минут.
За это время медикам как раз можно было успеть уложить пациентку на носилки с герметичным колпаком, под которым создавалась адекватная воздушная и температурная среда, и облачиться в легкие скафандры, чтобы сопровождать больную в госпиталь. Кроме того, в это же время можно было проконсультироваться с Торннастором, Главным диагностом Отделения Патофизиологии, относительно первых выводов, полученных в результате обследования живой ДБПК и трупного материала. Скорее всего Торннастор бы потребовал, чтобы ему срочно доставили трупы, дабы он мог всесторонне изучить их и выдать полную картину обмена веществ ДБПК. Конвей передал в приемный покой ожидаемое время прибытия, по оценке капитана, и спросил, кто будет встречать медиков с «Ргабвара» в пятом шлюзе.
Сотрудник приемного отделения издал несколько коротких непереводимых звуков — вероятно, это было нечто вроде инопланетянского заикания, после чего последовала членораздельная речь:
— Простите, доктор. Согласно полученным мною инструкциям, экипаж «Ргабвара» по-прежнему считается находящимся на карантине, и доступ в госпиталь вам воспрещен. Сопровождать пациентку лично вы можете только в том случае, если не будете снимать скафандр. Участие вашей бригады в лечении не потребуется, доктор, но все процедуры будут транслироваться по учебным каналам. Вы сможете наблюдать за лечением и в случае необходимости давать коллегам советы.
— Благодарю вас, — язвительно отозвался Конвей. При переводе сарказм, вложенный в эти слова, естественно, был утрачен.
— Не за что, доктор, — ответил сотрудник приемного отделения. — Теперь мне хотелось бы поговорить с вашим связистом. Диагност Торннастор просит пригласить на прямую связь вас, доктор Конвей, и патофизиолога Мерчисон в целях консультации и постановки предварительного диагноза…
Менее чем через два часа Торннастор уже знал все, что только было возможно узнать о пациентке на расстоянии, а пациентку, помещенную в герметичные носилки, очень осторожно перевезли по причальному туннелю с «Ргабвара» в похожий на жерло пещеры вход в пятый шлюз. Приликле было позволено сопровождать ДБПК ради слежения за ее эмоциональным излучением. С большой неохотой начальство госпиталя все же согласилось с тем, что цинрусскиец вряд ли может стать переносчиком человеческого вируса гриппа, поразившего экипаж «Ргабвара». Кроме того, Приликла был единственным из сотрудников госпиталя, владевшим даром эмпатии.
Бригада сотрудников приемного отделения — земляне в легких скафандрах с герметичными шлемами, ремнями и ботинками, покрытыми ярко-синей флюоресцентной краской, быстро перевезли носилки к внутреннему люку пятого шлюза. Наружный люк медленно и торжественно закрылся, и шлюзовая камера начала наполняться водой. К тому времени, как стало меньше пузырьков и вода успокоилась, Конвей увидел, что транспортировщики уже находятся по другую сторону внутреннего люка и плывут вместе с носилками по теплой зеленоватой пучине — отделению, отведенному для лечения вододышащих обитателей планеты Чалдерскол.
Конвей порадовался тому, что пациентка-ДБПК без сознания: чалдериане, которых мало какая хворь могла обездвижить, величаво скользили вдоль носилок и порой подплывали к ним довольно близко, проявляя любопытство, свойственное всем без исключения скучающим пациентам всех больниц на свете.
Палата чалдериан напоминала огромную подводную пещеру, украшенную с большим (с точки зрения самих чалдериан) вкусом всевозможными водорослями. Некоторые из этих водорослей в живой природе явно были хищными. На самом деле такая обстановка была несвойственна для обитателей Чалдерскола — существ высокоразвитых как в культурном, так и в техническом отношении. Скорее в таких условиях обычно резвились юные чалдериане на каникулах. По мнению Главного психолога О'Мары, который в таких делах ошибался крайне редко, примитивная среда обитания значительно помогала выздоровлению. Но даже землянину-ДБДГ, каковым являлся Конвей и который хорошо понимал, что это за место, оно все равно казалось страшноватым.
А вот существо, чей язык пока даже не был введен в память больничного переводческого компьютера, вряд ли поняло, куда попало и что это значит — особенно если бы на глаза этому существу попался пациент-чалдерианин.
Взрослый выходец с Чалдерскола напоминал сорокафутового крокодила, закованного в жесткую чешую от здоровенной пасти до хвоста. По окружности, если можно так выразиться, «талии» у чалдериан располагался пояс из лентовидных щупалец. Даже в присутствии Приликлы, который излучал доброжелательность и оптимизм, было бы намного лучше для пациентки-ДБПК, если бы она не увидела чалдерианина, плавающего около носилок и всей душой желающего ей скорейшего выздоровления.
Приликла плыл чуть впереди процессии — крошка-насекомое внутри серебристого шарика-скафандра. Время от времени он подрагивал в ответ на вспышки эмоционального излучения поблизости. Конвей по опыту знал, что эмпат реагирует не на эмоции любопытных чалдериан и не на излучение пациентки, — нет, причиной такого поведения цинрусскийца были чувства, испытываемые бригадой транспортировщиков, лавирующих с носилками между спальными сетками, оборудованием и искусственной растительностью палаты и по прилегающему к ней отрезку коридора. Система сушки и охлаждения легких скафандров в теплой воде палаты для АУГЛ действовала не на полную мощность, а на фоне большой физической нагрузки психическое раздражение усиливалось параллельно росту температуры тела под скафандром.
Обсервационная палата для новой пациентки была выгорожена в бывшем отделении первой помощи, ожидая раненых теплокровных кислорододышащих существ, которое теперь было перенесено на тридцать третий уровень и значительно расширено. Это помещение планировалось в будущем переоборудовать в операционную для АУГЛ, но в данное время оно представляло собой огромную кубическую полость с воздухом посреди глубин чалдерианского уровня. В центре палаты стоял смотровой стол, годящийся для обследования существ с самыми разными формами тела. Этот стол в случае необходимости можно было быстро превратить в операционный, а также в стационарную койку. Вдоль стен стояло универсальное сложное оборудование, необходимое для жизнеобеспечения и интенсивного лечения пациентов, чьи жизненные функции порой представляли для врачей книгу, в которой было прочитано лишь несколько первых страниц.
Несмотря на значительные размеры, палата была запружена народом — причем большей частью сюда собрались те, кому делать здесь было положительно нечего, и явились они исключительно из профессионального любопытства. Конвей заметил одного из хлородышащих, членистых, хрупких илленсиан ПВСЖ в просторной прозрачной защитной оболочке, наполненной желтоватым туманом хлора. Явился даже ТЛТУ, прячущийся в прозрачном шаре, водруженном на гусеничный вездеход, — только так это существо, дышавшее перегретым паром при жутко высоком давлении, имело возможность контактировать с коллегами, чей метаболизм не отличался подобной экзотичностью. Прочие медики были из числа теплокровных кислорододышащих: мельфиане, кельгиане, нидиане и один худларианин. Помимо любопытства, всех этих существ объединяло еще и то, что на рукавах, лапах, клешнях и прочих конечностях у них красовались золотые или с золотыми краешками повязки или нашивки диагностов или Старших врачей.
Конвею не так часто случалось видеть такую высокую концентрацию медицинских светил в одной палате.
Медики держались на почтительном расстоянии от бригады транспортировщиков в то время, как пациентку переложили с носилок на смотровой стол под наблюдением самого Торннастора. Носилки с открытым колпаком отвезли к выходу из палаты, чтобы они никому не мешали. Затем врачи стали передвигаться поближе к столу.
Конвей знал, что Мерчисон и Нэйдрад следят за происходящим с помощью монитора на медицинской палубе «Ргабвара». Торннастор приступил к предварительному обследованию, которое было в точности таким же, как то, что провели Конвей и Мерчисон на борту неотложки. Тралтан проверил все жизненные показатели пациентки, хотя пока никто, в том числе и он сам, не знали, каков, скажем, нормальный пульс, частота дыхания и параметры артериального давления для ДБПК. Затем Торннастор перешел к глубокому сканированию внутренних органов и осторожной пальпации, предназначенной для поиска травм, переломов и деформаций. Работая, Торннастор подробно рассказывал обо всех своих действиях, обо всем, что видел, и о своих выводах. Все это он делал для многих врачей, которые наблюдали за происходящим по учебным телеканалам. Время от времени Торннастор прерывал пояснения и обращался с каким-либо вопросом то к Мерчисон, то к Конвею. Его интересовало состояние пациентки в первые моменты после ее извлечения из шкафа и еще кое-какие подробности.
Торннастор достиг несравненных высот в многовидовой патофизиологии именно потому, что умел задавать вопросы и слушать ответы, а не из-за того, что слушал только свои царственные речи.
Наконец тралтан-гигант закончил обследование. Он выпрямился во весь рост, и костистый купол, под которым находился его головной мозг, почти скрылся в складках плечевых мышц, а плеч у тралтанов имелось три пары. Четыре глаза диагноста, размещенные на концах выдвижных стебельков, уставились одновременно на пациентку, на медиков, собравшихся вокруг смотрового стола, и в видеоискатель камеры, заснимавшей все происходящее для передачи на «Ргабвар» и по учебным каналам. Торннастор приступил к изложению своих выводов.
Сильнее всего у пациентки пострадали легкие. Из-за декомпрессии в ткани легких образовались разрывы, началось кровотечение. Торннастор предлагал облегчить состояние пациентки путем удаления скопившейся жидкости через зонд, введенный в плевральную полость. Он предлагал также одновременно ввести трубку в трахею ДБПК и провести принудительную вентиляцию ее легких чистым кислородом. Существовало немало медикаментов, предназначенных для стимуляции регенерации тканей у теплокровных кислорододышащих существ, но еще предстояло провести пробы на трупном материале, дабы выяснить, какие из этих препаратов годятся для ДБПК. В самом лучшем случае ответ на этот вопрос, а также и подходящее обезболивающее средство можно было получить через два дня, но без срочного хирургического вмешательства пациентка протянула бы не более нескольких часов. Предлагаемые Торннастором процедуры по времени были непродолжительны и не слишком болезненны, а пациентка, согласно заключению Приликлы, находилась в бессознательном состоянии и не должна была ощутить боль. Торннастор был готов немедленно приступить к операции, взяв ассистентом старшего врача-мельфианина, а операционной сестрой — кельгианку.
На взгляд Конвея, решение было принято единственно верное. Ему, правда, было немного завидно, что не он ассистирует Торннастору — ведь именно он, Конвей, первым обследовал ДБПК и накладывал швы на раны пациентки. Но немного погодя, послушав, о чем шепчутся врачи, он понял, что ассистировать Торннастору будет не кто иной, как Эдальнет, один из ведущих хирургов госпиталя, постоянный носитель четырех мнемограмм и, судя по слухам, без пяти минут диагност. Если уж такой блестящий хирург мог вытерпеть работу в качестве ассистента, то уж Конвею вообще следовало помалкивать и стараться не удручать Приликлу своим эмоциональным излучением.
Конвей никогда не уставал удивляться, наблюдая за тем, как оперируют тралтаны, каким образом такие массивные и с виду неуклюжие существа вообще слывут лучшими хирургами в Федерации. Пациентка ДБПК и не догадывалась, как ей повезло: в Госпитале любили говаривать, что уж если кто-то попал в лапы к Торннастору, то для него не все потеряно. А сам Торннастор якобы возражал и говорил, что это немыслимо, поскольку не прописано в его контракте…
— Пациентка приходит в себя, — неожиданно сообщил Приликла, когда после завершения операции не прошло и десяти минут. — Сознание возвращается очень быстро.
Торннастор издал громкий непереводимый звук, выражавший, по всей вероятности, радость и удовлетворение, и сказал:
— Такая быстрая реакция на лечение обещает благоприятный прогноз и, рискну предположить, быстрое выздоровление. Но давайте немного отойдем от стола. Несмотря на то, что представители рас, владеющих техникой для космических полетов, не должны бояться представителей иных видов, наша пациентка пока пребывает в ослабленном состоянии, и ее может растревожить непосредственная близость группы столь крупных и разнообразных существ. Вы согласны со мной, доктор Приликла?
Но маленький эмпат не успел ответить. Пациентка открыла глаза и начала так жутко дергаться, пытаясь сбросить хирургические ремни, что у нее того и гляди могла вылететь изо рта трахеальная трубка.
Торннастор инстинктивно шагнул к столу, чтобы поправить трубку, но ДБПК заметалась еще сильнее. Видимо, эмоции у нее разбушевались не на шутку, поскольку эмоционально-чувствительный Приликла чуть было не отцепился от потолка — такая сильная дрожь на него напала. Вдруг пациентка вытянулась, напряглась и несколько минут совсем не шевелилась, а потом снова обмякла и расслабилась. Все дело было в том, что Приликла не только превосходно определял чужие эмоции: он еще умел их немного регулировать.
— Благодарю вас, доктор Приликла, — проговорил Торннастор. — Когда с нашей пациенткой будет налажена речевая связь, я непременно извинюсь перед ней за то, что мы чуть не до смерти напугали ее. А пока постарайтесь внушить ей, что мы желаем ей только добра.
— Конечно, друг Торннастор, — пообещал эмпат. — Теперь пациентка излучает скорее тревогу, чем страх. Похоже, ее очень беспокоит что-то такое, что, может…
Приликла умолк и жутко задрожал.
А потом случилось нечто невероятное.
Торннастор угрожающе закачался на шести коротких массивных ногах, которые вообще-то были настолько устойчивыми, что тралтаны даже спали стоя. В следующее мгновение он упал набок с таким грохотом, что от этого звука динамики наушников Конвея зашкалило. В несколько ярдах от операционного стола мельфианин Эдальнет, ассистировавший Торннастору, медленно осел вниз — его шесть покрытых жестким панцирем ног со стуком распластались по полу. Кельгианка, операционная сестра, тоже упала на пол. Серебристая шерсть на ее вытянутом цилиндрическом теле ходила ходуном. Парень из бригады транспортировщиков, стоявший рядом с Конвеем, бухнулся на четвереньки, немного пополз по полу и, повернувшись набок, затих. Слишком много инопланетян затараторили разом, и транслятор Конвея со своей работой не справлялся.
— Это что-то невозможное… — не веря собственным глазам, пробормотал Конвей.
В его наушниках зазвучал голос Мерчисон:
— Трое неземлян и один землянин-ДБДГ, с четырьмя радикально отличающимися друг от друга типами обмена веществ и врожденным иммунитетом к микробам, опасным для других видов… это что-то четырежды невозможное! Но пока, насколько я вижу, другие существа без средств индивидуальной защиты не пострадали.
Даже наблюдая за невероятным, Мерчисон оставалась профессионалом.
— …но это происходит, — закончил фразу Конвей, прибавил громкость своего наружного переговорного устройства и решительно заговорил: — Говорит Старший врач Конвей. Инструкции. Всем сотрудникам бригады по транспортировке пациентки — надеть шлемы. Руководитель бригады — дайте сигнал тревоги по загрязнению воздуха первой категории. Все остальные отойдите от пациентки… — Все остальные на самом деле именно этим и занимались, и делали это весьма поспешно. — Существа, одетые в скафандры, стойте в стороне, а те, на ком скафандров нет, ступайте к носилкам и постарайтесь разместиться под колпаком. Остальным следует воспользоваться дыхательными масками и баллонами с кислородом, предназначенными для палатных вентиляторов. Видимо, мы имеем дело с какой-то воздушно-капельной инфекцией…
Конвей умолк: на главном экране обсервационной палаты появилось изображение раздраженной физиономии Главного психолога. На фоне его речи звучали то короткие, то долгие гудки сирены, и это придавало словам О'Мары особую тревожность.
— Конвей, с какой стати вы рапортуете о смертельном заражении воздуха? Ни о каком смертельном заражении не может быть речи, пока вас там не зальет водой и вы не начнете тонуть, а я что-то ничего подобного не наблюдаю!
— Погодите, — проговорил Конвей. Он стоял на коленях около лежащего на боку парня из бригады транспортировщиков и, просунув пальцы под лицевую пластину шлема, щупал пульс в височной артерии. Пульс оказался учащенным и неровным, и это Конвею совсем не понравилось. Он закрыл лицевую пластину и, встав, снова обратился ко всем, кто находился в палате: — Обязательно закройте все дыхательные отверстия, не закрытые масками, — это касается ноздрей, жабр у мельфиан, речевого отверстия у кельгиан. Позвольте обратиться к вам, коллега-илленсианин. Вам ничто не грозит, поскольку вы — внутри защитной оболочки. Не будете ли вы добры осмотреть Торннастора и мельфианина Эдальнета? Побыстрее, пожалуйста. Приликла, как наша пациентка?
Хлородышащий медик, шурша защитной пластиковой оболочкой, быстро перебрался к упавшему Торннастору и сообщил:
— Меня зовут Гильвеш, доктор Конвей. Но для меня все ДБДГ одинаковы, поэтому мне, пожалуй, обижаться не стоит.
— Простите, Гильвеш, — извинился Конвей.
Хлородышащие илленсиане почти всем казались самыми отталкивающими с визуальной точки зрения существами в Галактике, но сами они при этом себя считали писаными красавцами. Конвей снова обратился к Приликле:
— Самый общий диагноз, на большее нет времени. Что случилось с пациенткой и каковы непосредственные психологические последствия?
— Друг Конвей, — отозвался лихорадочно дрожащий Приликла. — Пациентка-ДБПК чувствует себя намного лучше. Она излучает смятение и тревогу, но не страх. Физический дискомфорт минимален. Состояние четверых пострадавших беспокоит меня сильнее, но их эмоциональное излучение слишком слабо, его трудно идентифицировать на фоне эмоций, наполняющих палату.
— Понимаю, — вздохнул Конвей. Он знал, что маленький эмпат настолько учтив, что никогда не позволит себе критиковать чужую эмоциональную несдержанность. — Внимание всем! — вновь обратился ко всем остальным Конвей. — Пока мы не видим признаков распространения инфекции, затронувшей четверых существ. На мой взгляд, все, находящиеся под колпаком носилок или дышащие через маски, пока вне опасности. Очень прошу всех успокоиться. Мы мешаем Приликле в постановке срочного диагноза вашим товарищам. Он не может работать, когда вы все одновременно излучаете столь сильные эмоции.
Конвей еще не договорил, когда Приликла отделился от потолка и, помахивая радужными крылышками, подлетел к кучке серебристой шерсти — кельгианке, операционной сестре. Цинрусскиец вытащил сканер и приступил к обычному обследованию, одновременно стараясь уловить эмоциональное излучение кельгианки-ДБЛФ. Дрожь у цинрусскийца унялась.
— Ответа на физическую стимуляцию нет, — сообщил Гильвеш, осматривающий Торннастора. — Температура нормальная, дыхание затруднено, пульс слабый, неровный, зрачки на свет реагируют, но… Это странно, Конвей. Легкие явно сильно поражены, но механизм поражения неясен. Из-за недостатка кислорода страдают сердце и головной мозг. Я не вижу признаков поражения легких вследствие вдыхания раздражающего или высокотоксичного газа, а также не нахожу никаких указаний на то, что у Торннастора отказала иммунная система. Мышцы не напряжены, произвольная мускулатура полностью расслаблена.
Не снимая с пострадавшего транспортировщика скафандр, Конвей обследовал сканером его верхние дыхательные пути, трахею, легкие и сердце. Результаты оказались точно такие же, как у Гильвеша при осмотре Торннастора. Но сказать о своих выводах Конвей не успел — его опередил Приликла.
— У моей пациентки точно такие же симптомы, друг Конвей, — сказал он. — Неглубокое, неровное дыхание, сердечная деятельность на грани фибрилляции, углубление потери сознания, все физические и эмоциональные признаки удушья. Осмотреть Эдальнета?
— Я осмотрю его, — быстро вызвался Гильвеш. — Приликла, отлетите в сторонку, чтобы я на вас не наступил. Конвей, на мой взгляд, всем четверым нужна срочная реанимация и немедленная искусственная вентиляция легких.
— Согласен с вами, друг Гильвеш, — отозвался Приликла и снова взлетел к потолку. — Состояние у всех четверых очень тяжелое.
— Верно, — кивнул Конвей. — Руководитель бригады транспортировщиков! Перенесите вашего сотрудника, ДБЛФ и ЭЛНТ как можно дальше от пациентки, но при этом как можно ближе к кислородным аппаратам. Доктор Гильвеш пронаблюдает за тем, чтобы этим троим были надеты подходящие дыхательные маски, но вашему сотруднику шлем снимать нельзя. Ему нужно дать воздух из его баллонов, подняв содержание кислорода до пятидесяти процентов. Что касается Торннастора, то для того чтобы его передвинуть, потребуются все остальные ваши сотрудники…
— Либо антигравитационные носилки, — прервал Конвея бригадир. — Такие есть на соседнем уровне.
— …чтобы передвинуть его даже на несколько ярдов, — продолжал Конвей. — Учитывая то, что состояние доктора Торннастора ухудшается, лучше было бы удлинить шланг кислородного аппарата и дать Торннастору воздух, не передвигая его. А вы, бригадир, из палаты не выходите ни за носилками, ни за чем бы то ни было еще, пока мы точно не узнаем, что же здесь витает в воздухе. Это относится ко всем… Прошу простить меня.
О'Маре явно сильно надоело молчать.
— Ах так, значит, у вас там все же что-то витает в воздухе, доктор? — с хрипотцой проговорил Главный психолог. — И это явно не просто загрязнение воздуха какими-то веществами из соседней палаты? Неужели вы наконец-то нашли исключение из правила, которое только подтверждает правило? У нас в госпитале — треклятый микроб, который способен преодолевать межвидовой барьер…
— Я знаю, что микробы, опасные для человека, не опасны для обитателей других планет, и наоборот, — нетерпеливо прервал его Конвей, развернувшись к экрану коммуникатора. — Это считается невероятным, но тут, похоже, происходит невероятное, и нам нужна помощь…
— Друг Конвей, — вмешался Приликла. — Состояние Торннастора резко ухудшается. Я ощущаю признаки одышки и удушья.
— Доктор, — прозвучал у Конвея в наушниках переведенный голос Гильвеша, — кельгианке мало помогает кислородная маска. У нее два ротовых отверстия, а мышцы расслаблены и не работают. Показана принудительная вентиляция легких через трахею в целях профилактики летальной дыхательной недостаточности.
— Вы можете сделать трахеотомию кельгианке, доктор Гильвеш? — спросил Конвей, отведя взгляд от экрана. Он никак не мог придумать, как быть с Торннастором.
— Без мнемограммы не смогу, — ответил Гильвеш.
— Мнемограммы не будет, — резко проговорил О'Мара. — Ничего не будет.
Конвей развернулся к экрану, чтобы выразить протест, но на самом деле он и так отлично знал, что ему скажет О'Мара.
— Когда вы подняли тревогу, вызванную загрязнением воздуха, доктор, — мрачно забубнил О'Мара, — вы действовали, видимо, инстинктивно, но при всем том совершенно верно. Вероятно, своими действиями вы спасли жизнь тысячам существ в госпитале. Однако загрязнение воздуха первой категории означает, что то помещение, где вы находитесь, должно быть изолировано до тех пор, пока причина загрязнения не будет найдена и ликвидирована. В данном же случае все гораздо сложнее. В воздухе, как вы сами выразились, витает микроб, способный вызывать заболевание у теплокровных кислорододышащих существ. По этой причине ваша палата опечатана. Вам будет подаваться энергия, электричество, с вами будет сохраняться видео-, аудио— и переводческая связь, но вы более не подсоединены к автоматической системе снабжения воздухом и питанием. Не получите вы и никаких медицинских инструментов и лекарств. Никому не разрешается покидать палату и выносить из нее какие-либо предметы. Короче говоря, доктор Гильвеш не сможет побывать у меня и получить запись кельгианской мнемограммы. Ни одному врачу — кельгианину, мельфианину и тралтану — не будет позволено добровольно отправиться к вам и помочь пострадавшим. Вам все понятно, доктор?
Конвей медленно кивнул.
На непроницаемом лице О'Мары на несколько мгновений отразилась нетипичная для него забота. Поговаривали, будто бы желчным и саркастичным О'Мара бывал только с друзьями и что мягким и заботливым он становился лишь с теми, кто вызывал его профессиональную тревогу.
«Друзей у него полна коробочка, — с тоской подумал Конвей, — а мое дело, видно, плохо…»
— Наверняка вы пожелаете узнать, сколько продержитесь на тех запасах воздуха, что остались в палате, и сколько у вас там точно находится существ, — продолжал майор. — Эти сведения я вам передам через несколько минут. А вы, Конвей, постарайтесь найти ответ…
Несколько секунд Конвей пялился на пустой экран и мысленно твердил себе, что он ничем, ничем не может помочь Торннастору, Эдальнету, медсестре-кельгианке и парню-транспортировщику, которые вдруг ни с того ни с сего превратились в тяжелобольных. Нужны были мнемограммы.
Если бы все было нормально, то доктор Гильвеш получил бы мнемограмму ДБЛФ и без труда сделал бы кельгианке трахеотомию. Ему, Старшему врачу, можно было настоять и на том, чтобы О'Мара снабдил его также тралтанской и мельфианской мнемограммами, и тот, пожалуй, не отказал бы доктору-илленсианину, если бы счел его психику способной временно выдержать такую нагрузку — три мнемограммы одномоментно. Но Гильвешу было запрещено покидать палату, даже если бы ему, хлородышащему, грозила смерть, а смерть ему грозила, и притом это было не за горами.
Конвей постарался забыть об уменьшающемся запасе воздуха в баллонах герметичных носилок, под колпаком которых нашли убежище пять-шесть врачей, попытался не думать о тех своих коллегах, что сгрудились у противоположной стены и припали к кислородным маскам, и еще о том, что у него самого и у парней из транспортировочной бригады воздуха в скафандрах осталось на четыре часа. Не хотелось ему думать о воздухе в палате, который был заражен и бесполезен, и о том, как мало хлора внутри оболочки у Гильвеша, и что ТЛТУ может не хватить перегретого пара. «Прежде всего я должен думать о пациентах, — решительно заявил сам себе Конвей, — и я должен сделать все ради того, чтобы продлить им жизнь». Он должен был сделать это не потому, что это были его друзья или коллеги, а потому, что инфекция поразила их первыми, и он должен был проследить путь ее распространения как можно более точно, чтобы врачи в госпитале знали, с чем конкретно им предстоит бороться.
Но борьба с болезнью должна была начаться здесь, в смотровой палате, а здесь Конвей мало что мог сделать.
Он сказал:
— Гильвеш, ступайте к ТЛТУ. Он припарковался в углу, а рядом с ним худларианин, он дышит через маску. Не знаю, уловят ли их трансляторы мой голос на таком расстоянии. Попросите их по возможности передвинуть Торннастора к стене у выхода. Если они согласятся, предупредите их, что тралтанов нельзя переворачивать на спину при нормальной силе притяжения — из-за этого у них смещаются внутренние органы и ухудшается дыхание. Попросите также, чтобы кто-то из транспортировщиков придержал маску Торни, чтобы она не съезжала.
Как только он окажется около стены, — продолжал Конвей, — его надо развернуть к ней ногами и попросить четверых работников бригады тран…
Конвей тараторил распоряжения, а сам вспоминал обо всех тех мнемограммах, которые ему довелось носить за время работы в Главном Госпитале Сектора. Он помнил, что в ряде случаев после стирания кое-что все же оставалось. Нет-нет, никто из тех удивительных и странных личностей, что некогда стали донорами мнемограмм, не загостился в сознании у Конвея — это было бы очень опасно с психологической точки зрения. Но порой в памяти всплывали какие-то обрывки знаний, относящиеся исключительно к физиологии и хирургии и сохранившиеся, наверное, только потому, что человеческая часть разума Конвея в свое время проявила к ним особый интерес. То, что он собирался предпринять в отношении медсестры-кельгианки, было очень и очень опасно. Строение дыхательных органов ДБЛФ Конвей помнил смутно, да и то непрофессионально. Но сначала нужно было что-то делать с Торннастором — хотя бы оказать тому первую помощь.
Врач-ТЛТУ, чьи сородичи обитали в среде, наполненной съедобными минералами и нагретым до безумно высокой температуры паром, располагался внутри защитного костюма, чем-то напоминавшего шарообразную скороварку, ощетинившуюся уймой приспособлений с дистанционным управлением. Эта «кастрюля» была смонтирована на платформе с гусеничным ходом. На самом деле данное транспортное средство, конечно же, не предназначалось для транспортировки лишившегося чувств тралтана, но сделать это с помощью оного было можно.
Доктор-худларианин, имевший код физиологической классификации ФРОБ, представлял собой массивное грушеобразное существо, на родной планете которого сила притяжения вчетверо превышала земную, а атмосферой служило нечто вроде густого бульона, в котором кишели питательные микроорганизмы и одноклеточные растения. ФРОБы были теплокровными и в принципе кислорододышащими, однако умели подолгу обходиться без воздуха и пищи, которую наносили на себя в виде спрея и всасывали через толстую, но при этом пористую кожу. Судя по тому, что белесая питательная краска на боках худларианина успела растрескаться, он в последний раз питался часа два назад. Без кислородной маски ФРОБ смог бы продержаться достаточно долго, а значит, Торннастора до стены дотащить успел бы.
— Пока они будут переносить Торннастора, — продолжал Конвей, обращаясь к бригадиру транспортировщиков, — пусть ваши ребята подвезут герметичные носилки как можно ближе к медсестре-кельгианке. Я заметил, что под колпаком находится кельгианин-диагност. Спросите его, не откажется ли он консультировать меня, когда я буду делать трахеотомию, — только позаботьтесь о том, чтобы он хорошо видел меня и пациентку через колпак. Я приступлю к операции через несколько минут. как только осмотрю Эдальнета.
— Состояние Эдальнета стабильно, друг Конвей, — сообщил Приликла, державшийся на безопасном расстоянии от худларианина и угрожающе шипящего танка-скороварки ТЛТУ, занятых перетаскиванием Торннастрра. Легко, как перышко, Приликла опустился на панцирь мельфианина, чтобы лучше почувствовать его эмоциональное излучение, и добавил: — Он дышит с трудом, но непосредственная опасность ему не грозит.
Из трех пострадавших неземлян Эдальнет находился дальше всех от пациентки-ДБПК, а это должно было что-то значить. Конвей сердито тряхнул головой. Слишком много всего случилось сразу. У него даже не было возможности как следует подумать…
— Друг Конвей, — проговорил Приликла, перелетевший к пациентке-ДБПК. — Я улавливаю чувства нарастающего дискомфорта, связанного с травмами, а также ощущение тесноты. Это существо очень волнуется — не боится, а именно волнуется из-за чего-то. Кроме того, им владеет сильное чувство вины. Вероятно, помимо травм, полученных во время аварии, наша пациентка перенесла некое психологическое потрясение, типичное для особей подросткового возраста…
Но в данный момент психологическое состояние ДБПК не значилось первым в списке приоритетов для Конвея, и он никак не сумел скрыть от Приликлы свое раздражение.
— Могу ли я немного ослабить натяжение ремней, которыми фиксирована пациентка? — поспешно закончил эмпат.
— Да, только не отпускай ее, — ответил Конвей и тут же почувствовал себя в высшей степени глупо.
Маленькое, пушистое, совершенно безобидное существо ни для кого не представляло физической угрозы. Угрозу представляли распространяемые ею патогенные микроорганизмы, а они уже в любом случае вырвались на волю. Но когда Приликла своими тоненькими лапками принялся нажимать на кнопки регуляторов натяжения фиксирующих ремней, ДБПК и не подумала убегать. Она свернулась клубочком, как земная кошка, и спрятала остроносую головку под пушистым хвостом. В итоге получился комок разноцветной шерсти с розово-коричневой проплешинкой чуть выше хвоста.
— Теперь она чувствует себя намного лучше, друг Конвей, но все еще волнуется, — оповестил Конвея эмпат и по потолку перебежал туда, где разместили Торннастора. Цинрусскиец слегка дрожал — в ответ на эмоции, излучаемые теми, кто находился рядом с лишившимся чувств диагностом.
ТЛТУ уложил рядом две задние ноги тралтана и отъехал, дав возможность четверым транспортировщикам и худларианину приступить к работе. Каждый из людей ухватился за одну из четырех ножищ. По команде они развели ноги тралтана под углом в стороны, дабы максимально растянуть грудную клетку. Худларианин командовал:
— Свести. Плотнее. Держать. Отпустить.
При команде «отпустить» ноги тралтана приняли свое исконное положение, а худларианин надавил на массивную грудную клетку тарлатана всем своим недюжинным весом, дабы легкие сжались. Затем весь процесс был повторен снова. Было видно, как побагровели от натуги и блестят от испарины лица людей под шлемами. Кое-какие из произносимых ими слов для перевода категорически не годились.
Азам оказания первой помощи представителям видов, входивших в состав Галактической Федерации, были обучены все без исключения медики, руководящие работники и сотрудники технических служб Главного Госпиталя Сектора. Речь шла о помощи тем существам, чья среда обитания не отличалась такой экзотичностью, что первую помощь им мог бы оказать только их сородич. Инструкции по проведению процедуры искусственного дыхания тралтану гласили: задние ноги следует вытянуть, а четыре передние разводить и сводить, дабы обеспечить подсос воздуха в легкие ФГЛИ. На физиономии Торннастора красовалась кислородная маска — следовательно, его вынуждали дышать чистым кислородом. Приликла был готов сообщать о любых изменениях в состоянии великого диагноста.
Но вот трахеотомия у кельгианки никак не могла быть названа методом первой помощи. Мало того, что головной мозг ДБЛФ был заключен в тонкостенную, крайне хрупкую черепную коробку. Кроме этой коробки, костей в теле кельгиан вообще не было. Тело их состояло из наружного мышечного цилиндра, который являлся главным средством передвижения и при этом защищал внутренние органы. Кельгиане были на редкость уязвимы в отношении травм. Очень часто ранения для них заканчивались гибелью, поскольку сложная и чрезвычайно хрупкая система кровеносных сосудов, питавших широкие полосы мышечной ткани, залегала прямо под кожей и была защищена только слоем пушистой шерсти. От пореза, который для представителей других видов был сущим пустяком, кельгианин мог умереть за считанные секунды. Проблема, стоявшая перед Конвеем, заключалась в том, что трахея у кельгиан лежала глубоко под шейными мышцами и проходила всего в полудюйме от главной артерии и вены, заведовавших притоком крови к головному мозгу и, соответственно, оттоком от него.
Операция предстояла непростая, при том что оперировать предстояло хирургу-землянину в неуклюжих перчатках, без кельгианской мнемограммы, под словесным руководством доктора-ДБЛФ.
— Я бы предпочел, — сказал диагност-кельгианин, прижавшись физиономией к прозрачной стенке колпака носилок, — сам провести эту операцию, доктор.
Конвей ничего ему не ответил. Оба прекрасно понимали, что, покинув носилки, доктор-кельгианин вдохнет воздух, которым наполнена палата, и заполучит ту самую инфекцию, от которой пострадала его землячка. Вместе с ним опасности инфицирования при такой ситуации подверглись бы и все остальные, кто нашел убежище под колпаком носилок. Конвей молча принялся выбривать узенькую полоску на шее кельгианки, а Гильвеш простерилизовал операционное поле.
— Постарайтесь не сбривать слишком много шерсти, доктор, — увещевал Конвея диагност-кельгинин по имени Тован. — У взрослых кельгиан шерсть не отрастает, а для кельгиан состояние собственной шерсти имеет огромное психологическое значение, в особенности — в плане взаимоотношений с особями противоположного пола на этапе предбрачных связей.
— Мне это известно, — отозвался Конвей.
Продолжая работать, Конвей вдруг обнаружил, что некоторые его воспоминания о физиологии ДБЛФ достоверны, а другие — нет, поэтому он радовался, слыша голос кельгианина, который уберегал его от катастрофических ошибок. За те пятнадцать минут, что длилась операция, Тован рвал и метал, не замолкал ни на секунду, засыпал Конвея всевозможными сведениями, советами и предупреждениями, которые порой граничили с личными оскорблениями. Кельгиан, как вид, связывали между собой очень сильные чувства. Но вот наконец операция завершилась. Гильвеш заканчивал последние приготовления к подсоединению кельгианки к аппарату искусственной вентиляции, а Конвей направился к противоположной стене, дабы взглянуть на Торннастора.
Тут снова вспыхнул экран коммуникатора. На этот раз О'Мара вышел на связь с палатой не один, а в сопровождении полковника Скемптона, офицера Корпуса Мониторов, который в госпитале заведовал снабжением и эксплуатацией. Слово взял полковник Скемптон.
— Мы проводили расчеты времени, оставшегося вам для использования запасов воздуха в палате, доктор, — негромко начал он. — У тех, кто пользуется дыхательными масками, воздуха хватит примерно на трое суток — при том условии, что возбудитель болезни не заберется под маску, когда она съедет во время сна или по неосторожности или не проникнет в организм через какое-либо еще естественное отверстие. Шесть воздушных систем этой палаты имеют десятичасовой запас кислорода и других газов, которые вас сейчас интересовать не должны, — азота, углекислоты и прочих. Запаса воздуха в баллонах у работников транспортировочной бригады хватит на четыре часа, если они будут как можно больше времени проводить в покое и экономить кислород…
Полковник умолк. Конвей понимал, что сейчас тот смотрит на четверых транспортировщиков, помогающих худларианину делать Торннастору искусственное дыхание. Через пару секунд Скемптон смущенно кашлянул и продолжал:
— У кельгианина, нидианина и троих землян, находящихся внутри герметичных носилок, воздуха осталось не более чем на час. Но если возникнет необходимость, запас воздуха под колпаком можно пополнить из общей вентиляционной системы. Если это будет сделано и если все будут как можно больше времени проводить в покое, те из вас, кого не затронет инфекция, смогут прожить часов тридцать, а за это время мы…
— Что насчет Гильвеша и ТЛТУ? — резко прервал полковника Конвей.
— Заправка система жизнеобеспечения ТЛТУ требует участия специалиста, — ответил Скемптон. — Любое вмешательство дилетанта может привести к выбросу пара, что еще более осложнит сложившуюся ситуацию. Что касается доктора Гильвеша, могу лишь напомнить вам, что данная палата рассчитана на теплокровных кислорододышащих. Запасов хлора там нет. Простите. Мне очень жаль.
Конвей спокойно, но решительно проговорил:
— Нам нужны запасы кислорода и хлора в баллонах, нам нужен питательный спрей для худларианина, зарядное устройство для ТЛТУ и низкокалорийная пища в контейнерах с трубками, чтобы пищу можно было потреблять, не вступая в контакт с воздухом в палате. Все эти предметы, исключая зарядное устройство для ТЛТУ, не громоздки. Кстати, я почти уверен в том, что бригадир транспортировщиков, получив поэтапные инструкции от кого-нибудь из инженеров-эксплуатационщиков, мог бы справиться с зарядкой защитной оболочки ТЛТУ. Все необходимое вы могли бы транспортировать через палату АУГЛ и ведущий к нам люк. Я бы сказал, что это намного легче, чем проведенная ранее доставка пациентки ДБПК в эту палату.
Скемптон покачал головой:
— Мы обсуждали этот метод доставки, доктор Конвей. Но мы обратили внимание на то, что люк переходного шлюза с вашей стороны был оставлен открытым после того, как пациентку ввезли в палату, а это означает, что вся камера шлюза подвергалась инфицированию в течение того же промежутка времени, что и сама палата. Если бы воспользовались шлюзом для переправки вам всего необходимого, мы должны были бы наполнить его водой из отделения для АУГЛ. После того как ваши люди откачали бы воду, она вернулась бы к чалдерианам инфицированной, а последствия этого трудно предугадать. Кое-кто из ваших коллег, доктор, сообщил мне о том, что бактерии способны жить и даже размножаться в воде.
Ваша палата должна оставаться на положении строгого карантина, доктор, — добавил полковник. — Микроб, способный угрожать жизни не только обитателей одной планеты, но и представителям других видов, не может быть выпущен на волю. Вы должны понимать это не хуже меня.
Конвей кивнул и сказал:
— Но, вероятно, мы проявляем излишнюю бдительность и без нужды пугаем себя из-за…
— Тралтан-ФГЛИ, келгианка-ДБЛФ, мельфианин-ЭЛНТ и землянин-ДБДГ заболели настолько тяжело, что через несколько минут их потребовалось спасать от удушья, — прервал его полковник. Он смотрел на Конвея так, как смотрел бы врач на безнадежного пациента.
Конвей почувствовал, что краснеет, и постарался придать своему голосу спокойствие, дабы не выглядеть человеком, просящим о невозможном.
— Все, что случилось в этой палате, разительно отличается от того, с чем мы имели дело на борту «Ргабвара». Мы работали с пациенткой и несколькими трупами ДБПК без каких-либо отрицательных последствий…
— Быть может, у некоторых ДБДГ имеется естественный иммунитет, — вмешался Скемптон. — Но когда речь идет о целом госпитале, это мало утешает, согласитесь.
— Доктор Приликла и старшая сестра Нэйдрад также работали с пациенткой, — возразил Конвей. — И притом без скафандров.
— Понимаю, — глубокомысленно изрек полковник. — Кельгианка в палате заболевает, в то время как другой кельгианке на борту «Ргабвара» хоть бы что. Вероятно, природный иммунитет против этой болезни имеется и у представителей других видов и экипажу «Ргабвара» повезло. Но им тоже запрещено контактировать с госпиталем и другими кораблями, хотя проблема их снабжения по сравнению с вашей более или менее проста. Но если вы будете бережно расходовать воздух, за тридцать часов мы…
— К этому времени, — послышался лишенный эмоций переведенный голос ТЛТУ, — мой воздух конденсируется и превратится в воду, а я еще раньше скончаюсь от перегрева.
— Я тоже успею умереть, — подхватил Гильвеш, не отрывая взгляда от воздушного шланга, который он подвел к трубке, введенной в трахею кельгианки. — А микроба, о которым вы говорите, вряд ли бы привлек хлородышащий.
Конвей сердито покачал головой и сказал:
— Я все время пытаюсь сказать, что пока мы ничего не знаем об этом микробе.
— А вам не кажется, доктор, — проговорил О'Мара тоном, по остроте близким к скальпелю, которым Конвей недавно орудовал, — что вам уже пора бы хоть что-то о нем узнать?
Последовала долгая пауза. Конвей снова ощутил, что краснеет. Но затем молчание нарушил голос худларианина, давшего людям, делавшим Торннастору искусственное дыхание, очередную команду. Конвей смущенно проговорил:
— Дел было по горло. Анализатор Торннастора приспособлен под пальцы тралтана, но я попробую — может быть, сумею с ним управиться.
— Попробуйте, — сухо отозвался О'Мара. — И чем скорее, тем лучше.
Конвей на язвительный тон Главного психолога внимания обращать не стал. На самом деле О'Мара, конечно, прекрасно понимал, что творится в палате, а выяснять отношения сейчас не стоило. Дорога была каждая секунда. Конвей думал: что бы ни случилось с теми, кто волею судеб оказался запертым в этой палате, остальные теплокровные кислорододышащие в госпитале должны были получить как можно больше сведений о возникшей проблеме, включая и информацию, собранную ранее. Подойдя к анализатору Торннастора, Конвей стал его внимательно рассматривать, но при этом приступил к лекции. Он рассказал всем, кто находился в палате, и вообще всем, кто его в данный момент слышал, о поиске оставшихся в живых посреди обломков звездолета ДБПК. Безусловно, технические подробности поисковой операции гораздо лучше осветил бы капитан Флетчер, но Конвей сосредоточился только на медицинских проблемах.
— Анализатор не так страшен, как кажется с виду, — услышал он в какое-то мгновение голос Мерчисон — как раз тогда, когда вконец отчаялся разобраться с прибором. — Маркированные рычажки заменены более объемистыми подушечками, но панель устроена точно так же, как и у нашего анализатора на «Ргабваре». Мне случалось несколько раз работать вместе с Торни с помощью этой штуковины. Вся маркировка дисплея, естественно, выполнена на тралтанском языке, но аудиосистема подсоединена к транслятору. Пробирки для взятия проб воздуха находятся за синей выдвижной панелью.
— Спасибо, — с чувством огромной благодарности ответил Конвей и продолжил свой рассказ о спасении пациентки-ДБПК, о ее первичном осмотре. Одновременно он снимал притертые пробки с вакуумных пробирок, а потом снова запечатывал их, наполнив воздухом из палаты. Пробы Конвей взял и совсем рядом с пациенткой, и у выхода из палаты. Затем с помощью отсоса он собрал образцы шерсти и кожи пациентки, сделал соскобы с операционного стола, использованных инструментов, с пола и стен палаты. Тут ему пришлось прервать свой ознакомительный экскурс и спросить у Мерчисон, как вставлять пробирки в анализатор.
Гильвеш воспользовался этой паузой в лекции, чтобы сообщить, что дыхание кельгианки стало ровным и глубоким, хотя «дышал» за нее аппарат искусственной вентиляции легких. Приликла сообщил, что состояние Эдальнета остается устойчивым, как и Торннастора, вот только у последнего состояние было стабильно тяжелым.
— Продолжайте, Конвей, — хрипло проговорил О'Мара, — Все врачи, свободные от дежурств, смотрят и слушают вас.
Конвей продолжал свой рассказ о спасательной операции — о том, как обнаружили оставшуюся в живых особь, как ее и три трупа ее сородичей доставили на «Ргабвар». Особое внимание он уделил тому факту, что все время, пока сотрудники неотложки занимались с пациенткой и трупами, никто из них не надевал ни скафандр, ни маску. В то время пациентка была без сознания, и состояние ее ухудшалось, поэтому было предпринято решение продолжить поиск оставшихся в живых.
— С просьбой продолжить осмотр территории катастрофы мы обратились к экипажу крейсера «Декарт»…
— Вы обратились?! — вмешался полковник Скемптон. Лицо его стало землисто-серым.
— Мы попросили «Декарт» продолжить поиски оставшихся в живых членов команды потерпевшего аварию звездолета, — продолжал Конвей, — а также по возможности собрать любые материалы — книги, картины, фотографии, личные вещи и все прочее среди обломков корабля, которые помогли бы нам лучше понять ДБПК прежде, чем с ними будет установлен официальный контакт. «Декарт» — один из немногих кораблей, на борту которого имеется оборудование для слежения за движением обломков, разбросанных на большой территории, и для определения маршрута судна, потерпевшего катастрофу. Не мне вам объяснять, как это делается, полковник. В таких случаях отправляется экспедиция к родной планете спасенного существа и как можно скорее устанавливаются контакты с ее обитателями. В идеале оттуда запрашивается медик и…
Конвей умолк, потому что заметил, что полковник его давно не слушает.
— Срочный гиперсигнал на максимальной мощности, — распорядился полковник, обращаясь к кому-то, кого на экране не было видно. — Воспользуйтесь энергетической системой госпиталя. Скажите капитану «Декарта», чтобы он не брал, ни в коем случае не брал на борт никаких предметов и останков членов экипажа корабля ДБПК. Если что-либо подобное уже попало на борт «Декарта», от этого следует в срочном порядке избавиться. «Декарту» ни в коем случае не следует заниматься поиском родной планеты ДБПК и запрещается контактировать с любыми другими кораблями, базами, орбитальными станциями, планетами и спутниками планет, как обитаемыми, так и нет. Этому крейсеру предписывается срочно вернуться к Главному Госпиталю Сектора и ожидать дальнейших распоряжений. Позволяется только связь по радио. Строго воспрещается приближаться к причальной зоне госпиталя, всем членам экипажа приказывается оставаться на борту, прием посетителей любых видов возбраняется. Код сигнала — государственной важности. Передавайте!
Полковник перевел взгляд на Конвея и продолжал:
— Этот микроб, бактерия, вирус — что угодно, способен поражать теплокровных кислорододышащих, но, вероятно, и другие формы жизни. Как вам прекрасно известно, доктор, три четверти населения Федерации составляют теплокровные кислорододышащие, и большая их часть — кельгиане, мельфиане, тралтаны и земляне. У нас неплохой шанс законсервировать эпидемию здесь и обнаружить какое-то средство борьбы с ней. Но если инфекция попадет на «Декарт», она распространится по кораблю так быстро, что у них не хватит времени даже для того, чтобы обдумать происходящее. Толком ничего не поняв, они выбросят аварийный маяк, им на помощь бросятся другие корабли, тоже заполучат инфекцию и привезут ее домой. А то и хуже того — не домой, а в другие порты. Эпидемия такого масштаба будет определенно означать крах Федерации и гибель цивилизаций на огромном числе планет.
Мы можем лишь надеяться на то, что на «Декарте» вовремя получат наш сигнал, — мрачно добавил он. — Но сигнал послан с главного передатчика Корпуса Мониторов за счет мощности запасного ядерного реактора госпиталя, и если на «Декарте» его не услышат — значит, там все оглохли, онемели и ослепли.
— Или тяжело заболели, — добавил О'Мара еле слышно.
Наступила тягостная пауза. Нарушил ее вежливый голос капитана Флетчера.
— Если позволите, я выскажу предложение, полковник, — сказал он. — Мне известны координаты судна, потерпевшего аварию, и «Декарта», если крейсер все еще находится на месте катастрофы. Весьма приблизительно я также могу назвать и сектор Галактики, откуда мог лететь пострадавший звездолет. Если аварийный маяк будет выброшен где-то в этом районе, то сигнал бедствия почти наверняка поступит с «Декарта». «Ргабвар» ответит на этот сигнал, но не для того, чтобы оказывать помощь, а для того, чтобы предупредить любых потенциальных спасателей.
Можно было не сомневаться: на этот момент полковник Скемптон напрочь забыл о существовании неотложки. Он с хрипотцой спросил:
— Вы все еще пристыкованы к госпиталю, капитан?
— После объявления тревоги в связи с заражением воздуха мы отстыковались, сэр, — ответил Флетчер. — Но если вы одобрите мое предложение, нам потребуется энергия и припасы для длительного полета. Как правило, неотложка улетает из госпиталя на пару дней, не более.
— Предложение одобрено. Спасибо вам, капитан, — сказал полковник. — Договоритесь о том, чтобы все необходимое было как можно скорее доставлено к вашему грузовому люку. Ваши подчиненные смогут произвести погрузку позднее, чтобы не контактировать с персоналом госпиталя.
Конвей, слушая этот разговор, работал с анализатором, а прибор, того и гляди, мог «сделать заявление».
— Полковник, капитан, этого нельзя делать! — спохватился он. — Если вы отошлете «Ргабвар», мы останемся без патофизиолога Мерчисон, без материала для патологоанатомических исследований, без любых шансов быстро обнаружить, идентифицировать и нейтрализовать возбудителя болезни! Мерчисон — единственный патофизиолог, имеющий непосредственный опыт работы с ДБПК!
Полковник на миг задумался и ответил:
— Возражение веское, доктор, но давайте все обдумаем. В госпитале хватит патофизиологов, которые помогут вам в обследовании живой пациентки даже на расстоянии, а трупы ДБПК с «Ргабвара» никуда не денутся. Вспышку заболевания мы ограничим стенами госпиталя и со временем найдем способ его лечения. Но «Ргабвар» действительно способен помочь «Декарту» и добиться того, чтобы этот крейсер не разнес инфекцию по десяткам планет. Первоначальный приказ остается в силе. «Ргабвар» будет заправлен топливом, получит необходимые припасы и будет ждать сигнала бедствия с «Декарта»…
Скемптон готов был еще многое сказать о предполагаемом развитии событий в будущем — в частности, о вероятности объявления карантина на родной планете ДБПК и ее колониях и запрещении любых контактов с представителями этого вида. Федерация, на взгляд Скемптона, была вынуждена пойти на эти карантинные меры в целях самозащиты, но в результате вполне могла вспыхнуть межзвездная война. Но вдруг звук отключился, хотя полковник Скемптон явно продолжал яростно спорить с кем-то, кто, как и Конвей, был резко против возможного отбытия «Ргабвара».
Возражать могли только медики, озабоченные решением уникальной медицинской проблемы в области многовидовой физиологии и фармакологии, в то время как полковник Скемптон, являвшийся по большому счету верным своему делу полисменом, желал лишь защитить ужасающе огромную толпу невинных посторонних от… он и сам не знал, от чего.
Конвей взглянул на изображение О'Мары и сказал:
— Сэр, я согласен с тем, что существует большая опасность распространения тяжелой инфекции, которая способна вызвать гибель Федерации и откат многих цивилизаций к первобытному состоянию. Однако, прежде чем реагировать, мы должны узнать что-то определенное о том, на что мы, собственно, реагируем. Нужно остановиться и подумать. В данный момент мы реагируем избыточно и вовсе не думаем. Не могли бы вы спокойно поговорить с полковником, сэр, и втолковать ему, что от панической реакции часто больше вреда, чем…
— Ваши коллеги уже как раз этим самым и занимаются, — сухо заметил Главный психолог. — Делают они это более настойчиво и убедительно, чем сделал бы я, но пока безрезультатно. Но если вы всех нас обвиняете в панической реакции, доктор, то, быть может, вы продемонстрируете нам образец спокойного логического рассуждения, которого, на ваш взгляд, требует данная проблема?
«Чтоб тебя, язва ты эдакая!» — мысленно выругался Конвей, но ничего ответить О'Маре не успел, поскольку на дисплее анализатора вдруг загорелись непонятные значки и синтезированный голос принялся докладывать о результатах исследования проб.
— Анализ проб с первой по пятьдесят третью, взятых в смотровой палате номер один на уровне для лечения АУГЛ, — забубнил анализатор. — Общие выводы. Все пробы воздуха содержат кислород, азот и обычные микроэлементы в нормальных пропорциях, а также небольшое количество двуокиси кислорода, водяных паров и хлора, что связано с допустимым уровнем утечки из защитного устройства ТЛТУ и илленсианской оболочки, а также с тем, что в атмосферу палаты попадают газы, выдыхаемые ДБДГ, ДБЛФ, ЭЛНТ, ФГЛИ и ФРОБ, а также испарения тела первых трех видов существ. Кроме того, в воздухе присутствуют феромоны — молекулы запахов тела существ, лишенных каких-либо одежд. Среди этих феромонов присутствует запах, который методом исключения можно отнести к пациентке-ДБПК. Обнаруживается крайне незначительное содержание пыли и синтетических волокон в соскобах со стен и с хирургических инструментов. Ряд этих материалов невозможно проанализировать в отсутствие более крупных количеств, но все они биохимически инертны и безвредны. Обнаруживаются также волосы землян, шерстинки кельгиан и ДБПК, хлопья отвалившегося засохшего худларианского питательного спрея и микроскопические чешуйки эпидермиса тралтана и панциря мельфианина.
Заключение: ни один из газов, пылевидных веществ, коллоидных суспензий, бактерий или вирусов, обнаруженных в этих пробах, не является опасным или вредным для любого из теплокровных кислорододышащих существ.
Конвей только теперь понял, что, оказывается, затаил дыхание. Стоило ему испустить вздох разочарования — и лицевая пластина его шлема изнутри запотела. Ничего. Анализатор не обнаружил в палате ничего опасного.
— Я жду, доктор, — поторопил Конвея О'Мара.
Конвей медленно обвел взглядом палату. Посмотрел на Торннастора, которому все еще делали искусственное дыхание, на медсестру-кельгианку, на распростертого на полу мельфианина, на молчащего Гильвеша и на ТЛТУ, сидевшего внутри стоявшего в углу и жалобно посвистывающего танка, на набитые до отказа носилки, на ассорти существ, столпившихся у кислородных аппаратов, и обнаружил, что все они смотрят на него. Конвей в отчаянии думал: «Но что-то же все-таки есть в воздухе! Что-то такое, что не попало в пробы или то, что анализатор счел безвредным и что было безвредным на борту «Ргабвара».
Вслух он сказал:
— На обратном пути в госпиталь мы осмотрели и вскрыли несколько трупов ДБПК, всесторонне обследовали пациентку и осуществили первичное лечение. При этом мы не пользовались защитными костюмами и не столкнулись ни с какими отрицательными последствиями контакта с пациенткой. Вероятно, все существа на борту «Ргабвара» обладают природным иммунитетом к этой инфекции, но, на мой взгляд, такой вывод граничил бы с немыслимым увеличением рамок вероятности. Когда пациентка была доставлена в госпиталь, потребовалась защита, поскольку существа, относящиеся к четырем различным физиологическим типам, практически мгновенно лишились чувств. Нам следует задать себе вопрос: в каком смысле условия на борту неотложки отличались от условий в палате?
Нам также следует задать себе вопрос, — продолжал Конвей, — который патофизиолог Мерчисон поставила во время полета, производя вскрытие первого трупа. Вопрос в том, каким образом такие физически слабые, робкие и явно неагрессивные существа сумели добраться до вершины эволюционного древа на своей планете и продержаться там достаточно долго для того, чтобы развить цивилизацию, способную совершать межзвездные перелеты? Данное существо травоядно. У него даже нет ногтей, которые образуются в ходе эволюции из когтей, и в целом вид у ДБПК совершенно беззащитный.
— А как насчет скрытых природных средств обороны и нападения? — спросил О'Мара. Конвея опередила Мерчисон.
— Никаких признаков ничего подобного, сэр, — ответила она. — Я обратила особе внимание на лишенный шерстного покрова коричневатый участок кожи над хвостом, поскольку именно эта физиологическая подробность нашей пациентки осталась для нас неясной.
Такие проплешины имеются и у мужских, и у женских особей и представляют собой выпуклости диаметром четыре-пять дюймов, составленные сухой пористой тканью. Никаких выделений в области этих выпуклостей не наблюдается, они не похожи на железы или какой-либо бездействующий или атрофированный орган. У взрослых кожа на проплешине была ровного коричневого цвета. У пациентки цвет кожи на проплешине оказался темно-розовым и был покрыт косметической краской под цвет кожи взрослых особей.
— Вы делали анализ краски? — спросил О'Мара.
— Да, сэр, — ответила Мерчисон. — Краска частично потрескалась и отвалилась — по всей вероятности, уже в то время, когда пациентка получила травмы, а остатки краски мы удалили в ходе предоперационной подготовки перед транспортировкой ДБПК в госпиталь. Краска оказалась органически инертной и нетоксичной. Учитывая возраст пациентки, я предположила, что это декоративно-косметическая краска. Юная ДБПК, на мой взгляд, пыталась казаться взрослее.
— Вполне резонное предположение, — заметил О'Мара. — Итак, перед нами зверушка, любящая покрасоваться, но при этом совершенно лишенная средств нападения и защиты.
«Краска… — вдруг подумал Конвей. Догадка была где-то совсем рядом, на поверхности, но он никак не мог оформить свою мысль. — Что-то насчет краски, что-то насчет того, зачем ею пользуются… Украшение, изоляция, защита, предупреждение… Точно! Вот зачем она была нанесена, эта инертная, неядовитая, безвредная краска!»
Конвей торопливо подошел к столу и взял с подноса с инструментами аэрозольный баллончик со стерильным составом. которым некоторые врачи-неземляне предпочитали покрывать свои конечности вместо того, чтобы перед операцией натягивать перчатки. Для начала Конвей проверил, хорошо ли действует баллончик, поскольку он не был приспособлен для пальцев ДБДГ. Как только он уверился в том, что сумеет уверенно направить струю жидкости, Конвей направился к беззащитному пушистому клубочку — пациентке ДБПК.
— Конвей, вы что там, проклятие, задумали? — поинтересовался О'Мара.
— В данных обстоятельствах цвет краски не должен слишком волновать нашу пациентку, — отозвался Конвей, размышляя вслух и не отвечая пока на вопрос Главного психолога. — Приликла, — продолжал он, — будь так добр, переберись поближе к пациентке. Я уверен, что в ближайшие несколько минут в ее эмоциональном излучении произойдут выраженные изменения.
— Твои чувства мне видны, друг Конвей, — ответил Приликла.
Конвей нервно рассмеялся и проговорил:
— В таком случае я перефразирую: друг Приликла, я совершенно уверен в том, что знаю ответ. Ну а что там у нас с эмоциями пациентки?
— Без изменения, друг Конвей, — отозвался эмпат. — Господствует ощущение озабоченности — то же самое, что я уловил вскоре после того, как пациентка пришла в сознание и оправилась от первого порыва страха и смятения. Я улавливаю глубокую озабоченность, печаль и беспомощность и… и вину. Вероятно, она думает о своих погибших друзьях.
— О друзьях — это точно, — пробормотал Конвей, нажал на рычажок и принялся обрызгивать красящим составом проплешину над хвостом ДБПК. Краска была ярко-красная, совершенно безвредная. — Она переживает за своих друзей, которые еще живы.
Краска быстро высохла и образовала прочную эластичную пленку. Когда Конвей наложил второй слой, пациентка высунула головку из-под пушистого хвоста, взглянула на покрытую краской проплешинку, повернула мордочку к Конвею и долго не спускала с него взгляд своих больших влажных глаз. Конвей еле удержался, чтобы не погладить ее по головке.
Приликла издал взволнованную непереводимую трель и сообщил:
— Эмоциональное излучение пациентки подверглось значительным изменениям, друг Конвей. Вместо озабоченности и тоски она теперь излучает необычайное облегчение.
«И я, — подумал Конвей, — тоже», а вслух сказал:
— Все, ребята. Отбой тревоги. Никакого заражения нет.
Все смотрели на него, а чувства в палате бушевали столь сильные, что Приликла прицепился присосками к потолку и трясся, словно угодил в самый эпицентр сильнейшего урагана. Лицо полковника Скемптона с экрана исчезло, и теперь Конвей видел только суровое, словно бы высеченное из гранита лицо Главного психолога. Глазами О'Мара метал молнии.
— Конвей, — хрипло проговорил он, — объясните, в чем дело.
Конвей начал объяснения с того, что попросил включить видеозапись с момента за несколько минут до того, как пациентка-ДБПК пришла в сознание после операции. В то время, как все наблюдали за Торннастором, кельгианской операционной сестрой и Эдальнетом, отошедшим на пару шагов, чтобы поправить воздушный шланг пациентки, Конвей сказал:
— На борту «Ргабвара» никто не пострадал потому, что в то время пациентка была без сознания. Что касается троих членов хирургической бригады, то они, пожалуй, для кого-то из своих сородичей могут казаться красавцами, но для существа — подчеркну, для существа, не достигшего зрелости, — которое видит их впервые в жизни, все трое запросто могли показаться жуткими страшилищами. В таких обстоятельствах вполне понятен и страх, и паника, но обратите, пожалуйста, особое внимание на то, как отреагировала пациентка физически на кажущуюся угрозу.
Ее глаза широко открылись, — продолжал Конвей, — тело напряглось, грудная клетка расширилась. Вы все, конечно, согласитесь с тем, что это вполне нормальная реакция. В первые мгновения страх сковал пациентку, затем последовала гипервентиляция — пациентка набрала в легкие как можно больше воздуха то ли для того, чтобы крикнуть и позвать на помощь, то ли для того, чтобы подготовиться к спешному бегству. Но наше внимание было сосредоточено на троих медиках и пострадавшем вместе с ними работнике транспортировочной бригады, и потому мы не заметили, что грудная клетка пациентки оставалась расширенной несколько минут и что на самом деле она задержала дыхание.
На экране Торннастор тяжело рухнул на пол, сестра-кельгианка упала и превратилась в груду серебристо-серого меха, стукнулся с треском об пол жесткий панцирь Эдальнета, повалился без чувств парень-транспортировщик. Затем все, у кого не было средств защиты, бросились к носилкам и к кислородным аппаратам. Конвей продолжал:
— Воздействие этого так называемого «микроба» было внезапным и тяжелейшим. Удушье, частичная дыхательная недостаточность, глубокий обморок, явные признаки поражения произвольной и непроизвольной мышечных систем. Однако не имело места повышение температуры — первый признак инфекционного заболевания. Если же мы исключим инфекцию, то остается сделать вывод о том, что ДБПК не настолько беззащитны, как кажется…
Для того чтобы стать доминирующей формой жизни на своей родной планете, ДБПК должны были обзавестись каким-то средством самообороны, — продолжал свои пояснения Конвей. — Точнее говоря, у тех существ, что отчаянно нуждались в таком средстве, оно имелось. Вероятно, взрослые ДБПК были достаточно сообразительны и подвижны и умели без лишних неприятностей защищать своих детенышей, когда те были малы. Но потом детеныши становились слишком крупными, и их уже невозможно было переносить с места на место, но при этом они оставались слишком неопытными и сами себя защищать не умели. Постепенно у них сформировалось средство самообороны, весьма эффективно действовавшее на все живое и дышащее.
При угрозе со стороны естественных врагов юные ДБПК выпускали газ, по принципу действия напоминавший древний земной яд кураре, а по скорости действия — некоторые из изобретенных позднее нервно-паралитических газов. В результате враг переставал дышать и более не представлял угрозы для подростка-ДБПК. Однако этот газ являлся обоюдоострым оружием — он вызывал удушье у всех кислорододышащих, в том числе и у самих ДБПК. Но механизм выброса газа заставлял ДБПК инстинктивно задерживать дыхание, а это означало, что ядовитое вещество имело сложную и неустойчивую молекулярную структуру, что оно разлагалось и становилось безвредным через несколько мгновений после выброса, но в это время потенциальный враг уже не мог грозить юному ДБПК.
По мере развития цивилизации и возникновения городов большие группы ДБПК стали жить рядом, скученно, и защитный механизм, которым природа наделила детей, стал опасной помехой для компактного проживания. Неожиданно напуганный ребенок, среагировав инстинктивно, мог непреднамеренно убить своих родителей, случайных прохожих на улице или соучеников в школе. Поэтому орган, выпускавший ядовитый газ, покрывали краской и запечатывали до тех пор, пока ребенок не достигал зрелости. Сам же орган к этому времени становился неактивным. На взгляд Конвея, должны были существовать какие-то психологические или социальные причины, согласно которым орган подростков красили «под взрослый»…
— Но наша пациентка — представительница народа, владеющего техникой для космических полетов, и она должна была быть морально готова к встрече с другими разумными существами, — продолжал Конвей. Запись закончилась, он отвернулся от экрана. — Она отреагировала инстинктивно, потому что была слаба и перенесла сильные травмы. Между тем она почти сразу же поняла, что натворила. Судя по наблюдениям Приликлы, ею владело чувство вины и сожаления из-за содеянного, из-за того, что она сделала с некоторыми из тех, кто ее спас. Она не могла предупредить нас о том, что всем нам грозит опасность, и поэтому тоже сильно переживала. Теперь она снова безопасна и испытывает облегчение. Судя по ее эмоциональной реакции, я бы сказал, что ДБПК — очень милые создания…
Конвей умолк. На экране коммуникатора к О'Маре снова присоединился полковник Скемптон. Вид у полковника был немного растрепанный и смущенный. Не спуская глаз с чего-то, что не попадало в видеоискатель, он заговорил:
— Мы получили сообщение с «Декарта» несколько минут назад. Вот что в нем говорится: «Не выполняю вашего последнего распоряжения. Родная планета ДБПК найдена, процедура установления контакта успешно продвигается. Судя по вашему сообщению, пациентка является особью младшего подросткового возраста и у вас имеются проблемы. Предупреждение: не приближайтесь к этому существу без кислородных масок или легких скафандров, не осуществляйте никаких процедур без этих средств индивидуальной защиты. Если меры предосторожности не были приняты заблаговременно и сотрудники госпиталя пострадали, их следует подвергнуть искусственной вентиляции легких на протяжении примерно двух часов, после чего они должны прийти в себя без каких-либо отрицательных последствий. Речь идет о природном защитном механизме юных ДБПК. Принцип действия этого механизма будет объяснен вам, когда в госпиталь прибудут двое медиков-ДБПК. Они прибудут через четыре часа на разведывательном корабле «Торранс», дабы осмотреть оставшуюся в живых особь и забрать ее домой. Они также проявляют очень большой интерес к многовидовой больнице и просят разрешения затем вернуться в Главный Госпиталь Сектора на учебу и…
Но тут слушать полковника Скемптона стало невозможно: доктор Гильвеш громко окликнул Конвея и указал на медсестру-кельгианку. Та возмущенно шевелила шерстью, потому что трахеальная трубка мешала ей говорить. Звал Конвея и парень-траспортировщик: Торннастор пытался подняться на все свои шесть ножищ и громко выражал свое возмущение по поводу всего происходящего. Эдальнет поднялся сам и усиленно интересовался — что, собственно, случилось. Худларианин вопил, что жутко проголодался, а все, кто прятался под колпаком носилок, выбирались наружу. Остальные побросали кислородные маски и пытались докричаться друг до друга или до Конвея.
Конвей обернулся и посмотрел на ДБПК. Он вдруг испугался за нее — мало ли как она могла отреагировать на этот бедлам. Нет-нет, теперь, когда злополучный орган был покрыт двумя слоями латексной краски, ДБПК никого не могла бы отравить, но зато медики дружно могли напугать ее чуть не до смерти.
ДБПК осматривала палату большими добрыми глазами. Понять что-либо по ее острой пушистой мордашке было невозможно. Но тут от потолка оторвался Приликла и запорхал у самого уха Конвея.
— Не тревожься, друг Конвей, — проговорил маленький эмпат. — Прежде всего нашей пациенткой владеет любопытство…
Конвей еле расслышал на фоне всеобщего шума несколько долгих гудков сирены — отбой тревоги по заражению воздуха.
Двое медиков-дверлан ДБПК прибыли для того, чтобы забрать юную пациентку, свою землячку, но после непродолжительных консультаций пришли к выводу о том, что больная получает адекватный курс лечения и что заберут они ее недели через две-три, когда врачи госпиталя решат, что ее можно выписать. На это время двое дверланских врачей задержались в госпитале. Их язык был записан в память больничного переводческого компьютера, а сами они дни напролет бродили по коридорам и палатам невероятного технического и медицинского чуда — Главного Госпиталя Сектора. Хвосты дверлан от волнения все время стояли торчком в виде пушистых вопросительных знаков — если, конечно, им не приходилось вместе со своими роскошными хвостами забираться внутрь скафандров для преодоления уровней с теми или иными атмосферными условиями.
Несколько раз дверланские врачи наведывались на «Ргабвар» — сначала для того, чтобы поблагодарить офицеров и бригаду медиков за спасение юной дверланки — единственной, кто остался в живых после страшной аварии, а потом — просто затем, чтобы поговорить о своих впечатлениях от увиденного в госпитале, рассказать о своей родной планете под названием Дверла, о ее четырех процветающих колониях. Эти визиты становились приятными перерывами на фоне жуткой скучищи, царившей в те дни на борту «Ргабвара»: экипаж и медики занимались повышением квалификации.
То есть именно так Главный психолог именовал курсы лекций, учебных тревог, прочих тренировок и технических инструктажей, рассчитанные на ближайшие несколько месяцев. Только сигнал тревоги, чей-то призыв на помощь мог отвлечь «неотложников» от этой учебной нудятины.
— Когда корабль на приколе, свое рабочее время вы будете проводить на борту, — так сказал О'Мара Конвею во время одной короткой и не слишком приятной беседы, — и так будет до тех пор, пока вы не сможете и себе, и мне заявить, что целиком и полностью ознакомились со всеми аспектами своей новой работы, с кораблем, его системами и оборудованием и азами специальностей, которыми владеют офицеры, члены экипажа. От них, кстати говоря, потребуется то же самое в отношении медицины. А сейчас вы демонстрируете полное невежество, хотя и вылетали на вызовы дважды за время учебы.
Первым своим вылетом вы создали большие неудобства для себя, — кислым тоном продолжал О'Мара, — а вторым чуть не вызвали всеобщую панику в госпитале. Тем не менее я бы не стал называть как первый, так и второй случай дерзким вызовом вашим познаниям в многовидовой медицине или опыту Флетчера в области инопланетянской космической техники. Следующий вылет может оказаться не таким легким, Конвей. Предлагаю вам подготовиться к нему, научившись работать одной командой, а не двумя отдельными, каждая из которых старается набирать очки и обгонять другую. Будете выходить — не хлопайте, пожалуйста, дверью.
Вот так «Ргабвар» превратился в школьный класс и лабораторию, где офицеры читали лекции по своим специальностям на таком уровне, какой, по их мнению, был доступен медикам, а медики пытались втолковать офицерам азы физиологии. Поскольку лекции большей частью носили обзорный характер, а не узкоспециализированный, читали их чаще всего капитан или Конвей. Все члены экипажа присутствовали на лекциях по медицине, кроме вахтенного офицера, который все видел и слышал с помощью монитора, установленного в отсеке управления, и мог задавать вопросы.
В день, о котором идет речь, Конвей освещал вопросы сравнительной физиологии неземлян.
— Если вы не находитесь в многовидовой больнице типа нашего госпиталя, — проговорил он, адресуясь к лейтенантам Чену, Доддсу и Хэслэму, а также к видоискателю коммуникатора, связывавшего медицинскую палубу с отсеком управления, где нынче вахтенным был капитан Флетчер, — то вы, как правило, встречаетесь с представителями какого-то одного вида и называете их в зависимости от того, откуда они родом. Но здесь, в госпитале, а также при работе на месте космических катастроф крайне важно как можно скорее и точнее произвести идентификацию поступающих пациентов и спасенных жертв аварий. Зачастую пострадавшие пребывают в столь плачевном состоянии, что сами не могут сообщить о себе никакой физиологической информации. Именно по этой причине нами в свое время была разработана четырехбуквенная система физиологической классификации.
Первая буква обозначает уровень физической эволюции, — продолжал Конвей. — Вторая указывает на тип и распределение конечностей и органов чувств, что, в свою очередь, позволяет определить местонахождение головного мозга и других важных органов. Последние две буквы относятся к типу обмена веществ и атмосферно-гравитационным потребностям существа, а это связано с такими показателями, как масса тела и толщина кожных покровов, наличие шерсти, чешуй, костных пластин и так далее, что обозначается соответствующей буквой.
Именно в этот момент в процессе чтения больничного курса лекций, — сказал Конвей, улыбаясь, — мы напоминаем некоторым стажерам-медикам о том, что они не должны впадать в комплекс неполноценности из-за того, с какой буквы начинается код их физиологического типа. Говорим мы им также и о том, что уровень физической эволюции, который, по сути, является степенью адаптации к условиям среды обитания, не связан напрямую с уровнем интеллекта.
Виды, чей физиологический код начинался с букв А, Б и Ц, являлись вододышащими. На большинстве планет жизнь вышла из океана, и эти существа стали высокоразвитыми в интеллектуальном отношении, не покидая водную среду. Буквами от Д до Ф обозначались теплокровные кислорододышащие, и в эту группу попадало большинство разумных, цивилизованных существ в Галактике. Существа, чей код начинался с букв от Г до К, также были теплокровными, но являлись насекомоподобными. Буквами Л и М обозначали пернатых и вообще крылатых существ, привычных к малой силе притяжения.
Хлородышащим созданиям были отведены буквы О и П, а уж за ними следовали более экзотичные, физически самые высокоразвитые и уж совсем немыслимые существа. Сюда входили создания, обожавшие сверхвысокую температуру, а также холоднокровные и кристаллоподобные существа и те, что были способны по желанию менять форму тела. Создания, наделенные экстрасенсорными способностями столь высокой степени, что им становились ненужными двигательные и хватательные конечности, были награждены первой буквой В, независимо от их размеров или формы тела.
В системе, конечно, имеются недостатки, — продолжал Конвей, — но это можно приписать недостатку воображения у ее разработчиков. Один из них был ААЦП, то есть существом с растительным типом обмена веществ. Как правило, буквой А обозначают вододышащих, а в системе нет ничего ниже рыбоподобных форм жизни. Но потом мы обнаружили ААЦП — разумные растения, и растения должны были встать перед рыбами…
— Отсек управления на связи. Прошу прощения за то, что вынужден прервать вас, доктор.
— У вас вопрос, капитан? — осведомился Конвей.
— Нет, доктор. Распоряжения. Лейтенантам Хэслэму и Доддсу надлежит срочно прибыть в отсек управления, а лейтенанту Чену — в энергетический отсек. Медицинская палуба, мы получили сигнал бедствия, код физиологической классификации неизвестен. Прошу вас обеспечить максимальную готовность…
— Мы всегда готовы, — буркнула Нэйдрад и сердито ощетинилась.
— Патофизиолог Мерчисон и доктор Конвей, прошу вас прийти в отсек управления в удобное для вас время, но как можно скорее.
Трое офицеров Корпуса Мониторов быстро исчезли в центральной шахте, откуда лестница уводила в другие помещения корабля, в том числе и в отсек управления, расположенный выше. Мерчисон сказала:
— Вы, конечно; понимаете, что это означает? Это означает, что нынче вечером мы не будем слушать очередную лекцию капитана по организации системы управления звездолетом и принципах идентификации инопланетных судов. — Она вдруг рассмеялась и добавила: — Я в отличие от Приликлы не эмпат, но ощущаю всеобщее чувство радости и облегчения.
Нэйдрад издала непереводимый звук — вероятно, у кельгиан он означал сдержанный восторг.
— И еще мне кажется, — продолжала Мерчисон, — что капитан просто-напросто церемонится с нами. На самом деле он хочет видеть нас немедленно.
— Все, — протренькал Приликла, проверяя комплектность наборов хирургических инструментов, — мечтают быть эмпатами, друг Мерчисон.
В отсек управления Мерчисон и Конвей добрались немного запыхавшимися — и это было понятно, ведь им пришлось сюда добираться по шахте, где царила невесомость, через пять палуб. Мерчисон дышала ровнее Конвея, а ему она уже давно говорила, что он начал полнеть и что его центр тяжести начал опускаться ниже уровня пояса. Самой же Мерчисон подобные блуждания центра тяжести не грозили — он постоянно находился выше талии благодаря роскошному бюсту. Врачи вошли и обвели взглядом небольшое затемненное помещение. Напряженные лица офицеров были озарены только подсветкой дисплеев да индикаторными лампочками. Капитан Флетчер указал на два запасных кресла, подождал, пока медики усядутся и пристегнутся, и только тогда подал голос.
— Точные координаты аварийного маяка нам определить не удалось, — начал он без всяких преамбул, — из-за искажений, вызванных активностью молодых звезд в данном районе, где находится небольшое скопление. Но я предполагаю, что этот сигнал получили не только мы, но и другие корабли Корпуса Мониторов, в том числе и те, что территориально находятся ближе к этому району. Думаю, им удастся уточнить координаты зоны бедствия и передать их в госпиталь до того, как мы совершим первый прыжок через гиперпространство. По этой причине я намерен следовать к точке старта для прыжка с ускорением не в четыре g, а в один. При этом мы потеряем около получаса, но есть надежда, что за это время мы получим точные координаты, что позволит нам сэкономить время — и притом значительно, — когда мы прибудем на место происшествия. Понимаете?
Конвей кивнул. В большинстве случаев он после сигнала бедствия ждал радиосообщения, посланного через подпространство, в котором говорилось бы о требованиях пострадавших, ранее в госпиталь не попадавших, к окружающей среде. Чаще всего такие сигналы оказывались неудобочитаемыми из-за помех, накладываемых излучением звезд. Радиоприемные устройства в госпитале были примерно такие же, как на главных базах Корпуса Мониторов, и обладали гораздо большей чувствительностью, чем любые корабельные коммуникационные устройства. Если бы в Главный Госпиталь Сектора поступило сообщение, содержавшее координаты звездолета, потерпевшего крушение, его бы связисты несколько раз профильтровали, расшифровали, а потом за несколько секунд переправили бы на борт «Ргабвара».
То есть если бы к этому времени неотложка не покинула обычное пространство.
— А что-нибудь известно о том районе, где случилась авария? — поинтересовался Конвей, стараясь скрыть обиду на то, что капитан сообщал ему азбучные истины — так, словно Конвей во всем за пределами медицины был полным профаном. — Быть может, там где-нибудь неподалеку есть системы планет, чьи обитатели, вероятно, обладают какими-либо познаниями о физиологии пострадавших?
— Боюсь, это не та операция, — проворчал в ответ капитан, — когда у нас есть время на поиски приятелей тех, кто остался в живых.
Конвей покачал головой.
— Вы будете удивлены, капитан, — сказал он. — Скажу вам по опыту спасения пациентов в нашем госпитале: если во время аварии в течение первых минут гибнут не все, система безопасности позволяет уцелевшим продержаться несколько часов, а то и дней. И еще: если срочной необходимости в хирургии нет, то существ, с которыми и прежде никогда не сталкивался, лучше лечить паллиативно, а еще лучше по возможности разыскать местного доктора — именно так бы мы поступили, если бы ранения у пациентки-дверланки оказались более серьезными. Могут быть и такие случаи, когда лучше совсем ничего не предпринимать и положиться на естественное выздоровление.
Флетчер расхохотался, но тут же одумался: понял, что Конвей вовсе не шутит. Он хмыкнул и принялся проворно нажимать копки на пульте. Внутри большого навигационного куба, водруженного посередине пульта, возникла трехмерная карта звездного неба с красной точкой в середине, ощетинившейся острыми лучиками. Всего внутри куба сейчас горело около двадцати звезд, и три из них были соединены неподвижными кольцами и полосами светящегося материала.
— Эта красная точка, — извиняющимся тоном объяснил капитан, — по идее должна бы обозначать местоположение корабля, потерпевшего аварию. Но пока его координаты известны нам с точностью до сотен миллионов миль. В этом районе не работали и вообще не бывали корабли Федерации, поскольку никто не рассчитывал обнаружить обитаемые планеты в звездной системе, находящейся на столь ранней стадии развития. Как бы то ни было, нынешнее приблизительное местонахождение корабля вовсе не означает, что он имеет порт приписки в этом же районе Галактики — если только, конечно, авария не произошла вскоре после прыжка в гиперпространство. Но более внимательное изучение вероятностей…
— А я вот о чем думаю, — поспешно прервала его Мерчисон, испугавшись того, что сейчас начнется очередная узкоспециализированная лекция. — Почему так редко пострадавших при космических авариях спасают их сородичи?
— Верно подмечено, мэм, — кивнул капитан. — Было несколько случаев, когда на месте катастроф были обнаружены пострадавшие корабли, интересные с технической точки зрения. Там спасателей ожидали довольно забавные находки — нечто вроде инопланетянских журнальчиков, фотографий местных красоток, и всякое такое, но мертвых инопланетян там не оказалось. И трупы, и тех, кто остался в живых, если там и были такие, забрали. Это странно, но до сих пор нам не встретилось ни одной цивилизованной расы, представители которой наплевательски относились бы к своим умершим сородичам. Кроме того, не забывайте: космическая авария — это довольно-таки редкое событие для отдельно взятого народа, осуществляющего космические полеты. Любая снаряженная спасательная экспедиция в таком случае по идее должна быть либо малочисленна, либо ее отправляют слишком поздно. А вот в масштабе всей Галактики такие аварии не редкость. Они не являются неожиданностью, и реагируют на них быстро, поскольку множество кораблей типа нашего с вами постоянно начеку. Мы же делаем все возможное, чтобы оказаться на месте катастрофы первыми.
Но мы с вами говорили о сложностях определения первоначального маршрута пострадавшего корабля, — продолжал капитан. Не так-то легко было сбить его с толку и увести от темы беседы. — Во-первых, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что для приближения к пункту назначения порой корабли от прямого курса отклоняются. Это происходит из-за того, что по пути им могут встретиться необычайно плотные звездные скопления, черные дыры и тому подобные препятствия, существующие в обычном пространстве. Эти же препятствия вызывают большие искажения и в гиперпространственной среде, поэтому мало какому из кораблей удается добраться до цели, совершив менее пяти прыжков. Кроме того, существуют еще такие факторы, как размеры звездолета и число гипергенераторов на его борту. У небольшого корабля с единственным генератором проблем меньше. Но если звездолет по массе приближается к нашему — а у нас на борту два спаренных генератора — или если судно очень велико и оборудовано четырьмя или даже шестью гипергенераторами… Короче говоря, все зависит от того, как выходят из строя генераторы — одновременно или последовательно.
Наши корабли, как, вероятно, и корабль, потерпевший аварию, — продолжал Флетчер, явно оседлавший любимого конька, — оборудованы системами аварийного отключения всех генераторов, если один из них выходит из строя. Однако эти аварийные системы не всегда успевают сработать, потому что достаточно доли секунды для того, чтобы генератор отключился, и часть корабля, где он смонтирован, тут же оказывается в обычном пространстве, оторвавшись от корпуса. Мало того: при отрыве корпус получает вращательный момент и отбрасывается далеко от первоначального курса. От сотрясения могут выйти из строя и другие генераторы, и тогда весь процесс повторяется сначала, и в итоге обломки пострадавшего корабля могут оказаться разбросанными на территории протяженностью в несколько световых лет. Вот почему…
Он не договорил. На пульте вспыхнул сигнал вызова. Лейтенант Доддс поспешно проговорил:
— Говорит навигатор, сэр. Пять минут до прыжка.
— Прошу прощения, мэм, — сказал Флетчер. — Придется продолжить нашу беседу в другой раз. Энергетический отсек, рапортуйте о состоянии систем.
— Оба гипергенератора в оптимальной готовности, мощность в пределах безопасности, сэр, — донесся из динамика голос Чена.
— Жизнеобеспечение?
— Параметры системы жизнеобеспечения оптимальны, сэр, — ответил Чен. — Искусственная гравитация на всех палубах — один g, земная норма. Нулевая гравитация — в центральной шахте, генераторном отсеке и в каюте доктора-цинрусскийца.
— Связь?
— Из госпиталя по-прежнему ничего нет, сэр, — отозвался Хэслэм.
— Хорошо, — заключил капитан. — Энергетический отсек, отключить обычные двигатели и подготовиться к прыжку через минуту. — Для Мерчисон и Конвея капитан добавил: — У нас осталась минута до прыжка, независимо от того, будет сообщение из госпиталя или нет.
— Двигатели отключены, — сообщил Чен. — Ускорение — ноль. Полная готовность.
При сбросе ускорения корабль едва заметно тряхнуло. Устройства искусственной гравитации поддерживали силу притяжения величиной в один g. Дисплей на пульте у капитана отсчитывал секунды в тишине, которую нарушил только тихий вздох Флетчера. Пошли последние тридцать секунд…
— Говорит связист, сэр! — вдруг выпалил Хэслэм. — Сообщение из госпиталя, уточненные координаты пострадавшего корабля. Больше ничего.
— Просто они не стали терять время на нежные слова прощания, — нервно рассмеявшись, отозвался капитан. Больше ему сказать ничего не удалось: прозвучал гонг, означавший начало прыжка. Звездолет-неотложка вместе со всеми своими обитателями переместился в им же созданную вселенную, где действие не было равно противодействию, а скорость не была ограничена скоростью света.
Взгляд Конвея непроизвольно устремился к носовому иллюминатору. За ним виднелась серая мгла гиперпространственной оболочки, коконом окружившей корабль. Поначалу поверхность оболочки казалась непроницаемой гладкой серой стеной, но постепенно появилось ощущение глубины — и даже невероятно большой глубины. У Конвея глаза заболели от непрерывной смены перспективы.
Один инженер-эксплуатационщик в госпитале как-то раз сказал ему, что в гиперпространстве материальные объекты — будь то люди или вещи — перестают существовать физически и что даже физики не до конца понимают, каким образом все это вновь материализуется, но не превращается в однородное молекулярное желе, когда прыжок заканчивается. И то, что прежде такого ни разу не происходило, по словам инженера, вовсе не означало, что такое невозможно в принципе. Этот инженер просил у Конвея какого-нибудь снотворного покрепче, дабы он провел свое «несуществование» во время прыжка на обратном пути во сне.
Улыбнувшись этим воспоминаниям, Конвей отвел взгляд от посверкивающего серого облака. Несуществующие офицеры в отсеке управления не сводили глаз с панелей и дисплеев, которые как бы тоже не существовали в философском смысле, и произносили священные профессиональные фразы. Конвей и Мерчисон переглянулись, она кивнула. Затем медики отстегнули ремни безопасности и встали.
Капитан оглянулся на них так, словно забыл об их существовании.
— Конечно, у вас полным-полно дел, мэм, доктор. Прыжок продлится всего два часа. Если произойдет что-нибудь интересное, я тут же все передам на монитор на медицинской палубе.
Мерчисон и Конвей спустились по шахтной лестнице на медицинскую палубу. После невесомости их обоих слегка качнуло. Здесь, в своей вотчине, где сила притяжения равнялась одному g, они вновь вспомнили о таких понятиях, как верх и низ. На палубе было пусто. Сквозь иллюминатор люка они разглядели фигурку Нэйдрад. Та, облаченная в скафандр, стояла на крыле совсем рядом с обшивкой.
Этот отрезок крыла был оборудован устройством искусственной гравитации, предназначенным для квантования крупных грузов. Именно за счет действия этого устройства старшая медсестра-кельгианка ухитрялась стоять горизонтально на крыле, вертикально прикрепленном к корпусу корабля. Нэйдрад помахала им лапкой и продолжила проверку исправности люка и системы наружного освещения крыла.
Несмотря на то, что на крыле Нэйдрад держало искусственное притяжение, к ее скафандру также вели два фала. Тот, кто оторвался бы от корабля в гиперпространстве, пропал безвозвратно — не только в прямом смысле.
Все оборудование и лекарства на медицинской палубе уже были проверены и перепроверены Нэйдрад и Приликлой, но Конвей обязан был произвести окончательную ревизию. Приликла, чаще своих более массивных коллег нуждавшийся в отдыхе, в данный момент спал, а Нэйдрад занималась делами снаружи. Это означало, что Конвей мог спокойно повторить всю проделанную ими работу, не вынуждая Приликлу старательно делать вид, что он Конвея не замечает, а Нэйдрад — неодобрительно шевелить шерстью.
— Для начала проверю герметичные носилки, — заявил Конвей.
— Я тебе помогу, — вызвалась Мерчисон. — И палатный запас медикаментов на нижнем этаже просмотрим. Я не устала.
— Как тебе должно быть прекрасно известно, — усмехнулся Конвей, когда они открыли дверь помещения, в котором хранились носилки, — надо говорить «на нижней палубе», а не «на нижнем этаже». Неужто тебе хочется, чтобы капитан решил, что ты невежда во всем, кроме своей специальности?
Мерчисон негромко рассмеялась и сказала:
— Думаю, он уже и сам так думает, судя по тому, что мне он то и дело читает лекции. — Она помогла Конвею выкатить носилки и быстро добавила: — Давай для пробы создадим под колпаком атмосферу из инертных газов и давление, втрое превышающее земное. Вдруг на этот раз к нам попадет существо с планеты с высокой силой притяжения — тогда мы будем готовы к тому, чтобы быстро подобрать для него подходящие атмосферные условия.
Конвей кивнул и отошел от носилок. Тонкая, но необычайно прочная оболочка приподнялась, наполняясь газом. Через несколько секунд она превратилась в прозрачный пузырь над носилками, похожий на стеклянный купол. Стрелка индикатора давления под колпаком не дрогнула.
— Утечки нет, — сообщил Конвей и включил насос, с помощью которого можно было откачать инертные газы из-под колпака и сбросить давление. — Теперь попробуем илленсианскую атмосферу. Надень маску — так, на всякий случай.
В основании носилок имелся поддон, где были сложены основные хирургические инструменты и откуда под колпак можно было проникнуть с помощью перчаточного бокса. Там же были сложены обычные маски-фильтры для существ нескольких физиологических типов. Конвей протянул маску Мерчисон и сам тоже надел.
— А я думаю, — сказал он, — что тебе стоит стараться выглядеть умной, а не только красивой.
— Спасибо, милый, — отозвалась Мерчисон. Голос ее из-под маски прозвучал глуховато. Она встала рядом и несколько мгновений наблюдала за тем, как Конвей, работая пультом, добился того, что под прозрачным колпаком носилок заклубился желтоватый туман — там создалась атмосфера, необходимая хлородышащим существам, выходцам с планеты Илленсия. — Десять и даже пять лет назад это, пожалуй, так и было. Это я слышала всякий раз, облачаясь в легкий скафандр и измеряя давление, пульс или слушая легкие и сердце у всех непрестарелых мужских особей ДБДГ в госпитале. Но чаще других говорил об этом ты, насколько мне помнится.
— На ДБДГ ты по-прежнему производишь такое впечатление, уж ты мне поверь, — сказал Конвей и протянул Мерчисон руку, чтобы она пощупала его пульс. — Но офицеров на этом корабле тебе стоит поражать своим интеллектом, иначе мне придется напрягаться еще сильнее, а тебя капитан сочтет нарушительницей дисциплины. А может быть, мы немного несправедливы к нашему капитану. Как-то раз я слышал, как о нем говорил один офицер. Похоже, Флетчер — один из лучших инструкторов и специалистов на внеземной инженерии в Корпусе Мониторов. Как только впервые зашла речь о создании специального корабля неотложной медицинской помощи, работники службы по налаживанию контактов с цивилизациями предложили на должность капитана именно его.
В каком-то смысле он напоминает мне одного из наших диагностов, — продолжал Конвей. — Его разум настолько набит всякими познаниями, что общение с ним все время превращается в выслушивание коротких лекций. До сих пор дисциплина, царящая в рядах Корпуса, и уважение к его званию и профессиональным заслугам позволяли ему общаться с окружающими, не тратя много слов и эмоций. Но теперь ему нужно научиться разговаривать с обычными существами — не подчиненными и не начальниками. Это ему удается не всегда. Но он все-таки старается, и мы должны…
— А мне вспоминается, — чуть насмешливо прервала его Мерчисон, — один молодой новичок-интерн, который был очень похож на капитана. На самом деле О'Мара до сих утверждает, что этот врач по сей день предпочитает общество инопланетян компаниям своих сородичей.
— Для одного своего прекрасного сородича он делает исключение, — уточнил Конвей.
Мерчисон порывисто сжала его запястье и сказала, что на этот комплимент, увы, не может ответить так, как того хотелось бы Конвею, поскольку на ней маска и халат. Конвею после этого заявления стало намного труднее сосредоточиться на пунктах ревизионной поверки. Однако резко подскочивший уровень эмоционального излучения на медицинской палубе вдруг столь же резко понизился. Гонг возвестил о том, что корабль вернулся в обычное пространство.
Экран монитора не загорелся, но через несколько секунд из динамиков послышался голос Флетчера:
— Говорит отсек управления. Мы вышли в обычное пространство вблизи от координат выброшенного аварийного маяка. Пока мы не обнаруживаем никаких обломков корабля, потерпевшего аварию. Однако предельная точность выхода в обычное пространство невозможна, поэтому пострадавшее судно может находиться в нескольких миллионах миль от нас…
— Вот видишь? Он опять читает нам лекцию, — вздохнула Мерчисон.
— Однако импульсы, посылаемые нашими датчиками, распространяются со скоростью света и с такой же скоростью возвращаются. Это означает, что если через десять минут мы зарегистрируем объект, то расстояние до него будет составлять половину этого времени в секундах, помноженное на…
— Есть объект, сэр!
— Вынужден извиниться, был не прав. Речь идет не о миллионах миль. Отлично. Навигатор, определите расстояние и выдайте константы курса. Старшая сестра Нэйдрад, немедленно вернитесь на корабль. Медицинская палуба, будем держать вас в курсе.
Конвей переключил свое внимание на носилки. Откачав из-под колпака хлор, он заменил его перегретым паром с высоким давлением — именно таким воздухом дышали ТЛТУ. Он как раз приступил к проверке двигателя и устройства набора высоты, когда из шлюза вышла Нэйдрад. Ее скафандр был покрыт капельками сконденсированной воды, и от нее еще веяло холодом космоса. Старшая сестра несколько мгновений смотрела на коллег, а потом сказала, что если понадобится им, то будет у себя в каюте, где намерена предаться приятным размышлениям.
Конвей и Мерчисон с особым тщанием проверили систему иммобилизации пациентов. По опыту Конвей знал, что спасенные инопланетяне далеко не всегда ведут себя мило и послушно. Некоторые из них и вообще проявляли откровенную агрессию, когда странные, на их взгляд, существа принимались тыкать их не менее странными предметами непонятного назначения. По этой причине палуба была оборудована различными устройствами для физической и нефизической фиксации пострадавших — ремнями, сетками, гравилучевыми установками, способными обездвижить кого угодно, вплоть до существ, по массе тела и мышечной приближавшихся к тралтанам, исполняющим последние па брачного танца. Конвей искренне надеялся, что эти фиксационные устройства никогда не понадобятся, но поскольку они имелись в арсенале медиков, их следовало проверить.
Прошло два часа, прежде чем поступили новости от капитана. Сообщение было коротким и деловым.
— Говорит отсек управления. Мы установили, что объект представляет собой не природное космическое тело. Через семьдесят три минуты мы поравняемся с обнаруженным объектом.
— Этого времени, — заключил Конвей, — нам хватит на проверку медикаментов в палате.
В полу палубы имелся люк, через который можно было перебраться на уровень ниже. Здесь помещение было разделено на палату и лабораторию — по совместительству аптеку. В палате можно было одновременно разместить десять пациентов с более или менее обычной массой тела — то есть землян и существ размерами поменьше, и создать для них адекватные условия. В лаборатории, отделенной от палаты двойным люком, хранились баллоны с газами и жидкостями, входившими в состав атмосферы планет, где обитали все известные на сегодняшний день существа — члены Галактической Федерации. Была также надежда, что с помощью этих веществ в случае необходимости можно будет составить атмосферу для клиентов неотложки, принадлежащих к дотоле неведомым видам. Кроме того, в лаборатории хранились наборы специализированных хирургических инструментов. С их помощью можно было проводить надрезы на кожных покровах и лечебные хирургические операции большинству существ, обитавших в Федерации.
На аптечной половине стояли шкафчики с лекарствами от всех наиболее распространенных внеземных болезней. Лекарства имелись в небольшом количестве в связи с ограниченностью пространства на корабле. Кроме того, здесь стояло оборудование для проведения основных анализов — такое же, как в любой многовидовой лаборатории. Все это сказано к тому, что свободного места в аптеке-лаборатории было немного, но, с другой стороны, Конвей никогда не жаловался, если ему приходилось трудиться бок о бок с Мерчисон, и она тоже.
Только-только они успели закончить проверку инструментария, как снова послышался голос Флетчера. Капитан еще говорил, когда к коллегам присоединились Нэйдрад и Приликла.
— Говорит отсек управления. Корабль, потерпевший аварию, в пределах видимости. Телескоп включен на полное увеличение. Вы видите то же самое, что и мы. Мы сбрасываем скорость и остановимся примерно в пятидесяти метрах от обнаруженного корабля через двадцать минут. На последних минутах полета я намерен включить на малую мощность гравилучевую установку и попытаться остановить вращение пострадавшего звездолета. Желаете что-либо добавить, доктор?
Изображение на экране сначала представляло собой белесую округлую кляксу на фоне яркого света близких звезд. Лишь через несколько секунд стало ясно, что на самом деле «клякса» представляет собой толстый серый металлический диск, вращающийся, словно подброшенная монетка. Диск был правильной формы — только из его ребра через равные промежутки торчали три выроста. На глазах у Конвея и его коллег круглый звездолет увеличился и расплылся за края экрана. Затем увеличение было сброшено, и диск снова предстал на экране целиком.
Конвей кашлянул и сказал:
— Я бы посоветовал вам осторожнее проводить маневр остановки вращения, капитан. Нам известен один вид существ, которым для нормальной жизнедеятельности необходимо постоянное вращение и…
— Технические тонкости цивилизации вертунов с планеты Драмбо мне знакомы, доктор. Эти существа должны непрерывно кувыркаться — либо естественным путем, катаясь по поверхности родной планеты, либо искусственно, с помощью машин, дабы их жизненные функции не останавливались. Сердца как такового у них нет. Они пользуются гравитационной системой для поддержания кровообращения. Остановка более чем на несколько секунд грозит им гибелью.
Но этот корабль вращается то по вертикальной, то по боковой, то по горизонтальной оси, — продолжал капитан. — На мой взгляд, его движение совершенно неконтролируемо и его вращение следует прекратить. Вращение следует прекратить тем более, что это позволит нам быстро проникнуть внутрь корабля — к тем, кто остался в живых, если таковые, конечно, имеются. Но доктор здесь вы, доктор.
Ради Приликлы Конвей постарался сдержать раздражение и ответил:
— Прекрасно. Остановите эту штуковину, капитан, но очень осторожно. Не стоит, по-моему, устраивать лишнюю встряску и так уже ослабленной и поврежденной обшивке, а также не стоит подбрасывать потенциальных уцелевших. От резкого толчка обшивка может получить трещину, тогда произойдет утечка воздуха изнутри судна.
— Отсек управления заканчивает сеанс связи.
Мерчисон совершенно серьезно проговорила:
— Знаешь, если вы с капитаном перестанете пытаться перещеголять друг дружку познаниями в ваших областях, доктор Приликла скажет вам спасибо — припадки лихорадочной дрожи не будут мучить его так часто.
Изображение на экране снова уменьшилось. «Ргабвар» поравнялся с терпящим бедствие звездолетом. Диск вращался все медленнее — начали свою работу гравилучевые установки. К тому моменту, когда два корабля приняли неподвижное положение относительно друг друга и застыли на расстоянии в пятьдесят метров, чужой звездолет все успели отлично рассмотреть со всех сторон и заснять видеокамерами. Более всего бросалась в глаза одна подробность, но Конвей о ней сказать не успел, так как отсек управления вновь вышел на связь с медицинской палубой.
— Судя по всему, звездолет сохранил структурную целостность, доктор. Нет свидетельств повреждений обшивки или поломок наружного оборудования. Предварительное обследование обшивки датчиками показывает значительные колебания температуры под обшивкой. Наиболее высоки температурные показатели в области выростов на ребре корабля. Эти области также демонстрируют остаточное излучение, свойственное для генераторов гипердрайва. Наибольшее энергетическое поле сосредоточено в районе центральной оси корабля. Некоторые энергетические установки, связанные, судя по всему, между собой системой кабелей, находятся в действующем состоянии. Подробности представлены на схематическом…
Изображение дискообразного корабля на экране сменилось его схематическим разрезом. Расположение и мощность энергетических установок были отмечены разными оттенками красного цвета. Желтые пунктирные линии обозначали соединительные кабели. Затем на экран вновь вернулось изображение корабля.
— Нет признаков утечки газа или жидкости, которые могли бы входить в состав атмосферы, используемой членами экипажа. Пока я не могу определить способа проникновения космонавтов внутрь этого корабля. Какие бы то ни было люки отсутствуют, как грузовые, так и служебные. Ни одна из меток на обшивке не указывает на места входа или выхода, инспекционных панелей, крышек, под которыми находятся заправочные штуцеры, и так далее. Если на то пошло, на обшивке вообще нет никаких знаков — ни эмблемы, ни инструкций. Цветовые различия обеспечиваются только разницей в оттенке использованных для изготовления обшивки сплавов.
— Ни эмблемы, ни названия, — пробормотала Нэйдрад, склонившись к экрану. — Неужели мы наконец встретились с существами, напрочь лишенными тщеславия?
— Вероятно, все дело в органах зрения хозяев корабля, — высказал предположение Приликла. — Быть может, они не различают цветов.
— Причина наблюдаемой нами картины может быть скорее аэродинамической, нежели физиологической, — внес свое мнение капитан.
— А если задуматься, — вмешался Конвей, — причина все же скорее лежит в области медицины. Экипаж звездолета, не имеющего видимых повреждений, выбрасывает аварийный маяк. Что бы то ни было — видимо, состояние членов команды плачевное. Мы немедленно должны отправиться к ним, капитан.
— Не возражаю. Лейтенант Доддс останется в отсеке управления, лейтенанты Чен и Хэслэм пойдут со мной к обнаруженному звездолету. Предлагаю всем надеть жесткие скафандры, поскольку запас воздуха в них больше. Главная наша задача — найти входной люк, а это может занять какое-то время. Каковы ваши соображения, доктор?
— Патофизиолог Мерчисон останется здесь, — ответил Конвей. — Нэйдрад наденет жесткий скафандр и будет ждать нас с носилками снаружи, около входного люка. Приликла и я отправимся с вами на звездолет. Но я надену легкий скафандр. У него перчатки тоньше, а мне, вероятно, придется оказывать помощь оставшимся в живых.
— Понимаю. Встреча у шлюзовой камеры через пятнадцать минут.
Все переговоры между членами спасательной группы должны были передаваться в отсек управления и записываться оставшимся там Доддсом. По мере появления новых данных Доддс должен был вносить уточнения в трехмерную схему обнаруженного корабля. Но как только спасатели вошли в шлюзовую камеру и наружный люк должен был вот-вот открыться, капитан прикоснулся своим шлемом к шлему Конвея, а это означало, что он хочет с ним переговорить приватно, чтобы его не было слышно на радиочастоте.
— Меня немного смущает численность нашего отряда, — признался Флетчер. Голос его звучал глухо, искаженно. — Тут надо поосторожнее. Похоже, корабль цел и невредим. И я подумал о том, что пострадала-то скорее команда, а не сам корабль, и что проблема у них там, вероятно, психическая, а не какая-то другая. Как знать — вдруг члены экипажа находятся в возбужденном, неадекватном состоянии? Они ведь могут среагировать на наше появление плохо. Кто их знает, что они подумают, когда так много странных существ начнет ковыряться в обшивке их корабля?
«Так… — подумал Конвей. — Теперь он возомнил себя ксенобиологом!»
— Вы правы, капитан, — сказал он вслух. — Но мы с Приликлой ни в чем ковыряться не собираемся. Мы будем только внимательно смотреть, а прикасаться ни к чему не будем, не сообщив предварительно о том, что обнаружили.
Начали с осмотра нижней половины диска. Флетчер утверждал, что это именно нижняя половина, поскольку ближе к ее центру располагались четыре отверстия, которые, по глубокому убеждению капитана, являлись дюзами обычного двигателя. Капитан указал на то, что вокруг этих отверстий металл покрыт копотью и изменил цвет. Судя по расположению и направленности дюз, корабль передвигался вертикально, но, на взгляд капитана, вполне мог разворачиваться «на ребро» при маневрировании в атмосфере*.
Помимо копоти вокруг дюз на нижней стороне звездолета было обнаружено большое круглое пятно с шероховатой поверхностью. Диаметр пятна составлял примерно четверть радиуса самого звездолета. Подобные шероховатости были разбросаны по всей обшивке. Они имели самые разные очертания и размеры, и чаще всего их поперечник не превышал нескольких дюймов. Эти шероховатости озадачили Флетчера. Их поверхность была очень грубой — об нее запросто можно было изодрать перчатки и легкий скафандр. Но эти странные пятна тем более изумили Флетчера, что в остальном корабль выглядел так, будто его собирали часовщики.
Три шероховатых пятна соответствовали выпуклостям вдоль ребра, под которыми почти наверняка находились генераторы гипердрайва.
Перебравшись на верхнюю сторону корабля, члены спасательной группы и там обнаружили некоторое количество мелких «потертостей». Они едва заметно возвышались над гладким металлом обшивки и на вид казались обычными дефектами, не более. Флетчер заявил, что эти пятна больше всего похожи на ржавчину, но что это, безусловно, не ржавчина, поскольку нет никакой разницы в окраске пятен и остального металла.
Никаких прозрачных материалов в конструкции звездолета использовано не было. Не нашли спасатели ни антенн, ни радаров — вероятно, все это оборудование было втянуто внутрь корабля до того, как с него был подан сигнал бедствия. Теперь все это было спрятано под невероятно тщательно притертыми к обшивке панелями. О наличии панелей порой можно было догадаться лишь по еле заметным отличиям в цвете пластин металла. Прошло два часа. Спасатели устали ползать по обшивке и непрерывно прищуриваться, но так и не нашли ничего похожего на механизмы, с помощью которых можно было открыть хотя бы одну из этих панелей. Корабль был надежно запечатан, и капитан даже предположить не мог, сколько времени уйдет на то, чтобы в него проникнуть.
— Это ведь спасательная операция, а не научная прогулка, — в конце концов в отчаянии проговорил Конвей. — Можно взломать обшивку?
— Только тогда, когда у нас не останется иного выбора, — ответил капитан. — Нельзя оскорблять хозяев корабля до тех пор, пока мы не убедимся в том, что их положение отчаянное. Сосредоточим усилия по поиску входного люка на ребре диска. Судя по конструкции корабля, вход в него должен располагаться именно там. Ближе к верхней стороне должны, на мой взгляд, располагаться отсек управления и жилые помещения. Там же, будем надеяться, находятся и те, кому удалось остаться в живых.
— Хорошо, — кивнул Конвей. — Приликла, будь так добр, сконцентрируй свой эмоциональный поиск на верхней стороне корабля, а мы переберемся на ребро. Вперед.
Минуты тянулись за минутами, а все сообщали только о том, что по-прежнему ничего не обнаруживают. Конвей, жутко нервничая, включил двигатель своего скафандра и полетел вдоль ребра огромного диска. Через некоторое время он остановился всего в нескольких метрах от Приликлы, обследующего верхнюю часть звездолета. Повинуясь безотчетному порыву, Конвей включил ручные и ножные магниты, которые тут же послушно подтянули его к обшивке звездолета. Конвей отключил магнит на одной ноге и изо всех сил три раза подряд пнул обшивку.
И чуть не оглох: все разом закричали — принялись сообщать, что уловили датчиками шум и вибрацию. Как только все умолкли, Конвей заговорил:
— Простите, я должен был сказать, что собираюсь сделать это. — Он знал, что если бы сказал, то начался бы долгий спор с капитаном, который в итоге запретил бы ему такую самодеятельность. — Мы теряем время. Это спасательная операция, черт подери, а мы даже не знаем, есть ли кого спасать. Нужна какая-то реакция изнутри корабля. Приликла, есть у тебя что-нибудь?
— Нет, друг Конвей, — ответил эмпат. — Никто не среагировал на стук по обшивке, нет признаков упорядоченного мышления или эмоций. И все же я пока не могу с определенностью утверждать, что оставшихся в живых на корабле нет. У меня такое ощущение, что эмоциональное излучение вблизи звездолета составлено не только эмоциями членов отряда спасателей.
— Понятно, — смущенно отозвался Конвей. — Ты, по обыкновению, проявляешь тактичность, но хочешь сказать нам, что мы тут все взбаламутили своими эмоциями, а теперь должны расчистить пространство, дабы тебе было легче работать. На какое расстояние нам убраться, доктор?
— Если все удалятся к обшивке нашего корабля, — ответил Приликла, — это будет более чем адекватно, друг Конвей. Моей работе также не помешало бы, если бы вы предались разумным, а не эмоциональным раздумьям, а также отключили бы радиоприемные устройства в своих скафандрах.
Жутко, ужасно долго (как всем показалось) они стояли на крыле «Ргабвара», отвернувшись от чужого звездолета и Приликлы. Конвей всем объяснил, что если они будут смотреть на эмпата, тот скорее всего почувствует их нетерпение или разочарование. Любые сильные чувства для поиска, проводимого Приликлой, являлись помехами. Конвей не знал о том, какие мозговые упражнения производят его спутники для того, чтобы очистить сознание от вредных эмоциональных излучений, но сам он решил поглазеть на звездное небо. Но вскоре ему пришло в голову, что и восторг от увиденного — слишком сильное чувство и что оно тоже может помешать эмоционально-чувствительному цинрусскийцу.
Неожиданно капитан, обернувшийся, чтобы тайком взглянуть на Приликлу, указал в сторону дискообразного звездолета. Конвей успел включить радио и услышал:
— Думаю, всем нам уже можно снова излучать эмоции.
Конвей развернулся и увидел Приликлу. В своем скафандре-шарике эмпат был похож на маленькую серебристую луну. В данный момент цинрусскиец помечал флюоресцентной краской-спреем участок обшивки примерно на середине расстояния от центра диска до ребра. Помеченный участок уже имел диаметр около трех метров, но эмпат его продолжал увеличивать.
— Приликла! — окликнул его Конвей.
— Два источника излучения, друг Конвей, — сообщил цинрусскиец. — Оба настолько слабы, что я не могу определить их местонахождение с большей точностью. Могу лишь сказать, что они где-то в этой области под обшивкой. В обоих случаях картина эмоционального излучения характерна для ослабленного организма при потере сознания. Я бы рискнул предположить, что состояние этих существ еще хуже, чем у не так давно спасенной нами дверланки в момент ее обнаружения. Эти существа при смерти.
Не дав Конвею ответить, капитан взволнованно проговорил:
— Ладно, все ясно. Хэслэм, Чен, берите переносную шлюзовую камеру и лазерные резаки. На этот раз будем осматривать ребро, разбившись на пары, — все, кроме доктора Приликлы. Один из двоих, работающих в паре, будет осматривать обшивку, выключив фонарь на шлеме, а второй будет направлять свет своего фонаря так, чтобы было легче заметить зазоры. Постарайтесь найти хоть что-нибудь, похожее на крышку люка. Не сумеем расщелкать принцип механизма открывания — будем вскрывать обшивку. Поиск ведем внимательно, но быстро. Если не найдем крышку люка на ребре в течение получаса, вскроем обшивку на верхней стороне и будем надеяться, что не заденем никаких электрических кабелей и линий связи. Хотите что-нибудь добавить, доктор?
— Да, — ответил Конвей. — Приликла, можешь ли еще хоть что-то сказать о состоянии пострадавших?
Конвей уже летел к чужому звездолету следом за капитаном Флетчером. Маленький эмпат, включив магниты, закрепился на обшивке в районе помеченного им участка.
— Мои выводы носят большей частью отрицательный характер, друг Конвей, — ответил Приликла. — Это скорее предположения, нежели установленные факты. Ни одно из существ не излучает боли, но картина чувств у обоих позволяет заподозрить, что они страдают от голода и удушья и нуждаются в чем-то жизненно необходимом. Одно из существ всеми силами старается остаться в живых, в то время как второе, похоже, просто злится. Но эмоциональное излучение настолько слабое, что я не могу даже с уверенностью судить о том, разумны ли эти существа. Вероятнее всего, то существо, которое злится, является неразумным подопытным животным или питомцем, взятым в полет членами экипажа. Все это — всего лишь догадки, друг Конвей, и я могу ошибаться.
— Сомневаюсь, — проговорил Конвей. — Но меня озадачивают эти чувства голода и удушья. Корабль не поврежден, наверняка там есть запасы воздуха и продовольствия.
— Вероятно, друг Конвей, — стеснительно отозвался эмпат, — эти существа страдают от тяжелого респираторного заболевания, а не от сильных травм.
— В таком случае, — подключилась к разговору коллег Мерчисон, остававшаяся на «Ргабваре», — мне, похоже, пора взяться за изготовление какого-то снадобья от инопланетянской пневмонии. Вот уж спасибо, доктор Приликла!
Переносную шлюзовую камеру — широкий легкий металлический цилиндр, окутанный складками прозрачного пластика, подвели к звездолету-диску. Приликла остался на обшивке — как можно ближе к уцелевшим существам. Чен и Хэслэм, капитан и Конвей приступили к последней попытке обнаружения люка. Они искали хотя бы едва заметный зазор между пластинами на обшивке.
Конвей старался смотреть как можно более внимательно, не тратя при это времени зря — ведь Приликла считал, что времени у спасателей нет вообще. Однако диаметр корабля-диска составлял не менее восьмидесяти метров, и за полчаса нужно было успеть многое. Но входной люк должен был существовать, несмотря на всю прецизионную точность сборки корабля.
— А может быть, — вырвалось вдруг у Конвея, — причина аварии — как раз вот эти самые шероховатости? — Склонившись к обшивке, он направил луч своего фонаря под острым углом к ней, а Флетчер старательно присматривался, ища зазор. — Вероятно, — продолжал развивать свою мысль Конвей, — все беды оставшихся в живых — это уже последствия того, что случилось с кораблем. Как знать — быть может, необычайно плотное соединение пластин на обшивке предназначено как раз для защиты от некоей скоротечной коррозии, которая эндемична для родной планеты этих существ.
Последовала продолжительная пауза, затем капитан Флетчер сказал:
— Гипотеза очень неприятная, доктор. Если так, то эта ваша «скоротечная коррозия» способна и на наш корабль наброситься. Но я так не думаю. Шероховатые участки обшивки — тот же самый металл, что и повсюду на обшивке. Это не коррозия. Кроме того, эти пятна на места соединения пластин не накладываются.
Конвей промолчал. Догадка уже начала формироваться в дальних уголках его сознания, но его спугнул громкий голос Чена, прозвучавший в наушниках:
— Сэр, вот он!
Чен и Хэслэм нашли нечто вроде большой круглой пластины примерно с метр диаметром, и к тому времени, как к ним присоединились Флетчер, Конвей и Приликла, помечали ее флюоресцентной краской. Больших шероховатых пятен ни внутри окружности, ни вне ее не было видно — только ближе к нижнему краю виднелись два маленьких пятнышка. При более внимательном рассмотрении выяснилось, что эти пятнышки находятся внутри кружка небольшого диаметра.
— Тут, — с трудом скрывая волнение, проговорил Чен, — может находиться механизм открывания люка.
— Вероятно, вы правы, — отозвался капитан. — Отлично поработали. Теперь установите портативную шлюзовую камеру поверх этого люка. Скорее. — Он прижал датчик к обшивке и сообщил: — За этой пластиной — просторное помещение. Следовательно, это почти наверняка входной люк. Если не сумеем открыть его вручную, придется вскрывать.
— Приликла? — позвал Конвей.
— Ничего, друг Конвей, — откликнулся эмпат. — Излучение изнутри корабля слишком слабое, чтобы отличить его на фоне прочих источников эмоций.
— Медицинская палуба, — поспешно проговорил Конвей, дождался ответа Мерчисон и продолжал: — Учитывая состояние пострадавших, не могли бы вы прибыть сюда с портативным анализатором? Пробы воздуха будут взяты в самое ближайшее время, и мы многое выиграем, если вы проанализируете их здесь, на месте. Заодно и носилки захватите.
— Я ждала подобного распоряжения, — торопливо откликнулась Мерчисон. — Буду через десять минут.
Конвей и капитан даже не обратили внимания на то, что творилось позади них, хотя легкий удар по спине почувствовали. Чен и Хэслэм расправили складки и растянули прозрачный пластик портативной шлюзовой камеры, после чего подсоединили ее к обшивке с помощью мгновенно действующего герметика. Флетчер сосредоточил все свое внимание на механизме открывания люка — он утверждал, что под маленькой круглой панелью может находиться только он. Все свои размышления и действия он подробно описывал словами для Доддса, который, оставшись на «Ргабваре», вел видеозапись всего происходящего.
— Два небольших шероховатых участка внутри этой окружности не вызваны, на мой взгляд, коррозией, — разглагольствовал Флетчер. — Скорее всего эти участки обшивки загублены искусственно, намеренно, в целях создания наилучшего сцепления с металлом при прикосновении к нему конечностями, на которые надеты металлизированные перчатки…
— Я в этом не уверен, капитан, — возразил Конвей. Догадка снова начала приобретать очертания в его сознании.
Флетчер, пропустив его возражение мимо ушей, продолжал:
— …что облегчило бы членам экипажа оперирование этим диском. Итак, этот маленький диск можно повернуть по часовой стрелке или против, вкрутить или выкрутить по резьбе, нажать и тем самым утопить или нажать и тем самым приподнять. Целым рядом способов можно привести этот диск в положение «открыто» и «закрыто».
Капитан совершил все эти манипуляции, но ничего не добился. Он увеличил мощность ручных и ножных магнитов, чтобы сильнее надавать на непокорный диск, нажал на шероховатые точки большим и указательным пальцами и снова попробовал повернуть диск. Его рука при этом чуть соскользнула, и в результате большой палец надавил на диск сильнее. Левый край диска тут же ушел под обшивку, а правый приподнялся. Даже через лицевую пластину было видно, как покраснел капитан.
— Несомненно, данный диск мог представлять собой всего-навсего обычный рычажковый выключатель.
Неожиданно большая круглая пластина тоже задвигалась и ушла внутрь. Наружу хлынул воздух изнутри корабля. Оболочка шлюзовой камеры надулась, металлический наружный люк взлетел ввысь, а все спасатели оказались внутри большого надувного полушария из прозрачного пластика. У них на глазах крышка люка открылась окончательно, и из нее выехал короткий трап, вскоре замерший в том положении, которое занял бы, если бы звездолет совершил посадку.
Тут появилась Мерчисон. Глядя на товарищей через прозрачный пластик, она сказала:
— У вас в камере — воздух изнутри корабля. Если бы я имела возможность произвести обмеры шлюзовой камеры звездолета и нашей переносной камеры, я бы смогла определить газовый состав воздуха под обшивкой… Я иду к вам.
— Это явно посадочный люк, — заявил капитан. — Для забортных работ в открытом космосе должен иметься другой — меньшего диаметра и не такой сложной конструкции и…
— Нет, — возразил Конвей негромко, но решительно, и добавил: — Эти существа ни за что бы не вышли за борт корабля. Они бы побоялись потеряться.
Мерчисон молча смотрела на него, а капитан нетерпеливо проговорил:
— Я вас не понимаю, доктор. Приликла, был ответ со стороны уцелевших членов экипажа, когда мы открыли люк?
— Нет, друг Флетчер, — ответил эмпат. — Друг Конвей излучает слишком сильные эмоции для того, чтобы я мог уловить излучение, исходящее от пострадавших.
Капитан несколько мгновений молча смотрел на Конвея, после чего неловко заметил:
— Доктор, моя профессия — изучение инопланетных механизмов, систем управления и устройств связи. Мой огромный опыт в этой области привел к тому, что меня назначили капитаном звездолета неотложной медицинской помощи. То, что мне удалось довольно быстро справиться с механизмом открывания люка, — следствие моего опыта, с одной стороны, и чистой удачи — с другой. И я не вижу причин, доктор, для того, чтобы вы, человек, располагающий богатым опытом в другой сфере испытывали раздражение только из-за того, что…
— Простите, что прерываю вас, друг Флетчер, — робко вмешался Приликла, — но друг Конвей не раздражен. Он излучает сильнейшее изумление.
Мерчисон и капитан озадаченно уставились на Конвея. Очевидного вопроса никто не задал, но Конвей все же ответил на него. Он очень серьезно проговорил:
— Зачем слепым понадобилось лететь к звездам?
Капитану потребовалось несколько минут для того, чтобы он согласился, что предположение Конвея согласуется со всеми обнаруженными фактами, но и тогда Флетчер не пожелал окончательно увериться в том, что кораблем-диском управляли слепые. Действительно: шероховатые участки на обшивке звездолета располагались именно в таких местах, где существу, лишенному зрения, но сохранившему осязание, могла грозить опасность — в частности, вблизи от дюз. Вероятно, более мелкие участки с шершавой поверхностью, расположенные на ребре диска через равные промежутки, обозначали, что рядом — дюзы набора высоты. А многочисленные более мелкие пятнышки, разбросанные по всей поверхности диска, принятые спасателями за странную разновидность ржавчины, помогали слепым обитателям корабля найти доступ к инструментальным панелям и прочитать какие-то инструкции, написанные на местном эквиваленте шрифта Брайля.
Категорическое отсутствие прозрачных материалов — в особенности иллюминаторов, также подтверждало теорию Конвея, хотя не исключалось, что иллюминаторы просто-напросто закрыты подвижными металлическими панелями. Флетчер отметил стройность и последовательность теории Конвея, но ему хотелось верить, что члены экипажа этого корабля все же были зрячими, но «видели» в какой-то иной части электромагнитного спектра.
— А «шрифт Брайля» тогда зачем? — спросил Конвей. Но Флетчер ему не ответил. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что шероховатые пятнышки на панелях и выключателях предназначались не только для того, чтобы обеспечивать сцепление. Пятнышки были индивидуальны, как отпечатки пальцев.
Внутри корабля, как и снаружи, стены оказались металлическими, без какой-либо окраски. Шлюзовая камера была довольно просторной — спасатели стояли в ней во весь рост, но два диска, которые, как теперь было известно, служили для открывания и закрывания люков, располагались всего в несколько дюймах от пола. На полу также виднелось несколько свежих царапин — похоже, не так давно загружали или выгружали что-то тяжелое, с острыми краями.
— С физиологической точки зрения, — сказала Мерчисон, — эти существа могут выглядеть как угодно. Может быть, это какое-то крупное создание, но его хватательные конечности находятся на низком уровне? Или, быть может, они, наоборот, очень малы и выстроили этот корабль для более крупных существ или рассчитывали, что те будут их посещать? Если справедливо последнее, то спасательная операция не должна быть чревата сильными ксенофобическими реакциями. Эти существа уже знают о существовании других разумных созданий и вероятности того, что их спасут представители другой расы.
— Скорее всего, мэм, — прервал ее размышления капитан Флетчер, — это грузовой люк и царапины оставил крупный груз, а не какие-то приятели хозяев корабля. Все готовы ко входу?
Не отвечая, Мерчисон включила фонарь на шлеме на полную мощность. Капитан и Конвей последовали ее примеру.
Флетчер уже позаботился о том, чтобы у него была возможность поддерживать двустороннюю связь с Хэслэмом и Ченом, остававшимися снаружи, а также с Доддсом на борту «Ргабвара». Для этого ему нужно было прикасаться шлемом к металлической обшивке чужого звездолета, и тогда вся обшивка превращалась фактически в продолжение его антенны. Капитан опустился на колени и нажал на диск, расположенный чуть выше пола под наружным люком. Люк закрылся, после чего капитан повторил ту же операцию с внутренним люком.
Несколько секунд ничего не происходило, но вот все услышали свист воздуха, наполнявшего шлюзовую камеру, и ощутили давление на скафандры. Как только внутренний люк открылся и фонари спасателей осветили часть темного пустого коридора, Мерчисон принялась торопливо нажимать кнопки на панели своего портативного анализатора.
— Ну, чем они дышат? — нетерпеливо поинтересовался Конвей.
— Секундочку, сейчас проверю еще раз, — отозвалась Мерчисон и вдруг неожиданно подняла лицевую пластину своего шлема и, улыбнувшись, спросила: — Кажется, Я ответила на ваш вопрос?
Когда Конвей «распечатал» свой шлем, первым делом от небольшой разницы давления у него заложило уши. Он сказал:
— Итак, пострадавшие — теплокровные кислорододышащие существа, нуждающиеся в атмосферных условиях, приближающихся к земной норме. Это упрощает подготовку палаты.
Флетчер немного помедлил, но затем тоже поднял пластину на шлеме и сказал:
— Давайте для начала разыщем их.
Спасатели шагнули в отверстие люка и оказались в коридоре с металлическими стенами — совершенно гладкими, за исключением немногочисленных вмятин и царапин на потолке и стенах. Коридор тянулся примерно на тридцать метров и уводил к центру корабля. В самом конце коридора на палу валялось нечто непонятное, напоминавшее клубок металлических прутьев, торчащих из какой-то темной массы. Магнитные подошвы Мерчисон, поспешившей вперед, громко стучали по стальному полу.
— Осторожнее, мэм, — предупредил ее капитан. — Если гипотеза доктора верна, то все пульты, выключатели, таблички с инструкциями и предупреждениями должны быть снабжены тактильными индикаторами. Внутри корабля включено электричество — иначе люк бы не открылся и мы бы не проникли сюда. Если экипаж живет и работает в кромешной темноте, то нам здесь тоже надо думать, если так можно выразиться, руками и ногами и не прикасаться этими самыми руками и ногами ни к чему такому, что похоже на пятна ржавчины.
— Я буду осторожна, капитан, — пообещала Мерчисон.
Обернувшись к Конвею, Флетчер сказал:
— Внутренний люк закрывается с помощью такого же механизма, что и наружный, и механизм этот расположен внизу, у самого пола. — Он направил луч своего фонаря в эту сторону и указал на кружок меньшего диаметра чуть в стороне от устройства, ведавшего открыванием люка. — Прежде чем мы двинемся дальше, мне хотелось бы узнать, для чего служит этот диск.
— Ну, — хмыкнул Конвей, — в одном мы с вами можем не сомневаться: это не электрический выключатель.
Капитан нажал на диск.
Мерчисон совсем не по-дамски охнула, когда коридор залило ярким желтоватым светом, источник которого располагался где-то в конце коридора.
— Без комментариев, — проговорил капитан.
Конвей почувствовал, как вспыхнули от смущения его щеки, и пробормотал нечто несуразное насчет того, что освещение тут, видимо, предусмотрено для удобства зрячих посетителей.
— Если это посетитель, — сказала Мерчисон, добравшаяся до дальнего конца коридора, — то ему тут удобств не обеспечили. Посмотрите.
Коридор сворачивал вправо, но доступ в эту его часть преграждала прочная стальная решетка, вырванная «с мясом» снизу и с одной стороны. За сломанной решеткой из стен и потолка торчали острые металлические прутья. Но на все это скопление металла спасатели особого внимания не обратили, поскольку перед ними предстали трое инопланетян, лежавших посреди больших высохших луж жидкости, вытекшей из их тел.
Конвей сразу заметил, что эти существа принадлежат к двум совершенно разным видам. Более крупное существо напоминало худларианина, но было менее массивно. Ноги, более толстые и короткие, чем у ФРОБ, торчали из-под полусферического панциря, немного выгнутого наружу по краю. Из отверстий, расположенных чуть выше, торчали четыре не слишком тонких щупальца, заканчивающихся уплощенными острыми наконечниками с зазубренными краями. Посередине между двумя отверстиями, из которых росли щупальца, располагалось отверстие побольше, из него торчала голова с огромной пастью и острющими зубами. Совсем немного места оставалось для того, чтобы на этой голове поместились два глаза, прятавшихся на дне глубоких костяных впадин. Первое впечатление у Конвея было такое, что перед ним живая машина для убийства.
Ему пришлось мысленно напомнить себе о том, что в штате Главного Госпиталя Сектора трудились несколько сотрудников, принадлежавших к высокоразвитым в интеллектуальном отношении видам, но сохранившим в целости то природное оружие, которое позволило им некогда взобраться на вершину эволюционного древа на их родных планетах.
Другие два существа принадлежали к виду, отличавшемуся более скромными размерами, и средствами обороны и нападения природа их наделила гораздо менее щедро. Эти создания имели форму почти правильных кругов диаметром чуть более метра при взгляде сверху, а сбоку являли собой уплощенный овал. В каком-то смысле внешне они походили на свой корабль, но имели еще одну отличительную особенность: из широкой узкой щели, которая, по всей вероятности, являлась ротовой полостью, у них торчал длинный тонкий рог — впрочем, вполне вероятно, это было жало. Верхняя губа была шире и толще нижней. У одного из мертвых существ верхняя губа накрывала нижнюю — видимо, таким образом эти существа закрывали рот. Верхняя и нижняя сторона тела странных созданий была покрыта чем-то вроде мозолей, размер которых варьировал от горошинки до подушечки большого пальца человека. Такие же мозоли располагались по краю тела. Мозоли снизу оказались намного грубее тех, что располагались сверху. Судя по всему, эти органы предназначались для движения и осязания.
— Мне совершенно ясно, что тут произошло, — заявил капитан Флетчер. — Двое членов экипажа этого корабля погибли, когда это крупное существо вырвалось на волю вследствие недостаточной крепости решетки. Вероятно, аварийный маяк был выброшен существами, оставшимися в живых — теми, которых обнаружил Приликла.
Одно из круглых существ, сильно израненное, валялось возле задней ноги своего убийцы подобно изодранному коврику. Его спутник, столь же безнадежно мертвый, не так пострадал от ран и, пожалуй, смог бы спастись бегством, проникнув в небольшое отверстие в стене над самым полом, но убийца наступил на него и раздавил. Но перед тем как погибнуть, существо успело несколько раз уколоть убийцу в ногу своим жалом или рогом, который так там и застрял.
— Согласен, — кивнул Конвей. — Но одно меня озадачивает. Впечатление такое, что эти слепцы обустроили свой корабль так, чтобы здесь могли разместиться более крупные существа. Зачем им понадобилось тратить столько сил на поимку таких опасных зверей? Наверное, они им зачем-то были очень нужны или высоко ими ценились, если команда слепцов пошла на такой риск.
— Вероятно, они обладают оружием, которое несколько снижает риск, — возразил Флетчер. — Быть может, это оружие обладает большим радиусом действия и намного более эффективно, нежели эти рога или жала. Просто-напросто эти двое не захватили с собой оружие и пали жертвой своей беспечности.
— Какое же, интересно, оружие дальнего радиуса действия, — съехидничал Конвей, — могли сконструировать существа, наделенные только чувством осязания?
Мерчисон попробовала предотвратить разгорающийся спор. Она сказала:
— Мы не знаем наверняка, что они наделены только осязанием, хотя они и слепы. Что же касается ценности более крупных существ, то они могли бы, к примеру, служить источником питания или каких-то ценных медикаментов. Впрочем, причина их необходимости на борту может быть совершенно невероятной. Прошу простить меня. — Она включила радиоустройство и проговорила: — Нэйдрад. У нас три трупа, которые нужно поместить в лабораторию. Перевезите их в носилках во избежание пагубного действия декомпрессии. — Снова обратившись к Конвею и капитану, патофизиолог продолжала: — Думаю, другие члены экипажа этого корабля не станут возражать против того, что я произведу вскрытие их товарищей — тем более что более крупное существо уже начало эту процедуру.
Конвей кивнул. Они оба понимали, что чем больше Мерчисон узнает о физиологии и обмене веществ погибших существ, тем больше будет шансов помочь уцелевшим слепцам.
С помощью Флетчера медики извлекли из-за решетки труп крупного существа, с трудом протащив его под торчащими из стен острыми прутьями. Решетку пришлось доломать, для чего потребовались недюжинные усилия всех троих. В результате этой работы люди убедились в том, что это существо явно обладало немалой силой, если сумело произвести такие разрушения. Как только труп оказался в коридоре и повис в невесомости, его щупальца распластались в стороны и практически перегородили коридор.
Когда все трое стали подталкивать труп к люку, Мерчисон сказала:
— Расположение ног и щупалец у этого существа такое же, как у худлариан-ФРОБ, но оно имеет однотонный панцирь, более толстый, чем у мельфиан-ЭЛНТ. Это создание явно не травоядное. Учитывая тот факт, что оно теплокровное кислорододышащее и что его конечности не приспособлены для хватания и удерживания орудий или материалов, я бы предварительно классифицировала его как ФСОЖ и выразила бы предположение о том, что данное существо неразумно.
— Определенно неразумно, учитывая обстоятельства, — проговорил Флетчер, когда они вернулись к зарешеченному отрезку коридора. — Это было сбежавшее подопытное животное, мэм.
— Мы, медики, — с улыбкой отозвалась Мерчисон, — никогда не рискуем собой — особенно когда речь идет о работе с неизвестными существами. Но пока я не готова классифицировать этих бедных слепцов.
Поскольку Мерчисон была самой миниатюрной из троих, именно ей пришлось пролезать между прутьями для того, чтобы извлечь из-под них труп слепца. Если бы покрытый панцирем злодей не вывернул из стены часть прутьев, она бы ни за что не смогла дотянуться до трупа.
— Это, — сказала она, тяжело дыша, — очень странная клетка.
Несмотря на яркое освещение, спутники не видели другого конца зарешеченной части коридора, поскольку он представлял собой кольцо, параллельное линии ребра корабля. Здесь, ближе к центру звездолета, дуга окружности была короткой и более крутой, потому разглядеть что-либо можно было лишь на расстоянии метров в десять, не более. Но на всем протяжении видимой части коридора из стен и потолка торчали стальные колья. Некоторые из них были заострены, другие заканчивались лопаточками, третьи — чем-то вроде шипастых булав. Все эти колья выходили из щелей в стене, и, судя по всему, ими можно было управлять — двигать вверх и вниз, поворачивать под углом. Те же прутья, что торчали сверху, можно было только опускать и поднимать.
— Мне тоже она кажется странной, мэм, — отозвался капитан. — Ничего подобного при изучении внеземных космических технологий мне не встречалось. С одной стороны, это просторная клетка — вернее говоря, длинная, если у нее есть продолжение. Вероятно, она предназначалась для содержания не одного животного, либо здесь содержалась одна особь, но ей были созданы условия для свободного передвижения. Я только высказываю предположение, но все эти прутья и колья, на мой взгляд, могут предназначаться для того, чтобы животное можно было остановить в любом месте посреди клетки — для того чтобы накормить, к примеру, или для проведения каких-то экспериментов.
— Я бы сказал, предположение весьма логичное, — ответил Конвей. — А решетка была страховочным средством — на тот случай, если бы вся эта система колючек вышла из строя. Увы, в данном случае решетка оказалась ненадежной и атаку подобного экземпляра не выдержала. Но мне вот что интересно: какова длина этого коридора? Если мы мысленно продолжим эту дугу, то она приведет нас как раз к тому месту, где Приликла обнаружил уцелевших существ. Судя по его заключению, одно из этих существ излучало злость, характерную для примитивного, даже животного уровня, а вот излучение второго существа отличается большей сложностью.
Давайте предположим, — продолжал Конвей, — что существует еще один крупный инопланетянин в другом конце этой клетки, а может быть, он тоже вырвался из клетки. Где-то рядом с ним — тяжелораненый слепец, которому не так повезло, как его сородичу, в том смысле, что ему не удалось убить злодея…
Конвей запнулся и умолк, поскольку у всех троих в наушниках зазвучал голос Нэйдрад, сообщавшей, что она прибыла к люку с носилками. Мерчисон, подталкивая труп первого слепца к люку, сказала:
— Подождите несколько минут, Нэйдрад, и вы сможете забрать все три трупа.
Пока Конвей излагал свои соображения, Флетчер не сводил с него глаз. Взгляд у капитана был не слишком довольный — его явно не порадовала мысль о том, что где-то по кораблю бродит еще один озлобленный ФСОЖ. Он указал на труп второго слепца и взволнованно проговорил:
— Этому почти удалось убежать после того, как он прикончил ФСОЖ своим жалом. И если мы поймем, куда он пытался убежать, мы, пожалуй, поймем, где искать его напарника, который сумел спастись.
— Я вам помогу, — сказал Конвей.
Время для спасения оставшихся в живых, к какому бы виду они ни принадлежали, неумолимо истекало.
В стене на уровне пола обнаружилось прямоугольное отверстие, достаточно широкое и глубокое, чтобы в него мог проникнуть слепец. Он успел почти на треть протиснуться в эту щель. Когда Конвей и Флетчер потянули его к себе, они ощутили сопротивление. Пришлось потянуть чуть сильнее. Наконец они вытащили трупик целиком и, подталкивая его перед собой, направились к Мерчисон, которая ждала их около люка, дабы загрузить носилки всеми тремя трупами сразу. Неожиданно в наушниках послышался взволнованный голос:
— Сэр! На верхней половине диска отъехала в сторону подвижная панель! Что-то вроде… Выдвинута антенна!
Конвей поспешно осведомился:
— Приликла! Как там пострадавшие? Один из них пришел в себя?
— Нет, друг Конвей, — ответил эмпат. — Оба без сознания. Флетчер на миг задержал взгляд на Конвее и медленно проговорил:
— Если антенну выставили не уцелевшие члены экипажа, то это сделали мы с вами, когда извлекали слепца из этой щели. — Он вдруг быстро наклонился и проехался на магнитных подошвах назад, а потом улегся на пол плашмя и направил луч своего фонаря в щель, через которую пытался спастись бегством слепец. — Поглядите-ка, доктор, — позвал он Конвея. — Похоже, мы нашли отсек управления.
Перед глазами капитана и Конвея предстал широкий узкий туннель, лишь ненамного превосходивший по измерениям тела слепцов. Видимость была ограничена, поскольку, как и коридор, это помещение повторяло форму корабля. Дюймов на пятнадцать от щели тянулся ровный пол, а потолок был покрыт множеством тактильных выключателей того же типа, что спасатели видели около входного люка. Здесь, естественно, не было никаких индикаторных лампочек и видеодисплеев. Чуть дальше потолка не было совсем, и отлично просматривалось кресло первого пилота.
По форме оно напоминало круглый, овальный в сечении сандвич с щелью по краю, в которую мог легко забраться слепец. Внутренние поверхности «раковин» были покрыты сотнями тактильных выключателей, а от наружных поверхностей тянулись провода и трубки, идущие к механизмам. Большая часть кабелей тянулась к центру корабля, а остальные — вверх и вниз, но лишь немногие — в направлении ребра диска. Провода не имели разноцветных изолирующих оболочек, но зато на этих оболочках имелись различные выпуклости и вмятинки, выполнявшие ту же функцию для существ, лишенных зрения. В стороне от кресла первого пилота стояло второе, точно такое же.
— Я отчетливо вижу только два кресла, — сообщил Флетчер, — но мы знаем, что в команде как минимум три существа. Оставшийся в живых член экипажа скорее всего где-то за поворотом, и если бы мы могли проникнуть в этот туннель…
— Физически невероятно, — прервал его Конвей.
— …и ухитрились не нажать на все выключатели разом, — вздохнул капитан. — Я гадаю, почему эти существа, которые, похоже, вовсе не глупы, разместили отсек управления так близко от клетки с опасным животным. Это ведь так рискованно.
— Если они не могли держать его перед глазами, — заметил Конвей, — они должны были держать его под рукой.
— Это шутка? — укоризненно хмыкнул капитан, снял одну перчатку и просунул руку в щель ладонью вверх. Через несколько секунд он сообщил: — Похоже, я нащупал выключатель, который мы нажали, когда вытаскивали слепца. Сейчас я на него нажму…
Тут же в наушниках послышался голос Чена:
— Сэр, выдвинулась вторая антенна, близко к первой.
— Прощу прощения, — отозвался Флетчер.
На миг на его лице отразилась глубочайшая сосредоточенность. В следующее мгновение Чен сообщил, что обе антенны убрались. Капитан улыбнулся и продолжал:
— Если предположить, что элементы системы управления сгруппированы в логическом порядке и устройства включения и выключения подачи энергии, контроля высоты, жизнеобеспечения, связи и так далее занимают определенное место на пульте управления, то я склонен заключить, что погибший слепец перед смертью прикасался к пульту связи. Ему удалось выбросить аварийный маяк, но, видимо, это было последнее, что ему удалось сделать.
— Доктор, — добавил он, — дайте мне руку, пожалуйста.
Конвей протянул капитану руку, чтобы помочь ему подняться. Флетчер осторожно вытащил другую руку из щели. Неожиданно он поскользнулся, инстинктивно завел руку назад, чтобы не упасть на спину, и его пальцы снова скользнули в щель.
— Я к чему-то прикоснулся, — встревоженно проговорил он.
— Похоже на то, — кивнул Конвей и указал на зарешеченную часть коридора.
— Сэр! — раздался в наушниках взволнованный голос Хэслэма. — Мы улавливаем сильную прерывистую вибрацию и лязг металла!
Мерчисон поспешно перелетела к своим спутникам от люка и ловко притормозила у стены.
— Что происходит? — спросила она, устремила взгляд в глубь зарешеченного коридора и повторила вопрос: — Что происходит?
На всем протяжении коридора началась бурная активность. Металлические прутья высовывались из щелей и убирались обратно, двигались под разными углами, а с потолка опускались и поднимались, подобно клапанам духового инструмента, шипастые булавы. Некоторые из этих орудий были безнадежно погнуты и потому задевали друг за друга — вот откуда брался оглушительный лязг. На глазах у изумленных спасателей во внутренней стене открылась подвижная панель, и оттуда вылетел бесформенный комок чего-то похожего на густую кашу. Ударившись о ближайший кол, этот разлапистый «мячик» развалился и заляпал еще несколько прутьев. В результате разбрызганная масса понеслась во все стороны по коридору. Мерчисон удалось поймать кусок этой каши в мешок для сбора проб.
Она сказала:
— Скорее всего сработало устройство подачи питания. Проанализирую эту дрянь — смогу многое сказать об обмене веществ здоровенного злодея. Но почему-то у меня такое подозрение, что все эти колья и шомполы не предназначены для фиксации ФСОЖ. Если, конечно, в ходе фиксации не предполагается забить его до полусмерти.
— Вероятно, когда имеешь дело с ФСОЖ и не располагаешь мощной гравилучевой установкой, — глубокомысленно изрек Конвей, — только так его и можно обездвижить.
— И все же, — продолжала Мерчисон, — я ненамного больше сочувствую слепцам. Этот коридор больше похож на камеру пыток, чем на клетку.
Конвей думал о том же самом. Видимо, такие же мысли владели и капитаном, судя по шокированному выражению его лица. Все трое не раз слышали, да и сами не сомневались в том, что универсально злобных рас не существует. Мелькни у кого-то из них такая мысль — и их бы тут же с позором уволили из Главного Госпиталя Сектора или из Корпуса Мониторов. Инопланетяне были самыми разными, и порой их особенности доходили до наивысших степеней странности. При налаживании отношений с представителями некоторых видов требовалась предельная осторожность до тех пор, пока не происходило лучшего знакомства с их традициями, физиологией, культурой, психологией. Но такого определения, как «плохая раса», не существовало. Плохие, антисоциальные индивидуумы — пожалуй, но не раса целиком.
Любой вид существ, взошедший на ступень эволюционной лестницы, откуда открывался путь к космическим полетам, должен был, по определению, быть цивилизованным. Этого мнения придерживались лучшие умы Федерации, принадлежавшие представителям шестидесяти с лишним рас. Конвей никогда не страдал ксенофобией даже в самой легкой форме, но все же он не был на все сто процентов уверен в том, что не найдется исключения, подтверждающего это правило.
Мерчисон очень серьезно проговорила:
— Я с собранными материалами возвращаюсь обратно. Быть может, мне удастся найти какие-то ответы. Но для начала нужно задать правильные вопросы.
Флетчер улегся на спину и просунул руку в щель.
— Я должен, — заявил он, — отключить это… что бы это ни было. Но я не знаю, куда скользнули мои пальцы, когда я этот ужас включил, и не включил ли я одновременно чтс›-то еще… — Он нажал кнопку радиопередающего устройства. — Хэслэм, Чен. Не могли бы вы поточнее определить зону шума и вибрации? Не происходит ли внутри корабля еще какой-то необычной активности? — Повернув голову к Конвею, Флетчер добавил: — Доктор, покуда я пытаюсь нащупать верную клавишу, не могли бы вы мне помочь? Направьте мой лазерный резак на стену между этим изгибом и люком…
Он замолчал. Неожиданно свет погас и все погрузилось в непроницаемую темноту, и из-за этого клацанье металла стало казаться еще более оглушительным. Конвей, которым овладел страх, близкий к панике, стал искать кнопку включения фонаря на шлеме, но нажать не успел — свет снова зажегся.
— Извините, промахнулся, — смущенно проговорил Флетчер. — Сделать это, доктор, я вас прошу для того, чтобы мы обрели более легкий путь к пострадавшим, чем по этому коридору. Вероятно, вы обратили внимание на то, что большинство проводов от кресел пилотов тянется к центру корабля, где расположен энергетический комплекс, а к периферии уходит считанное число кабелей. Из этого я делаю вывод о том, что пространство за наружной стеной этого коридора представляет собой грузовые отсеки, которые, согласно принципам слепых кораблестроителей, должны представлять собой просторные помещения, соединенные между собой обычными дверями, а не герметичными люками. Если это так — а согласно показаниям датчиков это, судя по всему, так, — нам нужно будет только немного разобрать грузы, и тогда мы сумеем по грузовому отсеку обойти центр управления и довольно быстро доберемся до пострадавших. Подвергать себя риску и пробираться по этой части коридора не стоит, так же как не стоит прорубаться к пострадавшим сверху — можно запросто выпустить из корабля весь воздух..
Капитан еще не закончил свою тираду, а Конвей уже начал прорезать в стене узкий вертикальный прямоугольник такого размера, чтобы в него можно было посветить фонарем и заглянуть в соседнее помещение. Но как только он закончил работу, выяснилось, что заглядывать некуда. Из отверстия высыпался какой-то черный порошок и повис в воздухе невесомым облаком. Конвей осторожно просунул руку в отверстие, ощущая, что края еще не остыли, и зачерпнул горсточку порошка, чтобы более внимательно рассмотреть его. Затем он перешел немного в сторону и снова поработал резаком. То же самое. Конвей передвинулся еще дальше. Еще.
Флетчер наблюдал за ним, не говоря ни слова, и при этом шарил пальцами по полу. Конвей стал на пробу выпиливать отверстия в противоположной стене, делая их все меньше и меньше в целях экономии времени. Вырезав четыре отверстия размером с кулак через приличные промежутки, но не добившись ничего, кроме черного порошка, он вызвал на связь Мерчисон.
— Обнаруживаются, — сообщил он, — большие количества сухого черного порошка. Судя по запаху, в его состав входят органические вещества. Может быть, это какая-то питательная почва. Это укладывается в физиологический профиль членов экипажа?
— Укладывается, — тут же ответила Мерчисон. — Судя по результатам предварительного исследования трупов круглых существ, я могу сказать, что температурные условия на корабле созданы для удобства ФСОЖ. У слепцов нет легких. Они норные существа, питающиеся органическими компонентами почвы, а также другими растительными или животными тканями, если таковые им попадаются. Почву они заглатывают через широкое ротовое отверстие, но более крупная верхняя губа может накрывать нижнюю, чтобы рот был закрыт, когда слепцы роют землю, но не едят. Имеют место атрофированные конечности — точнее, подвижные подушечки на нижней поверхности тела, а верхняя часть тела снабжена сверхчувствительными осязательными органами. Вероятно, это означает, что их цивилизация за счет эволюции достигла такой стадии, что теперь они населяют искусственно сконструированные системы туннелей с легким доступом к питанию и больше не ведут норный образ жизни. То вещество, которое вы описываете, может представлять собой особую питательную почву, которая одновременно является запасом продовольствия членов экипажа и средой для физических упражнений.
— Понятно, — ответил Конвей.
«Слепой, копающийся в земле слизень, которому каким-то образом удалось долететь до звезд…» — подумал он. Но от раздумий его отвлекла Мерчисон, и ее следующие слова напомнили ему о том, что слепцы способны на злость и жестокость, но способны и на великие и славные дела.
— Теперь насчет уцелевших, — продолжала Мерчисон. — Если ФСОЖ, лабораторное животное или что-то еще, кем бы оно ни было, находится в непосредственной близости от оставшегося в живых члена экипажа и мы не сможем спасти обоих, не подвергая опасности себя или слепца, то могу сообщить: сильное понижение атмосферного давления, производимое постепенно, дабы не допустить декомпрессионного повреждения тканей слепца, способно обезвредить ВСОЖ, но скорее — убить его.
— Это будет самое последнее, что мы попытаемся сделать, — решительно заявил Конвей.
В ситуации первого контакта действовали очень строгие правила. Трудно было наверняка заключить, что существо, ведущее себя злобно и агрессивно, непременно является неразумным.
— Понимаю, понимаю, — откликнулась Мерчисон. — И думаю, вам интересно будет узнать, что ФСОЖ был на последнем сроке беременности. В этом состоянии особи большинства видов, невзирая на степень интеллектуального развития, впадают в излишнюю эмоциональность и агрессивность, если думают, что их нерожденному младенцу грозит опасность. Может быть, именно поэтому ФСОЖ вырвался из клетки. Кроме того, слепец ни за что не смог бы убить ФСОЖ, если бы нижняя часть тела последнего не была ослаблена на фоне близости родов.
— Учитывая состояние самки ФСОЖ и те избиения и ранения, которым она подвергалась… — начал Конвей.
— Я не сказала, что это самка, — вмешалась Мерчисон. — Хотя это возможно. Во многом эта форма жизни интереснее, чем слепцы.
— Рассказали бы лучше побольше о разумных слепцах! — буркнул Конвей. Наступила пауза, нарушаемая только шипением в наушниках. Конвей тут же извинился: — Не обращайте на меня внимания, пожалуйста. Голова трещит ужасно.
— У меня тоже, — заметил распластавшийся на полу Флетчер. — Наверное, это от этого жуткого шума и вибрации. Если у доктора голова болит хотя бы наполовину так сильно, как у меня, вы должны его простить, мэм. Не могли бы вы приготовить для нас какие-нибудь подходящие таблетки…
— Буду третьей, — усмехнулась Мерчисон. — У меня тоже голова раскалывается, а ведь я только несколько минут слушала эту какофонию. Но у меня для вас не слишком приятная новость: против головной боли лекарства бесполезны.
Как только она прервала связь, Флетчер обеспокоенно проговорил:
— А вам не кажется, что это странно: у троих людей, побывавших внутри этого корабля, разболелась голова…
— У нас в госпитале, — прервал его Конвей, — есть поговорка насчет того, что психосоматические боли заразны и неизлечимы. Мерчисон проверила здешний воздух на токсичность и зараженность микробами. Все чисто. Наша с вами головная боль может быть результатом волнения, напряжения и комбинации целого ряда психологических факторов. Но голова болит у всех троих, так что скорее это все-таки следствие воздействия шума и вибрации в этом коридоре, так что вы сразу поставили верный диагноз. Простите, что я заговорил о головной боли.
— Если бы вы о ней не заговорили, — усмехнулся Флетчер, — заговорил бы я. Это жутко неприятно и очень мешает сосредоточиться на этих…
Тут его снова прервали.
— Говорит Хэслэм, сэр. Мы с Ченом закончили картирование звуков и вибрации. Они распространяются узкой полосой, шириной не более двух метров, что соответствует размерам участка коридора, который вы именуете клеткой. Коридор этот идет по окружности и заканчивается дугой, внутри которой находится отсек управления. Но это еще не все, сэр. Коридор пересекает ту территорию, где находятся двое уцелевших существ.
Флетчер глянул на Конвея и процедил сквозь зубы:
— Мне бы только отключить эту механическую камеру пыток, или что это еще может быть такое… и тогда… мы, может быть, сумели бы протиснуться по ней… к оставшимся в живых… Хотя — нет… если она вдруг заработает опять в то время, когда кто-то будет внутри, то его там забьет и исколет насмерть. — Капитан обратился к Хэслэму: — Еще что-нибудь?
— Ну, сэр… — уклончиво проговорил Хэслэм. — Уж и не знаю, значит это что-нибудь или нет, но у нас с Ченом тоже головы болят.
Наступила продолжительная пауза, в течение которой капитан и Конвей размышляли о причине головной боли у двоих офицеров с «Ргабвара». Эти двое внутрь корабля не входили, к обшивке прикасались лишь время от времени, да и то подошвами или перчатками. И подошвы и перчатки помимо магнитных устройств были снабжены электроизоляцией и слоем материала, смягчающим механическую вибрацию. Кроме того, звуки в вакууме не распространялись. Конвею насчет того, почему у Чена с Хэслэмом разболелись головы, в голову ничего не приходило. А вот капитану — пришло.
— Доддс, — неожиданно обратился Флетчер к офицеру, оставшемуся на «Ргабваре», — проверьте-ка еще раз, не исходит ли от корабля радиационное излучение. Вероятно, его не было до тех пор, пока я не начал нажимать на кнопки. А также проверьте, нет ли опасного излучения со стороны близлежащего звездного скопления.
Конвей одобрительно кивнул, но капитан этого не увидел. Флетчер лежал на полу, просунув руку в щель и пытаясь справиться с чужими кнопками. Нажатие на любую из них могло привести к чему угодно — очередному выключению света или выбросу звездолета в. гиперпространство. При этом капитан страдал от головной боли, которая, конечно же, мешала думать, и все же он думал, и думал логично. И тем не менее, как вскоре сообщил Доддс, никакой радиации от корабля не исходило, и ниоткуда поблизости тоже. Конвей и Флетчер снова призадумались, и тут голос подал Приликла.
— Друг Конвей, — сказал эмпат, — я не хотел торопиться с этим сообщением, поскольку не был уверен в своих ощущениях, но теперь в этом нет сомнения. Состояние обоих существ быстро улучшается.
— Спасибо, Приликла, — ответил Конвей. — Значит, у нас немного больше времени для того, чтобы придумать, как их спасти. — Взглянув на Флетчера, он добавил: — Но откуда оно взялось, это внезапное улучшение?
Капитан скосил глаза на коридор-клетку, на яростно скачущие и раскачивающиеся металлические прутья и пробормотал.
— А вот с этой дрянью это никак не может быть связано?
— Понятия не имею, — отозвался Конвей, облегченно улыбаясь и радуясь тому, что шансы спасти уцелевших существ возросли. — Но конечно, от такого шума и полумертвый проснется.
Капитан одарил Конвея неодобрительным взглядом. Он в сложившейся ситуации явно ничего смешного не видел и проговорил с полной серьезностью:
— Я проверил и перепроверил все плоские выключатели, до которых смог дотянуться. Слепцы могут пользоваться только этим типом выключателей, нажимая на них мозолями, расположенными на спинах. Ни на что прочее у этих мозолей не должно хватить силы и угла атаки. Но вот теперь я обнаружил нечто вроде рычага длиной в несколько дюймов. Эта штука заканчивается рукояткой в виде полого конуса. Вероятно, в этот конус слепцы могут просовывать свой рог или жало. Рычаг наклонен под углом в сорок пять градусов к месту своего прикрепления, и только под этим углом его можно опустить, что я и намерен сделать.
На всякий случай — мало ли что — нам лучше загерметизировать шлемы, — добавил Флетчер, опустил лицевую пластину и натянул на руку перчатку, после чего уверенно просунул руку в щель — видимо, он хорошо запомнил, где рычаг.
Вся механическая активность в коридоре внезапно прекратилась. Тишина оказалась настолько полной, что Конвей вздрагивал от любого звука, возникавшего, когда кто-то из оставшихся снаружи передвигался по обшивке. Капитан, улыбаясь, поднялся на ноги и поднял лицевую пластину.
— Уцелевшие существа — в другом конце коридора, доктор, — сказал он и тут же добавил: — Если, конечно, мы сумеем до них добраться.
Но оказалось, что протиснуться между острыми кольями совершенно невозможно. Даже тогда, когда капитан снял скафандр и попробовал пробраться через клетку без него, он преуспел только в том, что получил несколько порезов и ссадин. С чувством глубокого разочарования Флетчер снова облачился в скафандр, после чего пошел в атаку на груду зловредного металла со своим резаком. Но металл оказался прочным, и на то, чтобы отпилить один прут, уходило несколько секунд при максимальной мощности резака. Прутьев же было так много, что все происходящее Флетчер ворчливо сравнил с попыткой произвести стрижку кустов в металлическом саду, когда отстригаешь по одной веточке. Он расчистил от прутьев метра два, а потом им с Конвеем пришлось отступить к люку из-за резкого подскока температуры в коридоре.
— Бесполезно, — сокрушенно признался капитан. — Мы сможем к ним прорубиться, но постепенно, делая большие перерывы, чтобы воздух остывал. Кроме того, есть опасность, что от жара могут расплавиться какие-то устройства в отсеке управления, а результаты могут оказаться непредсказуемыми. — Он несколько раз постучал кулаком по стенке — так сильно, что Конвей уже готов был подумать, что капитан вышел из себя — и продолжал: — На то, чтобы выгрести питательную почву из кладовых, тоже уйдет немало времени — ведь почву придется извлекать оттуда, а потом из коридора выбрасывать за борт, а мы не представляем, какие структурные изменения при этом могут произойти в складских помещениях. Я уже склоняюсь к мысли о том, что добраться до пострадавших можно только через обшивку сверху. Но и при этом могут возникнуть сложности…
Вскрытие обшивки было чревато образованием большого количества теплоты — в особенности внутри переносной шлюзовой камеры, которой пришлось бы накрыть место проведения работ во избежание резкой утечки воздуха изнутри корабля. При этом также потребовались бы длительные перерывы в работе, которые приходилось бы устраивать для того, чтобы тепло ушло в космос. Правда, работа все же пошла бы быстрее, так как космос был бы ближе. Однако тут возникали другие проблемы: под обшивкой пролегали всевозможные кабели и линии коммуникаций, а также механические устройства, обеспечивающие работу клетки. Воздействие на них резаками и паяльными лампами привело к повышению температуры внутри корабля, что могло бы пагубно сказаться на пострадавших существах. Единственное преимущество такого метода проникновения спасателей к спасаемым состояло в отсутствии риска быть забитыми насмерть стальными прутьями в жуткой клетке, если бы ее механизм вдруг включился в процессе вырезания обшивки…
— И между прочим, доктор, — сбился с лекторского тона Флетчер, — у меня головная боль проходит.
Конвей как раз собрался сказать ему, что у него тоже проходит, как вдруг в их разговор вмешался Приликла.
— Друг Флетчер, — сказал цинрусскиец, — я наблюдал за эмоциональным излучением уцелевших существ с того момента, как вы отключили механическую систему клетки. Их состояние подверглось резкому ухудшению, и теперь они оба примерно в том же состоянии, в каком были, когда мы прибыли сюда, и, пожалуй, им стало даже немного хуже. Друг Флетчер, мы можем скоро потерять их.
— Но это… Это просто бессмыслица какая-то! — вспылил капитан и устремил на Конвея умоляющий взгляд.
Конвей представил себе, как дрожит Приликла внутри своего скафандра-шарика в ответ на взрыв эмоций капитана. Но что он представлял себе с трудом — так это то, каких усилий крошке-эмпату, который только в самых крайних случаях высказывал несогласие с кем-либо, стоило это высказывание. Конвей поспешно проговорил:
— Может быть, и не бессмыслица. Но выяснить это можно единственным способом.
Флетчер сердито фыркнул на него, улегся на спину, просунул руку в щель, и через несколько секунд все прутья, колья и шомполы снова задергались, застучали и заклацали. А у Конвея снова заболела голова.
Приликла сообщил:
— Состояние пострадавших улучшается.
— А насколько оно улучшилось в последний раз? — обеспокоенно осведомился Конвей. — Можешь ли ты определить по картине эмоционального излучения, не собирается ли одно существо напасть на другое?
— Оба существа в течение нескольких минут полностью пришли в себя, — ответил эмпат. — Их эмоциональное излучение было настолько интенсивным, что сумел значительно ограничить район поиска. Они находятся на расстоянии в два метра друг от друга, и ни одно из них не намерено нападать на другого.
— Не хотите ли вы сказать, — проворчал капитан, — что ФСОЖ, пребывающий в добром здравии, и слепец находятся в непосредственной близости друг от друга и зверь не желает нападать на слепца?
— Быть может, слепец нашел какое-то убежище и спрятался, — предположил Конвей. — Ну а для ФСОЖ эта ситуация означает «с глаз долой — из сердца вон».
— Прошу простить меня, — сказал Приликла, — но я никак не могу с полной уверенностью судить о том, что эти два существа принадлежат к разным видам. Картина их эмоционального излучения, казалось бы, говорит именно об этом. Одно излучает в основном гнев и боль, а второе — более сложные эмоции, свойственные мыслящему существу. Но можно ведь предположить и другое: что оба этих существа — слепцы и что один из них перенес тяжелую черепно-мозговую травму и в итоге утратил способность связно мыслить.
— Стройная гипотеза, доктор Приликла, — отметил капитан, скривился и инстинктивно поднес руки к шлему — увы, даже сжать виски ладонями он не мог, поскольку был в шлеме. — Этим можно было бы объяснить то, почему они находятся так близко друг от друга, но тогда непонятно, почему на их состояние столь непосредственно влияет работа коридорных механизмов. Если только я не напортачил в системе управления, не задел какой-то выключатель, который влияет на систему жизнеобеспечения… Нет, увольте, я в полном замешательстве!
— Все в замешательстве, друг Флетчер, — утешил его эмпат. — Картина общего эмоционального излучения не оставляет в этом никаких сомнений.
— Давайте вернемся на «Ргабвар», — неожиданно предложил Конвей. — Мне нужно немного передохнуть в тишине и подумать.
Все покинули дискообразный звездолет, оставив в дозоре Чена, которому были даны строгие инструкции: держаться на расстоянии и к обшивке не прикасаться. Приликла тоже решил вернуться на неотложку. Он заявил, что излучение уцелевших существ настолько сильное, что он способен улавливать его и на расстоянии, тем более что коридорные механизмы продолжали работать и оба существа чувствовали себя все лучше и лучше.
Войдя на борт «Ргабвара» через люк для доставки пострадавших, все тут же прошли в лабораторию, где обнаружили Мерчисон, перепачканную кровью и окруженную разложенными на секционных столах кусками тел слепцов и ФСОЖ. Конвей обратился к капитану с предложением еще раз рассмотреть план корабля слепцов, и тот с радостью согласился, тем более что вовсе не разделял профессионального интереса медиков к кускам инопланетянского мяса. Нэйдрад присоединилась к капитану и Конвею.
Когда план корабля появился на экране монитора, Конвей попросил Флетчера поправлять его, если он будет ошибаться, и приступил к изложению возникшей проблемы так, как сам ее видел.
Как большинство больших проблем, она складывалась из проблем поменьше, и некоторые из них можно было решить. Корабль слепцов остался неповрежденным. Он имел форму диска, толщина которого к середине постепенно увеличивалась. В середине находился круг, занимавший около трети радиуса диска, где располагались источник энергоснабжения корабля и соответствующее оборудование. За этой территорией лежал кольцеобразный коридор, к которому от ребра диска вел прямой коридор. На плане это выглядело в виде серпа с округлым лезвием, часть которого была занята отрезком дуги, где находился отсек управления.
За кольцевидным коридором находилась зона жизнеобеспечения для команды и их пленников. Судя по пропорциям помещений, впечатление создавалось такое, что корабль предназначался специально для перевозки ФСОЖ. Освещение, атмосфера, устройство подачи питания и зона для физических упражнений — все говорило об этом.
Конвей сделал паузу, обвел взглядом товарищей — ни у кого пока его выводы не вызывали возражений. Он продолжал:
— Устройство механизма в коридоре, в особенности — наличие острых металлических элементов, меня тревожит, поскольку я сомневаюсь в том, что ФСОЖ на корабле содержатся исключительно для того, чтобы подвергать их пыткам. Мне более симпатична идея о том, что их в каких-то особых целях приручают. Никто не станет конструировать космический корабль ради неразумного животного, если только это существо не обладает для конструкторов какой-то немыслимой ценностью.
Поэтому мы и должны задать себе вопрос: что такого есть у ФСОЖ, чего нет у слепцов? — продолжал Конвей. — В чем они более всего нуждаются?
Взгляды всех, как по команде, устремились к трупу ФСОЖ. Мерчисон резко обернулась, но первым заговорил капитан:
— Глаза?
— Верно, — улыбнулся Конвей и продолжал: — Конечно, я далек от предположения о том, что ФСОЖ для слепцов являются эквивалентами поводырей. Скорее по мере усмирения ФСОЖ между ними возникают отношения по типу симбиотических. Вероятно, слепцы подсоединяются своими тактильными подушечками к телу ФСОЖ, обретают способность проникать в их нервную систему и получают доступ к…
— Это невозможно, — прервала его Мерчисон.
Приликла тут же жутко задрожал — настолько сильным было раздражение и разочарование Конвея. Разочарование его было тем более сильным, что он понимал: Мерчисон ни за что не сказала бы так, не будь она целиком и полностью уверена в этом.
— Вероятно, некое хирургическое вмешательство или обучающая программа… — с надеждой проговорил Конвей.
Но Мерчисон покачала головой.
— Мне очень жаль, — сказала она. — На данный момент у нас вполне достаточно сведений об этих существах, чтобы мы могли с уверенностью заявить: никакие симбиотические или паразитарные отношения между ними невозможны. Слепцы, которых я предварительно классифицировала как ЦПСД, всеядны и имеют два пола. Один из трупов принадлежит мужской особи, другой — женской. Жало — их единственное природное оружие, но мешочек с ядом давно атрофировался, и теперь жало служит слепцам только для манипуляторных целей. Эти существа обладают высоким интеллектом и, как нам теперь известно, добились больших достижений в технической области, невзирая на слабое физическое развитие.
Похоже, они обладают только чувством осязания, — продолжала Мерчисон, — но, судя по степени специализации тактильных мозолей, покрывающих верхнюю часть тела, осязание у слепцов развито в высшей степени. Вполне возможно, что некоторые из этих природных датчиков способны ощущать вибрацию в твердой и газообразной средах и даже, до некоторой степени, вкус веществ, к которым слепцы прикасаются. Помимо собственно осязания, своеобразной формы слуха и вкусовых ощущений, слепцы способны также улавливать запах, прикасаясь к различным предметам. Но они не могут видеть, и, вероятно, у них есть сложности с осознанием самого понятия видения, и потому они вряд ли бы распознали зрительные нервы, даже если бы прикоснулись к ним.
Мерчисон указала на вскрытый панцирь ФСОЖ и продолжала:
— Но это не главная причина, из-за которой между ФСОЖ и ЦПСД не могут существовать симбиотические отношения. Как правило, разумным паразитам или симбиотам приходится располагаться поближе к головному мозгу либо там, где легче доступ к главным нервным сплетениям. В данном случае это должен быть затылок ФСОЖ. Но мозг этой зверюги находится не в голове, а под грудным панцирем, вместе с другими жизненно важными органами, и при этом расположен в довольно-таки странном месте: под маткой, в самом начале родовых путей. В результате по мере роста зародыша мозг подвергается сжатию, а если роды трудные, то мозг разрушается и младенец пробивается наружу с боем и поедает родителя. Короче говоря, на первое время еды новорожденному хватает.
ФСОЖ — гермафродиты и вынашивают своих младенцев в матке до тех пор, пока те не созревают полностью и не обретают способность существовать самостоятельно, — добавила Мерчисон. — Вероятно, выживать на родной планете этим существам нелегко, и если бы слепцы искали себе симбиотов, они бы, пожалуй, присмотрели кого-нибудь поприятнее.
Конвей потер лоб — голова у него по-прежнему раскалывалась. «Раньше даже самые трудные случаи не вызывали у меня головной боли», — подумал он. Время от времени он впадал в бессонницу, размышляя о проблемных пациентах, сильно волновался за них, нервничал, когда нужно было принимать волевое решение, но голова из-за подобных переживаний у него еще никогда не болела. Может быть, он начал стареть? Но нет, это было бы слишком простое объяснение: на корабле слепцов головы разболелись у всех.
— Так или иначе, нам придется добраться до пострадавших, — заявил Конвей решительно. — И притом — быстро. Но было бы глупо и преступно подвергать опасности жизнь разумного существа, тратя время на подопытное животное, даже если члены экипажа немыслимо высоко ценят ФСОЖ. И если мы придем к согласию о том, что ФСОЖ неразумны…
— То мы вскроем обшивку, выпустим из корабля воздух, дождемся, пока Приликла объявит, что ФСОЖ мертв, и прорубим себе дорогу к уцелевшему слепцу, — закончил за Конвея капитан и добавил: — Слушайте, это просто невыносимо. Голова просто раскалывается — терпеть невозможно.
— Есть предложение, друг Флетчер, — застенчиво проговорил Приликла. — Слепец — не слишком крупное существо, и он, вероятно, мог бы пробраться по клетке, не задевая механизмов. Судя по эмоциональному излучению, на данный момент оба существа полностью пришли в себя. Одно из них излучает сильнейшую, неконтролируемую злобу, а другое — нарастающее отчаяние и всеми силами пытается что-то сделать. И еще: я также ощущаю сильный дискомфорт в области головного мозга, друг Конвей.
«Опять заразная головная боль! — в отчаянии подумал Конвей. — Не слишком ли много для случайного совпадения?!»
И вдруг воспоминания унесли его на много лет назад, когда он только начинал свою работу в госпитале и жутко гордился тем, что попал в такую крупную многовидовую больницу, хотя тогда он был не более чем мальчиком на побегушках от медицины. Но вскоре его назначили ассистентом некоего доктора Арретапека, ВУХГ, владевшего телепортацией, телекинезом и телепатией и получившего от Федерации грант за проект по внедрению разума расе безмозглых ящеров.
Арретапек не раз доводил Конвея до головной боли — как в прямом, так и в переносном смысле.
Капитан уже вовсю занялся приготовлениями к вскрытию обшивки корабля слепцов. Прежде всего он намеревался переместить портативную шлюзовую камеру и поставить ее прямо над тем участком обшивки, под которым находились уцелевшие существа. Капитан предполагал затем проследить за тем, не предпримет ли ЦПСД попытку пробраться по коридору. Конвей слушал вполуха, но вдруг в голосе Флетчера появилось возмущение и недоверие, и это заставило Конвея очнуться и вернуться в настоящее время.
— Еще раз спрашиваю: почему вы не можете этого сделать? — рассерженно спросил капитан. — Немедленно приступайте к переноске камеры. Мы с Хэслэмом прибудем к вам буквально через несколько минут. Да что с вами такое, Чен?
— Я плохо себя чувствую, — отозвался Чен, находившийся на орбите неподалеку от корабля слепцов. — Нельзя ли меня сменить, сэр?
Не дав капитану ответить, Конвей проговорил:
— Спросите у него, не болит ли у него голова и не усиливается ли боль, не появилось ли ощущение покалывания в области внутреннего уха. Если он скажет, что все так и есть, скажите ему, что все эти ощущения должны пойти на убыль по мере удаления от корабля слепцов.
Несколько секунд спустя Чен направился в сторону «Ргабвара» и по пути сообщил, что симптомы у него те самые, про которые говорил Конвей.
— Доктор, что происходит? — в отчаянии спросил у Конвея Флетчер.
— Этого следовало ожидать, — ответил Конвей, — но просто я очень давно с таким не сталкивался. А ведь я должен был вспомнить о том, что существа, которые в процессе эволюции лишаются каких-либо органов чувств, порой получают компенсацию в виде… Я думаю… Нет, я уверен: мы столкнулись с телепатией.
Капитан решительно замотал головой:
— Вы ошибаетесь, доктор. В Федерации есть несколько телепатических рас, но они более склонны к философии, нежели к технике, и потому их представители столь редко нам встречаются. Но даже мне известно, что их способность к телепатическому общению ограничивается представителями одного и того же вида. Органические телепатические приемники-передатчики настроены на одну-единственную волну — волну, на которой вещают их сородичи, и телепаты, относящиеся к другому виду, их не услышат.
— Все верно, — подтвердил Конвей. — Проще говоря, телепаты способны общаться только с телепатами. Однако зарегистрированы немногочисленные исключения, когда нетелепатам удавалось принять мысли телепатов. Контакты в этих случаях длились от нескольких секунд до нескольких минут, и гораздо чаще экспериментаторы никакого контакта не добивались, а только испытывали массу неприятных ощущений. Специалисты по многовидовой невропатологии утверждают, что эти маленькие успехи объясняются тем, что многие виды имеют телепатические органы, пребывающие в почти атрофированном, латентном состоянии. Атрофирование этих органов происходит якобы в то время, когда у этих существ формируются обычные органы чувств. У меня есть опыт телепатического общения. Оно было очень коротким, но в то время я работал в тесном контакте с очень сильным телепатом. Мы с ним трудились над решением одной проблемы, рассматривали одни и те же снимки, обсуждали одни и те же симптомы и бесконечно переживали за одних и тех же пациентов. Между нами как бы перекинулся мостик, и на считанные мгновения мысли телепата сумели перебраться по этому мостику ко мне.
Приликла сильно дрожал.
— Если разумное существо пытается установить с нами телепатический контакт, друг Конвей, — сказал он, — то оно пытается сделать это изо всех сил. Оно в страшном отчаянии.
— И его можно понять, — буркнул капитан. — Посмотрел бы я на того, кто не пришел бы в отчаяние, когда рядом приходит в себя ФСОЖ! Но что же нам делать, доктор?
Конвей попытался заставить свою больную голову изобразить какой-нибудь ответ, пока выживший слепец не разделил судьбу своих собратьев.
— Вот если бы нам удалось, — проговорил он, — старательно задуматься о том, что у нас с ними общего… Можно попробовать подумать о слепцах… — Он махнул рукой в сторону секционных столов. — Вот только вряд ли нам удастся представить их живыми и здоровыми. Если мы примемся представлять их в виде разделанных кусков, это вряд ли поможет их живому собрату. Поэтому давайте все будем смотреть на ФСОЖ и думать о нем. Если это подопытное животное, то слепцам не должна быть совсем уж отвратительна мысль о том, что оно разрезано на куски.
Итак: я прощу всех сосредоточиться на мысли о ФСОЖ, — продолжал Конвей и обвел всех взглядом. — Сосредоточьтесь как можно сильнее и одновременно старайтесь проецировать мысль о том, что вы желаете помочь. Вероятно, при этом вы ощутите некоторый дискомфорт, но никакие дурные последствия нам не грозят. А теперь думайте, думайте хорошенько!
Все уставились на частично разделанного ФСОЖ и задумались. Приликла дрожал, как малярийный больной, шерсть Нэйдрад выделывала кренделя, отражал чувства, владевшие кельгианкой. Лицо Мерчисон побелело, она крепко сжала губы. Лоб капитана покрылся каплями испарины.
— Ничего себе «некоторый дискомфорт», — пробормотал Флетчер.
— Для медика слово «дискомфорт», — процедила сквозь зубы Мерчисон, — может означать все, что угодно, — от той боли, что испытываешь, растянув лодыжку, до ощущений существа, варящегося в кипящем масле, капитан.
— Хватит болтать, — одернул их Конвей. — Сосредоточьтесь.
Ему самому казалось, что в голове у него уже нет мозга, а под черепной коробкой он ощущал сильное покалывание — такие ощущения он испытывал только раз в жизни. Конвей искоса глянул на капитана. Флетчер мучительно вскрикнул и стал вертеть пальцем в ухе. И тут произошел контакт. Это была короткая мысль без слов, являвшаяся ниоткуда, но она прозвучала в сознании у всех безмолвными словами, и в этих словах было и утверждение, и вопрос:
— Вы думаете о моем защитнике.
Все переглянулись, явно гадая, не послышалось ли им это и все ли они слышали одно и то же. Капитан шумно, облегченно выдохнул и пробормотал:
— О… о защитнике?!
— Располагая таким арсеналом природного оружия, — сказала Мерчисон, указав на увенчанные костяными наконечниками щупальца ФСОЖ и его прочный панцирь, — он вполне годится для работы в этой должности.
Нэйдрад проворчала:
— Не понимаю, зачем слепцам понадобились какие-то защитники, если они умеют строить космические корабли.
— Вероятно, на одной планете у них есть естественные враги, с которыми они сами бороться не в состоянии… — начал было капитан.
— Потом, потом, — прервал его Конвей. — Об этом поговорим позднее, когда будем располагать большим объемом сведений. А теперь нам нужно срочно вернуться на корабль слепцов. Вероятно, сейчас мы находимся в максимально удаленной точке для телепатического контакта, поэтому нужно перебраться поближе. И на этот раз мы непременно завершим спасательную операцию…
Все немедики, кроме капитана, остались на «Ргабваре». Дело было не в том, что от Хэслэма, Чена и Доддса никто не ждал особой помощи вплоть до момента, когда стало бы необходимым вскрытие обшивки. Просто-напросто эти трое были не до конца осведомлены в том, как складывается ситуация, и потому могли внести ментальную сумятицу в картину общения с телепатом. Правда, на взгляд Конвея, и сами «парламентарии» были обескуражены ничуть не меньше членов экипажа.
Приликла снова разместился над обшивкой, дабы следить за эмоциональным излучением, если бы с телепатией ничего не вышло. Флетчер захватил мощный резак, которым предполагалось воспользоваться, если бы потребовалось срочно вскрыть обшивку и извлечь оттуда Защитника. Нэйдрад с носилками разместилась около люка. Несмотря на то что медики полагали, что слепец должен перенести декомпрессию более легко, чем ФСОЖ, Конвей и Мерчисон должны были поместить слепца на носилки и в срочном порядке вернуться с ним на «Ргабвар», если бы ему потребовалась медицинская помощь.
Головы у всех продолжали болеть. Мало этого: всем казалось, что им делают трепанацию черепа без наркоза. После контакта, продолжавшегося несколько секунд, в голове у спасателей не было ровным счетом ничего, кроме собственных мыслей и жуткой колющей боли. Когда Мерчисон, Флетчер и Конвей вошли в люк корабля слепцов, в этом смысле ничего не изменилось, и уж конечно, они не почувствовали себя лучше, услышав жуткий лязг и скрип, исходивший от пыточного механизма в коридоре.
— На этот раз давайте постараемся думать о слепцах, — сказал Конвей, когда они передвигались по прямому отрезку коридора. — Думайте о помощи им. Попытайтесь спросить, кто они, что они такое, — нам нужно узнать о них как можно больше, чтобы помочь уцелевшему слепцу.
Конвей еще не договорил, когда сам почувствовал, что что-то не так, и вдруг у него возникла твердая убежденность: если он не остановится и не обдумает все хорошенько, может произойти нечто непоправимое. Но очень трудно было не думать ни о чем, когда так нестерпимо болела голова.
«Мой защитник», — так телепат назвал ФСОЖ, когда все они находились на борту «Ргабвара». — «Вы думаете о моем защитнике».
Конвей догадывался, что чего-то недопонимает. Но что, что?
— Друг Конвей, — неожиданно услышал он голос Приликлы. — Оба уцелевших существа двигаются к вам по коридору-клетке. Они двигаются очень быстро.
Спасатели остановились и попытались что-то рассмотреть сквозь непрерывно снующие в разные стороны прутья. Капитан нацелил на клетку резак и спросил:
— Приликла, а вы не могли бы определить, не гонится ли ФСОЖ за слепцом?
— Простите, друг Флетчер, — ответил эмпат. — Они слишком близко друг от друга. Одно существо излучает злобу и боль, а второе — необычайное волнение, отчаяние, а также сильнейшую сосредоточенность.
— Это глупость какая-то! — прокричал Флетчер на фоне неожиданно усилившегося шума в коридоре. — Нам нужно убить ФСОЖ, если мы хотим спасти слепца! Я сейчас расчищу нам дорогу, чтобы…
— Нет, подождите! — испуганно остановил его Конвей. — У нас было недостаточно времени на раздумья. Мы ничего не знаем о ФСОЖ — Защитниках. Думайте. Сосредоточьтесь как можно сильнее. Спрашивайте мысленно: кто такие Защитники? Кого они защищают и зачем? Почему они так ценны для слепцов? Телепат ответил нам раз — может быть, ответит еще раз. Думайте же!
В этот момент из-за поворота вышел ФСОЖ. Он передвигался очень быстро, невзирая на то что по его панцирю немилосердно колотили металлические дубинки и колья. Четыре его увенчанных костяными наконечниками щупальца развевались во все стороны, обхватывали металлические прутья и гнули их. Один прут ФСОЖ выломал «с мясом». Грохот стоял немыслимый. Не сказать, чтобы ФСОЖ мчался опрометью, но двигался довольно быстро, учитывая его состояние — на его коже виднелись старые шрамы. Конвей не спускал глаз с ФСОЖ и не сразу среагировал, когда кто-то схватил его за руку.
— Доктор, мэм, да вы что, оглохли? — кричал Флетчер Конвею и Мерчисон. — Назад, к люку!
— Сейчас, капитан, — отозвалась Мерчисон, стряхнула руку капитана и направила видоискатель камеры на приближавшегося ФСОЖ. — Хочу занять… Я бы на месте этого существа не стала производить на свет потомство в такой обстановке, ноу ФСОЖ, похоже, нет выбора… Ой! Осторожнее!
ФСОЖ добрался до той части коридора, которую Флетчер частично расчистил резаком. Теперь ничто не мешало этому существу, и оно, доломав остатки решетки, повисло в невесомости и оказалось совсем рядом со спасателями. В таком положение ФСОЖ был беспомощен, и стоило ему задеть щупальцем стену, как его начинало вертеть на месте.
Конвей на четвереньках пополз в сторону люка. Мерчисон последовала его примеру, но капитан решил совершать отступление стоя. Он пятился назад и размахивал резаком, включенным на полную мощность, словно огненным мечом. Одно щупальце ФСОЖ обуглилось, но в остальном существо было целехонько. Вдруг Флетчер вскрикнул: костяной наконечник ударил его по ноге. Он оступился, магнитная подошва соскользнула и отскочила от пола. Капитан в полной беспомощности полетел по коридору.
Конвей инстинктивно схватил капитана за руку, когда тот пролетал мимо, и подтолкнул к люку. Через пару мгновений все трое были в шлюзовой камере и в безопасности — насколько можно было находиться в безопасности в нескольких метрах от разбушевавшегося ФСОЖ.
Но ФСОЖ слабел с каждой минутой…
Спасатели наблюдали за ним в щелочку из-за чуть приоткрытого люка. Капитан проверил механизм включения резака и направил его на наружный люк. Голосом, искаженным от боли, он произнес:
— Эта треклятая тварь мне, похоже, ногу сломала. Но теперь можно оставить внутренний люк открытым, взломать резаком наружный и быстро выпустить из корабля воздух. Это остановит мерзавца. Но где же другое живое существо? Где слепец?
Конвей медленно, но решительно поднял руку и закрыл огневое отверстие резака:
— Слепца нет. Вся команда погибла.
Мерчисон и капитан смотрели на него так, будто он в один миг из врача превратился в психически больного. Неторопливо, старательно подбирая слова, Конвей проговорил:
— В прошлый раз телепатический контакт происходил, когда мы были далеко от него. Теперь он совсем рядом, и надо попробовать снова. Ему долго не протянуть…
— Существо Конвей право, — прозвучал телепатический голос в сознании у всех троих. — У меня очень мало времени.
— И мы не имеем права медлить, — торопливо сказал Конвей, умоляюще глянул на Мерчисон и продолжал: — Думаю, некоторые ответы мне уже известны, но для того чтобы помочь ему, нам нужно узнать больше. Думайте, думайте изо всех сил. Кто такие слепцы? Кто такие Защитники? Почему они так ценны…
И вдруг они все поняли.
То был не медленный, постепенный процесс передачи знаний, а бурная река, хлынувшая в их сознания и наполнившая их всеми познаниями об этих удивительных существах.
Слепыши… Вот как они на самом деле назывались!
Слепыши когда-то, в незапамятные времена были всего лишь маленькими плоскими незрячими слизнями, ковырявшимися в первобытных хлябях своей планеты. Большей частью они просто подбирали всякий мусор, но порой кусали более крупных животных своим жалом, после чего постепенно поедали их. По мере того как слепыши увеличивались в размерах, их пищевые потребности росли. Они превратились в слепых охотников со столь высокоразвитым осязанием, что необходимость в других органах чувств у них попросту отпала.
Специализированные тактильные мозоли обеспечивали слепышам способность ощущать передвижение жертвы по поверхности почвы, определять характерные вибрации, и они могли лежать под землей, затаившись, в засаде, до тех пор, пока жертва не оказывалась совсем рядом с их жалом. Это позволяло им при необходимости преследовать добычу на большие расстояния, вплоть до ее логова, и потом слепыши либо нападали из-под земли, либо выбирались на поверхность и атаковали спящую жертву, предварительно по характерным вибрациям определив, что жертва спит. На поверхности они, конечно, мало что могли противопоставить зрячим бодрствующим противникам и часто из охотников сами превращались в добычу, поэтому их охотничья тактика сосредоточилась на различных вариантах засады.
На поверхности они имитировали следы и другие метки мелких животных и за счет этого ухитрялись заманивать в ловушки более крупных животных. Но поверхностные животные тоже на месте не стояли, они тоже увеличивались в размерах и силе, и многие из них не боялись жал отдельных слепышей. Пришлось слепышам объединяться для устройства засад. Объединение на почве добывания пищи привело к расширению внутривидовых контактов. Появились подземные кладовые, общины, поселки, города, коммуникационные системы. Слепыши стали «разговаривать» друг с другом, у них появилась тактильная система обучения детей, развились научные методы улавливания вибраций на больших расстояниях.
Слепыши умели ощущать вибрации под землей и в атмосфере, и постепенно, после изобретения различных усилителей и преобразователей, они смогли «ощутить» свет. Они научились пользоваться огнем, изобрели колесо, научились преобразовывать радиоволны в тактильные ощущения, и вскоре большие территории на их родной планете покрылись радиомаяками, и появилась возможность преодолевать большие расстояния на механическом транспорте. Слепыши признавали преимущества искусственных полетов, и большое число их сородичей погибло, ставя такие эксперименты, но все же из-за своей слепоты они предпочитали держаться поближе к земле.
Это вовсе не означало, что они не осознавали своей неполноценности. Практически все неразумные существа, обитавшие на планете слепышей, обладали способностью преодолевать небольшие, а порой и большие расстояния по воздуху. Эти животные очень точно ориентировались в пространстве, и им даже не нужно было ощущать направление ветра, вибрацию воздуха при его отражении от дальних объектов и так далее. Но слепыши по-настоящему не осознавали, что такое чувство зрения. В то же самое время, по мере того как их технический уровень рос и становились все сложнее те приборы, которыми они пользовались, слепыши стали ощущать множество сложных вибраций, исходивших из пространства за пределами их планеты. Слепыши догадывались, что эти вибрации исходят от разумных и, пожалуй, более высокоразвитых существ, и они стали думать о том, что эти существа, вероятно, могли бы помочь им обрести то чувство, которым владели все вокруг, кроме самих слепышей.
Множество слепышей погибло, осваивая дорогу в небо, и все же в конце концов они полетели к ближайшим планетам и научились странствовать между звезд… которых не видели. В отчаянии, с невероятными стараниями они вели поиски разумных существ, тщетно обшаривая одну планету за другой, и наконец обнаружили планету, где обитали Защитники Нерожденных.
Защитники…
Они зародились на планете с мелководными горячими морями, болотами и джунглями, где граница между растительной и животной жизнью в плане агрессивности и подвижности была почти незаметна. Для того чтобы остаться в живых, здесь нужно было передвигаться очень быстро, а доминирующего положения на этой планете добивались те, кто умел обгонять и убивать быстрее, а также производить на свет детёнышей, наиболее приспособленных к такой жестокой среде.
Еще на ранних стадиях эволюции страшная жестокость окружающей среды вынудила Защитников приобрести габитус, обеспечивающий максимальную защиту внутренних органов — сердца, легких, мозга и матки. Все эти органы были упрятаны под невероятно мощные мышцы и бронированный панцирь и при этом размещались в очень маленьком пространстве. Во время беременности происходило значительное смещение органов, так как растущему плоду тоже нужно было место, а плод к моменту родов достигал размеров почти взрослой особи. Крайне редко ФСОЖ оставался в живых после того, как производил на свет максимум троих себе подобных. Стареющий родитель, как правило, был слишком слаб и не мог устоять, когда на него набрасывался новорожденный.
Но главная причина, по которой Защитники достигли доминирующего положения на своей родной планете, состояла в том, что еще до рождения их младенцы были цивилизованными, высокообразованными и опытными в отношении принципов выживания существами. На заре эволюции этот процесс начался с того, что большая часть знаний такого рода передавалась на генетическом уровне, но затем за счет близкого расположения мозга родителя и плода начало происходить нечто вроде индуцированной биохимической реакции, подобной процессу мышления. Эмбрионы становились телепатами, способными принимать мысли на небольших расстояниях, и, находясь в утробе родителя, видели и слышали все, что видел и слышал он. Но еще до того, как рост эмбриона заканчивался, внутри него уже начинал вызревать новый эмбрион, еще острее ощущавший все краски мира, в котором жил его прапредок. Постепенно уровень телепатии возрастал, и эмбрионы обрели способность общаться с другими эмбрионами, когда родители находились в непосредственной близости друг от друга.
Чтобы эмбрион не мог причинить внутренним органам родителя слишком большой вред, на этапе внутриутробного развития первый пребывал в парализованном состоянии. Процесс предродовой депарализации приводил к потере разумности и телепатических способностей. Новорожденный Защитник не протянул бы долго в своем жестоком мире, если бы сохранил способность думать. Она бы ему попросту очень мешала.
Поскольку во время внутриутробного развития эмбрионам Защитников было положительно нечем заняться, как только получением информации об окружающем мире, обменом мыслями с другими эмбрионами и попытками установить контакт с неразумными обитателями своей планеты, разум эмбрионов развился поистине невероятно. Но они не имели возможности что-либо построить, собрать и вообще заняться какой-либо полезной деятельностью и каким-то образом повлиять на образ жизни родителей, которым приходилось все время убивать и кушать, дабы поддерживать в хорошей форме свои недреманные тела и потомство, зреющее внутри оных тел.
Таково было положение дел на этой симпатичной планете, когда туда впервые прилетел корабль слепышей и когда там состоялся их первый телепатический контакт с Нерожденными, вызвавший и у тех, и у других массу восторгов, но, увы, и первый физический контакт с Защитниками, при котором восторгов было не в пример меньше.
Сразу стало ясно, что эти два вида существ нуждаются друг в друге — слепыши, невзирая на свою физическую неполноценность, достигшие таких высот в технике, и Нерожденные, мощные телепаты, высокоцивилизованные создания, волею судеб заключенные в темницы, которые являли собой их родители — живые машины для убийства. Одни существа познавали мир через один-единственный источник ощущений, но научились летать к звездам. Другие были способны ощущать все на свете и делиться этими ощущениями, но при этом были прикованы к нескольким квадратным милям поверхности родной планеты.
После того как улеглась первоначальная эйфория и пали жертвами первые слепыши, уцелевшие договорились с Нерожденными о том, каким образом можно будет ассимилировать Защитников в их культуру. Прежде всего у слепышей было не так уж много звездолетов, но все же они запустили программу производства гиперкораблей, которые позволили бы им посещать планету Защитников Нерожденных и перевозить их на планету слепышей. Там среда обитания была не такой жестокой, но на поверхности царила почти полная первозданность. поскольку сами слепыши обитали под землей. Защитников Нерожденных планировалось поселить на поверхности, где они могли бы убивать и поедать местных животных. Эмбрионы при этом могли усваивать информацию о слепышах, об их подземной цивилизации и параллельно могли научить слепышей тому, что такое видеть — видеть растения, животных, небо и солнце, звезды, и так далее…
Потом, через многие годы, если бы Защитники прижились на планете слепышей, их планировалось в ограниченных количествах брать в космические полеты, дабы Нерожденные помогли слепышам в поиске новых планет и других разумных существ. Но прежде всего Защитники были нужны слепышам, как поводыри, на их родной планете, и их доставляли туда на специально сконструированных для этой цели кораблях. Один такой корабль перевозил одновременно всего двоих Защитников.
Подобные перевозки были очень опасны, и многие корабли пропали без вести — скорее всего из-за того, что Защитники вырывались из клеток и убивали слепышей. Но все же больше всего слепыши горевали из-за потери Защитников и драгоценных Нерожденных.
В данном случае один из Защитников вырвался из клетки, но не сразу потерял сознание после того, как его система жизнеобеспечения, щедро награждавшая его пинками и тычками, была отключена. Он убил одного из членов экипажа, а потом и второго, когда тот бросился на помощь первому, а потом случайно погиб от жала третьего слепыша. Но этот слепыш успел перед смертью выбросить аварийный маяк и отключить механизм клетки, дабы второй, оставшийся в живых Защитник потерял сознание и не сумел бы напасть на потенциальных спасателей до тех пор, пока разумный эмбрион не объяснил бы им суть дела.
Но слепыш совершил две ошибки — обе не по своей вине. Он предполагал, что кто угодно может войти в телепатический контакт с эмбрионом Защитника так же легко, как это удавалось самим слепышам. А еще он надеялся на то, что, когда Защитник отключится, эмбрион останется в сознании…
Поток знаний, хлынувший в разум спасателей, мало-помалу утих. Теперь вместо знаний общего порядка начали поступать более специальные, стала слышаться ясная разговорная речь…
— …Существа, именуемые Защитниками, со времени своего появления на свет подвергаются непрерывным атакам, и постоянные удары и толчки являются важной, неотъемлемой частью их существования. Прекращение подобного внешнего воздействия, если я правильно понимаю мысль существа по имени Конвей, аналогично параличу, при котором резко падает артериальное давление, пропадают сенсорные ощущения и значительно снижается активность произвольных мышц. Существо по имени Мерчисон совершенно справедливо полагает, что такие же неприятные последствия грозят и эмбриону.
Когда существо по имени Флетчер случайно включило систему коридорных механизмов, начался процесс возвращения сознания и ко мне, и к моему Защитнику, но затем, при отключении системы, процесс потери сознания возобновился, однако потом вы вновь включили систему нашего жизнеобеспечения по настоянию существа по имени Приликла. С его сознанием я не могу войти в контакт, хотя он более чувствителен к моим чувствам, нежели к мыслям. Он верно определил мои ощущения как отчаяние и смятение — ведь мне нужно было все объяснить вам перед тем, как я погибну.
И пока еще есть время, я бы хотел поблагодарить вас всеми силами за то, что вы установили со мной контакт, и за то, что через ваши умы я познал множество удивительных чудес, которые существуют не только на моей планете, на планете слепышей, но повсюду в вашей Федерации. Простите за ту боль, которую вам причинил этот контакт, за травму нижней конечности, от которой пострадало существо по имени Флетчер. Как вы понимаете, я не отвечаю за действия своего Защитника…
— Погоди, — вдруг прервал Нерожденного Конвей. — Тебе вовсе не обязательно умирать. Система жизнеобеспечения, коридорные механизмы и устройство выдачи питания по-прежнему работают и будут работать, пока мы доставим этот корабль в Главный Госпиталь Сектора. Мы можем о тебе позаботиться. У нас намного больше возможностей, чем у слепышей…
Конвей умолк. Он предлагал помощь, а сам чувствовал себя беспомощным. Защитник висел посреди коридора, раскинув щупальца во все стороны. Он тыкался в стены и медленно, все медленнее вращался. Можно было не сомневаться: он умирал. Его было очень хорошо видно, и потому у спасателей была полная возможность проследить за началом родов. Из отверстия показалась сначала голова младенца, затем — четыре щупальца. Пока они не двигались, они еще были парализованы. Но вот в одно мгновение щупальца расправились, и тот, кто еще несколько минут назад был Нерожденным, стал орудовать ими, помогая себе выбраться наружу из утробы родителя.
В сознании у спасателей снова зазвучал безмолвный голос, но теперь он уже не был ясным и чистым. В нем ощущалась боль, и страх, и волнение. На счастье, он говорил самые простые слова:
— Друзья, родиться — значит умереть. Мой разум, мой телепатический дар гибнут, я становлюсь Защитником собственного Нерожденного, дабы оборонять его, пока он растет, мыслит и общается с вами. Прошу вас, берегите его…
Они немного задержались: Конвею пришлось ввести капитану сильное обезболивающее. У Флетчера была сломана берцовая кость. Капитан был в полном сознании, но под действием лекарства непрерывно говорил и говорил о Нерожденных телепатах и слепышах.
— Не переживайте так за них, капитан, — посоветовала ему Мерчисон. Они перенесли Флетчера в палату, и теперь патофизиолог помогала Нэйдрад снимать с него тяжелый скафандр. Конвей и Приликла готовили инструменты для небольшой операции. — В госпитале, — продолжала Мерчисон, — к ним отнесутся с любовью и заботой, не бойтесь. Хотя… могу себе представить, как обрадуется О'Мара, когда мы ему скажем, что Защитникам для того, чтобы они жили не тужили, нужна камера пыток. Не сомневаюсь, ваши товарищи, специалисты по контактам, срочно отправятся на планету Защитников, дабы пообщаться с телепатами широкого профиля…
— Но больше всего в Защитниках нуждаются слепыши, — не унимался Флетчер. — Вы только подумайте. Прожив миллионы лет в темноте, они наконец обрели надежду прозреть, хотя их «глаза» запросто могут прикончить их…
— Пройдет немного времени, — уверенно поговорила Мерчисон, — и в госпитале что-нибудь обязательно придумают. Торннастор просто обожает такие головоломки. Взять хотя бы, к примеру, эту «матрешку» — эмбрион внутри эмбриона, и так далее… Если нам удастся выделить секрет, который разрушает разумную часть мозга у новорожденного Защитника, а затем ингибировать его действие, мы получим Защитников-телепатов. А если мы попробуем постепенно снижать интенсивность избиений, которым они подвергаются всю жизнь, то мало-помалу сумеем окончательно избавить их от этих пыток, и тогда они, пожалуй, отучатся от привычки убивать и пожирать все и вся вокруг себя. Слепыши получат телепатические «глаза» без всякой опасности для себя и смогут путешествовать по всей Галактике.
Она умолкла и помогла Нэйдрад разрезать штанину форменных брюк капитана, посмотрела на Конвея и добавила:
— Готово. Можете приступать, доктор.
Мерчисон и Нэйдрад заняли свои места у операционного стола. Приликла запорхал над ними, излучая утешение и поддержку.
— Расслабьтесь, капитан, — сказал Конвей. — Забудьте о слепышах и Защитниках, с ними все будет в порядке. И с вами тоже. В конце концов я — Старший врач лучшей многовидовой больницы в Федерации. Но если вам так уж необходимо о чем-то поволноваться, то поволнуйтесь о той проблеме, что стоит передо мной в данный момент. — Он улыбнулся и добавил: — Уже лет десять я не вправлял сломанную берцовую кость у ДБДГ.
Уже больше часа Старший врач Конвей смотрел то на черную пустоту открытого космоса за носовым иллюминатором, то на дисплей системы дальнего обзора. И там, и там было пусто, и с каждой минутой отчаяние все сильнее овладевало Конвеем. Офицеры «Ргабвара», собравшиеся в отсеке управления, заметно нервничали, но волнения своего вслух не выражали, поскольку знали, что на месте катастрофы командование кораблем переходило к старшему медицинскому сотруднику.
— Только один уцелевший, — мрачно проговорил Конвей.
Сидевший в кресле капитана Флетчер отозвался:
— Во время предыдущих вылетов нам везло, доктор. Чаще всего именно такую картину и застает на месте трагедии корабль‑неотложка. Вы только подумайте, что тут могло произойти.
Конвей ничего не ответил, потому что именно об этом он и сам думал в течение последнего часа.
Межзвездный корабль неизвестного происхождения, по массе втрое превышающий «Ргабвар» — космическую неотложку, — потерпел аварию. Что‑то случилось внутри корабля, отчего он разлетелся на мелкие куски, разбросанные теперь на огромном пространстве космоса. Анализ температуры и подвижности обломков показывал, что вероятность ядерного взрыва была невелика. Катастрофа, судя по всему, произошла около семи часов назад — именно в это время сработал автоматический аварийный маяк. Скорее всего звездолет лишился одного из своих гипергенераторов, а сама конструкция корабля была не настолько совершенной, чтобы кто‑то из экипажа уцелел. Удивительно, что кто‑то один все‑таки выжил.
Конвей знал, что на звездолетах, выпускавшихся в Галактической Федерации, при выходе из строя одного из генераторов гипердрайва остальные автоматически отключались. Тогда звездолет благополучно перекочевывал из гиперпространства в пространство обычное и был вынужден беспомощно болтаться посреди звезд. Добраться до места назначения с помощью обычной, импульсной системы двигателей возможным не представлялось, потому оставалось либо ремонтировать пострадавший генератор, либо ждать прибытия помощи. Однако бывали случаи, когда система аварийного отключения остальных двигателей не срабатывала или срабатывала слишком поздно. Это означало, что некая часть корабля продолжала по инерции двигаться с гиперскоростью, в то время как остальную часть выбрасывало в обычное пространство. Последствия таких происшествий для старых гиперзвездолетов бывали, мягко говоря, катастрофичными.
— Скорее всего вид, к которому принадлежит уцелевший член экипажа, — глубокомысленно изрек Конвей, — начал осваивать полеты в гиперпространстве относительно недавно, иначе бы эти существа применяли модульную технологию сборки кораблей. Как нам известно, только такая конструкция кораблей позволяет хотя бы части экипажа спастись при отказе гипергенератора. Но я не могу понять, почему отсек, в котором находится единственный уцелевший член экипажа, не разлетелся вдребезги, как остальные отсеки.
Капитан, с трудом сдерживая раздражение, проговорил:
— Доктор, вы были слишком заняты процессом извлечения уцелевшего члена экипажа, и вас можно понять: в любой момент в отсеке мог закончиться воздух, и несчастный мог погибнуть от декомпрессии. Однако из‑за естественной спешки вы не имели возможности провести структурные наблюдения. Отсек, в котором находилось уцелевшее существо, представлял собой изолированное помещение непонятного предназначения, смонтированное поверх обшивки основного корпуса и соединенное с ним люком и шлюзовой камерой. При взрыве этот отсек отвалился от корабля целиком. Этому созданию просто невероятно повезло. — Флетчер указал на дисплеи системы дальнего обзора. — Но теперь мы точно знаем, что остальные обломки слишком малы для того, чтобы внутри них мог находиться еще кто‑то из членов экипажа. Я вам откровенно скажу, доктор: мы тут напрасно теряем время.
— Согласен, — рассеянно отозвался Конвей.
— Отлично, — резко проговорил Флетчер. — Энергетический отсек. Приготовиться к гиперпространственному прыжку через пять…
— Подождите, капитан, — негромко оборвал его Конвей. — Я не закончил. Нужно, чтобы сюда вылетел корабль‑разведчик… даже несколько, по возможности, дабы обследовать обломки на предмет наличия личных вещей, фотографий, произведений искусства — всего, что могло бы помочь нам воспроизвести естественную среду обитания этого существа. Пожалуйста, свяжитесь с Архивом Федерации и запросите у них любую информацию о разумных существах, принадлежащих к виду, физиологическая классификация которого кодируется как ЭГКЛ. Поскольку вид этот для нас нов, специалистам по установлению контактов эти сведения понадобятся в самом ближайшем времени. А если уцелевший ЭГКЛ выживет, то в госпитале такие сведения будут нужны… позавчера.
Передайте сигнал первоочередной важности в госпиталь, — продолжал Конвей, — и уж тогда вылетайте. Я буду на медицинской палубе.
Офицер‑связист «Ргабвара» Хэслэм уже готовился выйти на связь, когда Конвей подошел к отверстию проходящей через весь корабль шахты. В этой шахте царила невесомость. Цепляясь за скобы, Конвей поднялся на медицинскую палубу, расположенную выше. Он только ненадолго наведался в свою каюту, чтобы снять тяжелый скафандр, в который он был облачен во время спасательной операции. Ему казалось, что у него болит каждая кость и каждая мышца. Спасение и транспортировка уцелевшего инопланетянина на «Ргабвар» потребовали недюжинных физических усилий, затем последовала трехчасовая тяжелая операция, и еще час Конвей просидел в отсеке управления, так и не сняв скафандр.
«Постарайся подумать о чем‑нибудь еще, — дал себе мысленный приказ Конвей, попробовал поразминать затекшие мышцы, но боль не ушла. — Уж не впадаю ли я в ипохондрию?» — с тоской подумал Конвей.
— Через пять секунд — передача радиосигнала через подпространство, — прозвучал из динамика приглушенный голос лейтенанта Хэслэма. — Приготовьтесь к обычным изменениям в системе освещения и искусственной гравитации.
Свет в кабине замерцал, пол дрогнул. Хотел Конвей этого или не хотел, но в это мгновение он просто вынужден был отвлечься от усталости и боли и подумать о проблеме передачи сравнительно большого объема информации на огромное расстояние в космосе. Как просто в сравнении с этим выглядела отправка обычного сигнала бедствия!
Точно так же, как существовал единственный известный способ путешествий со скоростью, превышающей скорость света, существовал и единственный способ вызова помощи, если в результате катастрофы корабль оказывался подвешенным среди звезд. Прибегнуть в таких случаях к подпространственной передаче радиосигнала было сложно, поскольку радиоволнам трудно было избежать интерференции излучения множества звезд. К тому же для отправки такого сигнала потребовались бы большие затраты энергии корабля, а после аварии энергия почти всегда была на вес золота. Однако аварийный маяк, он же сигнал бедствия, никакой объемной информации не нес. Он представлял собой всего‑навсего устройство с автономным источником атомной энергии, которое передавало сведения о своем местонахождении — своеобразный подпространственный крик о помощи. Этот крик раздавался на всех вообразимых радиочастотах в течение нескольких часов, после чего аварийный маяк, исчерпав запас энергии, отключался. В данном случае он отключился посреди тучи обломков, между которыми был обнаружен один‑единственный уцелевший. Да, ему просто невероятно повезло.
Между тем, размышляя о том, какие страшные травмы получило это существо, Конвей не мог сказать, что речь шла о небывалом везении. Постаравшись отвлечься от мрачных мыслей, Конвей прошел на медицинскую палубу, дабы справиться о состоянии пациента.
Уцелевший счастливчик был отнесен к физиологическому типу ЭГКЛ, то бишь был теплокровным кислорододыщащим. По размерам он вдвое превосходил человека. На вид пациент напоминал огромную улитку с высокой конической раковиной, на самом кончике которой размещались четыре выдвижных глаза. У основания раковины через равные промежутки располагалось восемь треугольных отверстий, через которые просовывались манипуляторные конечности. Раковина возвышалась над плотной мышечной массой, служившей для передвижения. По окружности двигательной мышцы располагалось несколько мясистых выростов, вмятин и щелей, представлявших собой органы глотания, дыхания, испражнения, совокупления и осязания. Медики уже успели выяснить, каковы требования этого существа к атмосфере и силе притяжения, но пока пациент был слаб, его окружили пониженным гравитационным полем, дабы не пострадало сердце, а давление повысили, чтобы из‑за декомпрессии не усилилось кровотечение.
К Конвею, смотревшему на раненого ЭГКЛ, подошли патофизиолог Мерчисон и Старшая сестра Нэйдрад. Пациент лежал на носилках с герметичным прозрачным колпаком. На этих же носилках пациента доставили на «Ргабвар» с места крушения корабля, на них же его должны были перенести в госпиталь, с той только разницей, что теперь пациент был к носилкам привязан.
Невзирая на свой немалый опыт в спасении пострадавших при космических катастрофах — пострадавших всевозможных форм, размеров и физиологических типов, Конвей содрогнулся при воспоминании о той картине, которую медики обнаружили на сей раз. Изолированный отсек, в котором находился пострадавший, в момент обнаружения вертелся с большой скоростью, и несчастного ЭГКЛ там болтало из стороны в сторону. В течение нескольких часов он бился обо все, что находилось вокруг, своим массивным телом, и в конце концов рухнул в угол посреди им же переломанных мебели и приборов.
В результате раковина ЭГКЛ в трех местах треснула, причем в одном месте настолько глубоко, что пострадал головной мозг. Одного глаза не хватало, два тоненьких щупальцеподобных манипулятора были перерезаны какими‑то острыми предметами. Части из этих конечностей на всякий случай сохранили, чтобы затем попытаться приживить их. Двигательная мышца была вся исколота и изодрана.
Медики сделали все, что могли: поработали над черепно‑мозговой травмой, понизили внутричерепное давление, тампонировали и наложили временные швы на самые страшные раны, подключили к одному легкому систему искусственной вентиляции. Но больше они пока ничего сделать не могли. Производить тонкую нейрохирургическую операцию на борту «Ргабвара» возможности не было. Степень повреждения мозга пациента оценивалась по‑разному. Биодатчики говорили одно, а эмпат, доктор Приликла, — другое. Судя по показаниям датчиков, какая‑либо активность головного мозга отсутствовала напрочь, но маленький эмпат настаивал — насколько мог настаивать стеснительный, невероятно хрупкий Приликла — на том, что на самом деле это не так.
— С тех пор, как вы ушли, пациент не двигался, не произошло никаких изменений в клинической картине, — негромко сообщила Мерчисон, предварив вопрос Конвея, и добавила: — Это меня не радует.
— И мне радоваться нечего, доктор, — вмешалась Старшая сестра, чья серебристая шерсть ходила волнами, как под сильным ветром. — На мой взгляд, это существо мертво, и мы просто‑напросто доставляем Торннастору более свежий материал для патоморфологических исследований, чем обычно.
Доктор Приликла, — продолжала кельгианка, — порой боится сказать то, что думает, поскольку опасается неблагоприятной эмоциональной реакции окружающих. У этого пациента он зарегистрировал эмоцию боли. Как вы помните, это чувство было настолько интенсивно, что Приликла извинился и улетел сразу же после окончания операции. Я так думаю, доктор, этот пациент более не способен ясно мыслить и чувствует только боль. Насколько я понимаю, ваша тактика ясна?
— Нэйдрад! — сердито воскликнул Конвей, но оборвал себя. Фактически сказали Мерчисон и Нэйдрад об одном и том же, вот только кельгианка, как и все ее сородичи, была напрочь не способна на тактичность.
Конвей на миг задержал взгляд на двухметровой гусенице‑многоножке, покрытой густой серебристо‑серой шерстью, которая непрестанно шевелилась. Движения шерсти у кельгиан происходили непроизвольно, они отражали реакцию этих существ на внешние и внутренние стимулы. Шерсть служила выразителем эмоций, которых в речи недоставало. Другой кельгианин по движению шерсти собрата всегда отчетливо видел, каковы испытываемые им чувства, потому говорили они всегда только о том, что думали. Понятия дипломатии, тактичности, лжи были для кельгиан совершенно чуждыми. Конвей вздохнул.
Постаравшись не выдать собственных сомнений относительно состояния пациента, он решительно проговорил:
— Торннастор предпочел бы скорее собрать из частей живое существо, чем разрезать на части мертвое. Кроме того, в ряде случаев эмпатический диагноз Приликлы оказывался точнее данных инструментального обследования, поэтому мы не вправе безоговорочно считать этого пациента безнадежным. Как бы то ни было, до тех пор, пока мы не доберемся до госпиталя, за его лечение отвечаю я.
Давайте постараемся обойтись без лишних эмоций, — добавил он. — Это непрофессионально и нетипично для вас обеих.
Нэйдрад гневно пошевелила шерстью и издала звук, который транслятор Конвея переводить отказался, а Мерчисон сказала:
— Вы, безусловно, правы. Нам встречались и более тяжелые случаи. Сама не понимаю, почему меня так тревожит этот пациент. Наверное, я старею.
— Начальная стадия старческого маразма могла бы быть объяснением столь нехарактерного поведения, — буркнула кельгианка, — хотя в моем случае это не так.
Мерчисон покраснела.
— Старшей сестре подобные заявления позволительны, но вам, доктор, соглашаться с этим я бы не советовала, — сердито проговорила она.
Конвей неожиданно рассмеялся.
— Успокойтесь. Я и не подумал бы согласиться с такой очевидной неправдой, — сказал он. — А теперь, если вы уверены в том, что собрали все сведения о нашем больном, которые понадобятся Торннастору, я бы посоветовал вам обеим отдохнуть. Из гиперпространства мы выйдем через шесть часов. Если не сможете уснуть, хотя бы постарайтесь не слишком переживать за пациента, иначе это пагубно скажется на Приликле.
Мерчисон кивнула и следом за Нэйдрад вышла из палаты. Конвей, который больше чувствовал себя как недомогающий пациент, нежели как лечащий врач, включил систему звукового оповещения, которая разбудила бы его, если бы в состоянии ЭГКЛ произошли какие‑то ухудшения, улегся на носилки рядом с пациентом и закрыл глаза.
Ни земляне‑ДБДГ, ни кельгиане ДБЛФ не обладали способностью полностью владеть своим сознанием. Очень скоро выяснилось, что Мерчисон и Нэйдрад все‑таки волновались за больного и в процессе своего волнения излучали неблагоприятные эмоции. Не открывая глаз, Конвей услышал тихое биение крылышек под потолком, а еще через пару мгновений прозвучала негромкая мелодичная трель, а из транслятора послышалось:
— Прости меня, друг Конвей. Ты спал?
— Ты же знаешь, что нет, — отозвался Конвей, открыл глаза и увидел парящего над ним под самым потолком Приликлу. Маленький эмпат заметно дрожал, обуреваемый вихрем эмоций — своих собственных и пациента.
Доктор Приликла принадлежал к физиологическому типу ГНЛО, то есть внешне напоминал очень крупную стрекозу с шестью лапками и двумя парами радужных крылышек. Отличительной особенностью его являлось наличие органа, способного очень тонко распознавать чужие эмоции. Только на Цинруссе, где атмосфера была очень плотной, а давление в восемь раз ниже земного, раса насекомых смогла дорасти до таких размеров, развить разум и построить развитую цивилизацию.
Но и в госпитале, и на борту «Ргабвара» Приликле грозила смертельная опасность в течение почти всего рабочего дня. Ему приходилось пользоваться устройством нивелирования гравитации везде за пределами собственной каюты, потому что от того давления, которое для большинства его коллег было нормальным, Приликлу могло мгновенно расплющить в лепешку. Разговаривая с кем‑либо, Приликла предусмотрительно держался на расстоянии, чтобы его никто случайно не задел рукой или щупальцем.
Конечно, никто бы намеренно не пожелал причинить вред этому крошечному существу — его все просто обожали. Эмпатическая способность цинрусскийца вынуждала его быть подчеркнуто учтивым и заботливым со всеми без исключения — так он старался окружить себя благоприятным эмоциональным излучением. Но конечно, окончательно обезопасить себя маленький эмпат не мог и потому очень страдал, чувствуя боль пациента и сопутствующие ей сильнейшие эмоции, а также непроизвольные эмоции коллег по работе.
— А вот тебе следовало бы поспать, Приликла, — заботливо проговорил Конвей. — Или Мерчисон и Нэйдрад излучают слишком громкие эмоции?
— Нет, друг Конвей, — смущенно отозвался эмпат. — Их эмоциональное излучение беспокоит меня не больше, чем излучение остальных существ на борту корабля. Я прилетел, чтобы посоветоваться с тобой.
— Отлично! — обрадовался Конвей. — У тебя появились какие‑то полезные мысли насчет лечения нашего…
— Я хотел бы посоветоваться насчет себя, — сказал Приликла, допустив жуткую невежливость (для цинрусскийца) тем, что прервал своего собеседника без предварительных извинений. Его тельце и лапки резко дрогнули от ответной реакции Конвея, затем он добавил: — Прошу тебя, друг мой, следи за своими чувствами.
Конвей постарался настроиться на клинический лад. Маленький цинрусскиец был его другом, коллегой, бесценным помощником практически все время с тех пор, как Конвея назначили Старшим врачом. Конвею стало не по себе. Приликла явился к нему, как к врачу. Следовало вести себя с ним как можно более сдержанно. Конвей постарался думать о Приликле, как о пациенте, только как о пациенте… и мало‑помалу эмпат успокоился и перестал дрожать.
— На что, — задал Конвей вопрос врачей всех времен и народов, — ты жалуешься?
— Не знаю, — ответил цинрусскиец. — Никогда прежде не испытывал ничего подобного. Такое состояние неизвестно среди представителей моего вида. Я смущен, друг Конвей, и напуган.
— Симптомы? — коротко поинтересовался Конвей.
— Эмпатическая гиперчувствительность, — ответил Приликла. — Эмоции, излучаемые тобой, остальными медиками и членами экипажа, чрезвычайно сильны. Я ясно ощущаю чувства лейтананта Чена, находящегося в энергетическом отсеке, чувства остальных членов экипажа, которые находятся в отсеке управления, хотя они довольно далеко от меня. Вполне закономерные чувства разочарования и сожаления, вызванные неудачей спасательной операции, доходят до меня с ужасающей интенсивностью. Мы и прежде сталкивались с подобными трагедиями, друг Конвей, но такая эмоциональная реакция на состояние существа, которое нам совершенно не знакомо, такая реакция… она…
— Короче говоря, — прервал его Конвей, — мы все жутко расстроены. Пожалуй, сильнее, чем следовало бы, и наши чувства носят кумулятивный характер. А ты, обладая повышенной чувствительностью к эмоциям, ощущаешь их более сильно. Этим и может объясняться твоя гиперчувствительность.
Эмпат задрожал от усилия, которое ему потребовалось для того, чтобы выразить несогласие.
— Нет, друг Конвей, — сказал он. — Дело не в состоянии и эмоциональном излучении ЭГКЛ, как бы ни было оно неприятно для меня. Дело в обычном, обыденном излучении всех остальных — мелких вспышках замешательства, раздражения, необычных эмоциях, которые вы, земляне, именуете юмором, — все это настолько сильно воздействует на меня, что мне трудно ясно мыслить.
— Понимаю, — автоматически отозвался Конвей, хотя на самом деле ровным счетом ничего не понимал. — А помимо гиперчувствительности есть еще какие‑нибудь симптомы?
— Какие‑то неприятные ощущения в конечностях и нижней части туловища, — ответил Приликла. — Я осмотрел эти участки своего тела с помощью сканера, но никаких нарушений не обнаружил.
Конвей потянулся было за своим карманным сканером, но передумал. Без цинрусскийской мнемограммы он вряд ли бы додумался, как искать причину дурного самочувствия Приликлы. Кроме того, Приликла сам был первоклассным диагностом и хирургом, и если уж он сказал, что не нашел у себя никаких нарушений, значит, так оно и было.
— Цинрусскийцы подвержены заболеваниям только в детстве, — продолжал Приликла. — Взрослые время от времени страдают кое‑какими отклонениями от нормы неорганического характера. Симптомы, как это всегда бывает при расстройствах психики, многообразны, и некоторые из них напоминают те, что наблюдаются у меня…
— Глупости, ты вовсе не сходишь с ума! — вмешался Конвей.
Однако на самом деле он не был так уж уверен в том, что это не так. Кроме того, ему было неприятно осознавать, что чувства его прекрасно видны Приликле. Маленький эмпат снова начал дрожать, как в ознобе.
— Самый легкий путь, — сказал Конвей, стараясь обрести профессиональное спокойствие, — состоит в том, чтобы вкатить тебе хорошую дозу успокоительного. Ты это понимаешь не хуже меня. Но ты слишком хороший врач для того, чтобы ввести себе лекарство, которое, как мы оба понимаем, только снимет симптомы, но никак не ликвидирует само заболевание. Поэтому ты первым делом обратился ко мне. Верно?
— Верно, друг Конвей, — отозвался цинрусскиец.
— Отлично, — поспешно кивнул Конвей. — Кроме того, ты понимаешь, что мы не в состоянии ничего поделать с твоей болезнью до тех пор, пока не доберемся до госпиталя. Пока же мы все‑таки прибегнем к успокоительному средству. Я хочу, чтобы ты получил солидную дозу и впал в бессознательное состояние. Естественно, ты освобожден от всех медицинских обязанностей до тех пор, пока мы не найдем ответ на твою маленькую проблему.
Конвей почти физически ощущал все возражения, которые хотелось выразить крошке‑эмпату в то время, когда он бережно укладывал его на носилки, оборудованные устройством для понижения гравитации, и закреплял тоненькие ремешки. Наконец Приликла заговорил:
— Друг Конвей, — сказал он, — тебе известно, что я — единственный медицинский сотрудник‑эмпат в госпитале. Нашему пациенту потребуется обширная и тонкая нейрохирургическая операция. Если мое состояние не позволит мне принять непосредственное участие в операции, мне бы хотелось, чтобы меня разместили в палате по соседству, чтобы моя эмоциональная гиперчувствительность позволила мне следить за эмоциональным излучением ЭГКЛ.
Тебе не хуже меня известно, — продолжал он, — что операция на головном мозге у существа, принадлежащего к новому для нас виду, в большом смысле носит экспериментальный характер, что она очень, очень рискованна. Только мое эмпатическое чутье способно подсказать, верно ли пойдет хирургическое вмешательство. Став пациентом, я не утратил своей способности эмапата‑диагноста. Друг Конвей, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что меня разместят как можно ближе к пациенту и что я буду в сознании, пока будет идти операция.
— Ну… — уклончиво проговорил Конвей.
— Тебе известно, что я — не телепат, — проговорил Приликла так тихо, что Конвею пришлось прибавить громкость транслятора, — но твои чувства, если ты не намерен сдержать обещания, будут мне видны.
Конвей еще ни разу не сталкивался с такой резкостью со стороны всегда такого робкого Приликлы. Он задумался о том, о чем просил его эмпат. Фактически тот просил, чтобы его, впавшего в состояние эмоциональной гиперчувствительности, подвергли сильнейшей эмоциональной травме в процессе длительного оперирования пациента. В связи с тем, что врачи впервые будут оперировать пациента, принадлежащего к новому для них виду, прогнозировать действие обезболивающих средств крайне трудно. На миг Конвей утратил способность рассуждать холодно, как подобает истинному клиницисту, и ему стало тревожно за Приликлу — так тревожился бы он о здоровье близкого друга или родственника.
Приликла задрожал, но успокоительное средство уже начало действовать, и очень скоро цинрусскиец потерял сознание, и чувства, испытываемые Конвеем, перестали его волновать.
— Говорит приемное отделение, — прозвучал из динамика обезличенный компьютерный голос. — Пожалуйста, представьтесь. Перечислите посетителей, пациентов и сотрудников и назовите тип их физиологической классификации. Если вы не способны сделать это в связи с травмой, помрачением сознания или незнанием физиологической классификации, пожалуйста, установите с нами визуальный контакт.
Конвей кашлянул и быстро проговорил:
— Корабль неотложной помощи «Ргабвар», Старший врач Конвей. Сотрудники и два пациента, все — теплокровные, кислорододышащие. Типы классификации: землянин‑ДБДГ, цинрусскиец‑ГНЛО, кельгианка‑ДБЛФ. Один пациент — ЭГКЛ, происхождение неизвестно, жертва космической аварии, степень тяжести — девятая. Второй пациент — наш сотрудник, ГНЛО, степень тяжести третья. Нам нужно…
— Приликла?
— Да, Приликла, — ответил Конвей. — Нам нужна операционная с соответствующей средой и палата интенсивной терапии для ЭГКЛ, лечение которого следует начать немедленно, а также соседняя палата для ГНЛО, чья эмпатическая способность может потребоваться во время операции. Это возможно?
Несколько минут молчали, затем сотрудник приемного отделения ответил:
— Причаливайте к девятому шлюзу на сто шестьдесят третьем уровне, «Ргабвар». Ваш корабль получает красный код срочности. Ожидаемое время прибытия?
Флетчер взглянул на астрогатор, а лейтенант Доддс ответил:
— Через два часа семь минут, сэр.
— Подождите, — сказали из приемного отделения.
Последовала новая пауза, на этот раз — более долгая. Наконец голос зазвучал снова:
— Диагност Торннастор желает обсудить состояние и картину обмена веществ пациента с патофизиологом Мерчисон и вами как можно скорее. Во время операции Торннастору будет ассистировать Старший врач Эдальнет. Обоим нужны сведения о типе и степени тяжести травм ЭГКЛ. Они просят, чтобы вы немедленно передали им фотоснимки и сканограммы. Если других инструкций не последует, пока вам рекомендовано наблюдать за пациентом‑цинрусскийцем. Как только представится возможность, о Приликле с вами будет говорить Главный психолог О'Мара.
Предстояли весьма напряженные два часа и семь минут.
За обзорным иллюминатором «Ргабвара» на глазах вырастала конструкция космического госпиталя. Из крошечной светящейся точки постепенно выросло нечто, смутно напоминающее гигантскую рождественскую елку. Тысячи иллюминаторов госпиталя горели всеми цветами радуги, поскольку пациентам и сотрудникам требовалось освещение самых разных цветов и интенсивности.
Через несколько минут после того, как «Ргабвар» причалил к девятому шлюзу, пациента‑ЭГКЛ и Приликлу разместили в третьей операционной и седьмой палате соответственно на сто шестьдесят третьем уровне. Конвей плохо знал этот уровень. Здесь еще не закончилось переоборудование — когда‑то тут располагались жилые помещения сотрудников ФРОБ, ФГЛИ и ЭЛНТ. Теперь у тралтанов, худлариан и мельфиан появились более просторные комнаты, а прежнее место их обитания постепенно превращалось в отделение интенсивной терапии для теплокровных кислорододышащих пациентов. Здесь уже были обустроены операционные театры, реанимационные, обсервационные палаты и палаты для выздоравливающих, диетическая кухня, где можно было готовить еду для всех известных представителей расы теплокровных кислорододышащих существ.
В то время как Нэйдрад и Конвей занимались размещением пациента ЭГКЛ в операционной и подключали его к системе жизнеобеспечения, прибыли Торннастор и Эдальнет.
То, что для участия в операции был избран Старший врач Эдальнет, было вполне естественно — если не сказать «неизбежно». Он был не просто одним из лучших хирургов в госпитале, постоянным носителем четырех мнемограмм и (по слухам) в самом скором времени должен был быть произведен в диагносты. Пожалуй, этот крабоподобный мельфианин по ряду физиологических параметров из всех сотрудников был наиболее близок к пациенту ЭГКЛ. А это являлось жизненно важным фактором в тех случаях, когда не имелось соответствующей мнемограммы. Что же касалось Торннастора, слоноподобного Главного диагноста Отделения Патофизиологии, то их с пациентом объединяло разве что только то, что оба они дышали воздухом одинакового состава.
Невзирая на то, что Торннастор был тралтаном, то есть одним из самых массивных разумных существ в Федерации, он был неплохим хирургом. Но в данном случае на нем прежде всего лежала ответственность за быстрое исследование физиологии и обмена веществ пациента. Он должен был на основании своего богатейшего опыта в области многовидовой патофизиологии и с помощью уникального оборудования, имевшегося в его отделении, срочно синтезировать необходимые медикаменты, а именно: безопасный анестетик и средства для свертывания крови и регенерации тканей.
Эдальнет и Конвей уже успели подробно обсудить проблемы предстоящей операции, а Мерчисон успела переговорить со своим шефом, Торннастором. Он понимал, что на первом этапе придется заниматься ликвидацией самых тяжелых структурных поражений, после чего должна была последовать исключительно деликатная, опасная, почти невероятная операция на головном мозге и примыкающих к нему органах, пострадавших вследствие разлома раковины пациента. На этой стадии операции, если к тому времени ЭГКЛ не превратился бы в подобие овоща, должен был потребоваться мониторинг Приликлы с его уникальной эмпатической способностью.
Присутствие Конвея уже не было необходимо. Гораздо больше пользы он бы принес, обсудив состояние Приликлы с О'Марой.
Конвей извинился и ушел. Эдальнет помахал ему на прощание клешней, которую в данный момент обрызгивал быстро сохнущим аэрозольным пластиком, заменявшим мельфианскими медикам хирургические перчатки. Торннастор четырьмя глазами одновременно осматривал пациента, смотрел на Мерчисон и дисплеи приборов, потому даже не увидел, как ушел Конвей.
В коридоре Конвей на секунду остановился, чтобы продумать наиболее короткий путь к кабинету Главного психолога. Он знал, что три уровня над тем, где он находился сейчас, — обитель хлородышащих илленсиан. Если бы он даже не знал этого, его бы об этом предупредили соответствующие значки на крышках переходных люков. А вот на нижерасположенных уровнях такой опасности не было, поскольку там обитали МСВК и ЛСВО. Они дышали кислородом, притяжение, необходимое им, было вчетверо меньше земного, а внешне они напоминали тощих трехногих аистов. Еще ниже располагались наполненные водой палаты для чалдериан, под ними — первый из административных уровней, где и находился кабинет О'Мары.
По пути вниз Конвея поприветствовали щебетом двое медиков налладжимцев‑МСВК, а один из таких же выздоравливающих пациентов чуть было не врезался на лету в его грудь. Наконец Конвей добрался до люка, ведущего на уровень, где лечили пациентов‑АУГЛ. Для того чтобы преодолеть этот участок пути, ему пришлось переодеться в легкий скафандр и проплыть через несколько огромных цистерн с теплой зеленоватой водой, в которой нежились тридцатиметровые, напоминавшие бронированных крокодилов, обитатели планеты Чалдерскол. Еще через двадцать три минуты, не успев отряхнуть с одежды капельки чалдерианской воды, Конвей вошел в кабинет О'Мары.
Майор О'Мара указал Конвею на предмет мебели, предназначенный для ДБЛФ, и проворчал:
— Не сомневаюсь, вы были слишком заняты работой, доктор, и потому не нашли времени связаться со мной. Теперь не тратьте времени на извинения и расскажите мне о Приликле.
Конвей осторожно опустился в кельгианское кресло и стал рассказывать о состоянии цинрусскийца — от появления симптомов до того момента, когда потребовалось ввести эмпату успокоительное. Конвей сказал и обо всех обстоятельствах, сопутствовавших заболеванию цинрусскийца. Пока он говорил, Главный психолог сохранял бесстрастное выражение лица. И по глазам О'Мары, за которыми скрывался ум гениального психоаналитика, прочесть что‑либо возможным не представлялось.
Будучи Главным психологом крупнейшего в Федерации многовидового госпиталя, он отвечал за психологическое и психическое здоровье персонала, состоящего из нескольких тысяч существ, принадлежащих к более чем шестидесяти видам. Имея звание майора, он не относился к высшим военным чинам в администрации госпиталя, да и присвоили ему это звание в свое время по причинам исключительно административного характера. Тем не менее О'Мара обладал поистине неограниченной властью. Для него сотрудники тоже были пациентами, независимо от их звания. Важнейшей составной частью работы О'Мары было то, чтобы определять, какой врач будет лечить конкретного пациента, а пациентов в госпиталь ежедневно прибывало неисчислимое множество, и притом самых разных. Главным было то, чтобы ни со стороны медика, ни со стороны пациента не проявилось ксенофобической реакции.
Кроме того, О'Мара курировал медицинскую элиту госпиталя — диагностов. Однако, судя по словам самого О'Мары, причина высокого уровня психологической устойчивости самых разных и порой весьма ранимых сотрудников госпиталя крылась в том, что все они его слишком сильно боялись, чтобы позволить себе сойти с ума.
О'Мара внимательно смотрел на Конвея все время, пока тот говорил, а когда он завершил свой отчет, сказал:
— Ваше сообщение ясно, конкретно и, по всей вероятности, точно, доктор, но вы являетесь близким другом пациента, поэтому не исключается вероятность того, что вы что‑то преувеличиваете, а чего‑то не договариваете. Вы не психолог, вы — терапевт и хирург с большим опытом в лечении пациентов разных видов. Вы почему‑то решили, что цинрусскийца следует лечить в моем отделении. Понимаете, какие передо мной возникают сложности? Прошу вас, опишите мне ваши собственные чувства на протяжении исполнения последнего задания — от момента проведения спасательной операции до настоящего времени. Но прежде всего скажите мне, вы себя хорошо чувствуете?
В данный момент Конвей чувствовал, что у него резко подскочило артериальное давление.
— Постарайтесь быть как можно более объективным, — добавил О'Мара.
Конвей глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос.
— После того как мы срочно вылетели на место катастрофы, все мы, и я в том числе, испытали чувство глубокого огорчения из‑за того, что спасти удалось всего одного пострадавшего. Но вы ошибаетесь, майор. Повторяю: это чувство овладело абсолютно всеми, кто был на борту «Ргабвара», и все же оно не было настолько сильным, чтобы им можно было объяснить развившуюся у цинрусскийца гиперчувствительность. Приликла улавливал с болезненной интенсивностью эмоциональное излучение членов экипажа, находившихся в другом конце корабля, — а на таком расстоянии эмоциональное излучение обычно едва различимо. Я же не подвержен ни болезненной сентиментальности, ни преувеличениям. А конкретно в данный момент я чувствую себя точно так же, как я обычно себя чувствую в этом треклятом кабинете, и…
— Не забывайте, я попросил вас об объективности, — сухо оборвал его О'Мара.
— Я вовсе не собирался подменять вас и заниматься психологической диагностикой, — продолжал Конвей, понизив голос, — но судя по всему, у Приликлы какие‑то психологические проблемы. В результате у него развилось какое‑то непонятное заболевание, или дисфункция внутренних органов, или разладилась эндокринная система. Но чисто психологическая причина его состояния также вероятна, и ее…
— Вероятно все что угодно, доктор, — нетерпеливо прервал Конвея О'Мара. — Давайте поконкретнее. Что вы намерены делать с вашим другом и чего именно вы хотите от меня?
— Две вещи, — ответил Конвей. — Во‑первых, хочу попросить вас, чтобы вы лично оценили состояние Приликлы…
— Вы отлично знаете, что я это и так сделаю, — буркнул О'Мара.
— …А во‑вторых, я прошу вас записать мне мнемограмму ГНЛО, — закончил Конвей, — чтобы я смог подтвердить или опровергнуть органическую причину заболевания Приликлы.
О'Мара ответил не сразу. Лицо его осталось столь же бесстрастным, как глыба базальта, а вот во взгляде все‑таки проскользнула озабоченность.
— Вам уже случалось получать записи мнемограмм, и вы знаете, каковы могут быть последствия. Но мнемограмма ГНЛО… особенная. Получив ее, вы будете себя чувствовать, как жутко несчастный цинрусскиец. Вы не диагност, Конвей, — по крайней мере пока вы не диагност. Вам лучше подумать.
Конвей по собственному опыту знал, что мнемограммы представляли собой странную смесь невыразимой благодати и неизбежного зла. Навыки в области межвидовой хирургии приходили по мере обучения, практики и опыта, и все же ни одно существо не смогло удержать в своем мозгу огромный объем сведений по физиологии, необходимых для лечения такого многообразного контингента пациентов, коими был битком набит Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора. Средством решения этой важнейшей проблемы в свое время стали мнемограммы, являвшиеся записями излучения мозга медицинских светил, принадлежащих к самым разным видам, и содержали все их познания в области медицины. Чаще всего мнемограммы записывались на короткое время. Если, например, врачу‑землянину нужно было лечить пациента‑кельгианина, он получал кельгианскую мнемограмму до окончания курса лечения, после чего мнемограмма стиралась. Однако время, в течение которого медик являлся носителем мнемограммы, становилось для него далеко не самым приятным.
И утешали себя врачи, временные носители мнемограмм, только тем, что им живется все‑таки легче, чем диагностам.
Диагносты находились на вершине медицинской иерархии госпиталя. Только они, существа, доказавшие свою невероятную психологическую стабильность, могли одновременно носить в своем сознании до десятка мнемограмм. Именно диагносты, чьи умы были переполнены знаниями, проводили первые исследования в области ксенологической медицины, именно они занимались диагностикой и лечением заболеваний и травм у пациентов, принадлежащих к впервые обнаруженным видам. В госпитале ходила поговорка (по слухам, ее автором был не кто иной, как сам О'Мара): «Всякий, кому хватило ума податься в диагносты, — безумец».
Дело в том, что при записи мнемограммы реципиенту передавались не только познания донора в области физиологии, а и его память, его личные качества. В итоге диагност как бы добровольно прививал себе форму множественной шизофрении. Его разум населяли сознания существ, самая система логики которых порой была для диагноста дикой. Кроме того, медицинские гении самых разных планет в большинстве своем были существами с препротивным характером — несдержанными, агрессивными.
Конвей понимал, что подобное ему не грозит в случае с цинрусскийской мнемограммой. Сородичи Приликлы были существами, приятными во всех отношениях — стеснительными, дружелюбными, симпатичными.
— Я уже подумал, — сказал Конвей.
О'Мара кивнул и проговорил в микрофон настольного коммуникатора:
— Каррингтон? Старшему врачу Конвею необходимо записать мнемограмму ГНЛО, после которой следует обязательно ввести успокоительное средство на один час. Я буду на сто шестьдесят третьем уровне, в отделении интенсивной терапии, — он неожиданно глянул на Конвея и усмехнулся, — где постараюсь не говорить медикам, что им надо делать.
Конвей очнулся и увидел над собой лицо, похожее на розовый надувной шарик. У него сразу возникло инстинктивное желание поскорее уползти вверх по стене, чтобы на него, не дай Бог, не рухнуло массивное тело, которому принадлежало это лицо. Затем произошло мысленное смещение перспективы — черты лица, нависшего над Конвеем, отразили озабоченность, стройное тело землянина в зеленой форме офицера Корпуса Мониторов выпрямилось.
Лейтенант Каррингтон, один из ассистентов О'Мары, сказал:
— Не волнуйтесь, доктор. Медленно сядьте, затем встаньте. Сосредоточьтесь, поставьте на пол ваши две ноги и не переживайте из‑за того, что их у вас не шесть, как у цинрусскийца.
До сто шестьдесят третьего уровня Конвей добирался довольно долго. Он то и дело шарахался в сторону даже от существ, которые были гораздо меньше него, потому что цинрусскийский компонент его сознания полагал, что они большие и опасные.
У Мерчисон он узнал, что О'Мара — в палате у Приликлы и что до этого он заглянул в операционную, чтобы поговорить с Торннастором и Эдальнетом об основах физиологии и вероятном влиянии окружающей среды на пациента ЭГКЛ, но Тралтан и мельфианин были слишком заняты и с О'Марой говорить не стали.
Не стали они говорить и с Конвеем, и он понял почему. Операция стала неотложной, и трудно было сказать, сколько времени было отпущено хирургам.
Мерчисон в промежутках между громоподобными распоряжениями Торннастора негромко рассказывала Конвею о том, как проходила операция. Оказалось, что, когда час назад из головного мозга пациента были удалены осколки раковины, его состояние вдруг резко ухудшилось. Это ухудшение заметил Приликла, который непосредственно в операции не участвовал в связи с плохим самочувствием, но продолжал принимать участие в судьбе пациента как врач‑эмпат. Воспользовавшись своим служебным положением, Приликла отправил дежурную сестру из своей палаты в операционную, дабы она рассказала хирургам о его ощущениях, и настойчиво порекомендовал им транслировать ход операции на монитор в его палате, чтобы он имел возможность ассистировать.
Причиной ухудшения состояния больного стало кровотечение из нескольких крупных сосудов, открывшееся после удаления из головного мозга обломков раковины. Оба хирурга согласились на предложение Приликлы, поскольку без эмпатического мониторинга уровня сознания пациента они не смогли бы определить, как сказывается их тонкая, опасная и спешная работа на его состоянии — положительно, отрицательно или никак.
— Прогноз? — еле слышно спросил Конвей. Но прежде чем Мерчисон успела ответить, стебелек одного из глаз Торннастора вывернулся назад, и диагност воззрился на Конвея.
— Если в течение ближайших тридцати минут у больного не произойдет обширного мозгового кровоизлияния, — резко проговорил диагност, — то, весьма вероятно, впоследствии ему грозит смерть от дегенеративных процессов, связанных со старением. А теперь прекратите отвлекать мою ассистентку, Конвей, и займитесь своим собственным пациентом.
По пути в седьмую палату Конвей задумался о том, каким образом Приликла способен оценивать эмоциональное излучение пребывавшего в бессознательном состоянии ЭГКЛ, в то время как вокруг цинрусскийца бушевали эмоции, излучаемые десятками существ, пребывавших в полном сознании. Может быть, эмпату это удавалось за счет болезненной гиперчувствительности? Однако какая‑то частичка разума подсказывала Конвею, что это не так.
В палате оказался О'Мара. Здесь царила невесомость, и Главный психолог, держась за скобу, парил в воздухе и вместе с Приликлой наблюдал за ходом операции с помощью палатного монитора.
— Конвей, прекратите! — резко проговорил О'Мара.
А ведь он постарался сдержаться, когда увидел, в каком состоянии эмпат. Но половина его сознания теперь принадлежала цинрусскийцу, представителю вида, заслуженно считавшегося самым чувствительным и жалостливым в Галактической Федерации, и эта половина содрогнулась при виде страдавшего собрата. А человеческая половина сознания Конвея, естественно, сострадала другу, попавшему в беду. Как трудно было обеим половинкам его сознания сохранить профессиональное спокойствие!
— Мне очень жаль, — смущенно проговорил он.
— Я знаю, друг Конвей, — обернувшись к нему, отозвался Приликла. — Тебе не стоило записывать эту мнемограмму.
— Его об этом предупреждали, — буркнул О'Мара, но на Конвея посмотрел с тревогой.
Конвей чувствовал себя существом, принадлежащим к расе эмпатов. Вся его память, вся его жизнь в обличье ГНЛО принадлежали здоровому и счастливому эмпату, но он перестал быть эмпатом. Он мог видеть, слышать Приликлу, прикасаться к нему, но у него недоставало органа, который позволил бы ему ощущать эмоции друга. Если бы это было ему дано, то каждое слово, каждая фраза, каждый жест для него приобретали бы особенную, тончайшую окраску — именно это и ощущали при визуальном контакте двое цинрусскийцев. Конвей помнил, что владел способностью эмпатического контакта, помнил о том, что владел ею всю свою жизнь, но теперь он стал в этом смысле глухонемым. И то, что он теперь ощущал рядом с Приликлой, было всего лишь плодом его воображения. Это была симпатия, а не эмпатия.
Его человеческий мозг был лишен отдела, ответственного за эмпатию, и он не овладел ею за счет записи мнемограммы цинрусскийца. Однако в мнемограмме содержались и другие воспоминания — в частности, богатейшие знания по цинрусскийской клинической физиологии, и этими знаниями Конвей мог воспользоваться.
— Если вы не возражаете, доктор Приликла, — проговорил Конвей холодно и формально, — мне бы хотелось вас обследовать.
— Конечно, друг Конвей. — Приликла перестал судорожно подергиваться, его дрожь стала ритмичной, а это означало, что Конвей овладел своими эмоциями. — У меня появились новые, очень неприятные симптомы, доктор.
— Я вижу это, — сказал Конвей, осторожно приподнял одно из радужных крылышек Приликлы и прижал к его груди сканер. — Прошу тебя, опиши их.
За те два часа, что Конвей не видел Приликлу, состояние эмпата действительно изменилось. Его огромные глаза, снабженные тройными веками, странно потускнели, взгляд стал рассеянным, мышцы, поддерживающие крылья, обмякли и сморщились, четыре тоненькие ножки, благодаря ловкости которых Приликла стал одним из лучших хирургов в госпитале, были сцеплены и дрожали. В общем и целом он производил впечатление старого и жутко больного ГНЛО.
Конвей продолжал обследование, а цинрусскийская часть его сознания разделяла его человеческие опасения. И он сам, и цинрусскиец — донор мнемограммы — не сомневались в том, что Приликла, судя по его симптомам, близок к смерти.
Дрожь эмпата резко усилилась, но тут же утихла — Конвей снова овладел собой и спокойно проговорил:
— Я не нахожу ничего такого, что говорило бы о деформации, обструкции или инфекционном поражении внутренних органов и что могло бы быть причиной описываемых тобой симптомов. Не вижу я также и причины испытываемой тобой дыхательной недостаточности. Мое цинрусскийское alter ego подсказывает мне, что эмпатическая гиперчувствительность встречается у особей твоего вида в подростковом возрасте, однако и тогда она не имеет ничего общего по интенсивности с той, которую ощущаешь ты. Поэтому я позволю себе предположить, что у тебя имеет место непатогенное и нетоксичное поражение центральной нервной системы.
— Вы полагаете, что речь идет о психосоматическом заболевании? — резко вопросил О'Мара и указал на Приликлу. — Это, по‑вашему, похоже на психосоматику?
— Мне бы хотелось исключить такую вероятность, — сдержанно отозвался Конвей, а Приликле сказал: — Если ты не возражаешь, мы с майором О'Марой выйдем и обсудим твое состояние наедине.
— Конечно, друг Конвей, — ответил эмпат. Казалось, из‑за непрестанной дрожи его хрупкое тельце того и гляди распадется на кусочки. — Но пожалуйста, как можно скорее сотри эту цинрусскийскую мнемограмму. Твой повышенный уровень тревоги и сочувствия не на пользу ни тебе, ни мне. Не забывай, друг Конвей, донором твоей цинрусскийской мнемограммы был великий цинрусскийский медик, живший в далеком прошлом. Без ложной скромности могу сказать, что еще до того, как я поступил на работу в госпиталь, я достиг такого же опыта в медицине.
В истории медицины нашего вида, — продолжал он, — нет описаний ничего и близко напоминающего мое состояние. Комплекс симптомов беспрецедентен. Однако учитывая вероятность неорганической природы моего заболевания, я не в состоянии что‑либо оценить объективно. Тем не менее я всегда был оптимистичной и уравновешенной личностью, не страдал никакими расстройствами психики ни в детстве, ни в подростковом, ни в зрелом возрасте. У друга О'Мары имеется мой психологический файл, и он это подтвердит. Болезненные симптомы у меня появились и развились очень быстро, и это вселяет в меня надежду, что они могут столь же быстро исчезнуть.
— Быть может, Торннастор мог бы… — начал Конвей.
— От одной мысли о том, что ко мне приблизится этот бегемот с намерением меня обследовать… нет, тогда я сразу скончаюсь. К тому же Торннастор сейчас занят… Друг Эдальнет, осторожнее!
Приликла вдруг переключил все свое внимание на экран и продолжал:
— Давление, даже временное, в этой области вызывает выраженное понижение бессознательного эмоционального излучения ЭГКЛ. Предлагаю вам подобраться к этому нервному сплетению через отверстие в…
Остального Конвей не услышал — О'Мара решительно взял его за руку и уволок из палаты.
— Очень хороший был совет, — сказал Главный психолог, когда они удалились на некоторое расстояние от палаты. — Давайте сотрем эту мнемограмму, доктор, и по дороге до моего кабинета обсудим проблемы нашего маленького друга.
Конвей решительно покачал головой.
— Пока — нет. Приликла только что сказал все, что можно было сказать о его болезни. Жестокая реальность состоит в том, что цинрусскийцы — один из самых невыносливых видов в Федерации. Они не способны в течение долгого времени сопротивляться болезни или травме. Нам всем — мне, моему alter ego, да и вам, я так думаю — понятно: если мы немедленно не предпримем адекватных мер, Приликла умрет через несколько часов — в самом лучшем случае часов через десять.
Майор кивнул.
— Если вам не придет в голову какая‑нибудь гениальная идея, — мрачно продолжал Конвей, — а мне бы очень хотелось, чтобы она пришла, я пока еще поразмышляю, не стирая цинрусскийскую мнемограмму. Пока толку от нее было мало, но мне хотелось бы подумать без напряжения, без необходимости играть в психологические игры с самим собой, дабы не слишком сильно повредить пациенту своими эмоциями. Что‑то в этой болезни очень странное. Что‑то такое, чего я никак не могу уловить.
Поэтому я погуляю, — неожиданно заявил он. — Далеко не уйду. Просто отойду подальше, чтобы Приликла не улавливал моих эмоций.
О'Мара снова кивнул и, не сказав ни слова, удалился.
Конвей облачился в легкий защитный костюм и поднялся на три уровня вверх — туда, где обитали хлородышащие илленсиане, ПВСЖ — членистые многоножки. По людским меркам, илленсиан нельзя было назвать общительными существами, и Конвей надеялся, что пройдет через их наполненные желтоватым хлорным туманом коридоры, не останавливаясь и не отвлекаясь от раздумий. Но так не получилось.
Старший врач Гильвеш, который несколько месяцев назад вместе с Конвеем делал операцию дверланину‑ДБПК, проявил небывалую общительность и обратился к Старшему врачу с предложением поговорить о работе. Они столкнулись в узком коридорчике неподалеку от аптеки, и Конвею просто деваться было некуда.
У Гильвеша возникли сложности. Медик‑илленсианин пожаловался Конвею на то, что у него выдался сумасшедший денек: поголовно все больные требовали к себе не только внимания, но и одолели его просьбами дать им лекарств — в большинстве своем абсолютно ненужных. Он просто замотался, поскольку обязан был лично наблюдать за тем, как больные оные лекарства принимают. Соответственно измучились и младшие медики, и медсестры, и потому все успели переругаться. Поэтому Гильвеш извинился перед Конвеем за то, что не может оказать такому важному гостю подобающего гостеприимства, но сказал, что есть несколько больных, которые могут Конвея заинтересовать.
Как и все прочие медики, работавшие в госпитале, Конвей в свое время прошел курс многовидовой медицины и отлично знал основы физиологии, обмена веществ и самые распространенные заболевания большинства существ, чьи родные планеты входили в состав Галактической Федерации. Однако для того, чтобы квалифицированно проконсультировать пациентов‑илленсиан, ему потребовалась бы илленсианская мнемограмма. Гильвеш это помнил не хуже самого Конвея. И все же Старшего врача настолько волновало нынешнее состояние его пациентов, что он был бы рад и тому, чтобы Конвей на них хотя бы одним глазком глянул и высказал свое мнение.
Конвей, одолеваемый тревогой за Приликлу и нагруженный цинрусскийской мнемограммой, был мало на что способен — он только издавал не слишком вразумительные ободряющие словечки, но Гильвеш, ни на миг не закрывая ротового отверстия, рассказывал ему о заболеваниях пищеварительного тракта и тяжелой грибковой инфекции, поражавшей все восемь, напоминавших маленькие лопаточки, конечностей илленсиан, и о множестве других болячек, которыми страдали его пациенты.
Да, действительно, пациенты были серьезно больны, однако ни у кого из них состояние не было критическим. Обезболивающие, которые им по их настоятельным просьбам вкатывал в высоченных дозах Гильвеш, мало‑помалу начинали действовать. Конвей походил с ним по палатам, но при первой возможности сослался на занятость и поспешно перебрался на более спокойные уровни, где лечили МСВК и ЛСВО.
Для этого ему снова пришлось пройти по сто шестьдесят третьему уровню, где он задержался и наведался в операционную, чтобы справиться о состоянии ЭГКЛ. Мерчисон без стеснения зевнула и сообщила, что операция идет благополучно и что Приликла доволен эмоциональным излучением пациента. К Приликле Конвей заходить не стал.
Спустившись ниже, Конвей убедился в том, что и там выдался горячий денек, и его снова попросили проконсультировать больных. Таких просьб избежать было трудно — ведь он был Конвеем, Старшим врачом, который на весь госпиталь славился способностью порой прибегать к самым неортодоксальным идеям и методам диагностики и лечения. Здесь Конвею удалось дать ряд полезных, пусть и ортодоксальных советов — потому что он стал носителем цинрусскийской мнемограммы, а цинрусскийцы, пожалуй, ближе всего напоминали по характеру налладжимцев ЛСВО и эврилиан МСВК — хрупких птицеподобных существ, которые ужасно робели перед более крупными созданиями. Увы, пока он не мог найти никакого ответа — ни ортодоксального, ни необычного, на ту проблему, которую отчаянно пытался разрешить.
Проблему Приликлы.
Конвей подумал, не уйти ли к себе, где он мог бы в тишине и покое поразмышлять, но до его комнаты в другом конце госпиталя ему добираться надо было больше часа, а он не хотел уходить далеко от Приликлы. Как знать, вдруг его состояние могло внезапно ухудшиться? Поэтому Конвей терпеливо выслушивал пациентов‑налладжимцев, излагавших ему свои жалобы, и ощущал странную грусть, потому что цинрусскийская часть его сознания знала, что пациенты испытывают целую гамму страданий и чувств, но его человеческий мозг не был способен уловить их эмоционального излучения. Конвея словно отделяла от больных стеклянная стенка, через которую он только видел и слышал их.
И все же сквозь эту стенку проникало что‑то еще… Он явно почувствовал (до какой‑то степени) боль и страдания пациентов‑илленсиан, а теперь ощущал (очень слабо) те боли, которые испытывали налладжимцы и эврилиане вокруг него. А может быть, это просто с ним шутила шутки мнемограмма ГНЛО? Может быть, из‑за нее Конвей возомнил себя эмпатом?
«Стеклянная стенка», — вдруг подумал он, и в дальнем уголке его сознания искоркой вспыхнула идея. Он постарался раздуть из этой искорки огонек… Стекло… Что‑то такое, связанное со стеклом… быть может, со свойствами стекла?
— Прошу прощения, Китили, — сказал Конвей медику‑налладжимцу, который рассказывал ему о нетипично плохом самочувствии пациента, вылечить которого по идее можно было очень легко. — Мне нужно срочно повидаться с О'Марой.
Мнемограмму ГНЛО стер Каррингтон, поскольку Главного психолога зачем‑то срочно вызвали на илленсианский уровень, откуда совсем недавно ушел Конвей. Каррингтон, старший ассистент О'Мары, и сам был высококвалифицированным психологом. Он внимательно посмотрел на Конвея и спросил, не нужна ли ему помощь.
Конвей покачал головой и вымученно улыбнулся.
— Я хотел кое о чем спросить майора. Но он бы наверняка мне сказал «нет». Могу я воспользоваться коммуникатором?
Через несколько секунд на экране коммуникатора появилось лицо капитана Флетчера.
— «Ргабвар», отсек управления, — коротко проговорил капитан.
— Капитан, — сказал Конвей, — я хочу попросить вас об одолжении. Если вы согласитесь, хочу заверить вас в том, что вам не грозят никакие дисциплинарные меры. Дело чисто медицинское, и действовать вы будете по моему приказу.
Я придумал, как помочь Приликле, — продолжал он, а затем поведал капитану, что именно он придумал.
Флетчер, выслушав его, невесело проговорил:
— Я знаю, как себя чувствует Приликла, доктор. Нэйдрад бегает туда и обратно так часто, что у нас, похоже, скоро отвалится переходная труба. Она нам все время докладывает о самочувствии эмпата. Нет нужды затрагивать вопрос об ответственности. Вам явно нужен корабль для совершения несанкционированного вылета, и вы не сообщаете мне подробностей, чтобы на мне было меньше вины. Вы снова сглаживаете острые углы, доктор, но в данном случае я на вашей стороне и готов выполнить любые ваши инструкции.
Флетчер умолк. Впервые за время знакомства Конвея с этим человеком его холодное, бесстрастное, всегда почти неподвижное лицо вдруг смягчилось, а голос напрочь утратил обычный раздраженно‑педантичный тон.
— Но как я догадываюсь, — скорбно проговорил капитан, — вы прикажете мне вести «Ргабвар» к Цинруссу, где бы наш маленький друг мог умереть среди себе подобных.
Не дав Конвею ответить, Флетчер переключил коммуникатор на связь с медицинской палубой «Ргабвара», где находилась Нэйдрад.
А еще через полчаса Старшая сестра Нэйдрад и Конвей перекладывали Приликлу, который уже был в полубессознательном состоянии, на автономные носилки. В коридоре, ведущем к девятому шлюзу, мало кто подумал поинтересоваться, куда это они везут Приликлу, но вместо того чтобы отвечать тем, кто все‑таки проявлял к этому интерес, Конвей многозначительно постукивал по коробочке своего транслятора — дескать, не работает. Но когда они поравнялись с операционной, оттуда вышла Мерчисон и проворно загородила им дорогу.
— Куда это вы везете Приликлу? — требовательно вопросила она. Вид у нее был усталый и нехарактерно сердитый. Маленький эмпат даже задрожал сильнее.
— На «Ргабвар», — ответил Конвей, насколько мог спокойно. — А как там ЭГКЛ?
Мерчисон посмотрела на эмпата и, всеми силами сдерживая охватившие ее чувства, ответила:
— Очень хорошо, если учесть все обстоятельства. Его состояние стабильно. Рядом с ним постоянно дежурит Старшая сестра. Эдальнет отдыхает в соседнем помещении. Если что‑то случится, он через несколько секунд будет рядом с пациентом, но мы не ожидаем никаких серьезных проблем. На самом деле, по нашему прогнозу, ЭГКЛ вот‑вот придет в сознание. А Торннастор вернулся в Отделение Патофизиологии, чтобы изучить результаты тестов, которым мы подвергли Приликлу. И поэтому вам нельзя его увозить отсюда…
— Торннастор не сумеет вылечить Приликлу, — решительно оборвал ее Конвей, опустил глаза и добавил: — А вот мне вы могли бы помочь. Как думаете, вы сумеете продержаться на ногах еще пару часов? Пожалуйста, у нас очень мало времени.
Через пару секунд после того, как носилки были водворены на медицинской палубе «Ргабвара», Конвей связался по интеркому с Флетчером.
— Капитан, стартуйте как можно скорее. И подготовьте спускаемый аппарат.
— Спускаемый?.. — недоуменно проговорил Флетчер. — Мы ведь еще не отстыковались, не говоря уже о том, чтобы отлететь от госпиталя на такое расстояние, чтобы совершить прыжок в гиперпространство, а вас уже волнует посадка на Цинруссе! Вы уверены, что знаете, что…
— Я ни в чем не уверен, капитан, — прервал его Конвей. — Стартуйте и будьте готовы затормозить по моему приказу. Никакой прыжок нам, может быть, и не понадобится.
Флетчер, не сказав ни слова, прервал связь, а через несколько секунд в иллюминаторе стала видна удаляющаяся глыба космического госпиталя. Корабль набрал максимальную скорость, какая была дозволена на близком расстоянии от госпиталя, и летел так до тех пор, пока не удалился на километр… потом еще на километр. Но вид за иллюминатором никого не интересовал. Конвей не спускал глаз с Приликлы, а Мерчисон и Нэйдрад во все глаза смотрели на Конвея.
— В госпитале, — неожиданно проговорила патофизиолог, — вы сказали, что Торннастор не сможет вылечить Приликлу. Почему вы так сказали?
— Потому что Приликла не был болен, — ответил Конвей. Мерчисон совсем не по‑дамски раскрыла рот, у Нэйдрад шерсть заходила ходуном, а Конвей спросил у эмпата: — Верно, маленький друг?
— Думаю, да, друг Конвей, — отозвался Приликла. Это было первое, что он сказал с того момента, как его перенесли на борт неотложки. — Во всяком случае, сейчас со мной все в полном порядке. Однако я обескуражен.
— Не только ты! — воскликнула Мерчисон, но тут же умолкла, потому что Конвей снова вышел на связь с Флетчером.
— Капитан, — сказал он, — немедленно возвращайтесь к девятому шлюзу, чтобы мы могли забрать еще одного пациента. Включайте все наружные огни и плюйте на регулировку движения. И пожалуйста, соедините меня со сто шестьдесят третьим уровнем, с послеоперационной палатой, где лежит ЭГКЛ. Срочно.
— Хорошо, — холодно отозвался капитан. — Но мне хотелось бы получить объяснения.
— Вы их получите… — начал было Конвей, но не договорил. На экране возникло внутреннее убранство послеоперационной палаты и мордашка дежурной сестры, кельгианки. Она коротко и ясно сообщила Конвею о самочувствии прооперированного ЭГКЛ, и сообщение это для Конвея прозвучало пугающе.
Он прервал контакт и снова связался с капитаном:
— Времени мало, поэтому я просил бы вас послушать, пока я буду объяснять сложившееся положение дел — вернее, то, что я считаю сложившимся положением дел, остальным медикам. Согласно моему первоначальному плану, спускаемый аппарат должен был быть оборудован роботехнической аппаратурой с дистанционным управлением и использован в качестве изолятора‑бокса, но теперь на это нет времени. ЭГКЛ приходит в себя, и в любое мгновение госпиталь может превратиться в преисподнюю.
Он торопливо изложил свои соображения и завершил изложение объяснением чудесного выздоровления Приликлы.
— Единственное, что меня смущает, — сказал он, — так это то, что Приликлу нам снова придется подвергнуть эмоциональной пытке.
При воспоминании о пережитых страданиях лапки эмпата снова задрожали, но он сказал:
— Я переживу, друг Конвей. Ведь теперь я знаю, что это временное состояние.
Однако вывезти из госпиталя ЭГКЛ оказалось совсем не так просто, как Приликлу. Дежурная сестра, кельгианка, стала возражать, и потребовались объединенные усилия Нэйдрад, Мерчисон и Конвея для того, чтобы заставить ее подчиниться. А покуда они пререкались, Конвей отлично видел, как гуляла бешеными волнами шерсть обеих медсестер, какие малосимпатичные гримасы появлялись на лице Мерчисон. Все вели себя вспыльчиво и раздраженно, хотя он заранее предупредил: что бы ни случилось — держать себя в руках. О таком жутком шуме в послеоперационной палате скоро могло стать известно. Конвей этого совсем не хотел.
Пациент приходил в себя. Не было времени действовать по обычной схеме, оповещать начальство, пускаться в долгие объяснения. Не было. Но пришлось найти время, поскольку в палате неожиданно появились Эдальнет и О'Мара. Первым подал голос Главный психолог:
— Конвей!!! Что вы делаете с пациентом?
— Похищаю его! — с сарказмом отозвался Конвей и поспешно продолжал: — Простите, сэр, мы все немного не в себе. Мы ничего не можем с собой поделать, но хоть вы постарайтесь сдержаться. Эдальнет, будьте добры, помогите мне переключить систему жизнеобеспечения ЭГКЛ к аппаратуре, установленной на носилках. Времени осталось мало, поэтому объяснять я буду по ходу дела.
Старший врач мельфианин немного помедлил, постучал по полу шестью крабьими лапами и сказал:
— Хорошо, Конвей. Но если мне не понравится ваше объяснение, пациент останется здесь.
— Справедливо, — кивнул Конвей и взглянул на О'Мару, у которого, судя по выражению его лица, резко подскочило давление. — У вас, — сказал он, — в самом начале мелькнула верная идея, но все были слишком заняты, чтобы к вам прислушаться. Я бы и сам мог до этого додуматься, но мне помешала мнемограмма ГНЛО и тревога за Приликлу.
— Бросьте льстить и извиняться, Конвей, — оборвал его О'Мара. — Ближе к делу.
Конвей помог Мерчисон и Нэйдрад поднять ЭГКЛ и переложить на носилки. Эдальнет и дежурная сестра занялись переключением системы жизнеобеспечения. Не глядя на О'Мару, Конвей продолжал:
— Всегда, когда мы обнаруживаем новый разумный вид, первое, о чем нам следует себя спросить, это то, каким образом этот вид стал разумным. Только доминирующая на планете форма жизни обладает способностью достичь стадии цивилизованности, которая позволяет осуществлять межзвездные перелеты.
Поначалу Конвей не мог понять, каким образом сородичи ЭГКЛ могли стать на своей планете доминирующим видом, как они пробились к вершине древа эволюции. Эти существа не обладали никаким природным оружием, а двигательная мышца не позволяла им быстро спастись бегством при нападении врагов. Кое‑каким средством защиты была раковина — в том смысле, что она покрывала внутренние органы, но хищнику вполне достаточно было бы перевернуть эту здоровенную улитку вверх тормашками. Манипуляторные выросты у ЭГКЛ были гибкими и ловкими, но при этом — слишком короткими и слабыми для того, чтобы служить хотя бы для обороны. На своей родной планете ЭГКЛ должны были играть роль неудачников. Должны были бы — но этого не произошло, и у этого должна была быть причина.
Об этой причине, по словам Конвея, он догадался не сразу. Идея пришла ему в голову во время странствия по уровням, где лечили илленсиан, налладжимцев и эврилиан. В каждой палате он видел пациентов, заболевания которых были медикам отлично известны, точно диагностированы, но при этом больные жаловались на необычные симптомы, вследствие чего им требовалось назначение необычайно высоких доз обезболивающих средств. Заболевания, которые по идее должны были сопровождаться легким недомоганием, вызывали у пациентов сильнейшие боли. Эти боли до какой‑то степени ощутил даже сам Конвей, но приписал это игре воображения и воздействию цинрусскийской мнемограммы.
Сначала он предположил, что имеет место чистой воды психосоматика, но отказался от этой мысли: уж слишком широко распространенным было нетипичное состояние пациентов.
На обратном пути с места катастрофы все на борту «Ргабвара» пребывали в унынии, что вполне можно было понять и объяснить неудачей спасательной операции и плохим самочувствием Приликлы. Но при ретроспективном рассмотрении можно было утверждать, что в реакциях медиков и членов экипажа было что‑то неправильное, непрофессиональное. До известной степени все они пережили нечто подобное той гиперчувствительности, которая сразила Приликлу и которая сказалась на состоянии пациентов на тех уровнях, что располагались непосредственно над сто шестьдесят третьим. Конвей ощутил это на себе: слабая боль в желудке, неприятные ощущения в пальцах и кистях рук, необычное волнение в самых привычных обстоятельствах. Однако все эти явления проходили с увеличением расстояния: при посещении кабинета О'Мары и при стирании мнемограммы ГНЛО он чувствовал себя совершенно нормально — ну разве что только сильно переживал за Приликлу.
Об ЭГКЛ он не слишком беспокоился, потому что тот был вверен заботам Торннастора и Эдальнета.
— Но потом я стал думать о его травмах, — продолжал Конвей, — и о том, как я себя чувствовал на корабле и на тех уровнях, что расположены над сто шестьдесят третьим, где оперировали ЭГКЛ. В госпитале, покуда я был носителем мнемограммы ГНЛО, я был, если можно так выразиться, эмпатом, не владевшим эмпатией. И все же, похоже, я что‑то ощущал — эмоции, боль, состояния, мне не принадлежавшие. Я решил, что все эти ощущения носят симпатический характер и связаны с усталостью и волнением. Потом мне пришла в голову такая формула… Если степень страданий ЭГКЛ вычесть из симптомов, описываемых медиками и пациентами на вышерасположенных уровнях, то все должно прийти в норму. А это, как мне показалось, указывает на…
— На то, что ЭГКЛ — эмпат! — воскликнул О'Мара. — Как Приликла.
— Нет, не как Приликла, — решительно покачал головой Конвей. — Хотя очень вероятно то, что эмпатический орган доисторических предков ЭГКЛ и цинрусскийцев был аналогичным.
Конвей продолжал рассказ. На его взгляд, доисторическая жизнь на родной планете ЭГКЛ была намного опаснее, чем на Цинруссе. Во всяком случае, ЭГКЛ не были способны, как цинрусскийцы, вспорхнуть и улететь от хищников. При обитании в такой враждебной среде обладание эмпатической способностью особых радостей не сулило — она служила в лучшем случае средством раннего оповещения об опасности. Поэтому способность воспринимать чужие эмоции была утрачена. Вполне вероятно, что ЭГКЛ утратили даже способность улавливать эмоции друг друга.
Они стали органическими передатчиками, отражателями, фокусировщиками и усилителями собственных чувств и чувств окружающих их существ. Не исключалась вероятность того, что эмпатический орган эволюционировал до такой степени, что ЭГКЛ утратили возможность сознательно контролировать его деятельность.
— Представьте себе, какое это мощное оборонительное оружие, — сказал Конвей. ЭГКЛ разместили на носилках, все биодатчики переключили в автономный режим. Можно было трогаться. — Если на него хочет напасть хищник, вся злоба хищника, голод, желание сожрать жертву в сочетании с собственными страхом и болью, если ЭГКЛ ранен, — все это будет усилено во много раз, отскочит и даст, фигурально выражаясь, хищнику по морде. О том, до какой степени все эти эмоции усиливаются, я могу только гадать. Однако воздействие такого усиления на хищника, в особенности если поблизости есть другие его сородичи, чьи эмоции также окажутся усилены, будет, мягко говоря, обескураживающим. Вполне вероятно, хищники могут наброситься друг на дружку.
Мы уже знаем, как влияет присутствие ЭГКЛ, пребывающего в бессознательном состоянии, на пациентов и сотрудников, располагающихся на три уровня выше и ниже этого уровня, — мрачно проговорил Конвей. — Теперь он того и гляди придет в себя, и я не знаю, что может случится, какова будет степень воздействия. Нам нужно как можно скорее удалить его из госпиталя, пока его боль после операции, усиленная во много раз, не передалась пациентам, а их врачи не ударились в панику — ведь на них тоже скажется отраженная боль, и тогда… — Он не договорил, постарался сдержать страх, который все сильнее овладевал им, и закончил: — Короче говоря, нужно как можно скорее убрать ЭГКЛ отсюда.
За то время, пока Конвей вел свой рассказ, лицо О'Мары мало‑помалу из гневно‑багрового стало землисто‑серым.
— Не тратьте времени на разговоры, доктор. Я пойду с вами. Никаких отсрочек и дебатов больше не будет.
К тому времени как они добрались до медицинской палубы «Ргабвара», ЭГКЛ еще не успел окончательно очнуться, а Приликла снова занемог из‑за эмоционального излучения пациента. Однако по мере удаления от госпиталя Приликла сообщил, что и сам стал чувствовать себя лучше и что пробуждающийся пациент излучает лишь не слишком сильные чувства боли после операции. Собственно, всего этого Приликла мог бы и не сообщать. Все сами это чувствовали.
— Я думал о том, как же можно наладить общение с представителями этого вида, — задумчиво проговорил О'Мара. — Если все они являются мощными передатчиками и отражателями эмоционального излучения, они могут не ведать, что творят. Для них это всего лишь автоматическая, бессознательная защита от всего и всех, кто желает им вреда. Установление контакта с ними будет нелегким делом, на это уйдет немало времени, если только наши первоначальные выводы не ошибочны, и мы…
— Сначала, — вмешался Конвей, — я подумал о том, что хорошо бы поместить ЭГКЛ в спускаемый аппарат, оборудованный медицинскими роботами с дистанционным управлением. Но потом я подумал, что лучше было бы отправить с пациентом одного врача‑добровольца…
— Даже не буду спрашивать, кого именно, — сухо проговорил О'Мара и улыбнулся, поскольку смущение Конвея отскочило от ЭГКЛ и ударило по ним обоим.
— …Потому что если и был в истории медицины пациент, который нуждался бы в изоляции, так это наш ЭГКЛ, — закончил Конвей.
Главный психолог кивнул.
— Но я собирался сказать, что мы, вероятно, ошибаемся. Конечно, нам нечего и думать о том, чтобы лечить ЭГКЛ в госпитале, где рядом с ним окажутся пациенты, испытывающие хотя бы малейшую боль. Но ситуация здесь, на борту «Ргабвара», не такая уж плохая. Я действительно ощущаю легкую боль примерно в тех местах, где ее чувствует ЭГКЛ, но это вполне терпимо. Все остальные полны сочувствия к пациенту, а сочувствие даже в усиленном варианте не несет в себе ничего дурного. Пожалуй, если никто не станет относиться к ЭГКЛ плохо, то и он ни к кому ничего плохого не ощутит. Это неудивительно. Лично я всегда испытываю нечто подобное при общении с самыми разными существами.
— Но он приходит в сознание, — возразил Конвей. — Наверняка произойдет усиление…
— Но никакого усиления не происходит, — оборвал его О'Мара. — Это совершенно очевидно, Конвей. Не в том ли причина, что пациент приходит в сознание? Подумайте. Да‑да, доктор, мы все ощущаем то же самое, что и вы. «Эврика!»
— Конечно! — воскликнул Конвей и замолчал. Его радость и волнение от того, что появился верный ответ, были незамедлительно усилены ЭГКЛ и передались Приликле. Эмпат медленно зашевелил крылышками, а это у цинрусскийцев отражало наилучшее расположение духа. А еще Конвей перестал ощущать боль. Он подумал: «Какие невероятные приключения предстоят специалистам по установлению контакта с ЭГКЛ!»
Вслух он сказал:
— Процесс отражения и усиления чувств, как враждебных, так и дружелюбных, излучаемых окружающими ЭГКЛ существами, является защитным механизмом, который, естественно, наиболее эффективен в то время, когда эти существа беспомощны, ранимы и пребывают без сознания. При возвращении в сознание этот эффект, судя по всему, уменьшается, но эмпатическое отражение остается сильным. В результате все окружающие ЭГКЛ становятся до некоторой степени эмпатами, подобно Приликле, но к эмоциональному излучению друг друга ЭГКЛ глухи, так как они — всего лишь передатчики.
Быть подобным Приликле, — продолжал Конвей, — это сомнительное удовольствие. И все же в хорошей компании присутствие ЭГКЛ было бы нелишним.
— Говорит отсек управления, — послышался голос капитана Флетчера. — Я получил сведения о том виде, к которому принадлежит ваш пациент. Архив Федерации переслал их в госпиталь. Оказывается, с дувезами — так они сами себя называют — имел короткий контакт исследовательский корабль худлариан еще до создания Галактической Федерации. Тогда было собрано достаточно сведений о главном языке дувезов, чтобы составить программу компьютерного перевода. Однако контакт был осложнен серьезными психологическими проблемами среди членов экипажа. Нам советуют проявить осторожность.
— Пациент, — сообщил Приликла, — очнулся.
Конвей подошел поближе к ЭГКЛ и постарался думать о нем только хорошо и тепло. Он с облегчением отметил, что биодатчики и мониторы показывают, что пациент еще слаб, но состояние его стабильно. Раненое легкое работало вполне удовлетворительно, повязки на двух пришитых конечностях держались хорошо. Швы на двигательной мышце были наложены по высшему разряду — только так их и могли наложить настоящие ювелиры своего дела, Торннастор и Эдальнет. На том месте, где была проломлена раковина, блестели аккуратные ряды скобок. Конечно, после такой мощной операции ЭГКЛ не мог не ощущать боли. И все же боль была не главным чувством, которое он излучал, а страха или враждебности он не излучал вовсе.
Два из трех сохранившихся глаз дувеза развернулись к медикам, а третьим он уставился в иллюминатор, за которым драгоценным камешком на фоне межзвездной черноты мерцал и переливался космический госпиталь, от которого «Ргабвар» успел отлететь уже на восемь километров. Всех присутствующих обдало волной любопытства и изумления. Люди ахнули, кельгианка взволнованно зашевелила шерстью.
— Я в отличие от вас не специалист по органической механике, — проворчал О'Мара, — но я бы сказал, что прогноз в отношении этого пациента весьма благоприятен.
Корабль неотложной медицинской помощи «Ргабвар» совершил путь от Главного Госпиталя Двенадцатого Сектора Галактики до предполагаемого места катастрофы в расчетное время и с такой астронавигационной точностью, что, на взгляд Конвея, у лейтенанта Доддса еще несколько дней подряд должны были иметь место симптомы разбухания головного мозга. Однако когда на мониторах, установленных на медицинской палубе космической неотложки, появились первые сведения о катастрофе, всем стало ясно, что о скорой помощи думать не приходится и вряд ли приходится думать о помощи вообще.
Датчики поисковой системы, включенные на полную мощность, не обнаружили никаких признаков наличия потерпевшего крушение звездолета, ни его частей. Не наблюдалось даже облака из мелких обломков, которое могло бы образоваться вследствие взрыва ядерного реактора. Обнаружен был только наполовину расплавившийся аварийный маяк, до которого от «Ргабвара» сейчас было несколько сотен метров. Примерно в трех миллионах километров впереди горел яркий полумесяц одной из планет ближайшей звездной системы.
Из динамика послышался не слишком довольный голос капитана Флетчера.
— Доктор, — сказал он, — мы не вправе предполагать, что сигнал бедствия был ложным. Аварийные маяки, предназначенные для передачи радиосигнала через гиперпространство, — это прежде всего жутко дорогие устройства, а я пока не слышал ни об одной разновидности разумных существ, которые бы могли, образно выражаясь, выть по‑волчьи через гиперпространство. Думаю, что команда этого корабля запаниковала, а потом они обнаружили, что все не так страшно, как им показалось поначалу. Наверное, затем они продолжили путь либо решили приземлиться на ближайшей планете, дабы произвести ремонт. Прежде чем мы улетим отсюда, нужно исключить второй вариант. Доддс?
— Система обследована, — послышался голос астронавигатора. — Солнце типа G, семь планет, одна из которых, сейчас нами наблюдаемая, в недавнем времени была населена теплокровными кислорододышащими существами. Местных разумных форм жизни нет. Какие будут распоряжения, сэр? Подлетим поближе и обследуем ее?
— Да, — ответил Флетчер. — Хэслэм, включите системы дальнего обзора и проведите сканирование поверхности планеты. Лейтенант Чен, по моей команде включите импульсный двигатель на четыре G. И еще, Хэслэм, на всякий случай: если мы обнаружим корабль и если его экипаж будет подавать сигналы, подготовьтесь к передаче радиосигнала на обычной и гиперчастоте.
Через несколько минут все почувствовали давление снизу — это система искусственной гравитации компенсировала скачок до четырех G. Конвей, патофизиолог Мерчисон и Старшая сестра Нэйдрад подошли поближе к монитору, на котором появились выкладки астронавигатора Доддса — сведения о силе притяжения планеты, составе ее атмосферы и давлении, подробности об окружающей среде. Судя по этим сведениям, планета была едва пригодна для обитания. Эмпат, доктор Приликла, предусмотрительно взлетел повыше к потолку и смотрел на экран оттуда.
Первой подала голос Старшая сестра. Она сердито пошевелила серебристой шерстью и сказала:
— Этот корабль не приспособлен для посадки на неподготовленную поверхность. А здесь поверхность ужасная.
— Интересно, почему они не предпочли поболтаться в космосе, — недовольно проворчала Мерчисон, не обращаясь ни к кому конкретно, — и подождать, пока их спасут?
Конвей взглянул на нее и глубокомысленно проговорил:
— Может быть, происшествие на борту этого звездолета не было связано ни с какой поломкой. Может быть, имели место какие‑то травмы, недомогание, психологические отклонения у членов экипажа, и им затем удалось всего этого избежать. Но если действительно имела место какая‑то поломка, ее проще было бы устранить в космосе, в условиях невесомости.
— Не всегда, доктор, — прозвучал из динамика резковатый голос капитана Флетчера. — Если поломка заключалась, к примеру, в здоровенной пробоине в обшивке корабля, экипаж наверняка предпочел бы пригодную для дыхания атмосферу космическому вакууму. Не сомневаюсь, вам следует подготовиться к спасательной операции.
Конвеем на миг овладела злость из‑за этого намека на то, чтобы он занялся своей, медицинской «кухней» и перестал подсказывать капитану, что тому делать. Мерчисон явно тоже рассердилась — она задышала чаще, а шерсть Нэйдрад заходила гневными волнами. Шесть лапок и радужные крылышки Приликлы заметно задрожали — эмпат реагировал на неблагоприятные эмоции, излучаемые остальными медиками. Из сострадания к нему Конвей постарался овладеть своими чувствами, его примеру последовали остальные.
Не стоило удивляться тому, что Флетчер, командир корабля, любил произносить последнее слово, однако само он отлично знал, что по правилам распорядка на вверенном его попечению «Ргабваре» — корабле неотложной медицинской помощи, на месте катастрофы командование переходило к старшему медицинскому сотруднику. Флетчер был хорошим офицером — талантливым, трудолюбивым, одним из лучших специалистов в Федерации в области межпланетной космической техники. Однако чаще всего непосредственно перед передачей командования Конвею Флетчер переходил на холодный, формальный тон, а порой позволял себе откровенную резкость.
Дрожь Приликлы немного унялась, и эмпат постарался сказать что‑нибудь такое, чтобы еще немного улучшить качество окружавшего его эмоционального поля.
— Если недавно потерпевшее аварию космическое судно совершило посадку на этой планете, — робко проговорил эмпат, — нам известно, что в состав экипажа входят теплокровные кислорододышащие существа. Так что подготовка к приему пострадавших, если мы их обнаружим, будет относительно несложной.
— Это верно, — улыбнулся Конвей.
— К этой категории относится тридцать восемь различных видов, — заметила Мерчисон и сухо добавила: — Которые нам известны.
Датчики «Ргабвара» выявили наличие невысокой концентрации металла, вблизи местонахождения которого также отмечалась не слишком высокая радиация. Ввиду того, что планета была необитаема, это могло означать только присутствие приземлившегося корабля. «Ргабвар» сбавил скорость, совершив всего два облета планеты, и вошел в плотные слои атмосферы.
Корабль‑неотложка представлял собой небольшой, переоборудованный для медицинских целей крейсер флота Корпуса Мониторов, а это означало, что он являлся самым крупным из звездолетов в Галактической Федерации, способных совершать аэродинамическое маневрирование в атмосфере. «Ргабвар», подобно огромному белому дротику, рассекал коричневатый песчаный воздух, издавая при этом такой звук, который мог бы пробудить мертвых или уж точно дать о себе знать любому живому существу, наделенному слухом.
В условиях нулевой видимости «Ргабвар» завис над неизвестным кораблем. Кругом бушевала песчаная буря — судя по всему, это явление было обычным на этой суровой, пустынной планете. Та картина гор вперемежку с пустошами, которую наблюдал экипаж «Ргабвара», создавалась больше сенсорными датчиками, а глазами увидеть почти ничего было нельзя.
Совершив резкое снижение, Флетчер повел «Ргабвар» по кругу над совершившим посадку звездолетом. На счастье, в это время буря немного утихла, и появилась возможность неплохо рассмотреть корабль.
Дважды облетев вокруг места посадки чужого корабля, «Ргабвар» снова набрал высоту. Капитан сообщил:
— Я не могу посадить корабль нигде поблизости от этого звездолета, доктор. Боюсь, нам придется воспользоваться катером для поисков уцелевших членов экипажа. Между тем никаких признаков жизни их корабль не подает.
Конвей внимательно рассматривал фотоснимок чужого звездолета, переданный на экран монитора. Трудно было сказать, то ли корабль не слишком аккуратно приземлился, то ли попросту брякнулся на поверхность планеты. Звездолет, по размерам значительно уступавший «Ргабвару», имел такую конструкцию, что садиться должен был на хвост, однако один их трех его хвостовых стабилизаторов при посадке сломался, отчего корабль завалился набок. Несмотря на это, обшивка, похоже, не пострадала, только в самой середине корабля имелись небольшие пробоины — этим местом он ударился об острые скалы. Казалось, все эти повреждения звездолет получил именно при неудачной посадке.
На расстоянии от двадцати до сорока метров от корабля находились какие‑то объекты (Конвей насчитал двадцать семь), которые сенсорный датчик определил как органические. В то время как «Ргабвар» совершал облеты вокруг корабля, ни один из этих объектов не пошевелился, не сменил своего местоположения, следовательно, члены экипажа были либо мертвы, либо пребывали в бессознательном состоянии. Конвей усиливал увеличение до тех пор, что на экран стало невозможно смотреть из‑за появления подобия марева, и озадаченно кивал головой.
Наблюдаемые объекты были (или когда‑то были) живыми существами. Несмотря на то что на них намело песка, все же можно было рассмотреть кое‑какие выпячивания, отверстия, угловатые выросты — то есть конечности и органы чувств. Все существа были внешне похожи друг на друга, но сильно отличались размерами. Но Конвей решил, что это скорее представители разных подвидов одного и того же вида, нежели взрослые особи и детеныши.
— Никогда прежде не видела таких созданий, — заявила патофизиолог, стоявшая чуть дальше от монитора. Она посмотрела на Конвея, перевела взгляд на остальных медиков. Возражений не последовало.
Конвей нажал клавишу коммуникатора.
— Капитан, — торопливо проговорил он, — со мной спустятся Мерчисон и Нэйдрад. Приликла останется на борту и будет принимать пострадавших.
Обычно этим занималась Старшая сестра, но сейчас все отлично понимали, что у поверхности планеты, где дует сумасшедший ветер и носятся кучи песка, крошка‑эмпат не протянет и пяти минут — его сразу унесет прочь и разобьет о скалу.
— Я понимаю, что вчетвером нам на катере будет тесновато, но все же мне хотелось бы захватить пару автономных носилок и обычное портативное оборудование…
— Одни большие автономные носилки, доктор, — прервал его Флетчер. — А на борту катера будет не четверо, а пятеро. Я тоже спущусь с вами, осмотрю звездолет — надо выяснить, какие у них там технические проблемы. Вы забываете о том, что при обнаружении новой формы жизни следует предполагать, что и космическая техника может быть найдена принципиально новая. Все, что вам еще понадобится на поверхности, доставит Доддс следующим рейсом. Сумеете собраться за пятнадцать минут и подойти к месту старта катера?
— Будем вовремя, — ответил Конвей и улыбнулся. В голосе Флетчера звучало неподдельное волнение. Капитану так же сильно хотелось поскорее заглянуть внутрь чужого звездолета, как Конвею — поскорее осмотреть и обследовать членов экипажа. А если обнаружатся уцелевшие существа, затем последует волнующая процедура первого контакта, чреватая уймой всяческих проблем — как медицинских, так и социальных.
Флетчером владело настолько сильное любопытство, что он сам вместо Доддса сел за штурвал катера и посадил его на крошечном песчаном пятачке всего в ста метрах от места посадки чужого звездолета. На поверхности обветренные скалы казались выше и острее, но буря утихла — теперь дул постоянный легкий ветер, поднимавший песок всего на фут от земли. Хэслэм передал с оставшегося на орбите «Ргабвара», что к месту посадки катера приближаются атмосферные вихри, способные на некоторое время создать сложности.
Первый из этих вихрей налетел, когда выгружали носилки — довольно громоздкое сооружение, под герметичным колпаком которого можно было воспроизводить естественную среду обитания всевозможных пациентов. Устройство для создания невесомости компенсировало немалый вес носилок, и с ними легко мог справиться один сотрудник. В данном случае это была Нэйдрад. Но вихрь оказался такой бешеной силы, что ей, Конвею и Доддсу пришлось броситься на носилки и накрыть их собой, чтобы их не унесло ветром.
— Прошу прощения, — извинился лейтенант Доддс, словно он, человек, изучавший все имеющиеся сведения о планете, как‑то отвечал за все ее сюрпризы. — До местного полудня осталось два часа, и в это время бури здесь обычно утихают совсем и снова поднимаются только перед закатом, а потом — незадолго до полуночи, когда резко падает температура. Песчаные бури после заката и перед рассветом очень сильные, они длятся от трех до пяти часов, и в это время работать на поверхности очень опасно. Местная фауна немногочисленна и всеядна, но вон те пятна с рваными краями на склоне горы подвижны, и за ними надо внимательно наблюдать — особенно ночью. По моим подсчетам, у нас на проведение спасательной операции — пять часов светового дня. Если не управимся — лучше переночевать на «Ргабваре» и вернуться завтра.
Пока лейтенант сообщал эти полезные сведения, ветер снова утих, и стали хорошо видны корабль и разбросанные вокруг него темные объекты на фоне сурового пейзажа. Пяти часов должно было с лихвой хватить на то, чтобы перевезти пострадавших на борт «Ргабвара» для оказания им квалифицированной помощи. Здесь же, на поверхности, нужно было действовать быстро, ограничившись только мерами первой помощи.
— А хоть какое‑нибудь название у этой Богом забытой планеты имеется? — поинтересовался Флетчер, выйдя из люка.
Доддс растерялся и, чуть помедлив, ответил:
— Трудгиль.
Флетчер вздернул брови, Мерчисон рассмеялась, а шерсть Нэйдрад под прозрачным легким скафандром заходила ходуном.
— Трудись, — сказала кельгианка, — это такой кельгианский грызун, имеющий противную привычку…
— Знаю‑знаю, — поспешно прервал ее астронавигатор. — Но обнаружил эту планету корабль Корпуса Мониторов с кельгианским экипажем на борту, а в Корпусе существует такой обычай, что название новообнаруженной планете дает капитан корабля. Но в этом случае капитан от своего права отказался и спросил, как бы ее пожелали назвать его подчиненные. Те тоже наотрез отказывались дать ей название. Судя по тому, на чем они в конце концов остановились, у них сложилось не слишком приятное впечатление об этой планете. Был еще один такой случай, когда…
— Все это очень интересно, — негромко проговорил Конвей, — но мы напрасно теряем драгоценное время. Приликла?
— Я слышу тебя, друг Конвей, — послышался в шлемофонах голос эмпата. — Лейтенант Хэслэм передает мне видеокартинку с поверхности через телескоп, а видеокамера, вмонтированная в твой шлем, позволяет мне видеть все точно так же, как видишь ты. Я на связи.
— Отлично, — отозвался Конвей и обратился к остальным: — Нэйдрад пойдет со мной, вместе с носилками. Остальных попрошу разойтись в стороны и быстро осмотреть пострадавших. Если кто‑то из них будет двигаться или явно двигался недавно, срочно вызывайте меня или патофизиолога Мерчисон.
Когда все тронулись вперед, он добавил:
— Важно не тратить время попусту на трупы, а сберечь его для помощи раненым. Но будьте осторожны. Эти существа для нас новы, и мы для них тоже. Не исключено, что наш внешний вид может испугать их, кроме того, раненые наверняка ослабли, им больно, у них может быть помрачение сознания. Так что советую всем на всякий случай приготовиться к неадекватной реакции со стороны пострадавших.
Конвей умолк. Остальные уже разошлись в стороны, а до ближайшего пострадавшего, который лежал совершенно неподвижно и был наполовину засыпан песком, оставалось всего несколько метров.
Нэйдрад помогла Конвею сгрести с пострадавшего существа песок, и стало ясно, что перед ними — шестиногое создание с туловищем в виде приплюснутого цилиндра, шарообразной головой и хвостом. Однако существо получило такие тяжелые травмы, что точно сказать, где именно у него голова, а где хвост, было трудно. Две передние конечности заканчивались длинными гибкими пальцами. Были хорошо видны два глаза, полузакрытых тяжелыми веками, а также различные щелочки и дырочки — органы обоняния слуха, отверстия для дыхания и приема пищи. На коже, снизу светло‑коричневой, а ближе к поверхности приобретавшей более темную, красноватую окраску, виднелось множество резаных ран и ссадин. Раны не кровоточили, кровь успела запечься, к тому же раны припорошило песком. Может быть, песок даже поспособствовал свертыванию крови. Даже крупная рана снизу, похожая на травматический срез, была на вид удивительно сухой.
Конвей наклонился и стал обследовать тело раненого существа сканером. Он не обнаружил никаких признаков повреждения внутренних органов, поэтому решил, что раненого можно транспортировать без риска навредить ему. Нэйдрад ждала его возле носилок, не уверенная в том, нашел ли Конвей труп или живое существо. Вдруг датчики сканера Конвея уловили сердцебиение — очень вялое, еле заметное, и крайне медленное дыхание — такое медленное, что он мог бы его проглядеть.
— Приликла, ты на связи? — спросил Конвей.
— Да, друг Конвей, — отозвался эмпат. — Очень интересная форма жизни.
— Наблюдается значительная потеря массы тела, — продолжал Конвей, работая сканером. — Видимо, это связано с обезвоживанием. В степени и типе травм наблюдается сходство, и это кажется мне странным…
Он умолк. Нэйдрад помогла ему уложить раненого на носилки.
— Наверняка тебе уже пришло в голову, друг Конвей, — проговорил Приликла, изысканно подбирая слова для того, чтобы помягче сказать коллеге, что тот упустил самые очевидные факты, — что обезвоживание и более интенсивная окраска верхних слоев эпидермиса могут быть связаны с воздействием местных факторов, и что краснота — это следствие солнечного ожога.
На самом деле ничего подобного Конвею в голову не приходило, но, к счастью, эмпат находился далеко от него и потому не смог ощутить силы его смущения. Конвей указал на носилки и сказал:
— Нэйдрад, не забудьте подключить солнечный фильтр.
Он услышал в шлемофонах негромкий смех Мерчисон.
— У меня тоже не мелькнуло такой мысли, так что ты сильно не расстраивайся. Но тут у меня парочка этих созданий, и я хочу, чтобы ты на них взглянул. Оба живы, но едва‑едва, и у обоих куча резаных ран. Они сильно отличаются друг от друга по массе тела, а у более крупного внутренние органы расположены… скажем так, специфически. Ну, к примеру, пищеварительный тракт…
— В данный момент, — прервал ее Конвей, — мы должны сосредоточиться на том, чтобы отделить живых от мертвых. Подробное обследование и обсуждение отложим до возвращения на корабль, поэтому постарайся не тратить много времени на каждого раненого. Но я тебя понимаю. Мой раненый тоже не без особенностей.
— Хорошо, доктор, — холодно отозвалась Мерчисон — очень холодно, хотя Конвей перед ней, можно сказать, извинился. Патофизиологи, даже такие красивые, как его супруга, все‑таки были людьми очень странными.
— Капитан? Лейтенант Доддс? — раздраженно позвал Конвей. — Есть еще уцелевшие?
— Я их внимательно не разглядывал, доктор, — ответил Флетчер.
Голос его прозвучал со странной хрипотцой. Конвей решил, что, наверное, Флетчера, далекого от медицины человека, слишком расстроил плачевный внешний вид раненых. И действительно, многие раненые выглядели ужасно. Но он не успел ничего сказать в ответ. Капитан продолжал:
— Я быстро обошел место катастрофы, сосчитал раненых, посмотрел, нет ли кого под слоем песка или между скалами. Всего их двадцать семь. Но они очень странно разбросаны, доктор. Такое впечатление, что корабль должен был того и гляди загореться или взорваться, и они бежали с него, собрав последние силы. А датчики ничего подобного не улавливают, — добавил он.
Доддс выждал несколько секунд, чтобы удостовериться, что капитан сказал все, что собирался, и проговорил:
— Трое живы и едва заметно шевелятся. Один, похоже, мертв, но доктор здесь вы, доктор.
— Благодарю, — сухо отозвался Конвей. — Мы осмотрим их при первой возможности. А пока, лейтенант, помогите Нэйдрад с носилками.
Затем Конвей подошел к Мерчисон, и потом целый час они ходили от раненого к раненому, осматривали их и готовили к транспортировке на катер. Носилки были уже почти полны, и место там осталось только для двоих раненых среднего размера, которых медики произвольно отнесли к типу физиологической классификации ДСМГ, или для одного крупного ДКОЖ. Самых маленьких, ДКЛГ, которые вдвое уступали размерами ДСМГ, то есть тому раненому, которого Конвей обследовал первым, решили пока оставить, поскольку они проявляли признаки жизни. Пока ни Мерчисон, ни Конвей не решили, что эти существа представляют собой с физиологической точки зрения. Мерчисон думала, что крошки‑ДКЛГ могли быть неразумными лабораторными животными, а может быть, просто зверушками, которых члены экипажа взяли с собой в полет. А Конвей был убежден в том, что наиболее крупные из существ, ДКОЖ, являлись животными, предназначенными для употребления в пищу, и также были лишены разума. Но когда имеешь дело с ранее неизвестными науке формами жизни, ни в чем нельзя быть уверенным на все сто, и поэтому всех этих существ пока следовало отнести в разряд пациентов.
Потом они нашли одно из самых маленьких существ, которое было определенно мертво. Мерчисон заявила:
— Над этим я поработаю на катере. Дай мне пятнадцать минут, и я сообщу Приликле основные сведения о метаболизме этих созданий, чтобы он мог подготовиться к приему раненых.
Мерчисон уложила маленький трупик на плечо и, размахивая свободной рукой, в которой она держала свой медицинский чемоданчик, торопливо зашагала к катеру. Налетел порыв ветра, взметнул песок у нее под ногами. Конвей хотел было предложить ей провести более тщательное исследование на «Ргабваре», где для этого имелось соответствующее оборудование. Но Мерчисон наверняка уже и сама подумала об этом, но отказалась от этой идеи по двум причинам. Если бы она вернулась на неотложку вместе с Доддсом и Нэйдрад, пришлось бы оставить здесь часть раненых, а ей нужно было сообщить Приликле хоть что‑то для того, чтобы тот подготовился к началу срочных операций и поддерживающей терапии — всем этим медикам следовало заниматься по пути до госпиталя.
— Капитан, вы слышали? — спросил Конвей. — Мне бы хотелось, чтобы Доддс и Нэйдрад отправилась на «Ргабвар», как только патофизиолог Мерчисон закончит исследование. По моим подсчетам, потребуется три рейса, чтобы перевезти всех раненых, и еще один, чтобы забрать нас. Нам надо торопиться, чтобы успеть до начала новой песчаной бури.
Флетчер ничего не ответил, поскольку обычно не допускал возражений в то время, когда командование переходило к Конвею. Конвей продолжал:
— Мерчисон останется и подготовит к отправке очередную партию раненых. Мы соберем их где‑нибудь в тени. Пожалуй, это можно сделать возле их звездолета, а еще лучше — внутри него, если там найдется место, где не слишком много обломков.
— Нет, доктор, — ответил Флетчер. — Даже представить не могу, что мы можем обнаружить внутри этого корабля.
Конвей промолчал, но его вздох был красноречивее всяких слов. Он продолжил осмотр очередного раненого. Флетчер был одним из признанных экспертов в области инопланетной космической техники. Именно поэтому ему и поручили командование самым совершенным кораблем‑неотложкой Главного Госпиталя Сектора. Уже давно все поняли, что главная опасность спасательной операции грозит именно спасателям, которые заняты поиском уцелевших существ внутри потерпевшего аварию звездолета, с конструкцией которого они совершенно не знакомы. Флетчер был осторожен, сознателен, необычайно компетентен и почти никогда вслух не высказывал никаких предположений относительно степени опасности своей работы или сомнений по поводу того, справится ли он с нею. Конвей думал над нехарактерным поведением капитана, когда вдруг на раненого, которого он осматривал, легла чья‑то тень.
Рядом с Конвеем стоял Флетчер. Вид у него был такой же озабоченный, как и прозвучавший чуть раньше голос.
— Доктор, — сказал он, — я понимаю, что во время проведения спасательной операции командуете вы. Хочу, чтобы вы знали: я не имею ничего против этого. Но в данном случае обстоятельства, на мой взгляд, таковы, что было бы лучше передать бразды правления мне. — Он бросил взгляд на валявшийся на боку звездолет, перевел на израненное существо. — Доктор, у вас есть какой‑то опыт в судебной медицине?
Конвей от изумления сел на корточки и раскрыл рот. Флетчер набрал в легкие побольше воздуха и продолжал:
— Мне сразу не понравилось то, в каком порядке разбросаны раненые вокруг корабля. Картина говорила о срочной эвакуации с судна, не потерпевшего слишком серьезных повреждений. Наши датчики не уловили ни повышенного уровня радиации, ни опасности пожара. Кроме того, все раненые имеют значительное число травм, и раны у них подозрительно похожие. Некоторые из них отбежали подальше от корабля, и все же все они попадали на песок на сравнительно небольшом от него расстоянии. Это навело меня на мысль о том, что ранения они получили либо внутри корабля, либо совсем рядом с ним.
— Местный хищник, — сказал Конвей, — который напал на них, как только они вышли из корабля — ослабшие и измученные после аварии.
Капитан покачал головой.
— На этой планете нет местных существ, которые были способны нанести такие раны. Раны в большинстве своем резаные или вызваны ампутацией конечностей. Это наводит на мысль об использовании какого‑то острого режущего инструмента. Владелец этого инструмента, вероятно, еще находится внутри корабля. Если он там, то тем, кто успел убежать, сильно повезло, но мне страшно думать о том, что мы можем найти внутри корабля. Но теперь вы должны понять, как важно, чтобы командование перешло ко мне, доктор.
Корпус Мониторов, — продолжал он, — является правоохранительным органом Федерации. У меня большое подозрение, что на борту этого корабля совершено тяжкое преступление, а я прежде всего полицейский, а потом уже водитель неотложки.
Конвей не успел ответить. В его шлемофонах прозвучал голос Мерчисон:
— Состояние обследованного мной трупа и состояние раненых, которых я успела осмотреть, не исключает такой возможности.
— Благодарю вас, мэм, — отозвался капитан. — Поэтому я хочу, чтобы медики срочно вернулись на «Ргабвар», а мы с Доддсом арестуем этого преступника. Если что‑то пойдет не так Чен и Хэслэм доставят вас в госпиталь…
— Хэслэм на связи, — прозвучал голос связиста. — Запросить помощь Корпуса?
Капитан молчал. Конвей задумался. Теперь становилось ясно, почему со звездолета выбросили аварийный маяк, а потом предприняли попытку совершить посадку. Видимо, что‑то стряслось среди членов экипажа. Видимо, нечто, что держали взаперти, вырвалось на волю — нечто страшное и злобное. Конвей не без усилий овладел своим разыгравшимся воображением.
— Мы не можем быть абсолютно уверены в том, что все это — дело рук преступника, — сказал он. — К примеру, все это могло натворить неразумное экспериментальное животное, обезумевшее от боли…
— Животные дерутся зубами и клыками, доктор, — прервал его капитан, — а не ножами.
— Этот вид нам совершенно незнаком, — возразил Конвей. — Мы ничего не знаем об этих существах, об их цивилизации, об их морали. Точно так же и они ничего не знают о наших законах.
— Незнание законов никогда не освобождало ни одно разумное существо от ответственности за совершенное преступление в отношении другого разумного существа, — нетерпеливо проговорил Флетчер. — Точно так же, как незнание закона невинной жертвой преступления не означает, что жертва не нуждается в защите.
— Я с вами совершенно согласен, — отозвался Конвей, — но я не до конца уверен в том, что было совершено преступление. До тех пор, пока я в этом не удостоверюсь, — продолжал он, — Хэслэм, о подкреплении не просите. Однако продолжайте тщательное наблюдение за территорией, и если заметите что‑либо движущееся, помимо пострадавших и нас, немедленно дайте мне знать. Очень скоро Доддс вылетит на «Ргабвар» с…
— С Нэйдрад и ранеными, — закончила за него Мерчисон и негромко, но решительно продолжила: — Ваше предположение, капитан, меня очень пугает, но пока это всего лишь предположение. Вы это сами признаете. А факты таковы, что вокруг нас — большое число раненых. Они этого пока не знают, но они находятся под зашитой законов Федерации. Независимо от того, получили ли они ранения вследствие аварии на корабле или их им нанес какой‑то психопат, они, согласно тем же законам, должны получить необходимую медицинскую помощь.
Капитан посмотрел в сторону катера, где Мерчисон занималась исследованием трупа, потом перевел взгляд на Конвея.
— Мне нечего добавить, — сказал Конвей.
Флетчер промолчал. Мерчисон закончила исследование, Доддс и Нэйдрад перенесли еще двоих раненых на катер. Он не произнес ни слова и тогда, когда стартовал катер, и тогда, когда Конвей разыскал тень под нависающей скалой, где можно было разместить оставшихся раненых, защитив их от солнца и ветра. Он не предложил Конвею помощи, когда тот занялся переноской раненых в тень, хотя работенка эта была не из легких. Все это время капитан занимался тем, что ходил посреди раненых, снимал их на видеокамеру и постоянно держался между медиками и чужим кораблем.
Капитан явно всерьез вошел в роль полицейского и защитника невинных жертв.
Система охлаждения скафандра Конвея, казалось, барахлила. Ему безумно хотелось хоть на несколько минут сбросить шлем, но тогда бы глаза ему запорошило песком.
— Давайте немного передохнем, — предложил он, когда они уложили очередного раненого рядом с его товарищами по несчастью. — Пора поговорить с Приликлой.
— Это всегда приятно, друзья Мерчисон и Конвей, — тут же откликнулся эмпат. — Правда, я, находясь на «Ргабваре», пребываю за пределами уровня вашего эмоционального излучения, но я сочувствую вам и надеюсь, что чувство волнения, которое вы испытываете в отношении пострадавших, не слишком неприятно.
— Испытываемая нами обескураженность куда сильнее, — сухо проговорил Конвей. — Но может быть, ты сумеешь помочь нам избавиться от обескураженности, обдумав имеющиеся у нас сведения, до приема первых раненых.
Конвей объяснил Приликле, что пока он испытывал сомнения относительно точности физиологической классификации пострадавших. Они четко разделялись на три отдельных, но родственных типа — ДКЛГ, ДСМГ и ДКОЖ. Наблюдаемые у них раны были двух типов — порезы и ссадины, которые могли быть получены при столкновении с какими‑то острыми предметами во время аварии, а также травматические ампутации, которые были столь частыми, что у них должна была быть еще какая‑то причина.
У всех пострадавших температура тела оказалась значительно более высокой, чем та, что обычно наблюдалась у теплокровных кислорододышащих существ, что говорило о высоком уровне обмена веществ и повышенной двигательной активности. Это предположение подтверждалось тем, что все раненые пребывали без сознания, у всех имело место тяжелое обезвоживание и потеря мышечной массы. Следовательно, энергию эти существа перерабатывали очень быстро. Кроме того, судя по всему, они обладали уникальной способностью к быстрой остановке кровотечения даже из самых тяжелых ран. То, что у них быстро затянулись порезы, было не так уж удивительно, если учесть, что эти ранки присыпал песок, а вот то, что не кровоточили места ампутации конечностей, заставляло изумиться.
— По пути в госпиталь всем раненым потребуется поддерживающая терапия, направленная на борьбу с обезвоживанием и понижением питания тканей, — продолжал Конвей. — Мерчисон уже выяснила, какие питательные растворы подойдут для их системы обмена веществ. Можешь также заняться наложением швов на раны. Если нагрузка окажется для тебя непосильной — а я предполагаю, что так и будет, — можешь оставить при себе Нэйдрад, пусть к нам следующим рейсом отправится только пилот с носилками, а отсюда с новой партией раненых отправится Мерчисон. Тогда она останется с тобой, а Нэйдрад спустится за последней партией.
Эмпат, помедлив пару мгновений, сказал:
— Я все понимаю, друг Конвей. Но учел ли ты тот факт, что при предложенной тобою тактике трое медиков будут длительное время находиться на «Ргабваре», а внизу, где срочная медицинская помощь нужна сильнее всего, — только ты один? Я уверен, что с помощью друзей Хэслэма и Чена я и один справлюсь с этими пациентами.
Вполне вероятно, что Приликла действительно справился бы с ранеными, если бы те продолжали оставаться без сознания. Но если бы они вдруг резко пришли в себя и испугались незнакомой обстановки и крупного насекомообразного медика, что тогда? Конвей мысленно содрогнулся, представив, какая опасность могла грозить хрупкому эмпату. Но он не успел ничего сказать. Приликла продолжал:
— Как я уже говорил, я нахожусь за пределами уровня вашего эмоцинального излучения. Однако на основании продолжительного контакта с вами обоими я знаю о силе эмоциональной связи между тобой и другом Мерчисон. Наверняка твои эмоции заставляют тебя желать, чтобы она отправилась на корабль, поскольку не исключено, что по планете разгуливает какое‑то чрезвычайно опасное существо. Но быть может, другу Мерчисон было бы спокойнее, если бы она осталась внизу вместе с тобой?
Мерчисон оторвалась от очередного раненого и подняла голову.
— Ты действительно так думал?
— Нет, — ответил Конвей.
Мерчисон рассмеялась и сказала:
— Все слышал, Приликла? У этого человека напрочь отсутствует забота о женщине. Мне бы надо было выйти замуж за кого‑нибудь вроде тебя.
— Я чрезвычайно польщен, друг Мерчисон, — отозвался эмпат, — но у тебя, к сожалению, всего две ноги.
Капитан Флетчер неодобрительно кашлянул, услышав эти фривольности, но ничего не сказал. Наверняка он понимал, что все это говорится ради того, чтобы хоть немного сбросить напряжение.
— Хорошо, — проговорил Конвей. — Патофизиолог Мерчисон со всеми своими ногами — уж сколько есть — останется здесь, на Трудгиле. Доктор Приликла, с вами будет работать Нэйдрад, поскольку от нее наверняка будет больше пользы в деле размещения раненых и оказания им первой помощи, чем от бортинженера и связиста. Хэслэм или Доддс могут вернуться к нам с носилками и оборудованием — каким именно, определим позже. Есть вопросы?
— Вопросов нет, друг Конвей, — ответил Приликла. — Прибыл катер.
Мерчисон и Конвей снова занялись ранеными. Капитан обследовал корпус потерпевшего крушение звездолета. Врачи слышали, как он постукивает по обшивке. До них доносился и характерный скрежет, издаваемый магнитными звуковыми датчиками, перемещаемыми по металлу. Ветер все время менял направление, поэтому защитить перенесенных в тень раненых от песка было просто невозможно.
Хэслэм с борта «Ргабвара» сообщил о том, что территория проведения спасательной операции попала в зону небольшой песчаной бури, которая, по его подсчетам, должна была утихнуть еще до прибытия катера, а катер должен был прибыть через полчаса. Он также радостно сообщил о том, что поблизости не замечено никаких движущихся объектов, кроме вырванных ветром с корнем кустов, которые бы непременно проиграли хромым черепахам в скоростной гонке.
В тень уже были перенесены все раненые, за исключением троих. Конвей занялся их переноской, а Мерчисон принялась оборачивать остальных в полиэтилен, чтобы защитить их от ветра и песка. Под пленку она предварительно подсовывала баллончики с кислородом, из которых дозированно выделялся газ, необходимый для дыхания раненых. Медики, предварительно посовещавшись, решили, что пребывание в таких самодельных кислородных палатках раненым не повредит: чистый кислород должен был снизить степень дыхательной недостаточности, к тому же этот газ помогал заживлению ран. И все же при работе с незнакомыми формами жизни никогда нельзя было ни в чем быть уверенным до конца. Во всяком случае, пока никто из раненых в сознание не пришел.
— Честно говоря, мне не нравится то, что они все без сознания, — призналась Мерчисон, когда они вместе с Конвеем несли в тень крупное существо, классифицированное ими как ДКОЖ. — Не такие уж у них тяжелые раны. А не может ли быть, что они в спячке?
— На мой взгляд, они впали в бессознательное состояние внезапно, — с сомнением отозвался Конвей. — Судя по тому, что говорит капитан, несчастье случилось с ними в процессе пилотирования корабля. В спячку обычно впадают в каком‑нибудь безопасном месте, когда не грозит беда.
— Я подумала о непроизвольной форме спячки, — объяснила Мерчисон. — Может быть, это состояние вызвано полученными травмами и помогает им остаться в живых до прихода помощи. Что это было такое?
«Это» было громким скрежетом, донесшимся со стороны лежавшего на боку звездолета. Звук длился всего секунду, затем последовала короткая пауза, и он послышался вновь. В шлемофонах медики слышали только тяжелое дыхание. Следовательно, звук исходил от Флетчера.
— Капитан, — спросила Мерчисон. — С вами все в порядке?
— Все нормально, мэм, — тут же отозвался Флетчер. — Я, похоже, обнаружил вход в грузовой отсек. Это не люк, а просто герметично закрывающаяся дверь. Когда корабль перевернулся на бок, дверь открылась, но ее заклинило и засыпало песком. Я расчистил песок, теперь дверь свободно открывается, только петли перекручены — ну, вы, наверное, слышали, как они скрипят. Двое членов экипажа пытались воспользоваться этой узкой дверью, но не смогли в нее протиснуться. Один из них покрупнее, а второй — среднего размера, у обоих оторваны конечности, оба не движутся. Принести их к вам?
— Лучше я сначала их осмотрю, — ответил Конвей. — Дайте мне несколько минут, сейчас я к вам подойду.
Когда они с Конвеем укладывали последнего раненого под полиэтиленовую пленку, Мэрчисон поинтересовалась:
— Удалось ли вам обнаружить следы преступника, капитан?
— Никаких, мэм, кроме этих двоих раненых, — отозвался Флетчер. — Мои датчики не улавливают никаких передвижений живых существ внутри корабля. Слышатся только очень негромкие беспорядочные звуки — скорее всего это падают обломки. Я почти уверен в том, что преступник где‑то за пределами корабля.
— В таком случае, — сказала Мерчисон, выразительно взглянув на Конвея, — я пойду с тобой.
Ветер утих, песок улегся. Конвей и Мерчисон ясно разглядели черное прямоугольное отверстие в обшивке корабля, откуда им махал рукой капитан. На самом деле в обшивке зияло множество отверстий, так что без помощи Флетчера врачи вряд ли бы догадались, в какое именно им следует забраться. Со стороны казалось, что корабль того и гляди развалится на части, но когда Мерчисон и Конвей забрались внутрь, выпрямились и включили фонарики на шлемах, они увидели, что внутри никаких особых повреждений не наблюдается.
— Но как же выбрались наружу остальные? — спросил Конвей. Он опустился на колени и принялся обследовать сканером более крупного из двоих инопланетян. Одна из его главных конечностей была оторвана, но остальные раны оказались поверхностными.
— Для входа и выхода экипажа имеется большой люк наверху, ближе к носу, — объяснил Флетчер. — По крайней мере он оказался наверху после того, как корабль перевернулся. Видимо, члены экипажа выскочили наружу и съехали вниз по обшивке корпуса или побежали по корпусу до кормы, а оттуда спрыгнули на землю. Этим двоим просто не повезло.
— Одному из них очень не повезло, — сообщила Мерчисон. — ДКОЖ мертв. Раны у него не такие тяжелые, как у других, которых я обследовала, но его легкие, судя по данным моего анализатора, повреждены каким‑то ядовитым газом. А что с твоим ДСМГ?
— Он жив, — ответил Конвей. — Общее состояние тяжелое, легкие также поражены. Может быть, просто эти существа более выносливы, чем те, что относятся к другим двум видам.
— Кто же они такие, эти ДКОЖ? — задумчиво проговорила Мерчисон. — Разумны ли они? Вот более мелкие ДКЛГ и ДСМГ почти наверняка разумны. Их конечности заканчиваются специализированными манипуляторами, причем у ДКЛГ — шесть рук и ни одной ноги. А вот у ДКОЖ — четыре ноги и две передние когтистые лапы, а все прочее, грубо говоря, — зубы и система желудков.
— Которые пусты, — уточнил Конвей. — Между прочим, желудки оказались пусты у всех ДКОЖ, которых мне довелось обследовать.
— И у тех, которых обследовала я, — подхватила Мерчисон. Пару мгновений они с Конвеем молча смотрели друг на друга, потом Конвей проговорил:
— Капитан.
Флетчер возился у двери, которая, судя по всему, вела внутрь отсека. Дверь была расположена у него над головой, но на самом деле была, конечно, прорезана в стене — просто корабль лежал на боку. Послышался громкий щелчок, дверь распахнулась. Капитан довольно хмыкнул и подошел к медикам.
— Слушаю вас, доктор.
Конвей кашлянул и сказал:
— Капитан, у нас тут родилась идея насчет вашего преступника. Мы полагаем, что причиной, из‑за которой члены экипажа подали сигнал бедствия, был голод. У всех обследованных нами существ желудки оказались пустыми. Очень может быть, что преступником является член экипажа, который превратился в каннибала.
Флетчер не успел ничего ответить. В шлемофонах послышался голос Приликлы.
— Друг Конвей, — сказал эмпат. — Я пока осмотрел не всех присланных вами раненых, но у тех, кого я успел обследовать, действительно наблюдаются симптомы обезвоживания и похудания, характерные для жажды и голода. Однако состояние их не смертельно. Ваш гипотетический преступник, видимо, атаковал остальных членов экипажа еще до того, как дефицит питания стал критическим. Это существо было голодно, но не умирало от голода. Вы уверены, что мы ведем речь о разумном существе?
— Нет, — ответил Конвей. — Но если оно находится в числе раненых, которых мы осматривали первыми, мы могли его пропустить, потому что тогда мы больше интересовались ранами, чем содержимым желудков. Если это так, то искомый преступник сейчас запросто может находиться на борту «Ргабвара». Так что, если тебе попадется раненый с набитым пузом, попроси Хэслэма и Чена немедленно связать его. У капитана к нему профессиональный интерес.
— Это точно, — мрачно буркнул Флетчер и собрался было что‑то добавить, но тут вмешался Хэслэм, заменивший Доддса за штурвалом катера, и сообщил, что катер приземлится через шесть минут и что ему понадобится помощь в выгрузке носилок.
Носилки заполнили ранеными, еще нескольких из них разместили в креслах по двое. Получилось, что этим рейсом Хэслэм смог забрать более половины оставшихся пострадавших. Тень под скалой стала длиннее, но воздух был еще теплым, небо оставалось ясным, ветер не поднимался. Мерчисон заявила, что предпочла бы еще задержаться на планете и посвятить время до следующего прилета катера исследованию трупа того ДКОЖ, что остался внутри корабля. Уцелевшего ДКМГ отправили с Хэслэмом.
С самого начала было ясно, что Флетчер не испытывает жгучего желания наблюдать за вскрытием, а когда Мерчисон сказала ему, что им с Конвеем вполне хватит света от фонариков на их шлемах, капитан быстро ушел и стал пробираться к почти вертикально расположенной палубе. Через пятнадцать минут он сообщил, что обнаружил в отсеке грузы — именно грузы, а не продовольственные припасы. Затем он сказал, что намерен выбраться в коридор за отсеком, чтобы осмотреть его и поискать раненых.
— Вам обязательно нужно заниматься этим сейчас, капитан? — озабоченно поинтересовалась Мерчисон и посмотрела вверх. Конвей тоже поднял голову и взглянул на капитана, стоявшего у края дверного проема — вернее, не столько на капитана, как на его ремень, к которому была приторочена кобура с бластером.
— А знаете, капитан, — сказал он негромко, — вы ведь носите на ремне оружие с самого первого вылета «Ргабвара», а я до сих пор как‑то не обращал на это внимания. Бластер был для меня неотъемлемой частью вашей форменной одежды, как фуражка или погоны. А теперь он почему‑то кажется мне еще более подозрительным, чем ваш ранец.
Флетчеру стало неловко.
— Нас всегда учили тому, что психологический эффект демонстрации оружия минимален для законопослушных существ, однако этот эффект пропорционально усиливается в зависимости от степени вины у преступников. Однако воздействие моего оружия до сих пор было действительно чисто психологическим, пока Хэслэм не доставил мне заряды с последним рейсом катера. — Он оправдывающимся тоном добавил: — Заряжать оружие на борту корабля‑неотложки никакой необходимости нет — ведь у меня и в мыслях не было, что этот наш рейс превратится в полицейскую операцию.
Мерчисон негромко рассмеялась и возобновила работу. Конвей присоединился к ней. Перед тем как уйти, капитан сказал:
— Пробыть тут долго мы не сможем, но я обязан предоставить начальству как можно более полный отчет о происшествии. Мы обнаружили существ нового для Федерации вида, незнакомую космическую технику, и то, с какой целью куда‑то следовал этот корабль, может быть как‑то связано со случившимся. Кем был наш преступник? Какой‑то важной персоной? Пленником? Неразумным животным? Если же он был разумным существом, то, может быть, его удерживали в заключении, а если да, то почему? Не явилось ли плачевное состояние членов экипажа дополнительным, усугубляющим положение дел фактором? Понимаю, трудно отмахнуться от идеи каннибализма, но все‑таки, пока мы не узнаем всех фактов…
Он умолк и стал обследовать датчиком палубу. Через несколько секунд он заговорил снова:
— Кроме нас с вами, ничего движущегося внутри корабля нет. Я оставил наружную дверь приоткрытой всего на несколько дюймов. Если кто‑то попытается проникнуть в корабль снаружи, вы это сразу услышите — либо сам зверь вас об этом оповестит, либо сработает система сигнализации на «Ргабваре». В любом случае я успею быстро к вам вернуться, так что вам ни о чем волноваться не стоит.
Медики продолжили вскрытие, а капитан оповещал о каждом своем шаге — он передавал Доддсу видеоотчет о своем странствии по чужому звездолету и сопровождал отчет словесным комментарием. Флетчер сообщил, что коридор, в который он выбрался из грузового отсека, по людским меркам очень тесный. Продвигаться по коридору ему пришлось на четвереньках, и развернуться для того, чтобы вернуться обратно, он мог, только добравшись до развилки. Вдоль стен коридора тянулись пучки кабелей и трубы гидравлической системы. Пол и потолок были оборудованы противоударными панелями, что говорило о том, что системы искусственной гравитации на корабле нет.
За тем отсеком, где сейчас работали медики, располагался еще один грузовой, а за ним капитан обнаружил помещение, в котором находились генераторы гипердрайва. Люк, за которым находился реактор и реактивные двигатели, был задраен, но, судя по показателям датчика, энергия была полностью отключена. Вероятно, в конструкции корабля была предусмотрена система автоматического отключения энергии, и она сработала в момент неудачной посадки. Однако в одном из энергетических кабелей, идущих вдоль коридора, капитан обнаружил остаточный заряд энергии — видимо, это было связано с включением системы аварийного освещения. Затем капитан сообщил о том, что вроде бы обнаружил электрический выключатель.
Как выяснилось несколько секунд спустя, это действительно оказался электрический выключатель — неожиданно в отсеке коридора, где находился Флетчер, вспыхнул свет. Сначала он показался ему слишком ярким, но вскоре его глаза привыкли к свету. Капитан продолжил свое странствие по кораблю. Конвей и Мерчисон услышали у себя над головами его шаги. Вдруг зажглись потолочные светильники, расположенные сбоку от них. Конвей выключил ставший ненужным фонарик на шлеме.
— Спасибо, капитан, — сказал он и продолжил обсуждение результатов вскрытия с Мерчисон: — Внутри черепной коробки хватает места для того, чтобы там мог разместиться объемистый головной мозг, но мозг не занимает всего объема черепной коробки. Не могу себе представить, чтобы эта четвероногая зверюга с двумя передними лапами, оборудованными только когтями, могла бы пользоваться какими‑то орудиями. Вряд ли перед нами член экипажа. И зубы у этого создания не слишком страшные. Во всяком случае, они не похожи на зубы хищника. Быть может, в далеком прошлом эти зубы и служили устрашающим естественным оружием, но теперь они так не выглядят.
Мерчисон кивнула.
— Желудок этого существа слишком велик по сравнению с массой тела, — сказала она. — Тем не менее мы не наблюдаем у него ни жировой клетчатки, ни избыточной мышечной массы, что свидетельствовало бы о том, что перед нами животное, выращиваемое в целях его последующего поедания. Желудок этого существа напоминает желудки земных жвачных животных. Вообще вся его пищеварительная система выглядит довольно‑таки странно, но для того чтобы сделать окончательные выводы о том, как она функционирует, мне нужно было бы проследить за циклом от начала до конца — от момента потребления пищи до момента дефекации. Здесь я этого сделать не могу. Интересно было бы узнать, чем питались эти создания, пока у них не кончилась еда.
— Я прохожу по какому‑то кладовому помещению, — сообщил капитан Флетчер. — Тут стоят большие ящики, между которыми имеются проходы. Ящики наполнены контейнерами различных цветов и размеров. Сверху на контейнерах имеются воронкообразные раструбы. Есть здесь также мусорные бачки, наполненные пустыми контейнерами. Часть пустых и полных баллонов валяется в коридоре.
— Если можете, возьмите для меня пробы из пустого и полного баллона, — торопливо попросила Мерчисон.
— Хорошо, мэм, — отозвался капитан. — Учитывая то, как исхудали ваши пациенты, скорее всего в баллонах краска или растворитель, а не еда. Но ясно, что вам, как и мне, нужно исключить все возможные варианты. Я двигаюсь к следующему… О!
Конвей только открыл рот, чтобы спросить, что случилось, но капитан опередил его.
— Я включил свет в этом отсеке и обнаружил еще двоих пострадавших, — сказал он. — Один из них среднего размера — из тех, что вы именуете ДКМГ. Он раздавлен насмерть крупным обломком. Второй — маленький, ДКЛГ, у него оторвана одна конечность, он неподвижен. Я нахожусь в той части корабля, где обшивку прокололо острой скалой в то время, когда он перевернулся.
Здесь наблюдаются сильные разрушения, — продолжал Флетчер. — Повсюду валяются оторванные настенные и потолочные панели. Вижу также два больших цилиндра, укрепленных на стене, — по всей вероятности, это резервуары гидравлической активаторной системы. Оба цилиндра разбиты, соединяющие их трубы повреждены, вокруг цилиндров — облачко газа. Видимо, испаряется их содержимое.
Коридор впереди частично заблокирован обломками, — продолжал свой рассказ Флетчер. — Я мог бы разобрать завал, но тогда я подниму шум, а мне не хотелось бы…
— Капитан, — прервал его Конвей, — не могли бы вы перенести к нам ДКЛГ и доставить пробу гидравлической жидкости вместе с остальными пробами как можно скорее?
Флетчер явно был не слишком доволен тем, что его просят прервать исследование корабля. Однако он коротко отозвался:
— Через десять минут все будет доставлено ко входу в ваш отсек, доктор.
Капитан доставил медикам пострадавшего и пробы и успел снова дойти до середины корабля, но тут его разведывательный поход прервали снова. На этот раз это был лейтенант Доддс.
— Катер готов к вылету, сэр, — сообщил астронавигатор. Голос его прозвучал как‑то неуверенно. — Боюсь, — продолжал он, — времени до заката осталось только для одного рейса, поэтому, быть может, докторам лучше решить, каких раненых отправить на «Ргабвар», а каких оставить до завтрашнего утра? При том, что на борту катера будете Хэслэм и вы трое, забрать удастся только половину раненых — и даже меньше, если вы захватите свое портативное оборудование.
— Я не брошу здесь раненых без присмотра, — решительно объявил Конвей. — Им не выжить, когда упадет температура и поднимется песчаная буря!
— Может быть, все не так страшно, — задумчиво проговорила Мерчисон. — Если уж придется оставить здесь часть раненых — а выбора у нас, похоже, нет, мы могли бы присыпать их песком. Температура тела у этих существ высокая, песок — отличный изолятор, запасом кислорода мы их уже обеспечили.
— Слыхал я про докторов, которые стремились закопать свои ошибки в землю… — начал было Конвей, но тут снова вмешался Доддс.
— Я прошу прощения, мэм, — обратился он к Мерчисон, — но тут есть одна проблема. Дело в том, что к кораблю приближаются четыре странных пятна с рваными краями, про которые я уже упоминал раньше. Они движутся медленно, но возле корабля будут около полуночи. Пятна эти представляют собой скопища всеядных колючих кустов. Жертву свою они медленно окружают со всех сторон, и тогда ей не остается ничего другого, как биться об их острые шипы. Шипы выделяют яд, который либо парализует, либо сразу убивает жертву, независимо от ее размеров и числа царапин. Когда жертва обездвижена, колючие кусты запускают в ее тело свои корни и высасывают оттуда все питательные вещества. Так что я не думаю, — резюмировал он, — что ваши засыпанные песком раненые дотянут до утра.
Мерчисон совсем не по‑дамски выругалась, а Конвей сказал:
— Мы могли бы перенесли их в этот отсек и закрыть дверь. Нам потребуются обогреватели и медицинский монитор, и… нет, мне все равно не нравится мысль о том, что мы оставим их без присмотра.
— Да, тут есть о чем подумать, доктор, — вступил в разговор капитан. — Вашим раненым нужен не только присмотр, но и защита. Доддс, сколько вы можете потянуть с вылетом?
— Полчаса, сэр, — ответил астронавигатор. — Тогда у меня будет еще полчаса на полет и меньше часа на то, чтобы произвести погрузку и переноску в корабль остальных раненых. Если катер через два с половиной часа не стартует с поверхности Трудгиля, начнется песчаная буря, и тогда взлететь будет очень трудно.
— Хорошо, — ответил Флетчер. — За полчаса мы примем решение. До этого времени не стартуйте.
Однако долгого обсуждения не последовало, и решение было принято Флетчером, невзирая на то, что Конвей и Мерчисон могли много чего сказать против. Флетчер утверждал, что двое медиков сделали все от них зависящее, и теперь за ранеными нужно было только наблюдать. Он заявил, что с этим он справится и сам, а в том случае, если на раненых кто‑то вздумает напасть, он сумеет их защитить.
Капитан был уверен в том, что преступник, нанесший пострадавшим ранения, находится не на корабле, но может вернуться сюда, чтобы спрятаться от холода и песчаной бури — а может быть, для того, чтобы избежать встречи с приближающимися зарослями хищных кустарников. Он добавил, что медикам сейчас лучше находиться на «Ргабваре» и заняться оказанием квалифицированной помощи тем раненым, которых туда уже переправили.
— Капитан, — сердито сказал Конвей, неспособный выдвинуть никаких иных аргументов, — на месте проведения спасательной операции командую я.
— Так почему бы тогда вам не подойти к командованию со всей ответственностью, доктор? — парировал Флетчер.
— Капитан, — поспешно вмешалась Мерчисон, желая предотвратить спор, из‑за которого еще на несколько недель могла осложниться атмосфера на борту неотложки, — тот ДКЛГ, которого вы нам доставили, не так сильно ранен по сравнению с остальными, но боюсь, он пострадал от отравления. У него наблюдается тяжелое воспаление дыхательных путей и сильнейшее поражение легких, напоминающее то, что мы видели у первого из пострадавших, обнаруженных вами в этом отсеке. В обоих легких обнаруживаются следы вещества, пробу которого вы взяли из гидравлического резервуара. Это смертельно опасное вещество, капитан, так что не вздумайте снимать шлем где‑нибудь поблизости от места его утечки.
— Благодарю, мэм, не буду, — сдержанно отозвался Флетчер и продолжал: — Доддс, как вы видите, впереди меня коридор сплющен почти в лепешку. Члены экипажа могли пробраться через этот завал, но мне придется поработать резаком, чтобы…
Конвей отключил радиосвязь и прижал свой шлем к шлему Мерчисон, чтобы поговорить с ней тайком.
— На чьей ты стороне? — гневно вопросил он.
Она усмехнулась, но ответить не успела. В шлемофонах послышался робкий голосок Приликлы. Эмпат тоже пытался смягчить накалившуюся обстановку и успокоить источник потенциально неприятного эмоционального излучения.
— Друг Конвей, — сказал он. — Аргументы, приводимые другом Флетчером, убедительны, и лично я бы только приветствовал возвращение вас с другом Мерчисон на «Ргабвар», хотя мы с другом Нэйдрад тут вполне удовлетворительно справляемся с пациентами. Все они в стабильном состоянии, за исключением троих ДКЛГ, у которых немного понизилась температура тела.
— Усиливается шок, ты так думаешь? — спросил Конвей.
— Нет, друг Конвей, — ответил Приликла. — В их общем состоянии наблюдается небольшое улучшение.
— Эмоциональное излучение?
— На уровне сознания ничего не улавливается, друг Конвей, — отозвался эмпат, — но я ощущаю бессознательные всплески отчаяния и нужды.
— Они все голодны, — сухо проговорил Конвей, — кроме одного.
— Мысль об этом существе мне тоже не слишком приятна, — продолжал Приликла, — но вернемся к состоянию пациентов. Повреждение и воспаление легких, отмеченное другом Мерчисон, меньшей степени тяжести, наблюдается и у других раненых, и причина его совершенно верно отнесена ею на счет вещества, вытекшего из поврежденного резервуара. Но вероятно, результаты обследования раненых на Трудгиле, где у вас с собой только портативное оборудование, не отличающееся высокой точностью…
— Приликла, — нетерпеливо перебил его Конвей, — ты явно имеешь в виду, что мы с Мерчисон просто‑напросто упустили из виду важные медицинские сведения, но ты слишком тактичен для того, чтобы сказать об этом прямо и нас не обидеть. Однако сильное нетерпение и любопытство — тоже не самые приятные эмоции, поэтому просто расскажи нам, коллега, что ты там обнаружил.
— Прошу прощения, друг Конвей, — смущенно отозвался эмпат. — Дело в том, что у раненых воспалены не только дыхательные пути, но и пищеварительный тракт. Воспаление пищеварительных органов не слишком сильное, но оно в одинаковой степени тяжести наблюдается у всех пострадавших, независимо от типа их физиологической классификации. И я размышлял над тем, не могло ли на корабле с ними случиться что‑то такое, что могло бы стать причиной этого состояния.
Озадачивают меня и ампутационные раны, — продолжал Приликла. — Пока я занимался наложением швов на резаные раны и их стерилизацией. Ни одна из этих ран не оказалась слишком глубокой, жизненно важные органы ни у кого из пострадавших не задеты. Но ампутационные культи я только покрыл стерильными повязками, на тот случай, если вдруг появится возможность пересадки конечностей. Не обнаружили ли вы, случайно, оторванных конечностей? Не думали ли о том, какой формы, размеров могут быть эти недостающие конечности и какова их физиологическая роль?
Из глубины корабля послышался стук, скрежет металла и тяжелое дыхание капитана Флетчера, занятого расчисткой завала. Когда снова стало тихо, Мерчисон ответила Приликле:
— Да, коллега, я думала об этом. К ампутационным культям у существ всех трех типов подходят довольно сложные соединения нервов, а у самых крупных, ДКОЖ, я обнаружила еще и какую‑то трубчатую структуру, назначение которой мне пока не вполне ясно, но очевидно, что эта структура как‑то связана с очень сложной системой верхних отделов пищеварительного тракта. Однако, принимая во внимание тот факт, что эти конечности или органы у мелких и средних существ расположены у нижнего основания позвоночника, а у более крупных — посередине живота, могу высказать единственное предположение: вероятно, тот злоумышленник, что напал на этих несчастных, мог счесть эти части их тела съедобными, поскольку больше он у них ничего не откусил. Относительно формы и размера этих отсутствующих органов у меня пока представления нет, но подозреваю, что это могли быть либо хвосты, либо половые органы, либо молочные железы…
— Прошу прощения за то, что прерываю ваш консилиум, мэм, — вмешался Флетчер. По его тону чувствовалось, что он очень рад прервать консилиум именно сейчас, пока разговоры медиков не зашли дальше. Он быстро добавил: — Доктор Конвей, я обнаружил еще одного ДКМГ. Он лежит на полу, не двигается, но, похоже, не ранен. Я подумал: быть может, вы захотите осмотреть его здесь, на месте?
— Иду, — не раздумывая, ответил Конвей.
Он выбрался из отсека и пополз на четвереньках в ту сторону, где находился капитан. Флетчер продолжал описывать все, что попадалось ему на пути. Расчистив себе дорогу, он обнаружил кубрик. Кубрик был устроен типично для корабля, где отсутствовала система искусственной гравитации. Здесь стояли ряды двухъярусных коек, в которые члены экипажа забирались поспать в условиях невесомости. Койки были оборудованы амортизаторами.
Капитан сказал, что койки он видит трех разных размеров, следовательно, все существа — ДКЛГ, ДКМГ и ДКОЖ — являются членами экипажа, и даже крупные ДКОЖ — все‑таки скорее всего не являются лабораторными животными. Судя по размеру и числу коек, ДКОЖ на корабле было втрое меньше, чем существ остальных двух типов.
Капитан быстро сосчитал койки. Их оказалось тридцать. Это число согласовывалось с тем числом раненых, которых медики обнаружили возле корабля и внутри него. Это означало, что искомый преступник почти наверняка не принадлежит ни к одному из трех видов.
Трудно было сказать, что происходило в кубрике. Флетчер пояснил, что здесь многое попадало со стен, когда корабль перевернулся на бок. Между тем треть коек была аккуратно прибрана, а две трети выглядели так, словно с них поспешно вскочили. Можно было не сомневаться, что заправленные койки принадлежали членам экипажа, находящимся на вахте, однако капитану показалось странным то, что все прочие члены экипажа, свободные от вахты, спали. По крайней мере половина из них по идее должна была бы находиться на рекреационной палубе. Но с другой стороны, отметил Флетчер, такая картина вполне могла наблюдаться при перегрузках во время совершения посадки.
Капитан выбрался из кубрика как раз тогда, когда со входом в него поравнялся Конвей.
— Пострадавший в кубрике, доктор, рядом с переборкой, между койками для ДКМГ. Позовите меня, если вам потребуется помощь.
С этими словами он развернулся и пополз дальше по коридору, но далеко не продвинулся: как только Конвей подобрался к пострадавшему, он услышал шипение газового резака и тяжелое дыхание капитана.
За несколько минут Конвей разобрался с тем, что случилось. Две из ножек койки подломились при ударе — конструкция коек была рассчитана на вертикальные силы G, а не на горизонтальные, и ДКМГ, лежавшего на койке, отбросило к стене, которая неожиданно приобрела горизонтальное положение. ДКМГ ударился о стену головой, место ушиба кровило, но кости черепа были целы. Раненый потерял сознание, а потом в легкие его проник ядовитый газ из разбитого резервуара.
«Этому не повезло вдвойне», — подумал Конвей. Он осторожно вытащил ДКМГ из‑под придавившей его койки и более внимательно осмотрел. У этого существа, как и у всех остальных, имелась типичная ампутационная рана у основания позвоночника. Конвею стало не по себе при мысли о том, что преступник побывал в кубрике и напал даже на этого ДКМГ, который лежал на койке. Что же это было за существо? Почему‑то Конвей решил, что существо это скорее мелкое, нежели крупное. Злобное. И проворное. Он быстро обвел взглядом кубрик и продолжил осмотр трупа.
— Странно, — сказал он вслух. — У этого ДКМГ в желудке есть небольшое количество непереваренной пищи.
— Ничего странного, — негромко отозвалась Мерчисон. — Пробы из баллонов представляют собой питательную смесь. Это разбавленный жидкостью порошок и какой‑то волокнистый материал. И то, и другое — калорийное питание, пригодное для всех трех типов существ. Что же стало причиной каннибализма? И с какой стати они все так оголодали? В кладовой полным‑полно еды!
— Ты уверена?.. — начал было Конвей, но тут в его наушниках послышался голос, настолько искаженный, что он не сразу понял, кто говорит.
— А это что за тварь?
— Капитан? — не слишком уверенно спросил Конвей.
— Да, доктор, — отозвался капитан. На этот раз его голос все же можно было узнать.
— Вы… вы нашли преступника?
— Нет, доктор, — хрипло ответил Флетчер. — Еще одну жертву. Определенно, это еще одна жертва…
— Она движется, сэр! — послышался взволнованный голос Доддса.
— Доктор, — сказал капитан, — пожалуйста, пробирайтесь ко мне, скорее. И вы тоже, мэм.
Флетчер стоял на четвереньках за входом в помещение, которое, судя по всему, было отсеком управления корабля, и, работая лазерным резаком, пытался пробиться сквозь завал. Обломки занимали все пространство от пола до потолка. Через открытый люк сверху проникал свет, и Конвей увидел, что в отсеке царит сущий хаос. Все, что было смонтировано на потолке, оборвалось и упало вниз, трубы были перекручены и порваны, повсюду торчали искореженные скобы.
Кресла, стоявшие возле пульта управления, были прикручены к полу и остались на месте, но они были пусты. Все, кроме одного. Это кресло было самым большим, оно представляло собой глубокую чашу, а возле него полукругом стояли остальные кресла. В нем кто‑то сидел.
Конвей начал пробираться к этому креслу. Увы, под коленом у него что‑то провалилось, и острый край сломанной трубы врезался ему в бок. Хорошо еще, что скафандр остался цел.
— Осторожнее! — буркнул Флетчер. — Нам тут вовсе ни к чему еще один раненый.
— Вы мне голову не откусите ненароком, очень вас прошу, капитан, — отшутился Конвей и нервно засмеялся, поскольку шутка вышла не слишком веселой.
Конвей пополз следом за капитаном в сторону пульта управления, думая о том, как же выбирались отсюда несчастные пострадавшие. Мало того, что все коридоры были завалены обломками, так еще и ядовитый газ распространялся с ужасающей скоростью. Правда, все члены экипажа были меньше людей размерами, но все равно они должны были сильно пораниться, пробираясь через завалы. Они и поранились. Все, за исключением того ДКМГ, который скончался в кубрике, и того существа, что сейчас пребывало в кресле пилота.
— Осторожнее, доктор, — предупредил Флетчер.
Теория, начавшая было принимать очертания, мгновенно испарилась. Конвей раздраженно отозвался:
— Что он сможет сделать со мной, кроме как на меня посмотреть и пошевелить конечностями?
В кресле сидело нечто, совершенно не похожее ни на одно из существ, которых медики видели ранее. Существо представляло собой огромную мясистую удлиненную грушу, по массе вчетверо превышающую взрослого человека. Кверху груша сужалась, а поверх нее была нахлобучена здоровенная круглая голова на толстенной шее. Выгнув шею, странное существо двумя большими, широко расставленными глазами смотрело на спасателей. Конвей насчитал семь полуоборванных конечностей, которые едва шевелились. Странное создание было перетянуто ремнями безопасности, так что, вполне возможно, конечностей у него было больше, просто не все они были видны.
Конвей оперся о пульт управления и вытащил сканер, но к обследованию пострадавшего не приступал до тех пор, пока до него не добралась Мерчисон. Тогда Конвей решительно заявил:
— Мы должны остаться с этим раненым на ночь, капитан. Прошу вас, дайте лейтенанту Хэслэму распоряжение эвакуировать всех остальных раненых следующим рейсом и доставить носилки, с которых должно быть убрано все лишнее оборудование — так, чтобы они вместили этого нового раненого. Нам также понадобятся свежие баллоны с воздухом для себя и с кислородом для раненого, обогреватели, подъемное оборудование и крепежные ремни, и все прочее, что, на наш взгляд, нам здесь не помешает.
Капитан довольно долго молчал, затем изрек:
— Хэслэм, вы слышали, что сказал доктор.
Пока врачи обследовали новую жертву крушения корабля, Флетчер молчал — лишь изредка предупреждал медиков о том, что может упасть очередной обломок. Он сам сообразил, что нужно расчистить дорогу от кресла до люка, чтобы можно было внести в отсек носилки, а затем вынести их наружу. Предстояла трудная и долгая работа почти на всю ночь. Вдобавок капитану нужно было действовать осторожно, чтобы обломки не задели Мерчисон, Конвея и их пациента.
— Я не стану пытаться классифицировать это существо, — заявил Конвей час спустя, делясь результатами осмотра с Приликлой. — У него имеются — вернее, имелись — десять конечностей по бокам, судя по культям — различной толщины. Еще одна ампутационная культя расположена снизу, на животе, она намного толще остальных. Назначение этих отсутствующих конечностей, число и тип манипуляторных и опорных их разновидностей неизвестно.
Мозг крупный, хорошо развитый, — продолжал он, время от времени искоса поглядывая на Мерчисон, — имеет отдельную небольшую долю с высоким содержанием минералов в клеточной структуре, что позволяет высказать предположение о том, что данное существо подпадает под классификацию «В»…
— То есть перед вами — телепат, способный читать мысли существ разных видов? — спросил Приликла.
— Я бы так не сказал, — возразил Конвей. — Скорее у него имеет место телепатия, характерная только для существ этого же вида, либо обычная эмпатия. Такой вывод я делаю на основании того, что у пациента хорошо развиты ушные раковины, а его рот, несмотря на то что он невелик и лишен зубов, способен произносить членораздельные звуки. Существо, умеющее разговаривать и слушать, не может быть универсальным телепатом, иначе ему ни к чему была бы разговорная речь. Однако это существо не выразило волнения, увидев нас. Это может означать, что оно догадалось или почувствовало, что у нас добрые намерения.
Что касается дыхательных путей и легких — продолжал Конвей, — как видишь, здесь присутствует уже знакомое нам воспаление, но легкие при этом поражены минимально. Мы предполагаем, что в то время, когда начал распространяться токсичный газ, это существо, имеющее легкие значительного объема, сумело задержать дыхание. Должен заметить, что его система пищеварения нас озадачивает. Пищевод у него на редкость узок, в нескольких местах поврежден. Он не имеет зубов, чтобы пережевывать пищу, и трудно понять, как…
Конвей умолк, а мысли его бешено метались. Мерчисон принялась ругать себя на все лады, поскольку она раньше тоже не заметила того, что теперь заметил Конвей. Приликла поинтересовался:
— Вы думаете о том же, о чем думаю я, друзья?
Можно было не отвечать.
— Капитан, где вы? — спросил Конвей.
Флетчер успел пробить для себя узкий проход к открытому люку. Пока медики переговаривались с Приликлой, они слышали, как капитан ходит назад и вперед по обшивке, но уже несколько минут прошло с того момента, как его шаги стихли.
— Я снаружи, на земле, доктор, — отозвался Флетчер. — Пытаюсь придумать, как поудобнее вытащить из корабля вашего великана. С борта вниз его спустить будет трудно — слишком много вокруг всякого хлама и обломков. Ближе к носу обстановка не лучше. Придется воспользоваться кормой. Но спускаться надо осторожно. Я пятки ушиб, когда спрыгнул вниз. Песок здесь толщиной всего в десять дюймов, а под ним — камень. Наверняка этому здоровяку требовался какой‑то особый подъемник для входа в корабль и выхода из него. Трап, расположенный возле люка, годится только для более мелких существ. Я намерен проникнуть в корабль через грузовой отсек, — объявил он. — А что, у вас какие‑то проблемы?
— Нет, капитан, — ответил Конвей. — Но не могли бы вы по пути сюда захватить труп из кубрика?
Флетчер не слишком радостно согласился. Мерчисон и Конвей возобновили свою дискуссию с Приликлой, время от времени прерываясь для того, чтобы заново обследовать сканером определенные участки тела пациента. К тому времени, как появился Флетчер, толкающий перед собой труп ДКМГ, Конвей успел подсоединить баллон с кислородом и сунуть трубку от него в рот пациента. Голову грушеобразного существа он накрыл большим пластиковым пакетом. Ночью люк следовало закрыть, а газы, которые могли образоваться при резке металла, были не менее токсичны, чем та гадость, которая сочилась из разбитого гидравлического резервуара.
Врачи взяли у Флетчера труп и, подняв его, водрузили в одно из кресел возле пульта управления. Крупное существо никак на это не отреагировало. Конвей и Мерчисон переложили труп в другое кресло, затем — в третье. На этот раз обрубленные конечности грушевидного инопланетянина зашевелились, и одной из них он прикоснулся к ДКМГ. Через несколько секунд он медленно отодвинул конечность и снова замер.
Конвей испустил долгий вздох и сказал:
— Сходится. Все сходится. Приликла, продолжай давать своим пациентам кислород, вводи им внутривенно питательные растворы. Не думаю, что они придут в сознание, пока мы не дадим им полноценного питания, но его можно будет синтезировать в госпитале, когда мы вернемся. — Обернувшись к Мерчисон, Конвей проговорил: — Теперь нам только и нужно — исследовать содержимое желудка у этого трупа. Но не производи вскрытие здесь, сделай это в коридоре. Пожалуй, иначе мы огорчим капитана.
— Да нет, — отозвался Флетчер, который уже вовсю орудовал лазерным резаком. — Я и смотреть не стану.
Мерчисон рассмеялась и указала на висевшего над их головами в кресле грушевидного пациента.
— Он имел в виду другого капитана, капитан.
Флетчер не успел ничего ответить. Хэслэм оповестил всех о том, что через пятнадцать минут совершит посадку катер.
— Лучше побудь с пациентом, пока я буду помогать капитану нагружать носилки, — сказал Конвей Мерчисон. — Старайся думать о нем только самое хорошее. Больше мы для него пока ничего сделать не сможем. Если мы все уйдем, он решит, что все его бросили.
— Вы намерены оставить здесь доктора Мерчисон одну? — изумленно спросил Флетчер.
— Да, но никакой опасности нет, и… — начал Конвей, но его прервал Доддс.
— Ничего движущегося в радиусе двадцати пяти миль от корабля, сэр, — сообщил он, — кроме хищных кустарников.
Конвей с Флетчером занялись переноской раненых из укрытия в катер. Все это время Флетчер помалкивал. Молчал он и тогда, когда они с Конвеем вели носилки, нагруженные оборудованием, к кораблю. Это было не похоже на капитана. Обычно он всегда высказывался по поводу того, что его беспокоило. Но разум Конвея работал слишком напряженно для того, чтобы он стал расспрашивать капитана о причине его молчания.
— Знаете, — сказал Конвей, когда они добрались до двери, ведущей в грузовой отсек, — судя по тому, что рассказывает Доддс, хищные кустарники должны стремиться к источникам питания и тепла. Внутри корабля мы произведем уйму тепла, а на грузовой палубе находится множество баллонов с питанием. А что, если нам извлечь из кладовой побольше баллонов и разбросать их вокруг корабля. Может быть, это отвлечет их от корабля на какое‑то время?
— Надеюсь, — буркнул Флетчер.
Катер стартовал, подняв облако песка. Конвей притащил первую партию контейнеров с питательной смесью и разбросал их по песку на пути ближайших колючих зарослей, которые пока находились на расстоянии около четырехсот метров от корабля. Они с Флетчером договорились действовать сообща. Капитан выбрасывал баллоны из люка, а Конвей раскладывал их по песку. Он хотел воспользоваться для этой операции оборудованными антигравитационным устройством носилками, на которые можно было нагрузить сразу все баллончики, но Нэйдрад воспротивилась: она заявила, что у Конвея нет опыта управления носилками, и если он что‑то сделает не так, то носилки просто‑напросто улетят — в небо или в неизвестном направлении.
Пришлось Конвею бегать за баллончиками к кораблю и обратно.
— Доктор, — сказал Флетчер, выбросив Конвею очередную партию баллончиков, — пора закругляться. Ветер поднимается.
Пока Конвей трудился, тень от лежавшего на боку корабля стала намного длиннее, цвет неба — темнее. Датчики скафандра показывали, что неумолимо понижается температура воздуха, но Конвей сам генерировал такое количество тепла, что этого даже не заметил. Он разбросал баллончики в разные стороны как можно дальше. Некоторые из них он предварительно открывал, чтобы хищные кусты убедились в том, что в закрытых баллонах тоже есть еда. Но кусты уже и сами это поняли. Они медленно надвигались широким фронтом, словно ожившая черная лесополоса.
Но вдруг и кусты, и все остальное скрылось за темно‑коричневым занавесом песка. Порыв ветра ударил Конвею в спину, он упал на колени. Он попытался подняться, но снова налетел ветер, и он повалился набок. Полуползком, полубегом Конвей бросился к кораблю, хотя уже не имел ясного представления о том, где корабль находится. Он едва расслышал голос Доддса — так сильно шумел разбушевавшийся песок.
— Мои датчики показывают, что вы направляетесь в сторону кустов, доктор, — ветревоженно проговорил астронавигатор. — Поверните вправо примерно на сто десять градусов. От вас до корабля около трехсот метров.
Флетчер ждал Конвея у входа в грузовой отсек, включив на полную мощность фонарик на шлеме. Он втащил доктора в дверной проем и захлопнул за собой дверь. Увы, при падении звездолета дверь перекорежило, и теперь в нее ветром задувало песок.
— Через несколько минут снаружи дверь окончательно занесет песком, — сообщил Флетчер, не глядя на Конвея. — Нашему каннибалу трудно будет до нас добраться. Как бы то ни было, Доддс его выследит своими датчиками, и у меня будет время принять соответствующие меры.
Конвей покачал головой и сказал:
— Нам некого бояться, кроме ветра, песка и хищных кустов.
А про себя добавил: «Как будто этого мало».
Капитан что‑то проворчал и через люк выбрался в коридор. Конвей последовал за ним. Но заговорил он с капитаном только тогда, когда они поравнялись с разбитым гидравлическим резервуаром.
— Вас что‑то еще беспокоит, капитан?
Флетчер остановился и впервые больше чем за час взглянул на Конвея в упор.
— Да, беспокоит. Меня беспокоит это существо в отсеке управления. Чем, даже в условиях госпиталя, вы сумеете помочь созданию, лишившемуся всех конечностей? Этот несчастный инвалид будет абсолютно беспомощен, он станет не более чем живым экземпляром для проведения исследований. И я думаю, не гуманнее было бы просто оставить его на холоде, и…
— Мы многое можем для него сделать, капитан, — оборвал его Конвей, — если поможем ему продержаться эту ночь. Вы разве не слушали, как мы с Мерчисон переговаривались с Приликлой?
— И да, и нет, доктор, — ответил Флетчер и снова пополз вперед. — Местами ваши разговоры носили сугубо профессиональный характер, так что для меня это звучало, как кельгианский без перевода.
Конвей негромко рассмеялся и сказал:
— Что ж, тогда слушайте перевод.
И он изложил капитану свои предположения.
На его взгляд, корабль инопланетян выбросил аварийный маяк не из‑за каких‑то технических неполадок, а из‑за того, что весь экипаж поразило тяжелое заболевание. По всей вероятности, те члены экипажа, которые чувствовали себя лучше других, находились на вахте на пульте управления, а все остальные лежали на койках в кубрике. Почему было принято решение совершить посадку на Трудгиле, сказать было трудно. Вероятно, на то были какие‑то физиологические причины. Быть может, членам экипажа для выздоровления требовалась сила притяжения планеты или ее атмосфера, а может быть, из‑за невесомости на борту корабля их состояние ухудшалось, а создать искусственную гравитацию с помощью обычных двигателей они не могли, поскольку уже начали терять сознание. Как бы то ни было, они решили совершить посадку на Трудгиле. Можно было выбрать более удобное место для приземления, но, видимо, время поджимало, и потому корабль сел там, где сел.
Конвей прервал свое повествование. Они с Флетчером добрались до отсека управления. У них над головами Мерчисон закрывала люк.
— Не хочу тебя прерывать, — сказала она, — но я намерена отменить пациенту чистый кислород, поскольку сейчас капитан начнет пользоваться лазерным резаком в маленьком помещении. Похоже, пациент уже свободно дышит. Как думаешь, хватит ли одной части кислорода на четыре части инертного газа?
— Вполне, — кивнул Конвей. — Я тебе помогу.
Шипение, с которым песок атаковал обшивку корабля, вдруг стало громче. Казалось, корабль того и гляди качнется вбок. Где‑то в недрах корабля послышался скрежет и звон. Ветром оторвало большой кусок обшивки.
— Ветром сорвало кусок обшивки, — неизвестно зачем сообщил Доддс и продолжал: — Хищные кусты остановились около баллонов с питательной смесью. Часть кустов набросилась на еду, но часть по‑прежнему движется в сторону корабля, и надо сказать, довольно быстро. Ветер их подгоняет, и они не сопротивляются — лишь слегка придерживаются за песок корнями. При такой скорости они будут у корабля через полчаса.
В это мгновение по кораблю был нанесен новый удар стихии. Казалось, будто на обшивку налетела гигантская мягкая подушка. Палуба качнулась под ногами и снова встала на место. Потом было такое впечатление, что на корабль набросилась свора маньяков, вооруженных кувалдами. Через несколько секунд грохот стих. Но теперь к шуму песка, налетавшего на обшивку, добавился вой ветра, получившего доступ внутрь корабля.
— Наше укрытие, — сказал капитан, — стало весьма непрочным. Но я вас слушаю, доктор. Продолжайте.
— Итак, корабль совершил вынужденную посадку, — продолжал Конвей, — потому что члены его экипажа не имели времени на поиски более удобного места для приземления. Если учесть все «за» и «против», посадка вышла более или менее удачной, и только из‑за чудовищного невезения корабль упал набок, и треснул гидравлический резервуар. Если бы этого не случилось, вполне вероятно, члены экипажа выздоровели бы естественным путем и со временем сумели бы улететь отсюда. Хотя как знать — их корабль могло перевернуть во время первой же песчаной бури. Как бы то ни было, корабль перевернулся и быстро наполнился ядовитыми парами. Ослабленным болезнью существам пришлось спешно эвакуироваться, причем эвакуировались они через отсек управления — другие пути были завалены и заполнены токсичным газом. Итак, они выбрались через этот люк, а потом, скользя по обшивке, спрыгивали на землю.
— И при этом сильно поранились, — добавил Конвей.
Он на несколько мгновений умолк и помог Мерчисон подсоединить к пациенту баллон с газовой смесью. Со стороны кормы слышался звон и лязг. От этих звуков вибрировал весь корабль. Какой‑то кусок обшивки упорно не желал отрываться. Конвей заговорил громче:
— Далеко уйти от корабля членам экипажа не удалось, на мой взгляд, по двум причинам. Во‑первых, из‑за ослабившей их болезни у них просто не хватило сил уйти дальше. Во‑вторых, я подозреваю, что у них была сильнейшая психологическая причина оставаться недалеко от корабля. Их физическое состояние, повышенная температура тела, признаки недоедания, которые были нами ошибочно приняты за симптомы голодания, на самом деле были симптомами болезни. Бессознательное состояние тоже могло быть ее симптомом, хотя могло являться и некоей разновидностью спячки, в которую существа этого вида впадают, будучи ранеными или больными, в ожидании помощи. Вероятно, именно это состояние способствует остановке кровотечения и снижению уровня обмена веществ.
Флетчер готовил к работе резак. Вид у него был не слишком доверчивый.
— В болезнь и травмы, полученные при попытке покинуть аварийный корабль, я еще могу поверить. Но что вы скажете об отсутствующих конечностях, и…
— Доддс на связи, сэр, — не дал капитану договорить астронавигатор. — Боюсь, в вашем районе к полуночи песчаная буря не стихнет. Наблюдаются местные погодные аномалии. Три отдельных крупных сообщества хищных кустов подобрались к корме. Часть кустов проникает в грузовой отсек, они пытаются подобраться к кладовой. Там сорвана ветром большая часть обшивки. Будем надеяться, что, когда кусты доберутся до кладовой, их больше ничего не будет интересовать.
Последняя фраза прозвучала с наигранным оптимизмом.
Мерчисон сказала:
— Мы не до конца уверены в том, что изначально все произошло из‑за болезни, капитан. Судя по данным анализа содержимого желудка того трупа, что был обнаружен в кубрике, можно заподозрить тяжелую желудочно‑кишечную инфекцию, вызванную микробом, специфичным для родной планеты этих существ, и на самом деле они вовсе не исхудали от голода, а их, простите, просто‑напросто вырвало. А того несчастного, что погиб в кубрике, не успело вырвать до конца — он потерял сознание, а потом задохнулся, вдохнув ядовитый газ. Очень возможно, что весь запас продовольствия на корабле был заражен микробами, и именно из‑за этого возникла инфекция.
Конвей задумался над тем, а не сможет ли эта инфекция поразить треклятые хищные кусты. Это было бы славно. Но почему‑то он сильно сомневался в такой возможности.
— Благодарю за разъяснения, мэм, — сказал капитан Флетчер. — Но все‑таки, что вы скажете относительно отсутствующих конечностей?
— Нет никаких отсутствующих конечностей, капитан, — ответила Мерчисон. — Вернее, не так: вероятно, у всех членов экипажа недостает одного и того же органа — их головы. Поначалу истинное положение вещей было скрыто от нас большим числом поверхностных травм, но с конечностями все в порядке, и никакого преступника не существует.
Флетчер посмотрел на Конвея. Он был слишком вежливым человеком для того, чтобы высказать недоверие относительно сказанного профессиональным патофизиологом. Пришлось Конвею продолжить объяснения. Объясняя, он включился в работу, а работа предстояла нелегкая. Им с Мерчисон нужно было извлечь грушевидного гиганта из чашеобразного кресла и переложить на носилки.
Конвей говорил о том, что по идее трудно представить, каким образом такие с виду совершенно беспомощные создания могли эволюционировать, стать доминирующим видом и со временем создать цивилизацию, способную совершать межзвездные полеты. Однако всего этого добились‑таки эти тяжелые, неповоротливые создания, лишенные конечностей. В конце концов медики пришли к выводу о том, что перед ними — симбиот‑хозяин, сопровождаемый множеством более мелких симбиотов, выполняющих роль манипуляторов и органов чувств. То, что было поначалу принято врачами за ампутационные культи на теле более мелких существ и грушевидного гиганта, на самом деле являлось местами соединения симбиотов между собой. Соединение происходило тогда, когда становилась необходимой физическая активность, или тогда, когда симбиоту‑хозяину требовалось питание.
Весьма вероятно, что между хозяином‑капитаном и его командой существовала не только тесная физическая связь, но и связь умственная и психологическая, однако постоянный физический контакт со всеми членами экипажа не был нужен: ведь число членов экипажа втрое превышало число мест контакта на теле капитана. На взгляд Конвея, капитан мог никогда не спать и обеспечивать непрерывную психологическую поддержку своих симбиотов. В поддержку этого предположения выступал тот факт, что Приликла, ухаживая за ранеными на борту «Ргабвара», выявил у них эмоциональное излучение, говорящее о смятении и чувстве потери. Просто‑напросто эмоциональное или телепатическое излучение капитана не распространялось на такое большое расстояние.
— Самые мелкие существа, ДКЛГ, обладают независимым интеллектом, — включилась в разговор Мерчисон, излагая свои мысли не только для капитана, который выбрался в коридор, чтобы посмотреть, далеко ли колючие хищные кусты, но и для себя самой. — Они способны выполнять самые тонкие и сложные манипуляторные действия. Примерно такие же функции выполняют и существа покрупнее, ДКМГ. А вот на долю самых крупных симбиотов, ДКОЖ, приходится только потребление пищи и снабжение ею в полупереваренном состоянии симбиота‑хозяина. Однако данные наших наблюдений позволяют предположить, что система потребления пищи, пищеварения и деторождения у всех этих существ общая, единая. Какой‑то из симбиотов должен участвовать в переносе спермы или яйцеклеток от одного симбиота‑хозяина к другому…
Мерчисон умолкла. Капитан вернулся из коридора, держа в одной руке резак, а во второй — что‑то похожее на моток колючей проволоки.
— Кусты заполонили кладовую, мэм, и проросли в коридор. Я принес вам образчик, мэм, — сказал Флетчер.
Мерчисон осторожно взяла у него образец. Конвей подошел к ней поближе., чтобы лучше разглядеть коварное растение. Перед ними было нечто вроде темно‑коричневого трехмерного зигзага с тонкими зелеными шипами, торчащими во все стороны. Кроме того, был виден и еще один шип — белая, заостренная книзу трубочка, напоминавшая шприц. По всей вероятности, это был корень. Мерчисон взяла кусочек растения пинцетом и поместила внутрь анализатора.
— И зачем мы облачились в легкие скафандры? — задумчиво вопросила она через несколько минут. — Один укол такой колючки не слишком опасен, а вот три‑четыре — опасны смертельно. Капитан, что вы делаете?
Флетчер отстегнул от ранца фальшфейер и сказал:
— Как вы, наверное, заметили, эта пакость обугливается. Пробу для вас я отрезал с помощью горелки резака. Но пламени мало, хватит только для того, чтобы ненадолго сдержать рост колючек. Пожалуйста, отойдите подальше от выхода в коридор. Этой штуковиной не положено пользоваться в закрытом помещении.
С этими словами он включил на фальшфейере таймер и швырнул ее в коридор — так далеко, как мог. Дверной проем озарился ярким пламенем, а звук раздался намного более громкий, чем тот, что издавал бьющий по обшивке песок. Вскоре от входа повалил дым. «Кусты все‑таки горят», — подумал Конвей взволнованно и понадеялся на то, что эта пиротехника не слишком повредит пациенту. А пациент явно возбудился…
И тут послышался оглушительный взрыв. В отсек управления из коридора рванулись языки пламени, а вместе с ними — куски тела трупа ДКМГ. Корабль ощутимо тряхнуло. Конвей едва удержался за край кресла. Он беспомощно повис. Палуба, до того занимавшая вертикальное положение, качнулась вниз. Раздался скрежет рвущегося на части металла. Послышался еще один взрыв, потише, а потом все стихло. Аварийное освещение погасло, но при свете вспышек пламени и фонариков на шлемах Конвей увидел, что грушевидный капитан вывалился из кресла и теперь висит у него над головой, и поддерживают его только пристяжные ремни, да и те уже начали рваться.
— Носилки! — заорал Конвей. — Помогите мне!
В отсеке было полным‑полно дыма, и Конвей видел только свет фонариков на шлемах Флетчера и Мерчисон. Держась за край кресла одной рукой, другой Конвей стал на ощупь искать носилки. Носилки парили в невесомости. Их антигравитационная система была установлена на минус одно G, дабы облегчить управление ими в закрытом помещении. Через несколько секунд Конвей нащупал край носилок. На счастье, Флетчер и Мерчисон их тоже нашли и помогли ему удержать их на месте. У него над головой подобно пню огромного дерева болтался грушевидный капитан, который мог в любое мгновение упасть, придавить собой Конвея и рухнуть на обуглившиеся, но все еще ядовитые кусты, расползшиеся по полу.
В следующее мгновение грушевидный великан опустился ниже. Конвей зажмурился от страха. Но нет — пристяжные ремни еще держали капитана. Конвей в отчаянии поискал рукой пульт управления носилками.
— Подводите носилки под пациента! — крикнул он. — То есть прямо под его центр тяжести!
Он постепенно увеличил гравитацию. Наконец носилки оказались прямо под пациентом. Конвей еще немного увеличил гравитацию, и в конце концов пациент лег на носилки всем весом. В шлемофонах у Конвея звучал взволнованный голос Доддса. Астронавигатор уже не в первый раз спрашивал, что у них стряслось и все ли в порядке.
— Мы в порядке, — сердито отозвался Флетчер. — А что стряслось — это вы нам скажите, лейтенант. Для чего еще нужны все ваши датчики?
— Произошел взрыв в районе размещения поврежденного гидравлического резервуара, сэр, — немного успокоившись, ответил Доддс. — Его содержимое не только высоко токсично, но, как выяснилось, и весьма горюче. Оно воспламенилось от огня вашего фальшфейера. От взрыва отломилась корма корабля. Средняя часть корабля и его нос при взрыве утратили часть обшивки. Так что корабль выглядит… очень открытым, сэр.
Дым рассеялся, но теперь в отсек управления начало задувать песок. Флетчер сухо проговорил:
— Я вам верю, Доддс. И еще тут стало очень холодно. Как скоро вы сможете нас забрать?
— Примерно через три часа, сэр, — ответил Доддс. — Через два часа взойдет солнце, а еще через час должен утихнуть ветер.
Два переносных обогревателя и запасной резак при взрыве упали в проросшие из коридора колючки. Один из обогревателей еще работал, но толку от него было мало, поскольку из коридора задувал пронизывающий ветер. Конвей поежился и стиснул зубы, чтобы они не стучали. Ветер препротивно завывал в недрах корабля, то и дело позвякивали полуоторванные листы обшивки. Конвей перетащил портативные светильники поближе к носилкам — светильники давали хоть немного тепла.
Больше часа ушло на то, чтобы освободить гигантского капитана от пристяжных ремней и уложить на носилки. Грушевидный колосс тоже страдал от холода. Его гладкое тело морщилось от озноба, а культяпки, предназначенные для соединения с другими симбиотами, подрагивали. Конвей поискал взглядом что‑нибудь, чем можно было бы укрыть несчастное существо, но не нашел ничего, кроме пристяжных ремней. Собрав их со всех кресел, он завалил капитана этими ремнями, отчего тот стал похож на здоровенную гусеницу в коконе, но дрожать не перестал.
Затем носилки с капитаном переместили повыше, к задраенному люку — в надежде на то, что по закону конвекции там будет теплее. Но сам Конвей никакой разницы температур не заметил. Он подумал о том, нельзя ли спасти второй обогреватель, но, посмотрев вниз, обнаружил, что из коридора пророс новый язык колючек, и теперь зловредные растения взбираются вверх.
— Доктор, — торопливо проговорил Флетчер и указал на большую потолочную панель, державшуюся на единственной заклепке, — поддержите‑ка, а я ее отрежу.
Через несколько мгновений они швырнули панель на колючки, а потом связали вместе несколько ремней, и, привязав эту импровизированную веревку к носилкам, опустили их на панель. Колючие кусты немного просели под весом носилок, на которых лежал капитан. Флетчер осторожно опустился на колени на край этого подобия плота посреди моря колючек и, включив резак, принялся атаковать тонким лучом пламени хищные растения вокруг панели.
Резаком Флетчер пользовался уже около шести часов, и батареи почти истощились. Когда пламя померкло и угасло, Флетчер осторожно встал на ноги и принялся приседать и выпрямляться. Панель плавно опускалась и поднималась. Колючки под ней проседали. Капитан передохнул немного. Панель продолжала опускаться. Но, увы, колючки начали атаковать ее края. Они наползали на них и грозили того и гляди поглотить целиком.
Флетчер выпрямился, подпрыгнул и ухватился за веревку, связанную из ремней, обеими руками. Панель качнулась, и один ее край исчез в зарослях колючек. Конвей сполз по стене и потянул к себе веревку. Наконец Флетчеру удалось ухватиться за край какого‑то шкафчика, прикрепленного к стене.
— Вы видели, как эта дрянь выползла из‑под панели и окружила вас, капитан? — спросила Мерчисон, когда они перебрались поближе к ней. — Движутся эти растения очень медленно, но не кажется ли вам, что мы сражаемся с потенциально разумным растением?
— Кажется, мэм, — с чувством отозвался капитан, — но не сказал бы, чтобы я испытывал по этому поводу сильные угрызения совести.
— Восемьдесят минут до прибытия катера, сэр, — сообщил Доддс.
Какое‑то время все трое занимались тем, что отсоединяли от стен не слишком прочно державшиеся куски обшивки и оборудование и швыряли их в колючки, но толку от этого было немного. Конвей и Флетчер по очереди атаковали колючки тяжелой стальной скобой, но зловредные растения медленно, но верно приближались к людям. Вскоре вокруг не осталось свободного места для передвижения. Невозможно было размяться, чтобы согреться — или, точнее, для того, чтобы не было так мучительно холодно. Все трое сжались около люка, стуча зубами и глядя на неумолимо надвигающиеся колючки.
Это душераздирающее зрелище транслировалось на «Ргабвар», где с каждой минутой нарастала тревога. Лейтенант Хэслэм вдруг сообщил:.
— Я могу вылететь немедленно, сэр, и…
— Нет, — решительно прервал его капитан. — Если вы совершите посадку раньше и катер унесет ветром, никто отсюда не выберется…
Он замолчал, поскольку испугался того, что голос его звучит слишком громко.
Ветер утих.
— Открываем люк, — сказал Флетчер. — Пора сматывать удочки.
В отверстии люка синело утреннее небо. Легким порывом ветра занесло горстку песка. Носилки с пострадавшим капитаном вывели из люка и разместили на наружной обшивке.
— Затишье может быть временным, сэр, — предупредил Доддс. — Поблизости от вас еще бушуют вихри.
Восходящего солнца еще не было видно за тучами песка, но все же было достаточно светло для того, чтобы увидеть, как чудовищно изменилась за ночь поверхность планеты за счет перемещения огромных масс песка. От середины до кормы с корабля сорвало всю обшивку, а вся его внутренность была битком набита колючими кустами. От середины до носа обшивка была цела, не было колючек и на скалистом уступе впереди.
— Через двенадцать минут ожидается сильнейший шквал, — сообщил Доддс.
Мерчисон, Конвей и Флетчер подсоединили носилки к обшивке магнитными креплениями, после чего сами прикрепили фалы своих скафандров к мощной наружной скобе, легли поперек носилок и ухватились за ремни, которыми был опутан капитан. Конвей подумал о том, что они причиняют несчастному существу неудобство — но, с другой стороны, тот вряд ли это заметил.
Неожиданно небо снова потемнело, и на спасателей набросились ветер и песок, готовые оторвать их от обшивки. Конвей в отчаянии держался за ремни. Магнитные крепления поползли по обшивке, носилки развернулись. У Конвея мелькнула мысль: «Если я отпущу руки, ветер утащит меня и швырнет в колючки». Он судорожно вцепился в ремни, ему казалось, что в любое мгновение у него оторвутся руки, и тогда он станет похожим на лежащего на носилках капитана. А ветер вдруг стих так же внезапно, как налетел, и снова стало светло.
Конвей увидел, что Мерчисон и Флетчер целы и невредимы и крепко держатся за ремни. Но он был не в силах пошевелиться. Небо становилось все светлее, Конвей почувствовал, как солнце согревает его бок, но тут снова налетел шквал, послышался оглушительный грохот и вой.
— Ура! — крикнула Мерчисон.
Конвей поднял голову и увидел катер, парящий неподалеку от корабля и вздымающий песок пламенем, вырывавшимся из сопл. Хэслэм посадил катер на скалистый уступ, свободный от колючих кустов, всего‑то метрах в пятидесяти от спасателей.
Носилки без происшествий переправили на катер, хотя кусты катер явно заметили и направились в его сторону. Прежде чем внести носилки внутрь катера, Конвей снял с грушевидного страдальца часть ремней и осмотрел его. Несмотря на все, что пришлось вынести капитану, тот был жив и, на взгляд Конвея, почти здоров.
— А как там остальные, Приликла? — спросил он.
— Температура у всех снизилась, друг Конвей, — ответил эмпат. — Они излучают сильное чувство голода, но оно не граничит с отчаянием. Поскольку запасы продовольствия на их корабле иссякли, теперь им придется подождать, пока еду для них синтезируют в госпитале. Кроме голода, они продолжают излучать чувства смятения и утраты. Но все они почувствуют себя намного лучше, — добавил Приликла, — как только воссоединятся со своим капитаном.
В обычное пространство «Ргабвар» вынырнул в точке, согласно ее координатам, расположенной далеко за пределами Галактики. Самым ярким объектом здесь было ближайшее солнце, холодно светившее посреди черного неба, слегка припудренного звездами. Однако пустынность здешнего космоса оказалась мнимой. Конвей находился на пульте управления и смотрел в обзорный иллюминатор, когда и радар, и датчики дальнего поиска зафиксировали два сигнала. Источники этих сигналов находились поблизости друг от друга и на расстоянии чуть меньше двух тысяч километров от корабля. На несколько минут о Конвее все забыли.
— Говорит отсек управления, — торопливо, по‑деловому проговорил капитан Флетчер. — Энергетической отсек, через пять минут выдайте мне максимальную скорость. Астронавигатор, проложите курс к источникам сигналов.
Лейтенанты Чен и Доддс, первый из которых находился на несколько палуб ниже, а второй — всего в нескольких футах от Флетчера, ответили, что распоряжения поняли. Затем в переговоры вступил связист, лейтенант Хэслэм.
— Сэр, — сказал он, не отрывая взгляда от дисплеев, — судя по показаниям датчиков, более крупный источник сигналов по массе, конфигурации и типу радиофикации представляет собой разведывательный корабль, находящийся в районе поиска. Что представляет собой второй источник сигналов, пока сказать трудно, но если судить по их положению относительно друг друга, то можно предположить, что недавно эти объекты столкнулись между собой.
— Понятно, — изрек капитан, нажал клавишу на интеркоме и медленно, членораздельно произнес: — Говорит корабль неотложной медицинской помощи «Ргабвар», приписанный к Главному Госпиталю Двенадцатого Сектора. Отвечаем на ваш сигнал бедствия, полученный шесть часов назад. Будем рядом с вами через…
— Пятьдесят три минуты, — подсказал Доддс.
— Если можете выйти на связь, пожалуйста, назовите себя, объясните, что с вами произошло, и перечислите число пострадавших и вид, к которому они принадлежат.
Конвей, сидевший в кресле запасного пилота, склонился к пульту — словно разница в несколько сантиметров могла помочь ему лучше расслышать ответ. Но когда послышался ответ, интонация была скорее извиняющейся, нежели испуганной.
— Говорит разведывательный корабль Корпуса Мониторов «Тирель». На связи командир корабля майор Нельсон. Сигнал бедствия подали мы, но у нас на борту все в порядке. Мы обнаружили потерпевший аварию корабль. Он находится рядом с нами. Наш корабельный медик не очень уверен — его медицинский опыт ограничивается только тремя видами существ, — но он подозревает, что на борту этого корабля есть уцелевшие члены экипажа.
— Доктор, — искоса глянул на Конвея капитан, но больше ничего сказать не успел. Вмешался Хэслэм.
— Сэр! — воскликнул он. — Еще один… нет, еще два объекта. По массе и конфигурации напоминают пострадавший корабль. Кроме того, наблюдается множество мелких обломков, разбросанных на большом расстоянии.
— И это — еще одна причина, по которой мы подали сигнал бедствия, — пояснил майор Нельсон с борта «Тиреля». — У нас нет аппаратуры для дальнего сканирования космоса, как у вас, только фотооптические приборы и компьютеры, предназначенные для обзорной съемки, но здесь все просто битком набито обломками, и хотя я не согласен с нашим медиком в том, что тут можно разыскать живых существ, но все же такая возможность не исключена, и…
— Вы совершенно правильно поступили, что позвали нас на помощь, капитан Нельсон, — прервал его Конвей. — Лучше ответить на десяток ложных сигналов бедствия, чем рискнуть пропустить хотя бы один истинный. Космические катастрофы таковы, что помощь всегда в любом случае приходит поздно Однако, капитан, нам срочно необходимо выяснить, к какому типу физиологический классификации могут принадлежать уцелевшие члены экипажа пострадавших звездолетов, насколько сильны их травмы, чтобы мы смогли начать приготовления к спасательной операции и их лечению.
Я — Старший врач Конвей, — запоздало представился он. — Могу я поговорить с вашим медиком?
Затем в динамике переговорного устройства довольно долго слышалось негромкое шипение. Во время этой паузы Хэслэм сообщил об обнаружении еще нескольких объектов и сказал, что хотя данные пока далеко не полные, но обломки разбросаны так. что он почти уверен в том, что в этом районе потерпел крушение очень крупный звездолет, от взрыва разлетевшийся на куски одинаковой величины. По мнению Хэслэма, те сравнительно небольшие объекты, что наблюдали члены экипажа «Тиреля» неподалеку от своего корабля и приняли за обломки, на самом деле являлись спасательными катерами. Судя по картине распространения обломков, катастрофа случилась довольно давно.
Затем переговорное устройство снова ожило, послышался лишенный при переводе всяких эмоций голос, пропущенный через транслятор:
— Говорит хирург‑лейтенант Крах‑Юл, доктор Конвей. Мои познания в многовидовой физиологии невелики. До сих пор мне приходилось иметь дело только с землянами, нидианами и моими сородичами, орлигианами. Все эти существа, как вам. конечно, известно, относятся к типу физиологической классификации ДБДГ, то есть являются теплокровными кислорододышащими.
Слушая медика, Конвей исподволь размышлял о том, каковы причуды системы четырехбуквенного кодирования, принятого в физиологической классификации. Для этой системы не имели никакого значения такие факты, что нидиане, орлигиане и земляне значительно отличались друг от друга по размерам, и даже то, что нидиане и орлигиане были покрыты густой шерстью. Между тем в свое время весьма незначительные разногласия между землянами и орлигианами привели к началу войны между Землей и Орлигией. Это была самая первая межзвездная война — на счастье, краткая.
Теперь отношения между землянами и орлигианами были более чем дружеские. Они усердно старались во всем помогать друг другу, и Конвею было очень жаль, что Крах‑Юл не слишком опытен для того, чтобы от него можно было ждать квалифицированной помощи. Ему оставалось надеяться на то, что орлигианин проявит здравый смысл и не станет совать свой дружелюбный косматый нос в ситуацию, которая лежит далеко за пределами его опыта.
— Мы не пытались обследовать обломки, — продолжал Крах‑Юл, — поскольку члены нашего экипажа не являются специалистами по инопланетной технике. Скорее они бы еще сильнее все усложнили, нежели помогли решить проблему. Я думал о том, что можно было бы пробуравить обшивку и взять пробу воздуха изнутри спасательного катера. Если бы уцелевшие члены экипажа оказались теплокровными кислорододышащими, как мы с вами, можно было подкачать им воздуха. Однако от этой меры я отказался, подумав о том, что привычная для этих существ атмосфера может оказаться какой‑нибудь экзотической газовой смесью, и тогда мы и пострадавшим не помогли бы, да еще и за счет откачки части воздуха понизили бы давление внутри отсека, в котором они находятся.
В том, что внутри одного из обломков, который, согласно утверждению вашего специалиста, является спасательной капсулой, находится живое существо, мы не уверены, — продолжал орлигианин. — Наши датчики показывают, что внутри катера присутствует давление, имеется небольшой источник энергии. Кроме того, наши датчики выявляют наличие чего‑то вроде единой крупной массы органического материала, которая частично видна и через иллюминаторы. Но мы не знаем, жива ли эта… масса.
Конвей вздохнул. Пусть Крах‑Юл и не был подкован в многовидовой физиологии и медицине, но уж в сообразительности ему никак нельзя было отказать. Конвей легко мог представить себе этапы карьеры орлигианина. Сначала тот должен был окончить медицинское учебное заведение на родной планете, затем он, по всей вероятности, перебрался на соседнюю планету, Индию, затем поступил в Корпус Мониторов, где набрался опыта в работе с представителями разных видов. А потом он несколько лет подряд лечил всякие мелкие болячки и недомогания у землян, членов экипажа корабля‑разведчика, и все время надеялся на то, что в его жизни произойдет нечто подобное тому, что произошло сейчас. И наверное, сейчас орлигианин просто сгорал от любопытства, желая узнать, что же представляет собой та органическая масса, что находилась внутри потерпевшего аварию чужого звездолета, но при этом понимал, что его профессионального уровня тут маловато. Конвею начинал нравится медик‑орлигианин, хотя он его еще в глаза не видел.
— Хорошо, доктор, — с теплотой проговорил Конвей. — Но у меня к вам просьба. Наверняка у вас на корабле имеется переносная шлюзовая камера. Не могли бы вы, для того чтобы мы сумели сберечь время…
— Камера уже задействована, доктор, — перебил его орлигианин, — и присоединена к обшивке пострадавшего корабля в районе самого большого люка, который мы смогли найти. То есть мы только предполагаем, что это входной люк, но это может быть и панель доступа к каким‑нибудь устройствам. Открывать этот люк мы не пробовали. Пострадавший звездолет. когда мы его обнаружили, вращался вдоль продольной оси. С помощью фиксирующих гравилучей мы остановили его вращение, но в остальном судно пребывает в том же состоянии, в каком мы его нашли.
Конвей поблагодарил медика, отстегнул ремни и встал с кресла. На дисплее радара появились новые объекты, но гораздо больше сейчас его интересовала картина, вырисовывавшаяся в обзорном иллюминаторе. Там был виден «Тирель» и крупный обломок пострадавшего звездолета.
— Какие у вас планы, доктор? — поинтересовался капитан.
Указав на пострадавший корабль, Конвей ответил:
— Похоже, корабль не слишком сильно пострадал. Я не вижу, чтобы где‑нибудь торчали острые куски металла, поэтому в целях ускорения спасательной операции мои сотрудники облачатся в легкие скафандры. Я возьму с собой патофизиолога Мерчисон и доктора Приликлу. Старшая медсестра Нэйдрад останется в шлюзовой камере медицинской палубы с носилками и будет ждать сведений о составе воздуха, необходимого для дыхания пострадавших. Эти сведения Мерчисон сразу же передаст ей, как только проанализирует воздух на борту пострадавшего корабля. А вы, сэр, не могли бы подвести «Ргабвар» к шлюзовой камере, которая присоединена к люку пострадавшего корабля?
«Ргабвар» был первым кораблем в своем роде. В свое время он был переоборудован в судно для оказания неотложной медицинской помощи в космосе из легкого крейсера — крупнейшего звездолета в Галактической Федерации, способного к аэродинамическому маневрированию в атмосфере планет. Пробираясь на медицинскую палубу по центральной шахте, где царила невесомость, Конвей представлял себе сверкающий белый корпус «Ргабвара», его дельта‑крылья, на которых красовались Солнце, Коричневый Лист и Красный Крест, и еще множество других символов, которыми обозначали первую медицинскую помощь на всех планетах Федерации.
«Ргабвар» был построен на Тралте и оборудован по последнему слову техники. «Ргабваром» он был назван в честь одного из светил тралтанской медицины. Корабль был предназначен для экипажа, целиком состоящего из землян, чьи каюты располагались сразу же под отсеком управления, на второй палубе. Медики размещались в точно таких же каютах на третьей палубе, только в каюте Старшей сестры Нэйдрад, кельгианки, стояла другая мебель, а в каюте эмпата‑цинрусскийца царила пониженная гравитация.
Четвертая палуба была поделена на две половины. Здесь находилась общая кают‑компания и комната отдыха, где по идее должны были бы развлекаться в свободное от работы время все члены экипажа. Но на самом деле, когда тут собирались все, места едва хватило бы даже для того, чтобы сыграть партию в шахматы.
Вся пятая палуба представляла собой кухню. Здесь не только готовили еду по вкусам шестерых землян, кельгианки и цинрусскийца — то бишь для ДБДГ, ДБЛФ и ГНЛО соответственно. Здесь можно было синтезировать атмосферу, пригодную для дыхания существ всех видов, которые только обитали в Галактической Федерации.
Шестая и седьмая палубы, куда держал путь Конвей, были царством медиков. На шестой располагались приемный покой и палаты, а на седьмой — лаборатория и операционная. Здесь можно было создать условия обитания любых пострадавших. На восьмой палубе находился энергетический отсек, вотчина лейтенанта Чена, который заведовал корабельными генераторами гипердрайва и двигателями, предназначенными для полета в обычном пространстве. Кроме того, отсюда производилось регулирование системы искусственной гравитации, управление гравилучами, датчиками и всеми прочими системами, предназначенными для обеспечения жизни на корабле.
Думая о миниатюрном Чене и о тех могущественных силах, которые повиновались мановению пальцев лейтенанта, Конвей добрался до медицинской палубы. Рассказывать ему ничего не пришлось, поскольку его переговоры с капитаном судна транслировались, как и все наиболее интересные сведения, запечатленные на дисплеях отсека управления. Делать ему было положительно нечего, кроме того, чтобы облачиться в легкий скафандр — у Конвея была превосходная бригада, его сотрудники были всегда готовы к выполнению спасательной операции, и от этого на него, их начальника, периодически нападал комплекс неполноценности.
Мерчисон приседала и выпрямлялась, удостовериваясь в целостности скафандра, а Нэйдрад находилась внутри шлюзовой камеры, она проверяла, как работает оборудование герметичных носилок. Серебристая шерсть гусеницеподобной кельгианки ходила медленными волнами. Невероятно хрупкий Приликла, помахивая прозрачными радужными крылышками, парил у потолка, дабы избежать случайного столкновения с более массивными коллегами. Его восемь тоненьких лапок едва заметно подрагивали — это был верный признак того, что эмпат окружен благоприятными эмоциями.
Мерчисон перевела взгляд с Приликлы на Конвея и сказала:
— Прекрати.
Конвей понимал, что в поведении Приликлы, пускай и косвенно, повинны они с Мерчисон. Приликла, как всякий другой представитель разумной и чрезвычайно чувствительной расы цинрусскийцев, обладал органом, позволявшим ему ощущать чужие эмоции. Он улавливал любые, самые мельчайшие изменения в чувствах тех, кто его окружал. Патофизиолог Мерчисон обладала таким набором физических атрибутов, что всякому землянину — ДБДГ крайне трудно было смотреть на нее с чисто клинической точки зрения. Тем более трудно было так на нее смотреть, когда она была облачена в облегающий легкий скафандр.
— Прошу прощения, — рассмеявшись, проговорил Конвей и стал натягивать свой скафандр.
Потерпевший аварию звездолет с виду напоминал металлический ствол дерева, от которого в разные стороны торчало несколько коротких корявых веток. Такое впечатление он произвел на Конвея, когда они отправились от «Ргабвара» к чужому кораблю. Но похоже, только эти торчащие в разные стороны куски металла и нарушали целостность корабля. Конвей видел два небольших иллюминатора, отражавших огни «Ргабвара», и из‑за этого ставших похожими на два маленьких солнышка. Один из входных люков был расположен примерно в двух метрах от носа, второй — примерно на таком же расстоянии от кормы. Правда, определить точно, где нос, а где корма, было трудновато. Впоследствии Конвей узнал о том, что на боку корабля, которого не было видно, расположены два точно таких же иллюминатора.
Еще Конвей видел мягкие складки прозрачной переносной шлюзовой камеры «Тиреля», похожей на присосавшуюся к обшивке чужого звездолета сморщенную пиявку. Рядом с камерой виднелась крошечная фигурка. Это, конечно, был медик‑орлигианин, Крах‑Юл.
Флетчер, Мерчисон и Конвей добрались до орлигианина. Все молчали и старались даже не думать, чтобы не мешать Приликле. Цинрусскиец медленно облетал вокруг пострадавшего корабля, пытаясь определить, есть ли внутри него живые существа. Если они там были, эмпат бы непременно это почувствовал.
— Очень странно, друг Конвей, — проговорил Приликла по истечении пятнадцати минут, когда все уже излучали нетерпение помимо собственной воли.
— На борту есть кто‑то живой, это одно‑единственное существо, но его эмоциональное излучение настолько слабо, что я едва сумел его ощутить. Точно определить местонахождение этого существа я не могу. Как ни странно, это существо не излучает отчаяния.
— А не может ли это существо быть ребенком? — спросил Крах‑Юл. — Может быть, его оставили в безопасном месте родители, а потом погибли? Может быть, это существо слишком мало для того, чтобы осознавать опасность?
Приликла, который никогда не высказывал ни с кем несогласия, дабы не спровоцировать вспышек отрицательных эмоций со стороны собеседников, ответил уклончиво:
— Такую возможность нельзя исключить, друг Крах‑Юл.
— А может быть, это эмбрион, — предположила Мерчисон, — который уцелел внутри погибшего родителя?
— И такую возможность также нельзя исключить, друг Мерчисон, — отозвался Приликла.
— Что означает, — смеясь, сказала патофизиолог, — что ты невысокого мнения как о первом предположении, так и о втором.
— Но кто‑то живой там есть, — нетерпеливо проговорил капитан, — поэтому давайте‑ка проникнем в корабль и посмотрим.
Флетчер открыл наружный люк переносной шлюзовой камеры, протиснулся туда и стал пробираться между складками прозрачного пластика. В надутом состоянии камера должна была приобрести объем, которого хватило для того, чтобы там разместились все участники спасательной операции и смогли провести эвакуацию спасаемого, и даже, если бы это потребовалось, оказать ему первую помощь. Тем временем Мерчисон и Конвей припали к иллюминаторам, но те были так глубоко вдавлены в корпус, что в свете фонариков на шлемах медиков были видны только участки гладкого кожного покрова существа, находившегося внутри корабля.
Когда они забрались в шлюзовую камеру и добрались до Флетчера, тот глубокомысленно изрек:
— Существует несколько вариантов открывания дверей. Дверь может открываться внутрь и наружу, будучи подвешенной на петлях, крышка люка (если это люк) может отвинчиваться по часовой стрелке и против нее, может скользить в сторону или раздвигаться. Здесь же мы видим перед собой нечто вроде обычного вдавленного рычага, который… Ой!
Большая металлическая панель, подвешенная на петлях, открылась нараспашку. Конвей приготовился к тому, что сейчас из отверстия люка хлынет воздух, его волна ударит по скафандру, и этим воздухом наполнится шлюзовая камера. Однако ничего подобного не произошло. Капитан обеими руками ухватился за верхний край проема, отсоединил ножные магниты от обшивки и просунул голову в проем.
— Это не входной люк, — заявил он, — а просто крышка приборной панели, обеспечивающая доступ к механизмам и системам, расположенным между наружной и внутренней обшивками корабля. Вижу линии кабелей, трубы и еще нечто, похожее на…
— Мне нужна проба воздуха, — решительно проговорила Мерчисон. — Срочно.
— Прошу прощения, мэм, — отозвался Флетчер. Он отпустил одну руку, осторожно указал ею внутрь и сказал: — Совершенно очевидно, что только внутренняя обшивка воздухонепроницаема. Вы вполне могли бы воспользоваться дрелью и пробуравить отверстие между вот этой скобой и пучком кабелей. Не знаю, какая уж тут у них теплоизоляция, но кабель слишком тонок для того, чтобы проводить ток высокого напряжения. Судя по цветовым значкам, диапазон зрения у них вроде бы такой, как у нас. Что скажете?
— Скажу «да», — ответила Мерчисон.
Конвей поспешно проговорил:
— Если ты возьмешь сверло номер пять, диаметра отверстия будет достаточно для того, чтобы просунуть за обшивку оптический зонд.
— Именно это я и собиралась сделать, — сухо отозвалась Мерчисон.
Дрель издала негромкое жужжание, и в анализатор по трубочке поступила проба воздуха внутри корабля.
— Давление воздуха несколько ниже нормального по нашим стандартам, — сообщила Мерчисон немного погодя, — а вот для уцелевшего члена экипажа это может быть как вполне нормально, так и чудовищно меньше нормы. Судя по составу воздуха и процентному соотношению кислорода и инертных газов, внутри находится теплокровное кислорододышащее существо. Сейчас я введу оптический зонд.
Конвей наблюдал за Мерчисон. Та отсоединила от анализатора дрель, и сделала это настолько ловко, что в результате потеряла только несколько кубических сантиметров взятого воздуха. Затем Мерчисон подсоединила к анализатору оптический зонд, осторожно ввела тоненькую трубочку, содержащую линзы, источник света и видеокамеру внутрь дрели, прикрепила к трубочке видоискатель, чтобы можно было работать, не снимая шлема.
Примерно десять минут, которые показались Конвею целым часом, Мерчисон настраивала резкость и увеличивала яркость источника света, не произнося при этом ни слова. Наконец она выбралась из проема и предложила Конвею и всем остальным посмотреть в глазок видоискателя.
— Он большой. — Этими двумя словами она передала свое впечатление о существе, находившемся внутри корабля.
Внутреннее помещение корабля представляло собой полый цилиндр, начисто лишенный переборок и перегородок. В полу (Конвей решил, что это пол, поскольку увидел плоскую поверхность, лежавшую вдоль всей длины корабля) было проделано два ряда круглых отверстий диаметром в три‑четыре дюйма, на близком расстояния друг от друга. Семь или восемь пар ног обитателя корабля были просунуты в эти отверстия — скорее всего отверстия представляли собой систему для фиксации при перегрузках, вкупе с широкими ремнями безопасности. Ремни были порваны, их обрывки болтались вокруг тела странного существа.
Объектив оптического зонда находился ближе к полу, и Конвей смог рассмотреть ноги, просунутые в круглые дырки, и бок существа. Дальше были видны другие ноги, которые, судя по всему, при сотрясении выбросило из отверстий в полу. Ноги были короткие, заканчивались десятью пальцами. Конвею удалось рассмотреть светло‑серый живот. В противоположном направлении — трудно было сказать, ближе к голове или ближе к хвосту — была видна часть верхней поверхности тела существа и цепочка боковых щупальцеподобных выростов. В длинном, цилиндрической формы отсеке существу было практически невозможно развернуться, и разглядеть его целиком было тоже невозможно, но на самом краю поля зрения Конвей рассмотрел три тоненькие трубочки — прозрачные и, по всей вероятности, гибкие, которые тянулись от баллона, прикрепленного к стене, и исчезали в теле существа.
Невзирая на множество конечностей, коими был снабжен обитатель странного корабля, делать ему этими конечностями было положительно нечего. Кроме многочисленных ящичков, укрепленных на стенах, в отсеке не было ничего и смутно напоминающего пульт управления и устройства индикации, благодаря которым можно было управлять кораблем. Оставалось предположить, что все это располагается на крошечном участке палубы, который был скрыт от глаз телом существа.
Видимо, Конвей начал рассуждать вслух, поскольку капитан Флетчер, только что закончивший наружный осмотр корабля, совершенно серьезно проговорил:
— Этому существу на самом деле совершенно нечего там делать, доктор. Внутри корабля нет ничего, кроме примитивного источника энергии, который в данный момент не функционирует. Нет двигателя, нет устройств для изменения высоты полета, нет наружных датчиков, устройств связи, нет даже люка для входа и выхода экипажа. У меня закрадывается подозрение о том, что перед нами — нечто вроде спасательной капсулы. Если это так, то становится понятно, почему у этого судна такая странная конфигурация, то есть правильный цилиндр с ровными плоскостями с обоих концов. Однако, когда я обследовал обшивку в надежде обнаружить какие‑либо выступы, где могло бы располагаться оборудование системы датчиков, я заметил, что цилиндр немного изогнут относительно продольной оси. Это позволяет сделать предположение о том, что…
— А как насчет того, что источники энергии и оборудование для связи могли быть смонтированы на наружной обшивке? — поинтересовался Конвей, боясь, что объяснения капитана плавно перейдут в лекцию о принципах конструирования космической техники. — Ведь в свое время мы пришли к идее монтажа генераторов гипердрайва на концах крыльев. Может быть, эти существа самостоятельно додумались до этого же.
— Нет, доктор, — проговорил Флетчер холодно и формально — на такой тон он всегда переходил, когда ему казалось, что кто‑то сует нос в его дела. — Я осмотрел остатки оборванных при аварии выступов на корпусе. Трудно сказать, какие структуры были в этих местах смонтированы, но к ним подходят слишком тонкие провода для того, чтобы можно было заподозрить наличие генераторов гипердрайва. На самом деле я сильно сомневаюсь в том, что эти существа владели как техникой гипердрайва, так и искусственной гравитацией. Общий уровень их техники вообще на редкость примитивен для расы, доросшей до космических полетов. И потом, что означает отсутствие шлюзовой камеры? Шлюзовая камера для этой зверюги должна быть длиной чуть ли не с весь цилиндр.
— Существует несколько видов существ, которые владеют техникой для космических перелетов и при этом не пользуются шлюзовыми камерами, — возразил Конвей. — По ряду чисто физиологических причин они не занимаются никакой деятельностью за бортом корабля и пользуются люками только перед стартом и после посадки.
— А что, — сказала Мерчисон, — если этот цилиндр представляет собой скафандр?
— Занятная мысль, мэм, но это не так, — отозвался Флетчер. — Помимо четырех иллюминаторов, обзор из которых невелик в связи с их малыми размерами и расстоянием от наружной обшивки до внутренней, у этого цилиндра напрочь отсутствуют какие‑либо сенсорные системы, с которыми я был бы знаком, а самое главное — нет никаких наружных манипуляторов. Тем не менее для этого создания должен существовать какой‑то очень простой способ входа и выхода из цилиндра — независимо от того, что это такое — корабль, спасательная капсула или что‑то еще.
Последовала долгая пауза. Наконец Конвей изрек:
— Простите, капитан. Несколько минут назад, перед тем как я прервал вас, вы хотели сказать о еще каком‑то предположении.
— Собирался, — произнес Флетчер тоном человека, который благосклонно принял извинения. — Но прошу вас понять, доктор, что предположение мое основано пока только на результатах поверхностного обследования и не подкреплено точными измерениями. Тем не менее, как я уже говорил, этот объект представляет собой не идеальный цилиндр, а слегка выгнутый вдоль продольной оси.
Если бы произошел взрыв или столкновение, — продолжал Флетчер, — в результате которого цилиндр утратил бы свою истинную форму, то на его обшивке остались бы пятна от обугливания, вмятины в обшивке или еще какие‑то свидетельства катастрофы. Здесь же мы ничего подобного не наблюдаем. Следовательно, если продольная ось этого объекта представляет собой не прямую линию, а дугу, получается, что это сделано намеренно изначально. Тогда становится понятным и то, что так слаб источник энергии, и то, что мы не обнаруживаем устройств для управления и поддержания искусственной гравитации. Это связано с тем, что…
— Ну конечно! — не выдержал Конвей. — Обшивка под плоской палубой — это наружная поверхность, она лишена каких‑либо выступов. Это означает, что создатели этой техники получали гравитацию старинным способом, а именно за счет…
— Может быть, кто‑то из вас, — проворчала Мерчисон, — будет так любезен и втолкует мне, о чем вы ведете речь?
— Конечно, — кивнул Конвей. — Капитан только что убедил меня в том, что данный объект не является ни кораблем, ни спасательной капсулой, а является отсеком космической станции устаревшей конструкции. Такие станции представляли собой колеса огромного диаметра. По всей вероятности, именно такая станция и пережила аварию.
— Космическая станция? Здесь? — недоверчиво проговорила Мерчисон, но подумав, с чувством добавила: — Если так, то нам предстоит уйма работы.
— Может быть, и нет, мэм, — покачал головой Флетчер. — Безусловно, высока вероятность того, что нам удастся обнаружить еще множество отсеков этой станции, но вот уцелевших ее обитателей может оказаться мало. — Неожиданно в его тоне появилась строгость. — О транспортировании этого существа на нашу медицинскую палубу не может быть и речи. Я предлагаю присоединить этот цилиндр к «Ргабвару», соответствующим образом увеличить объем гиперпространственной оболочки и направиться к Главному Госпиталю Сектора, где есть шлюзовые камеры такого диаметра, что можно будет без проблем извлечь из цилиндра вашего пациента. Конечно, я не специалист в многовидовой медицине, но полагаю, что сделать это нам надо немедленно, а «Тирель» останется здесь, и его экипаж займется поиском других пострадавших. Мы же вернемся за ними в самое ближайшее время.
— Нет, — решительно сказал Конвей.
— Я вас не понимаю, доктор, — удивился Флетчер. Его лицо под пластиковым шлемом покраснело.
Конвей ему отвечать не стал, а заговорил с Мерчисон и Приликлой, который подлетел поближе, невзирая на то что эмоциональная атмосфера накалилась.
— Пострадавший, как мы видим, подсоединен к некоей системе жизнеобеспечения тремя отдельными системами трубок. Он без сознания, однако никаких физических повреждений у него не наблюдается. Кроме того, нельзя отвернуться от того факта, что в цилиндре имеется источник энергии, на данный момент не функционирующий. Согласны ли вы со мной в том, что наблюдаемая картина эмоционального излучения и очевидное отсутствие травм говорят о том, что это существо пребывает в состоянии анабиоза?
Не дав своим коллегам ответить, Конвей добавил:
— Поскольку мы не обнаружили на этом судне сложных систем охлаждения, потребляющих большое количество энергии и обычно необходимых для создания условий анабиоза, а видим только три отдельные системы трубок, подсоединенных к телу существа, могут ли быть сомнения в том, что перед нами — создание, способное впадать в естественный анабиоз?
Последовала небольшая пауза, затем Мерчисон сказала:
— Идея длительного анабиоза, применяемого в практике межзвездных перелетов, для нас не нова. Когда только с его помощью и можно было осуществлять длительные перелеты, спящим в условиях низкой температуры космонавтам были не нужны ни воздух, ни питание. Если говорить о существах, способных периодически впадать в состояние анабиоза естественным путем в зависимости от каких‑то обстоятельств в ходе космических полетов, то им необходим самый минимальный запас воздуха и продуктов. Вполне возможно, что естественный процесс анабиоза может быть искусственно стимулирован, продлен, а затем прекращен с помощью инъекции особых медикаментов и внутривенного введения питательных веществ. Видимо, именно такую картину мы сейчас и наблюдаем.
— Друг Конвей, — проговорил Приликла, — эмоциональное излучение пациента целиком и полностью согласуется с гипотезой об анабиозе.
Капитан Флетчер быстро переориентировался.
— Хорошо, доктор, — сказал он. — Это существо пребывает в таком состоянии уже довольно длительное время, следовательно, особой срочности в перевозке его и других его собратьев в госпиталь нет. Но что вы намерены предпринять в ближайшее время?
Конвей кожей почувствовал, как все вокруг него, и даже на палубах «Ргабвара» и «Тиреля», затаили дыхание. Он кашлянул и ответил:
— Мы обследуем этот отсек космической станции как можно более тщательно, не проникая внутрь него. Одновременно мы постараемся произвести более внимательный осмотр существа, находящегося внутри, с помощью оптического зонда. А потом мы все постараемся хорошенько подумать.
У Конвея было большое опасение, что спасательная операция будет не из легких. Насколько сильны были его опасения, он мог видеть по тому, как жалобно задрожали лапки Приликлы.
Чуть больше трех часов — то есть все то время, что можно было пробыть за бортом в легких скафандрах — все только тем и занимались, что непрерывно думали, обследуя обшивку и осматривая
Экипаж «Тиреля» был представлен капитаном майором Нельсоном и хирургом‑лейтенантом Крах‑Юлом. Представительство военных со стороны «Ргабвара» было уравновешено майором Флетчером и астронавигатором лейтенантом Доддсом. Кроме них, присутствовали медики — лица гражданские. Конвей, Мерчисон и Нэйдрад сидели, а Приликла, по обыкновению, парил под потолком.
Приликла первым взял слово, понимая, что больше ни у кого нет рациональных соображений.
— Чувствую, — проговорил он, издавая мелодичные трели и пощелкивания, которые трансляторы безукоризненно переводили в звуки человеческой, кельгианской и орлигианской речи, — мы все согласны с тем, что пострадавший пребывает в состоянии анабиоза, и с тем, что перед нами не пациент, а существо, уцелевшее в результате космической катастрофы и нуждающееся в транспортировке на родину, как только его родная планета будет обнаружена. Ясно и то, что в срочности транспортировки необходимости нет.
Лейтенант Доддс взглянул на Флетчера, как бы прося разрешения высказаться, и сказал:
— Все зависит от того, что вы понимаете под срочностью, доктор. Я проверил векторные скорости этого объекта и других обнаруженных нами обломков в пределах охвата нашей детекторной системы. Эти обломки некоей единой космической конструкции находятся в данном участке космоса уже около восьмидесяти семи лет. Судя по всему, именно такое время назад и произошла катастрофа. Если это был корабль, то я не думаю, что он направлялся в сторону ближайшего солнца, поскольку у этого солнца нет планетарной системы. Между тем вся масса обломков либо должна упасть на это солнце, либо пролететь в такой близости от него, что это уже не будет иметь значения для уцелевших существ, находящихся в состоянии анабиоза. Это должно произойти, по моим подсчетам, чуть больше чем через одиннадцать недель.
Последовала минутная пауза. Затем слово взял капитан «Тиреля»:
— Я по‑прежнему не согласен с тем, что в этом регионе космоса возможно пребывание космической станции, в особенности станции, которая работала в такой плоскости эклиптики, что ее обломки теперь могут свалиться на солнце через одиннадцать недель. Гораздо более вероятным мне представляется другой вариант: я думаю, что все‑таки мы имеем дело со спасательной капсулой, в которой имеется система поддержания условий, необходимых для длительного анабиоза.
Флетчер зыркнул на Нельсона, но заметил, как при этом задрожал Приликла. Взяв себя в руки, он сказал:
— Майор Нельсон, это не невозможно, хотя и маловероятно. Давайте предположим, что та раса, к которой принадлежит пострадавший, доросла до уровня межпланетных полетов и стала осуществлять эксперименты по выработке гиперпространственных скоростей на базе космической станции. Возможно, работавшим на станции исследователям удалось совершить пробный прыжок в гиперпространство, в результате чего они оказались очень далеко от дома, а затем они ввели себя в состояние анабиоза, о котором упоминают наши врачи. В пору первых экспериментов с путешествиями через гиперпространство такие случаи были нередки. В любом случае, на мой взгляд, мы делаем слишком много выводов из осмотра объекта, который является в конце концов всего лишь малой частицей колоссальной конструкции.
Конвей решил вмешаться в беседу, пока этот жаркий обмен мнениями из области техники не перерос в ссору. Он спросил:
— Но к каким выводам, пусть немногочисленным и предварительным, мы можем прийти на основании обследованного вами объекта, капитан? И какой, хотя бы смутно, вам представляется эта былая конструкция целиком?
— Сейчас отвечу, — кивнул Флетчер.
Он проворно вставил видеокассету, отснятую им в процессе осмотра цилиндра, в видеоустройство и принялся комментировать материалы съемки. На его взгляд, объект все же представлял собой не самостоятельное судно, а обычный герметичный контейнер. Объект являл собой цилиндр более двадцати метров длиной и около трех метров в диаметре с ровными плоскими торцами, на которых были видны восемь выступов. Выступы эти, по всей вероятности, служили для стыковки таких же цилиндров между собой.
Элементы стыковки были сконструированы таким образом, чтобы при любой угрозе для целостности отсека он мог отстыковаться от остальных. Если размеры других контейнеров — предполагаемых отсеков космической станции — оказались бы одинаковыми и если бы оказалась одинаковой их кривизна относительно продольной оси, то число таких секций должно было бы составить около восьмидесяти, чтобы из них образовалось кольцо чуть меньше пятисот метров в диаметре.
Флетчер сделал паузу в своих объяснениях, но все молчали. Майор Нельсон сидел, плотно сжав губы, да и все остальные, понимая, что капитан ждет от них реакции на свои соображения, помалкивали.
Флетчер возобновил пояснения. Он сказал о том, что отсек имеет двойную обшивку, но искусственно созданное давление поддерживается только во внутреннем корпусе. При этом отсек лишен систем управления, навигации и энергетического обеспечения, и наличествует в нем только система жизнеобеспечения находящегося внутри существа. Такой технический уровень, на взгляд Флетчера, свидетельствовал о достижении скорее межпланетного этапа космических перелетов, нежели этапа межзвездного, поэтому космическая станция, по большому счету, могла находиться где угодно на просторах космоса. Но самым загадочным в устройстве отсека этой станции Флетчеру представлялся способ входа в него и выхода из него.
Все, кто побывал около отсека, убедились в том, что в обшивке нет отверстий такого размера, через которые в него мог бы проникнуть ее обитатель. Следовательно, проникать внутрь отсека и выходить из него это существо могло только через основания цилиндра. По мнению Флетчера, оно проникало в цилиндр с одного конца и выходило из другого, поскольку места для разворота при такой массе тела внутри цилиндра ему не хватило бы. Между тем ничего напоминающего дверь или люк в основаниях цилиндра не обнаруживалось — там располагались плоские ровные металлические диски, вставленные в прочные толстые ободы, на которых были смонтированы стыковочные выступы.
— Пока я не обнаружил механизма, с помощью которого эти торцевые диски могли бы открываться, — сказал Флетчер. В голосе его появились извиняющиеся нотки. — Существует целый ряд способов открывания и закрывания дверей, и дверь, ведущая внутрь этой штуковины, непременно должна существовать, но я не могу ее найти. Я даже думал о взрывных болтах, благодаря которым это существо могло бы быть герметично запечатано внутри этой капсулы. Эти болты могли бы взрываться на месте посадки или в том случае, если бы капсулу обнаружили спасатели. При взрыве слетали бы элементы крепежа крышки, и тогда обитатель капсулы мог бы выбраться наружу. Но никаких элементов крепежа мы не видим, да и конструкция обода вокруг основания цилиндра такова, что ни о каком взрывном механизме не может быть и речи. Не может крышка и вдавливаться внутрь, поскольку диаметр внутренней обшивки намного меньше диаметра обшивки наружной.
Флетчер сокрушенно покачал головой и закончил:
— Мне очень жаль, доктор. Сейчас я не представляю иного способа для вас добраться до вашего пациента, кроме разрезания обшивки. Для того чтобы что‑то понять, мне нужен еще один кусок этой головоломки — желательно разломанный отсек. Тогда я смог бы понять, каким образом соединялись между собой части станции, и сообразить, как она была устроена.
Несколько секунд все молчали. Приликла сочувственно подрагивал, разделяя разочарованность капитана. Затем слово взяла Мерчисон.
— Мне бы тоже хотелось исследовать разломанный отсек, — сказала она негромко. — А еще больше мне хотелось бы заполучить такой отсек, внутри которого находился бы мертвый представитель этого же вида. Тогда
Конвей посмотрел на Доддса.
— Много ли, по вашим сведениям, поврежденных отсеков?
— Есть несколько, — кивнул астронавигатор. — Судя по показаниям датчиков, большинство отсеков выглядит примерно так же, как этот. То есть датчики показывают наличие объектов такой же массы, внутри которых присутствует искусственно созданное давление и имеется небольшой источник энергии. Все отсеки, включая и те, целостность которых нарушена, находятся на значительном расстоянии от того места, где сейчас находимся мы. На обычной скорости туда добираться долго, но если бы мы совершили гиперпространственный прыжок, то могли бы проскочить дальше, чем нужно.
— И сколько всего отсеков? — поинтересовался Нельсон.
— Пока обнаружено двадцать три крупных объекта, — ответил Доддс, — и еще множество мелких обломков. Кроме того, наблюдается крупный объект, негерметичный и характеризующийся высоким уровнем радиации. Скорее всего это часть ядерного реактора.
Приликла, порхая под потолком, проговорил:
— Если мне позволено будет внести предложение… Если бы майор Нельсон согласился прервать свой поисковый полет…
Нельсон неожиданно рассмеялся. Остальные офицеры Корпуса Мониторов улыбнулись.
— Скажу откровенно, — с чувством проговорил Нельсон, — во всей Галактике не отыщется экипажа поискового корабля, который находился бы в рейсе и не мечтал бы о чем‑то подобном, о чем‑то другом! Вам надо только попросить и для проформы немножечко поубеждать меня, доктор.
— Благодарю вас, друг Нельсон, — отозвался эмпат и довольно пошевелил лапками. — Мое предложение таково, чтобы «Ргабвар» и «Тирель» занялись независимым поиском других уцелевших существ и доставкой их в этот район с помощью гравилучей или гипепространственных оболочек. Мой эмпатический дар позволит мне установить, в каких отсеках находятся живые существа. Их масса велика, поэтому в лечении мне должны будут помочь Старшая сестра Нэйдрад и доктор Крах‑Юл. Патофизиолог Мерчисон и ты, друг Конвей, вполне могли бы выявить живых пострадавших более традиционными методами, если система датчиков не будет давать уверенных сведений.
Тем самым мы сократим вдвое время поисков уцелевших, — резюмировал Приликла, — хотя все равно поиск получится долгий.
Тут впервые подал голос корабельный медик «Тиреля». Транслятор перевел его лающую речь так:
— Я всегда предполагал, что осуществление спасательной операции экипажем корабля неотложной помощи должно быть скорым, решительным и рискованным. Но эта спасательная операция явно будет очень медленной.
— Согласен с вами, доктор, — кивнул Конвей. — И для того чтобы эта операция не затянулась на несколько месяцев, нам потребуется помощь, чтобы мы завершили ее за несколько дней. Тут нужен не один поисковый корабль, а целая флотилия, а еще лучше — целая эскадра, чтобы быстро обшарить большое пространство…
Капитан Нельсон рассмеялся было, но тут же утих, заметив, что Конвей и не думал шутить.
— Доктор, — сказал он, — я всего лишь майор Корпуса Мониторов, так же как и капитан Флетчер. Нашего ранга недостаточно для того, чтобы мы свистнули, и на наш свист слетелась флотилия кораблей‑разведчиков, невзирая на то, как бы они вам ни были нужны. Мы можем только изложить ситуацию и робко попросить.
Флетчер глянул на Нельсона и открыл рот, собираясь что‑то сказать, да передумал.
Конвей улыбнулся и сказал:
— Капитан, я — лицо гражданское, и рангов у меня нет никаких. Говоря иначе, я, как специалист, находящийся на службе у общества, обладаю неограниченной властью над людьми вроде вас, также состоящими на службе у общества…
Громко кашлянув, Флетчер изрек:
— Пожалуйста, избавьте нас от политических философствований, доктор. Вы желаете, чтобы я послал сигнал через подпространство на базу Сектора с просьбой о мошной поддержке в связи с наличием большого числа возможных уцелевших представителей вида, доселе нам неизвестного?
— Именно так, — ответил Конвей. — И не могли бы вы также взять на себя распределение заданий для поисковых кораблей, когда они прибудут на место? Тем временем мы займемся работой по плану, предложенному Приликлой, вот только мы с Мерчисон будем работать на борту «Тиреля», если вы, капитан, не возражаете.
— Почту за честь, — отозвался Нельсон и выразительно посмотрел на Мерчисон.
— На «Тиреле» будем работать мы, потому что ваш экипаж непривычен к сосуществованию с нашим хрупким другом, который привык держаться ближе к потолку — мало ли что может случиться, — продолжал Конвей. — Но сейчас нам понадобится помощь в доставке части нашего переносного оборудования на ваш корабль.
Пока шла транспортировка на «Тирель» медицинского оборудования, пока Конвей всеми силами старался уговорить Мерчисон не забирать с «Ргабвара» весь диагностический и лечебный инструментарий, переносную шлюзовую камеру «Тиреля» отсоединили от цилиндрического отсека станции и забрали на борт — на тот случай, если бы она потребовалась для обследования другого отсека. Несколько раз в процессе работы на «Ргабваре» мигал свет и менялась гравитация — сие означало, что происходит отправка сигнала через подпространство.
Конвей знал, что Флетчер старается передать как можно более короткое сообщение, поскольку отправка мощнейшего сигнала через подпространство с относительно небольшого по размерам корабля, каковым являлся «Ргабвар», это большой удар для лейтенанта Чена. Наверняка тот сейчас кусал ногти от отчаяния, глядя на то, какая на это тратится уйма энергии. При всем том сигнал терял мощность из‑за контакта с межзвездным статическим электричеством, ионизированным газом, самими звездами и квазизвездными объектами. Поэтому сигнал передавался с колоссальной скоростью и несколько раз повторялся для того, чтобы те, кто его получит, могли составить нечто вразумительное из той абракадабры, которая до них доходила.
А вот каков мог быть ответ на этот сигнал — этого Конвей не знал и потому очень волновался. Несмотря на то, что он вел себя весьма самоуверенно, такой запрос он посылал впервые в жизни.
Нельсон пригласил Мерчисон и Конвея в отсек управления, дабы они могли наблюдать за приближением «Тиреля» ко второму отсеку разбитой космической станции, который им предстояло обследовать, и дабы члены экипажа «Тиреля» могли понаблюдать за красоткой‑патофизиологом. После передачи подпространственного сигнала прошло шесть часов, и с этого момента капитан Нельсон вел себя с Конвеем так, что было видно: он его немного побаивается, и завидует ему, и еще окончательно не решил для себя, то ли этот доктор — жуткий зазнайка, то ли действительно очень важная персона.
Те сообщения, которые вскоре буквально посыпались из динамика переговорного устройства в отсеке управления с интервалами в несколько минут и слышались в течение целого часа, с одной стороны, развеяли сомнения капитана, но с другой стороны, еще сильнее смутили его.
— Поисковый корабль «Тедлин» — «Ргабвару». Просим инструкций.
— Поисковый корабль «Тенельфи» — «Ргабвару». Просим разъяснительных инструкций.
— Поисковый корабль «Торранс», флагман флотилии. При нас семь кораблей и еще восемнадцать на подходе. У вас есть для нас работа, «Ргабвар»?
В конце концов Нельсон убавил громкость. Стал слышен голос капитана Флетчера, который начал передавать каждому из кораблей задания по проведению поиска секций космической станции в определенных районах и доставке их в зону местонахождения «Ргабвара». Капитан решил, что при такой массированной поддержке самому «Ргабвару» нет нужды принимать участие в поисках, а лучше остаться неподалеку от первого отсека и заняться координацией операции и оказанием медицинской помощи. Убедившись в том, что ситуация под контролем, Конвей успокоился и обернулся к капитану Нельсону. Тот излучал просто‑таки осязаемое любопытство.
— Вы… вы на самом деле… просто доктор, доктор? — спросил он.
— Именно так, капитан, — ответила за Конвея Мерчисон, рассмеялась и добавила: — И не смотрите на него так, а не то он впадет в манию величия.
— Мои коллеги постоянно начеку — следят за тем, чтобы такого не произошло, — сухо проговорил Конвей. — Но патофизиолог Мерчисон права. Я вовсе не важная персона, как и все прочие члены экипажа «Ргабвара» — медики и офицеры. А вот наша работа достаточно важна для того, чтобы мы могли вызвать на помощь несколько флотилий поисковых кораблей.
— Но для этого нужен приказ как минимум заместителя командующего флотом, — начал Нельсон, но умолк, когда Конвей покачал головой.
— Для того чтобы все объяснить, капитан, мне придется вас для начала немного просветить, — сказал он. — Кое‑что из того, о чем я скажу, известно широким массам, но не все. Не все, потому что соответствующие решения Совета Федерации и вытекающие из этих решений приоритетные инструкции для кораблей Корпуса Мониторов приняты совсем недавно. Видимо, до вас просто еще не дошли циркуляры. Надеюсь, вы меня извините, если мои пояснения покажутся вам банальными, ведь в конце концов вы — капитан поискового корабля…
Землянами и шестьюдесятью с лишним другими видами существ — обитателями Галактической Федерации пока была исследована лишь малая часть Галактики. Поэтому существа, населявшие разные планетарные системы, находились в весьма забавном положении: они были подобны тем людям, которые имеют друзей в далеких странах, но при этом не знают тех, кто живет на соседней улице. Происходило так потому, что путешественники встречались между собой чаще, чем те, кто посиживал дома, — особенно если путешественники обменивались адресами и регулярно навещали друг друга. Навещать друг друга было относительно легко. При том условии, что на пути не возникало никаких серьезных искажений пространства и были точно известны координаты места назначения, через гиперпространство было так же легко добраться до края Галактики, как до соседней планеты. Но сначала следовало обнаружить звездную систему с планетой, где обитали бы разумные существа, зарегистрировать ее координаты, а поиск новых, заселенных разумными существами планет оказался задачей не из простых.
Медленно, очень медленно были обследованы и изучены несколько «белых пятен» на звездных картах, но успех поиска оказался невелик. Крайне редко поисковым кораблям типа «Тиреля» удавалось обнаружить звезду, окруженную планетами, и еще реже удавалось обнаружить планету, где обитали бы живые существа. Ну а если кто‑то из этих существ оказывался разумным, то в Федерации праздновали торжество, к которому, правда, примешивалась забота: не станет ли ново‑обнаруженный вид угрозой для мира в Федерации. Тут в работу включались специалисты по установлению контактов из состава Корпуса Мониторов — их работа была сложной, длительной и зачастую опасной.
Специалисты по установлению контактов составляли элиту Корпуса Мониторов. Это была когорта экспертов в таких областях, как системы связи, философия и психология. Число этих специалистов было невелико, но они, увы, не жаловались на то, что им приходится гореть на работе.
— За последние двадцать лет, — продолжал Конвей свой экскурс в историю, — к процедуре установления первого контакта прибегали трижды, и все процедуры оказались успешными. Все новообнаруженные виды выразили желание вступить в Федерацию. Мне нет необходимости докучать вам подробностями о том, какое немыслимое число кораблей и персонала участвует в таких миссиях, сколько на это тратится ресурсов и денег. Я упомянул об этих трех удачах только для того, чтобы заострить ваше внимание на том факте, что за этот же период Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора, наш первый многовидовой медицинский центр, заработал на полную мощность, и нам удалось установить первые контакты с семью новыми видами, и все они также вступили в Федерацию. Это произошло, — продолжал Конвей, — не за счет медленного, терпеливого строительства и расширения отношений, доведения их до такой стадии, на которой стал бы возможен обмен сложными философскими и социальными понятиями, а всего лишь за счет оказания медицинской помощи больным, представителям этих видов.
Конвей сам признал, что излагает события упрощенно. При лечении существ, относящихся к доселе неведомым видам, всегда возникали большие терапевтические и хирургические проблемы. К услугам врачей были компьютер‑переводчик Главного Госпиталя Сектора, помощь специалистов по связи из Корпуса Мониторов, которые работали на базе госпиталя. Именно Корпус Мониторов прежде всего помогал медикам в спасении и доставке в госпиталь многих пострадавших в космосе представителей новых видов. И все же факт оставался фактом: госпиталь, оказывая медицинскую помощь, демонстрировал добрую волю Федерации всем и каждому гораздо более наглядно и непосредственно, чем это могло бы быть сделано в ходе долгих и нудных переговоров.
В связи с тем, что до отправления все корабли Федерации обязаны были предоставить сведения в компьютерную систему о всем курсе, экипаже и пассажирах, сигнал бедствия чаще всего четко указывал на то, с каким кораблем случилась беда, а следовательно, какова физиологическая классификация существ, находящихся на его борту. В таких случаях из Главного Госпиталя Сектора или с родной планеты пострадавших к месту трагедии стартовал корабль неотложной помощи с соответствующим экипажем на борту и оборудованием для поддержки жизнеобеспечения. Но бывали случаи (и происходило такое гораздо чаще, чем кто‑либо предполагал), когда в беду попадали существа, до того в Федерации неизвестные, и этим существам требовалась срочная помощь, а спасатели не могли ее оказать.
Только в тех случаях, когда корабль‑спасатель обладал возможностью увеличить свою гиперпространственную оболочку и объять ею пострадавшее судно, или тогда, когда уцелевших можно было легко извлечь из аварийного корабля и создать для них подходящую среду на борту корабля Федерации, их можно было транспортировать в Главный Госпиталь Сектора для лечения. В итоге многие существа, принадлежащие к неизвестным ранее видам, существа, отличавшиеся богатым интеллектом и обладавшие высокоразвитой техникой, попадали в госпиталь всего лишь в виде материала для патологоанатомов.
Но эту проблему пытались решить и, к счастью, решили.
— Было решено построить и оснастить специализированный корабль неотложной помощи, — продолжал Конвей, — который бы вылетал в направлении сигналов бедствия, поданных кораблями, чье местоположение не совпадает с курсами зарегистрированных судов Федерации. Специалисты по первым контактам считают «Ргабвар» почти совершенным средством для установления связей с цивилизациями, освоившими межзвездные полеты, с существами, которых, по сути, не должна испугать встреча с инопланетянами и которые, попадая в беду, не должны проявить ксенофобических реакций в отношении тех, кто придет им на помощь. Еще одна причина, по которой специалисты по установлению контактов предпочитают знакомство с существами, освоившими межзвездные полеты, встречам с существами, никогда не покидавшими родных планет, — это то, что при общении со вторыми эксперты никогда не могут быть до конца уверены в том, помогают ли они представителям новообнаруженной цивилизации или, наоборот, тормозят ее развитие, прививая этим существам сильнейший комплекс неполноценности.
— Как бы то ни было, — сказал Конвей и, улыбнувшись, указал на главный дисплей, где было видно, как один за другим к месту сбора подлетают поисковые корабли, — теперь вы понимаете, что самая важная персона в данном случае — «Ргабвар», а не кто‑то из членов его команды.
Изумления у Нельсона не убавилось, но сказать он ничего не успел. Друг за другом с «Ргабваром» вышли на связь капитаны двух поисковых кораблей. Оба судна вынырнули из гиперпространства вблизи от секций космической станции и теперь возвращались «с уловом» — с помощью гравилучей дальнего действия они тащили за собой обнаруженные отсеки. В обоих случаях датчики показывали, что внутри отсеков находятся живые существа.
— Между тем новости не самые веселые, — заметил Нельсон и указал на дисплей, куда было передано увеличенное изображение секции, к которой он направил «Тирель». — Этот отсек сильно пострадал. Трудно представить, чтобы внутри него кто‑то выжил.
Глядя на экран, Конвей кивнул. Отсек медленно развернулся, продемонстрировав свой торец. Мерчисон проговорила:
— Можно не сомневаться.
В обшивке отсека зияло множество пробоин. Видимо, он не раз столкнулся с обломками соединительных конструкций станции, которые в большом количестве болтались неподалеку. Посреди этих обломков находился и круглый торцевой диск отсека, а из обнаженного торца свисала часть туловища ее обитателя, напоминавшего гигантскую гусеницу.
— Можете передать изображение на «Ргабвар»? — спросил Конвей.
— Если мне удастся вставить словечко, — отозвался Нельсон и бросил недобрый взгляд на динамик, откуда слышались безостановочные приглушенные переговоры Флетчера с капитанами поисковых кораблей.
Мерчисон не спускала глаз с дисплея. Неожиданно она сказала:
— Исследование трупа в таких условиях — пустая трата времени. Не могли бы вы захватить отсек своим гравилучом, капитан, и доставить нас на «Ргабвар»?
— Сам отсек нам также понадобится для изучения, — добавил Конвей. — Исследование системы жизнеобеспечения и создания условий для анабиоза даст нам важные сведения о физиологии этих существ, и…
— Прошу прощения, доктор, — прервал его Нельсон. На несколько секунд в переговорах возникла пауза, и капитан «Тиреля» воспользовался ею, чтобы сказать свое слово. — «Тирель» на связи, — сказал он. — Примите картинку, «Ргабвар». Доктор Конвей считает, что это важно.
— Передавайте, «Тирель», — послышался голос Флетчера. — Всем остальным ждать.
Последовала долгая пауза. Капитан «Ргабвара» изучал изображение медленно вращающегося полуразбитого отсека и находящегося внутри нее трупа. Секция совершила три полных оборота, и только тогда Флетчер подал голос. И его тон, и те слова, которые он употребил, оказались настолько нехарактерными, что медики с трудом поверили, что говорит их капитан.
— Какой же я идиот, какой непроходимый тупица, как я мог этого не заметить!
Очевидный вопрос сорвался с уст Мерчисон.
— Как я мог не понять, каким образом открывается торцевой диск! — объяснил Флетчер, сделал еще несколько нелестных замечаний по своему адресу и только потом продолжал: — Он просто‑напросто вываливается, отпадает или существует какой‑то пружинный механизм, который выталкивает его за паз, который вы теперь видите за фиксирующим обшлагом. Наверняка существует датчик наружного давления воздуха, соединенный с пружинным механизмом и препятствующий случайному срабатыванию этого механизма, когда отсек отсоединен от других отсеков или тогда, когда в соседнем отсеке нет воздуха. Вам обязательно нужен весь отсек или только труп?
По тону вопроса было ясно, что если намерения доктора не таковы, то последует целая серия сильнейших аргументов, направленных на то, чтобы его переубедить.
— И то, и другое, и как можно скорее, — сухо ответил Конвей. — Патофизиологу Мерчисон точно так же не терпится взглянуть на существо, находящееся в этом отсеке, как вам — заглянуть внутрь него. Пожалуйста, попросите Нэйдрад подойти к шлюзовой камере для приема пострадавших.
— Будет сделано, — отозвался Флетчер, помедлил пару мгновений и заговорил серьезно: — Понимаете ли вы, доктор, что способ, благодаря которому открываются эти цилиндры, означает, что существа, находящиеся внутри них, были погружены в длительный анабиоз и запечатаны наглухо во время пребывания в атмосферных условиях — скорее всего на поверхности их родной планеты, и цилиндры не должны были открыться до тех пор, пока не окажутся на месте назначения. Эти существа — члены экспедиции, целью которой была попытка колонизации другой планеты.
— Понимаю, — рассеянно ответил Конвей. Он гадал, как в госпитале отнесутся к получению партии гигантских инопланетян, пребывающих в спячке, которые, строго говоря, не являлись пострадавшими, а были участниками неудачной попытки колонизации другой планеты. Главный Госпиталь Сектора был больницей, а не лагерем для беженцев. Там будут настаивать — и вполне резонно — на том, чтобы колонистов транспортировали либо на их родную планету, либо туда, куда они изначально направлялись. Поскольку уцелевшим колонистам никакая опасность в ближайшем времени не грозила, в принципе не было нужды вообще привлекать к этому делу госпиталь и даже корабль неотложной помощи — ну разве что на уровне консультаций.
— Нам понадобится дополнительная помощь, — резюмировал итог своих раздумий Конвей.
— Что верно, то верно, — с большим чувством изрек Флетчер. Видимо, ход его мыслей был параллелен ходу мыслей Конвея. — Конец связи.
К тому времени, когда «Тирель» вернулся к месту сбора, там уже было, скажем так, тесновато. Двадцать восемь анабиотических камер, в которых, согласно заключению Приликлы, находились живые существа, зависли в космическом мраке подобно гигантской трехмерной картинке, иллюстрирующей процесс агглютинации штамма палочковидных бактерий. На каждый отсек был нанесен порядковый номер для последующей идентификации и исследования. Других поисковых кораблей вблизи не было — все они отбыли на поиск новых отсеков.
Даже при том, что на медицинской палубе отключили искусственную гравитацию, и при том, что в доставке трупа на борт «Ргабвара» им помогали гравилучами, Мерчисон, Нэйдрад и Конвею потребовалось больше часа для того, чтобы извлечь мертвого колосса из поврежденного отсека и переместить на «Ргабвар». Затем пришлось подставлять под безжизненное тело все, что только находилось на палубе: лабораторный стол, кровати, каталки с инструментами.
Через несколько часов к медикам наведался Флетчер, чтобы увидеть инопланетянина вблизи, но момент для визита он избрал как раз тот самый, когда Мерчисон собиралась начать вскрытие, и потому капитан поспешил ретироваться. Уходя, он сказал:
— Когда вы тут освободитесь, доктор, не смогли бы вы зайти в отсек управления?
Конвей кивнул, не отрывая взгляда от экрана сканера, которым обследовал труп. Через несколько минут он выпрямился и объявил:
— Не могу понять, где у этой штуковины хвост, а где голова.
— Это вполне понятно, доктор, — сказала Нэйдрад, принадлежавшая к виду, представители которого отличались исключительной прямолинейностью, — у него нет ни того, ни другого.
Мерчисон оторвалась от микроскопа, с помощью которого рассматривала отрезок нервного ствола, и протерла глаза.
— Нэйдрад совершенно права, — сказала она. — У этого существа напрочь отсутствуют головной и хвостовой отделы. Быть может, они были удалены хирургическим путем, но пока я в этом не до конца уверена, хотя на одной конечности явно была произведена небольшая операция. Единственное, что пока ясно наверняка, так это то, что перед нами — теплокровное кислорододышащее существо, скорее всего взрослая особь. Я говорю «скорее всего» потому, что та особь, которую мы наблюдали внутри неповрежденной секции, несколько крупнее. Чаще всего размеры свидетельствуют о степени зрелости у большинства видов, но пока я не могу с точностью сказать, подросток перед нами или ребенок. В одном я уверена: Торннастор получит огромное удовольствие от работы с этим материалом.
— И вы тоже, — уточнил Конвей.
Мерчисон устало улыбнулась и продолжала:
— Не хочу сказать, что вы мне совсем не помогаете, доктор. Помогаете. Но у меня большое подозрение, что капитан просто‑напросто проявил большую вежливость, а на самом деле ему надо срочно поговорить с вами.
Приликла, которой отдыхал под потолком после очередного визита к новодоставленным спящим гигантам, у которых он оценивал эмоциональное излучение, издал мелодичную трель, которую транслятор перевел так:
— Ты не эмпат, друг Мерчисон, но твои чувства тебя не обманули.
Когда через несколько минут Конвей вошел в отсек управления, он обнаружил там Флетчера и Нельсона. Оба явно порадовались его появлению. Первым заговорил Нельсон.
— Доктор, — торопливо проговорил он, — у меня такое впечатление, что спасательная операция выходит из‑под контроля. Собрано уже тридцать восемь отсеков, и датчики показывают, что во всех них, за исключением двух, находятся живые существа. Каждые несколько минут поступают сообщения об обнаружении новых отсеков. Все они одинакового размера, и судя по всему, для формирования кольцеобразной станции их должно быть еще немало.
— Если по техническим или физиологическим соображениям их корабль должен был иметь форму кольца, — задумчиво проговорил Конвей, — то он мог быть построен, как и некоторые из наших первых космических станций, в виде отдельных концентрических колец.
Нельсон покачал головой.
— Продольный изгиб у всех отсеков одинаков. А может быть, было два кольца — отдельных, одинаковых по размерам, которые столкнулись между собой?
— Я не согласен с предположением о столкновении, — подал голос Флетчер, до того молчавший. — По крайней мере с предположением о том, что столкнулись два кольца. Слишком много отсеков и их обитателей уцелело. Впечатление такое, что корабль разлетелся на части. Думаю, он на высокой скорости врезался в какое‑то небесное тело, и от этого удара пострадала «ось» колеса и все крепежные конструкции.
Конвей попытался представить себе, как выглядел инопланетянский корабль.
— Но все равно вы думаете, что было не одно кольцо?
— Не совсем так, — покачал головой Флетчер. — Я предполагаю, что их было два, но они были смонтированы друг над другом, и в каждом из них располагались разные существа. Между прочим, я не до конца уверен в том, что в каждом отсеке находится отдельное существо. Можно предположить, что это — части одного гиганта, хирургическим путем расчлененного для совершения космического путешествия. Окончательно увериться в том, так ли это, мы сможем только тогда, когда поисковые корабли доставят головы и хвосты. Думаю, все обитатели корабля пребывали в состоянии анабиоза, и что корабль летел, набирая скорость и сбавляя ее вдоль вертикальной оси. Если я прав, то в обломках оси корабля должны находиться остатки единственного реактивного двигателя и отсека, в котором находилось оборудование для автоматической навигации и датчики.
Конвей кивнул.
— Теория четкая, капитан. Возможно ли подтвердить ваше предположение?
Флетчер улыбнулся и ответил:
— Все части головоломки перед нами, хотя некоторые из них могут быть слегка расплющены, и идентифицировать их будет непросто, но за какое‑то время и при том условии, что нам будет оказана помощь, мы могли бы восстановить целостную картину.
— Вы хотите сказать — реконструировать корабль целиком?!
— Может быть, — до странности нейтрально отозвался Флетчер. — Но наше ли это дело?
Конвей открыл было рот, намереваясь сказать капитану, что он думает по поводу таких дурацких вопросов, но быстро закрыл, заметив выражения лиц обоих капитанов.
И на самом деле положение складывалось такое, что делать здесь действительно было нечего. «Ргабвар» был кораблем‑неотложкой, сконструированным и оснащенным для проведения коротких вылетов, целью которых было спасение, оказание срочной помощи и транспортировка в госпиталь существ, пострадавших в результате аварий или болезни в космосе. Но обнаруженные существа не нуждались ни в лечении, ни в срочной доставке в госпиталь. В состоянии анабиоза они находились уже долго, и могли пробыть в нем еще немало времени. Процесс их оживления и доставки на родную планету мог оказаться делом долгим.
Самое разумное, что следовало сейчас предпринять Конвею, состояло в том, чтобы вежливо откланяться и передать дело в руки специалистов по установлению контактов. Тогда «Ргабвар» мог бы вернуться к своему причалу, а его медицинская бригада могла бы заняться лечением удивительных в своем многообразии пациентов, которые поступили бы в Главный Госпиталь Сектора за время до следующего вылета.
Но на Конвея пристально смотрели капитан поискового корабля, которому бы несказанно повезло, если бы он за десять лет неустанных поисков обнаружил обитаемую планету, и майор Флетчер, капитан «Ргабвара», признанный авторитет в области космической техники всех планет и народов. Спасение корабля колонистов с неизвестной планеты вполне могло стать самой грандиозной задачей для Федерации со времени обнаружения и лечения макросуществ размером с целый материк с планеты Драмбо.
Конвей взглянул на Нельсона, перевел взгляд на Флетчера и тихо произнес:
— Вы правы, капитан, это дело не наше. Это дело специалистов по контактам, и они на нас нисколько не обидятся, если мы передадим бразды правления в их руки. Но почему‑то у меня такое впечатление, что не этого вы от меня хотите.
Флетчер крепко пожал руку Конвея, а Нельсон сказал:
— Доктор, если у вас есть какие‑нибудь высокопоставленные друзья, скажите им, что я готов с превеликой радостью лишиться руки или ноги, лишь бы мне позволили остаться здесь.
Та часть разума Конвея, где гнездилась холодная логика, твердила ему, что нужно поступить рационально, подумать о том, на что он решается и кому потом достанутся все шишки, если что‑то пойдет не так. Однако этой части разума нечего было и надеяться на успех своих аргументов.
— Хорошо, — сказал Конвей. — Решение единогласное.
Капитаны усмехнулись так радостно и непосредственно, будто бы Конвей сделал им огромный подарок, а не обрек на несколько недель тяжелейшей физической и умственной работы.
— «Тирель», — продолжал Конвей, — как корабль, первым обнаруживший обломки пострадавшего звездолета, может остаться на месте проведения спасательной операции. То же самое относится к «Ргабвару», кораблю, чья медицинская бригада призвана оказывать пострадавшим первую помощь. Но нам с вами без помощи не обойтись, и для того чтобы мы ее сумели обрести, вам придется снабдить меня всеми техническими подробностями, чтобы я мог оценить ситуацию не только с медицинской стороны и затем сумел ответить на все вопросы, которые мне зададут, когда я стану просить о помощи.
Прежде всего мне нужно узнать как можно больше о физиологии этих существ, поэтому вам придется разыскать еще парочку трупов для Торннастора, Главного диагноста Отделения Патофизиологии нашего госпиталя. У него шесть ног, весит он полтонны, и если мы с Мерчисон не представим ему связного отчета об обследовании этой формы жизни и материала для независимого исследования, он меня попросту растопчет. А уж что сделают О'Мара и Скемптон…
— Они на службе у общества, доктор, — усмехнулся Нельсон. — А распоряжаетесь сейчас вы.
Конвей встал и сказал очень серьезно:
— Сейчас речь идет не о том, чтобы свистнуть и созвать еще одну флотилию поисковых кораблей. Теперь нам потребуется нечто большее, чем отправка сигнала через гиперпространство. Для того чтобы получить помощь, мне придется вернуться в госпиталь, спорить, умолять, стучать кулаком по столу.
Когда он уже спускался по центральной шахте, он услышал голос Флетчера:
— Не сказать, чтобы мы его вынудили, Нельсон. У большинства его высокопоставленных друзей рук и ног столько, что они, пожалуй, сами не знают, зачем им такое количество.
Оставив «Ргабвар» и своих сотрудников на месте катастрофы, Конвей отправился к Главному Госпиталю Сектора на «Ти‑реле». Он связался с госпиталем и попросил о встрече с «большой тройкой» — Скемптоном, Торннастором и О'Марой, как только корабль вынырнул из гиперпространства. Он получил положительный ответ, но О'Мара предупредил Конвея о том, чтобы тот не пытался начать беседу раньше времени и не загружал изложением своих тревог канал связи. В общем, пришлось Конвею запастись терпением и заняться оттачиванием своих аргументов. В обзорном иллюминаторе медленно вырастала громада госпиталя.
Когда Конвей явился в кабинет Главного психолога, Торннастор, Скемптон и О'Мара его уже ждали. Полковник Скемптон, старший по званию из офицеров Корпуса Мониторов, работавших в госпитале, сидел на единственном «человеческом» стуле, кроме того, на котором сидел сам О'Мара. Прочие предметы мебели были предназначены для сидения и лежания каких угодно существ, только не людей. Торннастор, как и все остальные тралтаны, делал все, в том числе и спал, стоя на шести слоновьих ножищах.
Главный психолог благосклонным жестом предложил Конвею выбрать любую инопланетянскую мебель и сказал:
— Садитесь, если сумеете не пораниться, доктор, и докладывайте.
Конвей осторожно присел на краешек кельгианского гамака и приступил к краткому описанию событий с того момента, как «Ргабвар» прибыл на место, откуда «Тирель» подал сигнал бедствия. Он рассказал об осмотре первого отсека дефрагментированного корабля, произведенного цивилизацией, находящейся на ранней стадии освоения космоса, и обладающего двигателем для полета со скоростью, не превышающей скорость света. Он сказал о том, что гравитация внутри корабля поддерживалась за счет его вращения. Затем он сообщил о том, что во всех обнаруженных отсеках находились существа, пребывающие в состоянии анабиоза, и о том, что на помощь спасателям прибыли корабли‑разведчики, включившиеся в поиск и доставку отсеков с уцелевшими членами экипажа. Работа должна была быть, как сказал Конвей, произведена срочно, потому что, согласно расчетам астронавигаторов, через двенадцать недель фрагменты корабля могли упасть на поверхность ближайшего солнца, и тогда все существа, находящиеся внутри этих фрагментов, неминуемо погибли бы.
Пока Конвей говорил, О'Мара не спускал с него глаз. Главный психолог был настолько силен в аналитике, что его можно было счесть телепатом. Взгляд четырех глаз Торннастора был направлен поровну на Конвея и полковника Скемптона, а Скемптон глубокомысленно взирал на страничку в своем блокноте, где сначала изобразил авторучкой окружность и теперь рассеянно обводил и обводил ее снова и снова. Конвей поймал себя на том, что заглядывает в блокнот Скемптона, и замолчал.
Все тут же посмотрели на него. Скемптон спросил:
— Прошу прощения, доктор, я вас отвлек рисованием этих каракулей?
— Наоборот, сэр, — с улыбкой ответил Конвей. — Вы мне очень помогли. — Не обращая внимания на обескураженное выражение лица полковника, Конвей продолжал: — Согласно нашему первоначальному предположению, корабль, летевший с субсветовой скоростью и имевший конфигурацию, подобную конфигурации вращающейся кольцевой космической станции, либо взорвался, либо претерпел столкновение в каким‑то объектом, в результате чего лишился двигателя и системы навигации. Его кольцевая часть распалась на фрагменты, чему в немалой степени способствовала центробежная сила, обеспечивавшая на корабле гравитацию. Однако количество фрагментов, обнаруженных к тому моменту, как я покинул место катастрофы, оказалось более чем достаточным для того, чтобы из них можно было собрать три целых кольца. Из‑за того, что я был обеспокоен тем, что до сих пор не обнаружены головные сегменты тел существ, пребывающих в анабиозе, я решил отказаться от гипотезы о наличии в конструкции корабля одного или нескольких колец в пользу более простой конфигурации, которую изобразил полковник Скемптон, то есть непрерывной…
— Доктор, — решительно вмешался Торннастор. Будучи Главным диагностом Отделения Патофизиологии, он был склонен интересоваться тем, что касалось его специальности. — Будьте так добры, расскажите мне подробнее об обнаруженных вами существах и классифицируйте эту форму жизни. Кроме того, хотелось бы услышать, каково число пострадавших, которых нам предстоит лечить. Есть ли в наличии мертвые особи, пригодные для исследования?
Конвей почувствовал, что краснеет, а это было не к лицу Старшему врачу Главного Госпиталя Сектора.
— Пока, — сказал он, — мы не можем с уверенностью классифицировать эту форму жизни, доктор. Но я доставил вам два трупа в надежде на то, что это удастся сделать вам. Как я уже сказал, уцелевшие существа находятся внутри секций станции в состоянии анабиоза. Относительно немногочисленные погибшие находятся в очень плохом состоянии — откровенно говоря, от них мало что осталось. Отдельные сегменты.
Торннастор издал ряд непереводимых звуков, которыми, судя по всему, выразил одобрение, и сказал:
— Если бы они и не состояли из отдельных сегментов, я бы их привел в это состояние. Но тот факт, что ни вы, ни Мерчисон не способны классифицировать этих существ, меня настораживает, доктор. Уж хотя бы предположение вы могли бы высказать?
Конвей порадовался тому, что Приликла остался на борту «Ргабвара» — охватившее его смятение наверняка бы не доставило радости маленькому эмпату.
— Да, доктор, — кивнул он. — Существо, обследованное нами, — теплокровное кислорододышащее. В целом его метаболизм соответствует тому, который должен наблюдаться у существ этого типа. Труп массивный, его длина — около двадцати метров, диаметр — около трех, за исключением выступающих конечностей. Чем‑то это существо напоминает кельгиан, но оно во много раз крупнее, и у него отсутствует шерсть, оно покрыто гладкой плотной кожей. Как и ДБЛФ, это существо — многоножка, но манипуляторные конечности у него расположены одним рядом вдоль спины.
Мы насчитали двадцать одну дорсальную конечность, и все они выглядят так, что позволяют предположить раннюю эволюционную специализацию. Шесть из этих конечностей длинные, тяжелые, снабжены когтями и, по всей вероятности, предназначаются для защиты, поскольку данное существо — травоядное. Пятнадцать конечностей расположены группами по пять стремя промежутками, в которых укреплены шесть более толстых щупалец. Каждая из более тонких конечностей заканчивается четырьмя пальцами, два из которых противопоставлены. Мы предполагаем, что это — манипуляторные конечности, предназначенные для того, чтобы собирать и подносить растительную пищу к ротовым отверстиям. Их по три в обоих боках, и они ведут к трем желудкам. Еще два отверстия, расположенных по бокам, ведут к крупному, очень сложно устроенному легкому. Устройство этих отверстий изнутри таково, что можно предположить, что при выдыхании воздуха с их помощью производятся членораздельные звуки. На животе мы обнаружили три отверстия для дефекации.
Механизм размножения пока остается неясным, — продолжал Конвей. — У исследованного нами трупа мы обнаружили как женские, так и мужские половые органы, расположенные у переднего и заднего конца тела. Мозг — если это мозг — имеет форму пучка нервных волокон, который в трех местах утолщается и тянется вдоль всего тела трупа подобно стержню. Параллельно этому пучку нервных волокон лежит второй пучок, более тонкий. Он тянется ниже, на расстоянии около двадцати пяти сантиметров от живота. Вблизи от переднего и заднего окончания тела расположено по шесть глаз — по два ближе к бокам и два посередине. Глаза глубоко посажены, но способны поворачиваться и дают существу способность полного охвата поля зрения по горизонтали и вертикали. Внешний вид и расположение глаз позволяет предположить, что данное существо обитало в крайне враждебном окружении.
Согласно нашему предварительному предположению, — закончил Конвей, — это существо может быть классифицировано как часть КРЛТ.
— Только часть? — изумился Торннастор.
— Да, доктор, — кивнул Конвей. — То существо, которое мы обследовали, получило минимум травм, поскольку погибло оно в результате медленной декомпрессии, пребывая в состоянии анабиоза. Мы могли ошибаться, но, похоже, здесь имели место следы произведения радикальных хирургических вмешательств, а именно — удаление головы и хвоста у этого существа. Это была не травматическая ампутация во время крушения корабля, а намеренная процедура, которая могла потребоваться для того, чтобы погрузить существо в анабиоз перед отправкой в полет и разместить в секциях корабля, отправлявшегося на планету, где предполагалось организовать колонию. Кожные покровы у исследованного нами трупа по всей длине тела очень плотные, но торцы, если можно так выразиться, покрыты очень тонким, прозрачным слоем пленки, под которым видны травмированные органы. Это позволяет предположить…
— Конвей, — резко прервал его О'Мара и бросил взгляд на внезапно побледневшего полковника, — при всем моем уважении к Торннастору, вы слишком быстро перескочили с обобщений на частности. Пожалуйста, ограничьтесь кратким изложением проблемы и выскажите свои соображения насчет ее решения.
Полковник Скемптон был человеком, ответственным за то, чтобы Главный Госпиталь Сектора функционировал как организация, но, как он любил говаривать своим друзьям‑медикам, когда те пускались в обсуждение профессиональных подробностей, он — высокоопытный бухгалтер, а не какой‑нибудь там… хирург. Беда была в том, что Конвей не мог изложить проблему просто без того, чтобы не оскорбить чувств ранимого полковника.
— Если говорить просто, — сказал он, — то проблема состоит в том, что мы обнаружили гигантское червеподобное существо, длина которого составляет около пяти километров, если не больше, и существо это рассечено на многие сотни фрагментов. Предлагаемая мною форма лечения состоит в воссоединении этих фрагментов в правильном порядке.
Авторучка полковника замерла, не успев описать полный круг. Торннастор издал громкий непереводимый звук, а О'Мара, неисправимый флегматик, проговорил с нескрываемым опасением:
— Конвей, надеюсь, вы не задумали доставить этого… этого змея Мидгарда в госпиталь?
Конвей покачал головой.
— Госпиталь слишком мал для того, чтобы вместить такого пациента.
— Так же, — заметил Скемптон, наконец оторвав взгляд от блокнота, — как и ваш корабль‑неотложка.
Не дав Конвею ответить, в разговор вступил Торннастор.
— Мне трудно поверить, — сказал он, — в то, что описываемое вами существо было способно пережить столь радикальное рассечение. Но если вы с Приликлой утверждаете, что его отдельные, обнаруженные вами сегменты живы, то я вынужден с этим согласиться. Но не приходила ли вам в голову мысль о том, что это — общественное существо, подобное тельфианам, которые по отдельности совершенно неразумны и обретают высочайший интеллект, объединившись в сообщество? Если это так, то физическая дефрагментация не выглядит слишком правдоподобной, доктор.
— Да, такая мысль мне приходила, коллега, и мы еще не отвергли этот вариант… — начал Конвей.
— Хорошо, доктор, — сухо прервал его О'Мара. — Теперь можете изложить проблему менее упрощенно.
«Проблему…» — подумал Конвей.
Он начал с того, что попросил всех представить себе огромный корабль таким, каким он был до катастрофы — не в виде нескольких колец, а в виде огромной спирали, витки которой имели одинаковый диаметр, — то есть нечто подобное тому, что рисовал в своем блокноте полковник Скемптон. На взгляд Конвея, отдельные витки спирали были соединены между собой системой наружных крепежных конструкций, которые обеспечивали жесткость всей структуры корабля при старте, ускорении и посадке. Корабль, судя по всему, был собран на орбите, диаметр его витков составлял около пятисот метров, а длина окружности каждого витка составляла около мили. Двигатель был смонтирован на одном конце центральной оси, а датчики и система автоматической навигации — на другом.
Что именно произошло с кораблем, пока судить было трудно, но, судя по характеру повреждений, он пережил столкновение с каким‑то крупным объектом, в результате которого корабль лишился системы управления, осевого стержня и двигателей. От удара спираль распалась на фрагменты, а остальное довершила центробежная сила.
— Это существо — или ряд существ — так устроено физиологически, — продолжал Конвей, — что для того, чтобы оказать ему помощь, мы должны будем сначала восстановить целостность корабля и где‑то его посадить. Легче всего соединить разрозненные фрагменты будет в условиях невесомости. То, что двадцатиметровые фрагменты спирали разлетелись в стороны, но при этом сохранили свое положение относительно друг друга, значительно поспособствует операции сборки…
— Погодите, погодите, — прервал Конвея Скемптон. — Я не могу себе представить, как может быть осуществлена такая операция, доктор. Во‑первых, вам потребуется очень мощный компьютер, который смог бы верно определить траектории отдельных фрагментов корабля для того, чтобы вернуть их в первоначальное положение, которое они занимали в этой головоломке. А оборудование, необходимое для сборки…
— Капитан Флетчер утверждает, что это возможно, — твердо проговорил Конвей. — И прежде производилась реставрация чужих кораблей, и в процессе этой реставрации добывались очень полезные сведения. Правда, следует признать, что прежде нам не приходилось восстанавливать целостность уцелевших членов экипажа, да и работа по реконструкции кораблей отличалась более скромными масштабами.
— Куда как более скромными, — проворчал О'Мара. — Капитан Флетчер — теоретик, а «Ргабвар» — первый корабль, которым он командует. Он что, безумно рад представившейся ему возможности руководить тремя флотилиями поисковых кораблей?
Конвей понимал, что Главный психолог расценивает сложившееся положение дел с профессиональной точки зрения. К тому же, как Конвей знал по опыту, О'Мара всегда опережал всех на шаг в плане аналитического подхода к ситуации.
— Похоже, его действительно радует такая перспектива, — осторожно ответил Конвей, — и никаких явных признаков мании величия я у него не заметил.
О'Мара кивнул и откинулся на спинку стула.
Однако полковник тоже умел делать верные выводы, пусть и не так быстро, как О'Мара.
— Безусловно, О'Мара, вы не думаете о том, что всей операцией должен руководить «Ргабвар»? Это зверски масштабно и дорого. Это дело следует передать…
— Сейчас нет времени на то, чтобы ждать… — начал Конвей.
— …Решения Совета Федерации, — договорил за него полковник. — Но как бы то ни было, Флетчер говорил вам о том, каким образом он планирует воссоединить конструкцию корабля?
Конвей кивнул.
— Да, сэр. Тут все дело в общей концепции дизайна…
Капитан Флетчер придерживался мнения о том — и его мнение разделяло большинство лучших экспертов в области дизайна космической техники, — что любое техническое устройство определенной степени сложности, от обычного автомобиля до звездолета в километр длиной, нуждалось в огромной предварительной конструкторской и дизайнерской работе до того, как отдельные детали собирали воедино. Число пунктов в руководствах по сборке, планов прокладки кабелей даже при строительстве относительно небольшого корабля было головокружительным. Цель же всей этой бумажной работы состояла в том, чтобы те, кто занимался сборкой, делали свою работу, не задумываясь о том, как должно выглядеть в окончательном виде то, что собирают.
Если судить по тому, как происходила сборка техники на Земле, Тралте, Илленсии и Мельфе — а инженеры, представители этих видов, утверждали, что более легкого пути не существует, — то к чертежам, изображавшим компоненты конструкций, всегда прилагались экспликации — руководства для сборщиков.
Вероятно, существовали и более экзотические способы сборки техники, принятые у каких‑либо существ, — к примеру, система тактильного или осязательного кодирования отдельных деталей. Но в данном случае, учитывая колоссальные размеры корабля и количество фрагментов, которые следовало идентифицировать и соединить между собой, такая система кодирования стала бы на редкость неудобной, если только по каким‑то чисто физиологическим причинам нельзя было без нее обойтись.
Медики нашли у трупа глаза, и их исследование показало, что они предназначены для зрения в пределах обычного спектра. Капитан Флетчер был уверен в том, что кораблестроители, построившие этот корабль, должны были до предела упростить процесс его сборки за счет нанесения на соединяемые поверхности отдельных компонентов таких символов, которые можно было бы легко и просто опознать. При внимательном осмотре фрагмента корабля и того, что осталось от крепежных конструкций, Флетчер выяснил, что система идентификации, примененная в данном случае, состояла в использовании ряда значков, выгравированных на металле. Соединяемые компоненты были помечены одинаковыми сочетаниями значков, за исключением последнего символа.
— Совершенно очевидно, что эти существа размышляют и строят свои корабли примерно так же, как это делаем мы, — заключил изложение своих соображений Конвей.
— Понимаю, — кивнул полковник и расправил плечи. — Но на расшифровку этих значков и сборку корабля потребуется уйма времени.
— Или уйма помощи, — добавил Конвей.
Скемптон откинулся на спинку стула и покачал головой. Торннастор молчал, но судя по тому, как он постукивал по полу одной из своих массивных ножищ, молчание его не должно было затянуться. Однако первым заговорил О'Мара:
— Какая помощь вам понадобится, доктор?
Конвей одарил Главного психолога благодарным взглядом. Тот задал деловой вопрос и вдобавок выразил этим вопросом поддержку. Между тем Конвей понимал, что О'Мара без особых сомнений откажет ему в поддержке, если хоть на йоту усомнится в способности Конвея решить проблему. И если Конвей хотел, чтобы ему поручили руководство спасательной операцией, он должен был суметь убедить О'Мару в том, что точно знает, что делает. Конвей прокашлялся.
— Во‑первых, — сказал он, — нам следует срочно предпринять поиск планеты, с которой стартовал этот корабль, чтобы узнать все, что только возможно, о цивилизации ее обитателей, среде их обитания, пищевых потребностях и о том, куда можно доставить это существо, когда его целостность будет восстановлена. Можно не сомневаться в том, что в результате аварии корабль значительно отклонился от намеченного курса. Весьма вероятно, что корабль лишился управления не в результате аварии и уже пролетел мимо той планеты, куда направлялся. Это усложнит поиск и увеличит число кораблей, необходимых для его осуществления.
Не дав Скемптону вмешаться, Конвей поспешно продолжал:
— Кроме того, мне нужно покопаться в архивах Федерации. За много столетий до того, как была образована Федерация, существовали виды, овладевшие техникой межзвездных перелетов и успевшие произвести множество независимых исследований космического пространства. Существует, пусть и небольшая, вероятность того, что кто‑то из этих существ встречался с созданиями, подобными нашему разумному змею Мидгарда, или хотя бы что‑то слышал о нем…
Тут Конвей отвлекся и ради Торннастора пояснил, что змей Мидгарда — это персонаж земной мифологии: огромное чудовище, которое, согласно легенде, окольцовывало Землю и при этом кусало кончик собственного хвоста. Торннастор поблагодарил Конвея за объяснение и сказал, что рад тому, что это существо — из области мифологии.
— До сих пор числилось таковым, — с тоской проговорил Скемптон.
— Во‑вторых, — продолжал Конвей, — встает проблема быстрой доставки и сборки разрозненных отсеков корабля, внутри которых находятся части тела его обитателя. Для этого потребуется большее число поисковых кораблей, помощь всех имеющихся специалистов по инопланетным языкам и технике и компьютерная система, способная анализировать данную информацию. С такой работой справился бы большой корабельный компьютер‑переводчик…
— Но это значит — «Декарт»! — в ужасе воскликнул полковник Скемптон.
— …за то время, что у нас осталось, — закончил прерванную фразу Конвей. — А насколько мне известно, «Декарт» недавно завершил программу первого контакта на Дверле и сейчас свободен. Но третья, технически наиболее сложная часть проблемы состоит в сборке. Для этого нам потребуются корабли с техническим персоналом и инженерными мощностями, которые позволили бы восстановить утраченные конструкции корабля. Здесь бы идеально подошли опытные бригады худлариан и тралтанов.
В‑четвертых, — продолжал Конвей, не дав собеседникам времени для возражений, — нам понадобится корабль, способный координировать процедуру сборки и применение большого числа устройств, производящих тяговые и фиксирующие гравилучи, и специалисты, в совершенстве владеющие этой техникой. За счет этого мы снизим риск столкновения между собой отдельных фрагментов корабля на месте сборки. На корабле‑координаторе должен стоять компьютер, способный решать логистические задачи…
— О Господи… Это значит — «Веспасиан», никак не меньше… — простонал Скемптон.
— Да, его тактический компьютер подошел бы идеально, — кивнул Конвей. — Кроме всего прочего, на этом корабле имеются мощные гравиустановки и, по всей вероятности, вместительный грузовой отсек, куда можно было поместить несколько фрагментов КРЛТ, извлеченных из отсеков. Не забывайте о том, что несколько фрагментов существа повреждены, и для того чтобы восстановить его целостность, может потребоваться хирургическое вмешательство. Но до тех пор, пока мы не узнаем намного больше о физиологии этого существа и среде его обитания, я просто представить не могу, какой объем медицинской помощи ему понадобится.
— Наконец, — проворчал Торннастор, — вы готовы поговорить о нуждах пациента.
— Я намеренно не заговорил об этом раньше, коллега, — отозвался Конвей, — поскольку прежде, чем помогать больному, мы должны восстановить целостность его корабля. Относительно пациента… Патофизиолог Мерчисон и я исследовали трупный материал и хотели бы, чтобы полученные нами предварительные данные были подтверждены. Нам нужно, чтобы вы постарались получить как можно больше дополнительных сведений по физиологии этого существа, исследовав материал, который доставлен в госпиталь на «Тиреле», а также изучив аппаратуру для внутривенного введения вещества, которое использовано для анабиоза. В частности, нам нужно узнать больше о нервной системе этого существа, о его произвольной и непроизвольной мускулатуре, о степени и скорости регенерации тканей — на тот случай, если потребуется хирургия. Кроме того, нам хотелось бы получить дополнительные сведения о той прозрачной ткани, которая покрывает торцы сегментов тела существа. Если честно, коллега, то эти сведения были нам нужны позавчера.
— А когда же еще? — буркнул Торннастор и снова начал постукивать по полу всеми шестью ножищами. Можно было не сомневаться — тралтан жаждет поскорее приступить к работе с доставленным в госпиталь материалом.
О'Мара выждал ровно три секунды, затем взглянул на Конвея с язвительной усмешкой и осведомился:
— Это все, что вам нужно, доктор?
Конвей кивнул.
— Пока — да.
Полковник Скемптон наклонился к столу и с нескрываемым сарказмом проговорил:
—
Он не договорил — говорить было трудно из‑за того грохота, который производил топающий Торннастор.
— Прошу прощения, полковник, — сказал тралтан, — но у меня такое ощущение, что, если мы передадим это дело для рассмотрения в Совет Федерации, Совет для начала затянет его рассмотрение, а потом решит, что ответственность за все надо возложить на существ, компетентных в таких вопросах, а это означает — на команду техников и медиков «Ргабвара». Программа работы специального корабля неотложной помощи была разработана с учетом того, что его экипажу придется иметь дело со всякими неожиданностями, а в данном случае мы имеем дело с неожиданностью, выходящей за любые рамки.
Мы столкнулись с существом — или существами, — продолжал он, — принадлежащим к неизвестному виду, и я рекомендую оказать доктору Конвею помощь, о которой он просит, для спасения и лечения этого существа. Однако у меня нет никаких возражений против того, чтобы вы передали этот вопрос для рассмотрения в Совет Федерации. Пусть Совет ратифицирует свое решение — как знать, может быть, им придет в голову идея получше. Что скажете, полковник?
Скемптон покачал головой и тоскливо проговорил:
— Все неправильно, я точно знаю, что все неправильно — наделять такой ответственностью новоиспеченного командира корабля и медика. Но похоже, члены экипажа «Ргабвара» — это единственные, кто сейчас понимает, что происходит. Я согласен. Не скажу, чтобы я делал это с большой охотой — но я согласен. А вы, О'Мара?
Взгляды восьми глаз устремились на Главного психолога, а тот не сводил глаз с Конвея. Наконец О'Мара подал голос:
— Если вам больше нечего сказать, доктор, — сухо сказал он, — я бы порекомендовал вам как можно скорее вернуться на «Ргабвар», пока сюда не налетело такой уймы звездолетов, что вам станет трудно разыскать свою неотложку.
Корпус Мониторов отреагировал на сложившееся положение дел относительно быстро. В обзорном иллюминаторе «Тиреля» виднелось нечто, напоминавшее небольшое, не слишком изысканной формы созвездие, в центре которого вспыхивал маяк «Ргабвара». Флетчер отвечал командирам прибывавших кораблей, давал им разрешение на стоянку, но в пространные переговоры не вступал, поскольку, как он объяснил, совершенно неожиданно прибыли еще пятнадцать звездолетов, и теперь он ломал голову над тем, как включить их в программу поиска и доставки фрагментов корабля. По этой самой причине Конвею никак не удавалось доложить Флетчеру о прочих неожиданностях, которые могли произойти, до тех пор, пока он сам не вернулся на «Ргабвар», а тогда было уже слишком поздно.
— «Ргабвар», — донесся голос из динамика, когда Конвей вошел в отсек управления, — на связи «Декарт», корабль подразделения Корпуса Мониторов по поиску и установлению контактов. Командир — полковник Окосси. Мне сообщили, что у вас есть для нас работа, майор Флетчер.
— Да, сэр, — ответил Флетчер, бросил жалобный взгляд на Конвея и продолжал: — Если я могу просить вас о любезности, сэр, то не могли бы ваши специалисты‑переводчики…
— Не надо, — прервал его полковник Окосси. — В смысле, не надо просить о любезности. Как только я буду знать, что тут происходит, я буду готов удовлетворить ваши просьбы, как любезные, так и не очень. А до тех пор, майор, не теряйте времени попусту и скажите, чего вы от нас хотите.
— Хорошо, сэр, — отозвался Флетчер: Затем он говорил быстро, четко и против обыкновения — уважительно.
Через несколько секунд после того, как связь с «Декартом» была прервана, на. экране радара появился новый объект, еще крупнее «Декарта». Оказалось, что это звездолет «Мотанн», с худларианской командой на борту, колоссальный инженерный комплекс, обычно используемый для оказания технической помощи кораблям, у которых отказали двигатели гипердрайва, в результате чего эти корабли беспомощно болтались в межзвездном пространстве. Капитан «Мотанна», не являвшийся офицером Корпуса Мониторов, был также рад получить инструкции от Флетчера. А потом на экране радара появился еще более крупный объект, а стало быть — еще более крупный корабль, только что вынырнувший из гиперпространства. Лейтенант Хэслэм, не задумываясь, передал данные с радара на телескоп и максимально увеличил изображение.
Экран целиком заполнило изображение громады боевого крейсера имперского класса.
— «Ргабвар», на связи «Веспасиан»…
Флетчер побледнел при мысли, что сейчас ему придется давать инструкции богоподобному существу, командующему
— Я буду на медицинской палубе, в лаборатории, — сказал он, ухмыльнулся, ободряюще похлопал Флетчера по плечу и добавил: — Вы держитесь молодцом, капитан. И не забывайте, что когда‑то, давным‑давно, командующий флотом тоже был майором.
Когда Конвей добрался до медицинской палубы, видеопереговоры Флетчера с командующим флотом уже были в разгаре и транслировались на палубный монитор, однако слышимость была неважная, поскольку на другой частоте Приликла передавал инструкции корабельному медику одного из поисковых звездолетов относительно того, что делать с еще одним обнаруженным неживым сегментом. Мерчисон хотела, чтобы тот сегмент ей доставили для исследования. Патофизиолог и Нэйдрад пока продолжали работу над первым сегментом, который сейчас представлял собой отдельные кусочки.
Мерчисон кивком указала на экран монитора и сказала:
— Похоже, вы добыли все, что хотели. О'Мара был в хорошем настроении?
— По обыкновению язвителен и могуществен, — ответил Конвей и подошел к лабораторному столу. — Ну, что новенького мы знаем о нашем боа‑констрикторе переростке?
— Вот уж не знаю, что знаем
По мнению Мерчисон, крупный нервный ствол, в некоторых местах которого имелись утолщения и который тянулся вдоль всей длины сегмента, наверняка был эквивалентом мозга КРЛТ. Мысль об отсутствии головы или хвоста теперь представлялась патофизиологу не слишком резонной, тем более что прозрачная ткань, покрывавшая торцы цилиндрического сегмента, была столь же прочной, как остальные кожные покровы.
Мерчисон удалось обнаружить нервы, ведущие от центрального ствола к глазам, ротовым полостям и манипуляторным конечностям, а также — к загадочной системе мышц, выстилавших органы под прозрачной тканью на торцах.
Судя по всему, исследуемое существо было мужской особью. По крайней мере женские половые органы, расположенные на противоположном конце тела, имели сморщенный вид и, судя по всему, пребывали на начальной стадии атрофии. Мерчисон удалось найти железу, в которой вырабатывалась сперма, и она высказала предположение о том, каким образом сперма переносилась внутрь женской особи.
— …Наблюдается неестественное смещение органов, — продолжала патофизиолог, — которое могло быть вызвано только невесомостью. Гравитация, истинная или искусственная, физиологически необходима этому существу. В процессе анабиоза отсутствие силы притяжения для него не смертельно, но во время пребывания в сознании невесомость могла вызвать сильную рвоту, нарушения в системе органов чувств и, кроме того, в чем у меня нет ни малейших сомнений, — тяжелейшие поражения всего организма и психики.
А это означало, что данное существо во время реанимации должно было находиться либо около наружного края вращающегося корабля, либо в условиях естественной гравитации той планеты, куда оно направлялось. «Этому пациенту, — в отчаянии подумал Конвей, — не врач нужен, а чародей!»
— С помощью капитана, — продолжала Мерчисон, — мы установили, что препарат, вводящий в состояние анабиоза и продлевающий это состояние, занимает большую часть объема в устройстве, расположенном на стенке отсека. Кроме того, в этом устройстве находится меньшее по объему количество сложного органического секрета, который, очевидно, представляет собой средство для выведения из состояния анабиоза. Флетчеру также удалось установить, что данное устройство подключено к автоматическому сенсору и реле, с помощью которых устройство переключается из режима поддержания анабиоза в режим вывода из него. Капитан утверждает, что сенсор реагирует на сочетание показаний гравитации и внешнего давления. Этот же механизм обеспечивает открывание торцевых дисков отсека, в результате чего КРЛТ может покинуть отсек.
— Рано или поздно нам придется оживить одно из этих созданий, — взволнованно проговорила Мерчисон, — и нам надо очень четко знать, что мы будем делать.
Конвей уже снял скафандр и облачился в стерильный хирургический костюм.
— Какие будут распоряжения? — спросил он.
Они продолжали исследование трупа. Бежали часы, дни, недели. Время от времени через подпространство приходили вести от Торннастора, в которых тот либо подтверждал добытые Конвеем и Мерчисон сведения, либо предлагал новые направления исследования, но даже при этом казалось, что медики продвигаются вперед с мизерной скоростью или вообще топчутся на месте.
Время от времени они поглядывали на экран монитора, но чем дальше — тем реже. Флетчер, худларианин — специалист по строительству космических объектов, и множество других офицеров Корпуса Мониторов, специалистов в разных областях, занимались тем, что непрерывно демонстрировали друг другу по системе видеосвязи всевозможные куски искореженного металла, сравнивали идентификационные значки и вели о них нескончаемые дискуссии. Можно было не сомневаться: все это было чрезвычайно важно, но выслушивать это было очень утомительно. Кроме того, медикам нужно было что‑то решать с собственной, органической головоломкой.
Приятные перерывы в однообразной работе наступали тогда, когда они выбирались за борт, чтобы взглянуть на один из тех трупов, которые время от времени доставлялись к «Ргабвару». Отсеки, в которых находились неживые фрагменты, присоединяли к обшивке неотложки, поскольку внутри место было только для одного КРЛТ. При этом все исследования проводились в безвоздушном пространстве, и медики отбирали для последующего изучения только самый интересный органический материал. В итоге они обнаружили умопомрачительное число вариантов сочетания возраста и пола, что, судя по всему, указывало на то, что зрелые особи КРЛТ являлись хорошо развитыми самцами. У этих особей ткани под прозрачной кожицей на торцах тела имели коричневатый оттенок. Более юные особи явно являлись самками, у этих ткани были окрашены в ярко‑розовый цвет.
Но однажды привычная работа была прервана в связи с не слишком приятным событием. Уже несколько часов к этому моменту Конвей и Мерчисон бились над исследованием лилового комка рыхлой ткани какого‑то органа, который, по их мнению, мог быть тем самым органом, который отвечал за погружение своего владельца в анабиоз. Работа шла медленно и нудно. Нервную тишину нарушил Приликла.
— Друг Мерчисон, — сообщил эмпат, — ощущает усталость.
— Вовсе нет, — возразила Мерчисон и зевнула так, что от этого чуть было не вывихнула свою весьма изысканной формы нижнюю челюсть. — Точнее говоря, не ощущала, пока ты об этом не сказал.
— Как и ты, друг Конвей… — не договорил Приликла. На экране, где до того красовались куски обшивки пострадавшего корабля, возникла косматая физиономия хирурга‑лейтенанта Крах‑Юла.
— Доктор Конвей, — сказал орлигианский медик, — я должен сообщить вам о несчастном случае. Два землянина, ДБДГ, простые переломы, без декомпрессии…
— Понятно, — откликнулся Конвей и стиснул зубы, чтобы не зевнуть. — Вот вам и шанс расширить свои познания в хирургии иных видов.
— …а также инженер‑худларианин, физиологическая классификация ФРОБ, — продолжал Крах‑Юл. — У него глубокая рваная резаная рана, которую он сам быстро, но неадекватно обработал. Произошла значительная потеря крови и вызванное этим снижение внутреннего давления и нарушения сенсорики, и…
— Иду, — прервал его Конвей и сказал Мерчисон: — Скоро меня не ждите.
Летя на «Тиреле» к месту происшествия — туда, где производилось соединение между собой трех отсеков спирали, Конвей освежал в памяти свои не слишком обильные познания в хирургическом лечении худлариан.
Худлариане были существами, болевшими крайне редко, да и то — до достижения подросткового возраста, и травмы у них случались просто‑таки фантастически нечасто. Их глаза были защищены плотной прозрачной мембраной, кожные покровы напоминали гибкую броню, а отверстий не теле у них не было, кроме тех, что временно открывались для совокупления и родов.
ФРОБы идеально подходили для работы по сборке космических конструкций. На их родной планете, Худларе, сила притяжения вчетверо превышала земную, а тамошнее атмосферное давление — в семь раз, если густую, бульоноподобную суспензию можно было назвать атмосферой. Эта суспензия представляла собой смесь кислорода, инертных газов и несметного количества микроскопических животных и растений. У себя на родине худлариане впитывали этот питательный бульон через немыслимо прочную, но пористую кожу, а находясь за пределами Худлара, питались спреем, которым периодически обрызгивали друг друга. Шесть гибких и невероятно мощных конечностей худлариан заканчивались четырехпалыми кистями. Эти конечности служили и для ходьбы, но при этом пальцы подгибались внутрь, а костяшками худлариане опирались о землю.
С точки зрения экологии, худлариане были исключительно приспосабливаемым видом, поскольку особенности физиологии, позволявшие им выживать в условиях сокрушительных гравитации и атмосферного давления родной планеты, позволяли им без особых неудобств трудиться где угодно, в том числе и в безвоздушном пространстве. Единственным оборудованием, в котором нуждались космические техники‑худлариане, помимо рабочих инструментов, были коммуникатор, имевший полушаровидную форму и крепившийся на речевой мембране, и рация.
Конвей не стал спрашивать, есть ли медик на худларианском корабле. До того времени, как худлариане вступили в Галактическую Федерацию и узнали о таком учреждении, как Главный Госпиталь Сектора, понятие терапии было для них попросту неведомо. Поэтому худлариане с медицинским образованием за пределами госпиталя встречались столь же редко, как худлариане‑пациенты в его стенах.
Капитан Нельсон остановил «Тирель» в пятидесяти метрах от места происшествия. Конвей отправился к раненому худлариану. Крах‑Юл к этому времени уже успел добраться до пострадавших землян, один из которых, употребляя нецензурные выражения, громко клял себя за свою вину в случившемся.
Конвей понял, что двое землян были спасены от неминуемой гибели — они могли быть расплющены в лепешку двумя соединяемыми отсеками корабля, если бы вовремя не подоспел худларианин, который мог бы и избежать травмы, если бы острый край крепежа не поранил одну из его конечностей близко к тому месту, где она соединялась с туловищем.
В то время, когда прибыл Конвей, худларианин сжимал раненую конечность тремя руками, которые в данном случае выполняли роль жгута, а двумя оставшимися пытался совместить края раны, что ему не очень удавалось. Между пальцами худларианина выступали маленькие кровяные шарики и, невесомые, уплывали прочь, грозно дымя. Говорить худларианин не мог, потому что его коммуникатор сорвало, и теперь его речевая мембрана безмолвно вибрировала в космическом вакууме.
Конвей вытащил из ранца самый широкий и длинный бинт из тех, что захватил с собой, и знаком показал худларианину, чтобы тот отпустил руки от раны.
Рана была глубокая — это Конвей понял по тому, как сразу увеличились размеры пузырей крови, отрывавшихся от нее, но все же ему удалось наложить повязку, не допустив слишком большой кровопотери. Но даже при этом кровь продолжала просачиваться по обе стороны от повязки. Давление внутри тела худлариан было очень высоким, и кровь стремилась вырваться наружу. Конвей быстро наложил жгуты по обе стороны от повязки и принялся затягивать первый жгут, а сам худларианин занялся вторым. Постепенно кровотечение замедлилось, а затем прекратилось. Раненый отнял руки от поврежденной конечности, а его речевая мембрана перестала вибрировать. Худларианин потерял сознание.
Через десять минут он был доставлен в грузовой отсек «Тиреля», и Конвей начал обследовать его сканером, чтобы выяснить, не произошло ли повреждения внутренних органов в результате травматической декомпрессии. И чем дальше он обследовал раненого, тем меньше ему нравилось то, что он видел. Ближе к концу обследования к Конвею присоединился Крах‑Юл.
— У землян несложные переломы, доктор, — доложил орлигианин. — Но прежде чем наложить гипс, я решил поинтересоваться, не желаете ли вы, как представитель этого вида…
— Лишить вас возможности расширить опыт в лечении существ другого вида? — оборвал его Конвей. — Нет, доктор, лечите их сами. Я так понимаю, что вы ввели им обезболивающие препараты, и никакой срочности в их лечении нет?
— Нет, доктор, — ответил Крах‑Юл.
— Отлично, — кивнул Конвей, — потому что у меня для вас есть другая работа. Хочу поручить вам уход за этим худларианином до того времени, как вы сможете перевезти его в Главный Госпиталь Сектора. Вам потребуется питательный спрей с худларианского корабля. Затем договоритесь с капитаном Нельсоном о том, чтобы он распорядился довести показатели атмосферного давления и гравитации в этом отсеке до такого уровня, чтобы они были по возможности ближе к худларианской норме. Уход будет состоять в обрызгивании пациента питательным спреем каждый час, в оценке сердечной деятельности и периодическом ослаблении давления повязки, если ваш сканер покажет наличие серьезного нарушения кровоснабжения раненой конечности. Для того чтобы заниматься всем этим, вам придется обзавестись двумя нейтрализаторами гравитации. Если вы наденете только один, а он, к примеру, откажет здесь, где будет установлена гравитация в четыре G, то у нас появится еще один тяжелораненый — вы.
По идее наблюдать за этим пациентом должен был бы я, — продолжал Конвей, с трудом удержавшись от зевка, — но мне нужно быть на месте на случай всяких непредвиденностей с КРЛТ. Оперировать худлариан непросто, поэтому я составлю инструкцию для бригады хирургов, к которой добавлю предложение, чтобы вам разрешили наблюдать за операцией, если вы, конечно, не против.
— Очень не против, — радостно отозвался Крах‑Юл. — Большое вам спасибо, доктор.
— А теперь я оставлю вас с вашими пациентами и вернусь на «Ргабвар», — сказал Конвей и мысленно добавил: «Поспать».
«Тирель» отсутствовал восемь дней, а затем получил задание, согласно которому превратился в некотором роде в курьера: он доставлял материал для исследования в госпиталь, а оттуда возвращался с информацией, советами и подробными перечнями вопросов относительно достижений в исследованиях от Торннастора. Мало‑помалу в космосе начала вырисовываться гигантская спираль чужого корабля — вернее, огромное количество полукругов и дуг, по мере того как инженеры обнаруживали отсеки с идентичной маркировкой. Многих отсеков пока недоставало либо они были серьезно повреждены, а их обитатели погибли.
Конвей тревожился. И недособранный корабль, и пестрый флот кораблей Корпуса Мониторов и вспомогательных звездолетов неумолимо приближались к ближайшему солнцу, которое светило все ярче с каждым днем. Скорость сборки спиралевидного корабля явно оставляла желать лучшего. Но когда Конвей высказал свои опасения вслух, командующий флотом Дер‑мод вежливо намекнул ему на то, чтобы он занимался своими медицинскими делами.
А еще через несколько дней «Тирель» вернулся с информацией, которая имела непосредственное отношение к медицинским делам.
Связист «Веспасиана», как правило, проявлявший фантастическую дипломатичность и такт, вместо того чтобы поднять Конвея по всем ступеням иерархии офицерства, за считанные секунды соединил его с командующим флотом. Произошло это вовсе не потому, что Конвей так вырос в глазах старшего офицера Корпуса Мониторов, а всего лишь потому, что в то время, как Конвей пытался выйти на связь с Дермодом, тот пытался связаться с ним.
Первым заговорил Дермод. В тоне его присутствовала некоторая натянутость, из чего Конвей сделал вывод о том, что командующий не просто торопится, а рядом с ним присутствуют другие офицеры. Дермод сказал:
— Доктор, возникла серьезная проблема, касающаяся финальной стадии сборки корабля, и мне нужна ваша помощь. Вы уже встревожены тем, что время нас поджимает, и, честно говоря, я не хотел касаться этой проблемы в разговоре с вами до тех пор, пока сам не смогу изложить ее во всей полноте и высказать соображения по поводу ее решения. Теперь я могу это сделать, причем предпочел бы начать с решения. Мне срочно нужен второй корабль того же класса, что и «Веспасиан». Желательно, чтобы это был «Клавдий», и…
— Но почему… — вырвалось у Конвея, но он тут же смутился и покачал головой. Он‑то намеревался изложить Дермоду собственные проблемы и просьбы, а вдруг оказался в положении человека, которого о чем‑то собираются попросить.
— Хорошо, доктор, в таком случае я сначала изложу вам суть проблемы, — сказал командующий флотом и кивнул кому‑то, кого Конвей не видел на экране монитора. Экран на несколько секунд опустел, после чего на нем возникла толстая серая вертикальная линия. Затем в нижнем ее конце появился объемистый красный кубик, а на противоположном конце — синий кружок. Дермод торопливо пустился в пояснения.
— В данный момент мы почти отчетливо представляем себе первоначальную конфигурацию корабля, и сейчас я показываю вам его форму в упрошенном виде, потому что на более сложные объяснения нет времени.
Корабль имеет центральный стержень, который вы видите в виде серой линии, — объяснил Дермод. — Энергетический отсек и двигатели представлены в виде красного кубика, а система навигации — в виде синего кружка. С того момента, как обитатель корабля впал в бессознательное состояние, все эти системы начали работать в автоматическом режиме. Центральный стержень также был соединен крепежными конструкциями со структурой, которая фиксировала обитаемую спираль. Вы видите, что главные опоры выгнуты вперед в целях компенсации нагрузок, возникающих при старте, полете и посадке.
От серого стержня вдруг выросло множество ветвей, из‑за чего тот сразу стал похож на приземистую цилиндрическую елку с ярко‑синим шаром на макушке. Затем вокруг «елки» обвилась спираль, созданная соединенными между собой отсеками, за спиралью последовали конструкции, крепящие каждый виток спирали к центральному осевому стержню, в результате чего картинка перестала напоминать елку.
— Диаметр спирали остается неизменным на протяжении почти пятисот метров, — продолжал свои пояснения командующий флотом. — Первоначально витков было двенадцать, а при том, что длина каждого отсека составляет двадцать метров, это означает, что в каждом витке умещались по восемьдесят пребывающих в анабиозе КРЛТ, а всего их было около тысячи.
Витки располагались на расстоянии семидесяти метров один от другого, поэтому общая высота спирали составляла более восьмисот метров. Надо сказать, что такое расположение витков нас сильно озадачило: гораздо проще было бы уложить их плотнее, но теперь мы считаем, что такая конструкция корабля позволяла снизить частоту столкновения с метеоритами и максимально удалить жилые отсеки от источника излучения — реактора, смонтированного на корме. По нашему мнению, гигантский червь был размещен внутри спирали хвостом вперед, чтобы его мыслящий орган находился ближе к корме, дабы после посадки начать выход из корабля. Увы, кормовая часть должна была быть тяжелее и прочнее носовой, поскольку на ней должен был покоиться вес корабля при торможении и посадке, и именно кормовая часть сильнее всего пострадала при аварии. Большая часть погибших КРЛТ находилась именно в кормовых отсеках.
Судя по реконструкции, произведенной компьютером «Веспасиана», корабль налетел на крупный метеор, а встречные скорости оказались таковы, что при крушении разлетелась вдребезги центральная ось — словно пулей навылет прострелили яблоко. Уцелели только мелкие обломки реактора и системы управления. Их хватало для идентификации, но никак не для реконструкции. Силы удара при столкновении хватило для того, чтобы все звенья спирали рассоединились и разлетелись в стороны.
Разлетевшиеся отсеки снова соединились на экране, но возникла не целая спираль — некоторых отсеков недоставало, особенно ближе к корме. Затем с экрана исчезли ось, энергетический отсек и система управления, и осталась только неполная спираль.
— Центральная ось корабля представляет собой массу распыленных обломков, унесенных на много световых лет от места катастрофы, — торопливо продолжал пояснения Дермод. — И мы решили, что поиск и попытка реконструкции оси из обломков — пустая трата времени и материалов, при том, что есть более простой способ решить эту задачу. Для этого требуется присутствие еще одного звездолета имперского класса…
— Но почему вы хотите… — попытался вставить словечко Конвей.
— Я как раз собираюсь объяснить почему, доктор, — резко оборвал его Дермод. Картинка на экране вновь претерпела изменения, а он продолжил пояснения: — Два больших крейсера и «Декарт» встанут в линию друг за другом и соединятся между собой с помощью гравилучей одинаковой мощности. В результате три корабля превратятся в единую прочную структуру, которая заменит отсутствующую ось пострадавшего корабля, а недостающие соединительные конструкции мы также воссоздадим с помощью гравилучей.
При посадке «Веспасиан» окажется внизу, — продолжал Дермод с нескрываемой гордостью. — Наши двигатели способны выдержать вес двух других звездолетов и чужой спирали при торможении и посадке, а «Клавдий» и «Декарт» обеспечат вертикальную устойчивость и примут на себя часть нагрузки за счет включения вертикально направленных гравилучей. После посадки энергетических ресурсов всех трех кораблей хватит как минимум на двенадцать часов, чего нашему гигантскому червяку должно за глаза хватить, как я надеюсь, на то, чтобы покинуть свой корабль. То есть если мы найдем, где его посадить.
Изображение мигнуло, и вместо него на экране появилось лицо командующего флотом.
— В общем, вы теперь понимаете, доктор, — сказал он, — что мне нужен «Клавдий» для того, чтобы воссоздать целостность этой… этой частично нематериальной структуры и проверить ее практичность в условиях невесомости прежде, чем отработать в режиме нагрузок, которые ей придется пережить во время маневра посадки. Столь же срочно нужны расчеты по созданию общей гиперпространственной оболочки трех звездолетов, которой мы намереваемся охватить и спираль, и нырнуть вместе с ней в гиперпространство, пока нас еще отделяет какое‑то расстояние от этого треклятого солнца.
Конвей немного помолчал, мысленно содрогаясь от мысли о том, что может случиться в то время, когда три соединившихся гравилучами звездолета попытаются совершить совместный прыжок. Но он не имел права выразить свою озабоченность по этому поводу, поскольку все, что касалось маневрирования звездолетов, целиком и полностью относилось к компетенции командующего флотом, а никак не к компетенции врача. Стоило бы Конвею только заикнуться, Дермод так бы ему и сказал, и был бы совершенно прав. Кроме того, у Конвея своих заморочек хватало по горло, и именно сейчас ему была нужна помощь, чтобы с ними разобраться.
— Сэр, — сказал он смущенно, — предложенное вами решение поистине гениально. Я вам очень благодарен за пояснения. Но тот вопрос, который я хотел задать вам с самого начала, не касается того, почему вам понадобился «Клавдий». Я хотел спросить, почему вам нужна в этом деле моя помощь.
Мгновение командующий флотом непонимающе смотрел на Конвея. Затем выражение его лица смягчилось, и он ответил:
— Прошу прощения, доктор, если я вел себя с вами несколько несдержанно. Дело вот в чем. В соответствии с новой директивой Совета Федерации относительно спасательных операций, осуществляемых «Ргабваром», я обязан при проведении крупномасштабной медицинско‑военной операции такого рода испрашивать вашего одобрения на запрашивание дополнительного персонала и ресурсов, в особенности если речь идет еще об одном корабле имперского класса. Полагаю, вы одобряете мой запрос?
— Безусловно, — ответил Конвей.
Дермод довольно кивнул, хотя явно был смущен, но добавил:
— От вас, как от медика, руководящего операцией, требуется только черкнуть — точнее, набрать на клавиатуре несколько слов о том, что «Клавдий» срочно нужен на месте проведения операции для того, чтобы обеспечить ее полную безопасность и хорошее самочувствие вашего пациента. Но вы тоже вызывали меня на связь. Чем я могу вам помочь, доктор?
— Да, сэр, я вызывал вас на связь, и мне действительно нужна помощь, — ответил Конвей и торопливо продолжал: — Вы сосредоточили свои усилия на том, что соединяли отдельные отсеки спирального корабля в правильной последовательности. Теперь я должен буду приступить к соединению отдельных сегментов пациента, и мне придется нарушать порядок их соединения из‑за того, что некоторые сегменты погибли при разрушении секций, в которых они находились. В данный момент мы уверены в том, что существо, находившееся в корабле, является общественным, и его индивидуальные сегменты наделены разумом и в благоприятных условиях могут соединяться со своими собратьями. Это гипотеза, сэр, но она нуждается в экспериментальной проверке.
Те существа, которые выпадают из верного порядка соединения, создают серьезные проблемы, — продолжал Конвей. — Их придется извлекать из отсеков и подносить друг к другу, чтобы я мог определить масштаб хирургического вмешательства, необходимого для восстановления группового существа.
— Ну, это скорее ваша работа, чем моя, доктор, — с сочувственной усмешкой проговорил Дермод. — А что вам для этого нужно — конкретно?
«Он совсем как О'Мара, — подумал Конвей, — терпеть не может неконкретного мышления».
— Мне нужно, — ответил он, — два небольших корабля, которые бы доставили сегменты КРЛТ, которые я укажу, и вернули бы их на их места в спирали. Еще мне потребуется корабль с большим грузовым отсеком, куда поместились бы два звена спирали, соединенные друг с другом, а также два извлеченных из этих звеньев сегмента КРЛТ. В отсеке должна быть создана искусственная гравитация и поставлены устройства для выработки фиксирующих гравилучей на тот случай, если пробудившиеся КРЛТ поведут себя неадекватно и агрессивно. Потребуется также персонал, который будет управлять гравиустановками. Я понимаю, что для этого потребуется грузовой отсек одного из самых крупных звездолетов, но мне будет нужен только сам отсек, а звездолет может спокойно заниматься своим делом.
— Благодарю вас, — сухо откликнулся командующий флотом и умолк, чтобы выслушать кого‑то, кто в этот момент к нему обратился. Немного погодя он продолжал: — Можете воспользоваться передним грузовым модулем «Декарта». Члены экипажа этого звездолета окажут вам необходимую помощь. Для доставки ваших КРЛТ вам будут выделены два катера. Еще что‑нибудь?
Конвей покачал головой.
— Только новость, сэр. Эксперты из архива Федерации полагают, что разыскали родную планету КРЛТ, но, по их мнению, она более не обитаема в связи с серьезными изменениями орбиты ее вращения и произошедшими в результате этого сильнейшими сейсмическими аномалиями. Департамент заселения планет подыскал для КРЛТ новое место и сообщит нам координаты этой планеты, как только специалисты будут полностью уверены, что тамошние условия полностью подходят для КРЛТ. Так что нам будет куда доставить нашего «Шалтая‑Болтая», как только удастся его собрать.
Между тем, — вполне серьезно проговорил Конвей, — все говорит о том, что аварию потерпел не просто корабль, который летел в направлении новой колонии, а судно, которое уносило с родной планеты ее последних уцелевших обитателей.
Конвей взволнованно осматривался по сторонам, стоя внутри громадного грузового отсека «Декарта», и думал о том, что если бы знал, что соберется столько зрителей, то попросил бы, чтобы ему предоставили более вместительный операционный театр. К счастью, одним из зрителей был командир корабля, полковник Окосси, который не позволял никому вертеться под ногами и добился того, что на той части палубы, где разместили два соединенных между собой звена спирали, не было никого, кроме Мерчисон, Нэйдрад, Флетчера, Приликлы и его самого. В одном Конвей не сомневался: независимо от того, станет ли первая попытка соединения между собой двух сегментов КРЛТ удачной или медиков постигнет фиаско, ему было нечего надеяться на то, что результат операции останется в тайне.
Он облизнул пересохшие губы и тихо сказал:
— Рассоедините цилиндры и разведите их на три метра друг от друга. Доведите искусственную гравитацию до земной нормы, но медленно, постепенно, а показатели атмосферы — по давлению и составу до нормы, благоприятной для КРЛТ. Показатели у вас есть.
Не спуская глаз с соединенных торцами звеньев спирали, Конвей чувствовал, как прилегает к телу скафандр и нарастает давление на ступни. Затем торцевые диски вдруг мгновенно выскочили из пазов и со звоном упали на палубу, подобно огромным брошенным монетам. Теперь отсеки были открыты с обоих торцов, и сегменты КРЛТ получили возможность либо двинуться навстречу друг другу, либо в разные стороны, либо перебраться из одного отсека в другой.
— Все верно! — воскликнул Флетчер. — Когда спиралевидный корабль во время полета вращается, центробежная сила удерживает КРЛТ около дальней поверхности отсека, а когда вращение прекращается в условиях реальной гравитации и атмосферы, герметично закрытые диски выпадают из пазов, и тогда эта зверюга — прошу прощения, коллективное существо, покидает корабль, перебираясь вдоль стенки в направлении кормы, пока не доберется до поверхности. Датчики гравитации и давления подсоединены к контейнерам с анабиотическим препаратом, доктор, поэтому вы только что воспроизвели условия для выхода КРЛТ из анабиоза при посадке на поверхность планеты.
Конвей кивнул и спросил:
— Приликла, ты что‑нибудь улавливаешь?
— Пока нет, друг Конвей, — отозвался эмпат.
Они подошли поближе, чтобы заглянуть внутрь двух отсеков. Оба их обитателя лежали неподвижно, их боковые конечности безжизненно свисали вниз. Но вот одно из громадных цилиндрических туловищ дрогнуло, и вдруг оба фрагмента величественно тронулись навстречу друг к другу.
— Назад, — распорядился Конвей. — Приликла?
— Сознание возвращается, друг Конвей, — ответил эмпат, дрожа от собственного волнения и от волнения, которое испытывали все окружающие. — Но медленно. Видимые нами движения инстинктивны, непроизвольны.
По мере того как передний конец одного сегмента КРЛТ приближался к заднему концу другого, органическая пленка, покрывавшая противолежащие торцы, начала размягчаться, растворяться, а потом и вовсе исчезла. Посередине торцевой поверхности того сегмента, что двигался вперед передним торцом, образовалась коническая выпуклость со сглаженной вершиной. Эту выпуклость окружали мышцы, ходившие медленными, плавными волнами и постепенно образовавшие множество небольших выпуклостей и впадин. На противолежащей торцевой поверхности второго сегмента образовались собственные выпуклости и впадины, соответствующие тем, что появились у первого сегмента КРЛТ, а также четыре крупных треугольных лоскута, раскрывшихся подобно лепесткам неведомого цветка. А потом сегменты соединились между собой, и место их соединения стало практически невидимо.
«А я еще переживал, как мы будем их соединять между собой! — не веря собственным глазам, подумал Конвей. — Главное‑то в том, как их теперь расцепить!»
— Не стали ли мы свидетелями совокупления, целью которого является размножение? — спросила Мерчисон, не обращаясь ни к кому конкретно.
— Друг Мерчисон, — сказал Приликла, — эмоциональное излучение обоих существ не позволяет высказать предположение о том, что между ними имел место сознательный или непроизвольный половой акт. Ближайшая аналогия, которую я мог бы провести, — это ощущения ребенка, который обрел физическую поддержку родителя. Между тем в физической близости и психологической поддержке нуждаются оба существа. Они испытывают чувства смятения и потери, и эти чувства настолько единообразны, что объяснить их можно только объединенным сознанием.
— Операторы гравиустановок, — торопливо проговорил Конвей, — растащите их, но
Конвея несказанно порадовало увиденное зрелище. Это означало, что при благоприятных условиях сегменты, являющиеся составными частями единого коллективного существа, соединятся без посторонней помощи, естественным путем. Единственным препятствием для воссоединения могло стать то, что некоторых сегментов недоставало. Однако Конвей не хотел, чтобы эти два сегмента окончательно соединились преждевременно. КРЛТ следовало вернуть в состояние анабиоза и водворить на прежние места внутрь отсеков. В противном случае они так бы и остались сиротами, отделенными от группового существа.
Однако, несмотря на то что операторы гравиустановок уже перешли к более решительным действиям, сегменты КРЛТ упрямо отказывались рассоединяться. Вместо этого они демонстрировали явное возбуждение, пытались окончательно выбраться из отсеков, а их эмоциональное излучение начало серьезно беспокоить Приликлу.
— Мы должны повернуть процесс вспять и… — начал Конвей.
— Датчики реагируют на показатели гравитации и атмосферного давления, — поспешно прервал его Флетчер. — Мы не можем эвакуировать КРЛТ из отсека, не убив их, но если мы отключим искусственную гравитацию, только это позволит…
— Механизм открывания торцевых дисков также был подсоединен к датчикам, — сказал Конвей, — и мы не сможем поставить диски на место, не разрубив сегменты на месте их соединения — вернее, в неправильном месте.
— Это позволит приостановить приток препарата, выводящего КРЛТ из состояния анабиоза, и тогда они снова уснут, — закончил свою мысль Флетчер. — Иглы по‑прежнему находятся в теле обоих существ, соединительные трубки гибкие, их целостность не нарушена, хотя долго им не продержаться, если мы будем стоять и смотреть на то, как эта парочка выбирается из отсеков. Доктор, я так думаю, что если мы зажмем стопорами трубки, ведущие к резервуарам с веществом, способствующим выходу из анабиоза, то можно будет обойти механизм закрывания дисков, и тогда снова начнет действовать препарат, под воздействием которого они опять уснут.
— Но тогда вам придется работать внутри отсеков, — возразила Мерчисон, — рядом с двумя здоровенными и разозленными КРЛТ.
— Нет, мэм, — покачал головой капитан. — Я — не законченный тупица и не ксенофоб, и работать я буду через отверстие в наружной обшивке. Это займет около двадцати минут.
— Слишком долго, — сказал Конвей. — За это время они выберутся из отсеков. Мы можем рассчитать дозу препарата, необходимую для того, чтобы снова вогнать их в анабиоз. Могли бы вы просверлить оболочку резервуара, невзирая на датчики и реле, и извлечь из него нужное количество препарата?
Последовала короткая пауза. На лице Флетчера яснее ясного была запечатлена его мысль: «Как же я сам до этого не додумался?»
— Конечно, доктор, — сказал он.
Но даже тогда, когда все было подготовлено для того, чтобы ввести КРЛТ анабиотическое вещество, беды не закончились. Операторы гравиустановок никак не могли обеспечить обездвиживание КРЛТ при том, чтобы одновременно не превратить в лепешки работающих рядом с ними медиков. Единственный возможный компромисс состоял в том, чтобы создать двухметровую зону по обе стороны от операционного поля, где бы на врачей не действовали фиксирующие гравилучи. Но это, в свою очередь, означало, что четырехметровый отрезок объединенного туловища КРЛТ остался без фиксации, и отрезок этот дергался, извивался, размахивал боковыми конечностями — словом, всем своим видом красноречиво давал понять, что не желает, чтобы к нему прикасались всякие чужаки и тыкали в него иголками.
Несколько раз Конвея отбрасывало в сторону от непослушного пациента, а один раз, если бы его вовремя не предупредил Флетчер, он мог бы лишиться шлема, а с ним заодно — и головы. Мерчисон ворчливо заметила, что преимущество работы с трупами, независимо от того, к какому виду они принадлежали при жизни, состоит в том, что они не нападают на патофизиологов и не одаривают их синяками и шишками. Но в конце концов Нэйдрад обвила своим длинным, гусеницеподобным телом одну конечность, Флетчер с Окосси повисли на другой, упорно пытавшейся заслонить операционное поле, Мерчисон постаралась крепко держать на месте сканер, а Конвей оседлал КРЛТ, как строптивого неоседланного коня, и ему удалось попасть иглой шприца в нужный кровеносный сосуд и ввести нужное количество препарата до того, как КРЛТ в очередной раз дернулся и выбил шприц из рук Конвея.
Через несколько секунд Приликла, которому природная хрупкость не позволяла держаться вблизи от этой зоны сумасшедшей физической активности, сообщил со своей боевой позиции под потолком отсека о том, что существо засыпает. Когда все отошли в сторону и посмотрели на то, как ведет себя второй из соединившихся сегментов, то убедились в том, что его движения стали не такими резкими.
К тому времени, как та же самая процедура была проделана со вторым сегментом КРЛТ, существа разъединились. С поверхности соединительных торцов исчезли все выпуклости, впадины, лоскуты, она разгладилась, начала источать прозрачную жидкость, которая, застывая, превратилась в тонкую пленку. Операторы гравиустановок осторожно подняли оба сегмента КРЛТ и вернули в отсеки. Конвей распорядился, чтобы искусственную гравитацию понизили до нуля, и потом удалось без труда запечатать отсеки дисками. Затем давление в грузовом отсеке постепенно понизили, чтобы убедиться в том, что при преждевременном открытии отсеков из них не произошло утечки воздуха. Утечки, как выяснилось, не произошло.
— Пока все хорошо, — сказал Конвей. — Верните отсеки на их места в спирали и доставьте сюда следующие два отсека.
Первые два сегмента находились в примыкающих друг к другу отсеках, и их соединение прошло автоматически, естественным путем. А вот следующие два отсека располагались не по порядку, между ними в свое время находился отсек, который при аварии сильно пострадал, а его обитатель погиб. Конвей сильно опасался того, что сродство двух новых сегментов КРЛТ может оказаться не таким близким.
Однако сегменты срослись точно так же стремительно и естественно, как первые два. Процесс выхода из анабиоза прервали вовремя, не дав КРЛТ окончательно прийти в сознание во избежание второго раунда межвидовой борьбы, и снова ввели их в спячку. Приликла оповестил коллег о небольшом всплеске эмоционального излучения при первичном контакте двух сегментов и сказал, что это было временное чувство разочарования. Но главным было то, что и эти сегменты КРЛТ оказались способными к соединению, а следовательно, можно было обойтись без недостающего звена при восстановлении целостности спирали.
Конвей нервничал. Его тревожило то, что все идет так гладко. Что‑то беспокоило и Приликлу — Конвей давно научился различать реакции эмпата на его собственные чувства и на чувства окружающих.
— Друг Конвей, — сказал Приликла в то время, когда они ожидали прибытия третьей пары КРЛТ, — первые два сегмента были относительно незрелыми, и отсеки, внутри которых они находились, были взяты из передней части спирали, то есть из хвостового отдела КРЛТ, если рассматривать его как единое целое. Вторая пара сегментов поступила из той части спирали, которая находится ближе к корме. Полученные нами сведения, которые подтверждены данными о родной планете КРЛТ, позволяют высказать предположение о том, что хвостовые сегменты этого группового создания являются существами, не достигшими зрелого возраста — скорее всего это юные особи, а головные сегменты являются более взрослыми существами, более опытными и обладающими самым высоким интеллектом из всех сегментов КРЛТ, поскольку именно они отвечали за управление кораблем и выходом из него после посадки.
— Согласен, — проговорил Конвей, желая, чтобы Приликла скорее высказал свои соображения, какими бы неприятными они ни были, вместо того чтобы ходить вокруг да около.
— КРЛТ, обитающие ближе к корме, друг Конвей, — продолжал эмпат, — должны быть старше. Те же два сегмента, с которыми мы только что расстались, судя по их эмоциональному излучению, еще моложе предыдущих двоих.
Конвей глянул на Мерчисон. Та, как бы защищаясь, проговорила:
— Я не знаю, почему это может быть так, простите. Не подсказывают ли ответа на этот вопрос сведения насчет родной планеты КРЛТ, если речь действительно идет об их родной планете?
— Я почти уверен в том, что речь идет именно об их родине, — ответил Конвей задумчиво, — потому что другая такая планета вряд ли отыщется. Однако сведения устаревшие, разрозненные, они получены задолго до того, как на орбите этой планеты был собран и стартовал от нее спиралевидный корабль. А мы были слишком заняты в то время, как «Тирель» доставил эти сведения, и пока их толком не обсуждали.
— У нас есть полчаса, — напомнила Мерчисон, — до прибытия следующей парочки.
За много столетий до образования Галактической Федерации эврилиане приступили к освоению космического пространства. Ими двигало сильнейшее любопытство, к которому, однако, примешивалась необычайная осторожность, то есть настолько необычайная, что по сравнению с эврилианами цинрусскийцы, к коим принадлежал Приликла, в сравнении с ними были просто‑таки отъявленными храбрецами. Код физиологической классификации эврилиан звучал как МСВК. Это были привычные к невысокой силе притяжения трехногие создания, смутно напоминавшие аистов, чьи крылья в процессе эволюции превратились в манипуляторные конечности со множеством пальцев. Они были и оставались лучшими наблюдателями в Галактике, и свое извечное любопытство удовлетворяли посредством использования датчиков и зондов дальнего радиуса действия. За счет применения такой аппаратуры они избегали того, что их присутствие становилось известным крупным и наделенным, по мнению эврилиан, опасно значительной мышечной массой представителям других видов, как разумных, так и неразумных, коих они изучали.
Во время своих странствий эврилиане обнаружили звездную систему, единственная обитаемая планета которой следовала по орбите с необычайно высоким эксцентриситетом, что вынудило тамошнюю флору и фауну адаптироваться к условиям окружающей среды. Летом там в полярных джунглях царили жара и влажность, а зимой — такой мороз, что по идее все живое там должно было вымирать. Впервые эврилиане наблюдали за этой планетой зимой и были готовы признать ее необитаемой, но затем их датчики показали, что под шапками полярных льдов обитают разумные существа, наделенные высочайшим интеллектом и достигшие высокой степени развития техники. В ходе более тщательных исследований было установлено, что существа, обитавшие подо льдом, были живы и ожидали наступления весны, чтобы выйти из спячки, как, впрочем, и вся прочая животная и растительная жизнь планеты.
Только с наступлением на полюсах весны эврилиане стали свидетелями того, что представители цивилизации, на зиму впадавшие в спячку, не кто иные, как крупные червеобразные существа, зимой лежавшие подо льдом внутри и вокруг городов.
— На основании этих сведений можно сделать вывод о том, — продолжал свой рассказ Конвей, — что речь идет о коллективном существе, которое, по пока не до конца понятным причинам, до начала спячки должно распадаться на отдельные сегменты. Поскольку спячка — это естественное состояние для этих существ, задача ее искусственного продления и выхода из нее, с медицинской точки зрения, для них должна была быть относительно несложной.
В течение следующего года, — продолжал он, — эврилиане наблюдали несколько обитателей планеты в бодрствующем состоянии. Существа занимались своими делами в составе небольших групповых сообществ, находясь под куполами, обеспеченными подогревом, под толщей полярных льдов. Это означало, что в спячку местные жители впадают только тогда, когда она становится вынужденной. Исходя из этого, на той новой планете, которая будет избрана для КРЛТ, нет необходимости воссоздавать крайности их родного климата. КРЛТ подойдет любая планета, где погода летом будет примерно такая же, как у них на родине. Не будь это так, им можно было бы и не думать о попытке колонизации какой‑нибудь другой планеты. Становится понятным и то, почему КРЛТ, прежде объединявшиеся в сравнительно небольшие сообщества, в конце концов стали коллективным существом.
Еще в то время, когда за КРЛТ наблюдали эврилиане, КРЛТ, невзирая на высокие достижения в области техники, не жили, так сказать, по своему усмотрению. Они обитали на невероятно суровой планете, где не было четкой границы между хищными животными и растениями. Для того чтобы КРЛТ вообще уцелели как вид, они должны были рождаться хорошо сформированными физически и оставаться как можно дольше под защитой родителей. В итоге КРЛТ появлялись на свет, достигая юношеского возраста, а к этому времени они уже успевали постичь азы науки выживания и знали, как помочь выжить родителям.
Каждую зиму КРЛТ делились на сегменты, и тогда засыпала вся жизнь на планете, и им ничто не грозило, а весной юные особи воссоединялись с родителями, чтобы вернуться к урокам выживания. Юные особи, на этой стадии развития являвшиеся исключительно женскими, рано достигали зрелости и производили на свет детей. Ребенок соединялся со взрослой особью, которая к этому времени начинала менять пол на мужской. В итоге за взрослой особью образовывалась длинная цепочка существ убывающего возраста и опыта.
— Мозг КРЛТ образует часть центрального нервного ствола, который при соединении сегментов между собой соединяется с мозгом сегментов, располагающихся впереди и позади, посредством соответствующих поверхностей, — продолжал пояснения Конвей. — Поэтому отдельный сегмент обучается не только на основании собственного опыта, но и благодаря опыту всех сегментов, расположенных впереди него. А это означает, что чем больше в составе группового существа индивидуумов, тем интеллектуальнее его предводитель — мужская особь, и сегменты, расположенные непосредственно следом за ним. Если головная особь, самая старшая и мудрая в составе группового существа, в силу каких‑то причин гибнет, ее роль принимает на себя следующая по порядку мужская особь.
Мерчисон тактично кашлянула и сказала:
— Если сейчас кто‑нибудь пожелает высказаться на предмет физического или интеллектуального превосходства мужских особей над женскими, имейте в виду: я плюну тому существу, независимо от его половой принадлежности, в глаз.
Конвей улыбнулся, покачал головой и сказал совершенно серьезно:
— Головная мужская особь, естественно, участвует в оплодотворении нескольких юных женских особей, представляющих собой хвостовые сегменты других групповых существ, но гут есть проблема. Наверняка должны возникать серьезные психологические трудности из‑за того, что в составе группового существа многие сегменты не являются ни зрелыми мужскими, ни зрелыми женскими особями и не способны…
— Никаких сложностей возникать не должно, — прервала его Мерчисон, — если соединенные между собой сегменты обладают общим сознанием и психикой. Это означает, что все они должны одинаково реагировать на ощущения боли и удовольствия.
— Ну да, конечно, я об этом совсем забыл, — спохватился Конвей. — Но я имел в виду другое. Подумайте о
Консилиум был прерван. Сработала сигнализация. Прибыла третья пара КРЛТ.
Эти два сегмента поступили из витков спирали, располагавшихся ближе других к носовой части корабля, где отмечалась наибольшая частота гибели самых старших и интеллектуальных КРЛТ. По сведениям бортового компьютера «Веспасиана» и данным, полученным экспертами «Декарта» в области письменных языков и систем счисления, в результате катастрофы было разрушено пятьдесят три отсека корабля, и их обитатели погибли. Между теми двумя отсеками, которые в данный момент были доставлены медикам, располагалось семнадцать отсеков.
Другие бреши в спирали оказались намного меньше — максимум по пять отсеков, а большей частью три‑четыре. Конвей очень надеялся на то, что если удастся успешно ликвидировать самую большую прореху, то при ликвидации меньших возникнет меньше трудностей.
Как и при работе с другими парами КРЛТ, в ответ на сочетание показателей гравитации и атмосферного давления отсеки разгерметизировались и процесс анабиоза пошел вспять. Конвей заранее ввел в туловища КРЛТ иглы для внутривенного вливания лекарственного вещества, готовясь снова погрузить пациентов в спячку, если бы что‑то пошло не так. Приликла сообщил о том, что сегменты КРЛТ просыпаются. Их эмоциональное излучение свидетельствовало о том, что перед медиками — зрелые существа, здоровые и обладающие высокой степенью интеллекта. Как только к ним полностью вернулось сознание, они задвигались навстречу друг другу.
Но прикоснувшись друг к другу, сегменты КРЛТ резко дернулись назад.
— Что за… — вырвалось у Конвея. Но Приликла уже отвечал на тот вопрос, что он не успел задать.
— Имеют место ощущения сильнейшего дискомфорта, друг Конвей, — сообщил эмпат, трясясь, как в лихорадке. — А также чувства обескураженности, разочарования и отторжения. Отмечается также фоновая эмоция, смесь волнения с любопытством — вероятно, эти чувства относятся к тому окружению, в котором находятся существа.
Не придумав, что на это ответить, Конвей занял позицию между теми поверхностями тела КРЛТ, которыми они по идее должны были соединиться друг с другом. Позицию эту он не счел опасной, поскольку, если Приликла верно определил испытываемые сегментами КРЛТ ощущения, они вряд ли должны были соединиться между собой. Конвей приступил к обследованию поверхностей — и на глаз, и с помощью сканера. Он произвел кое‑какие замеры. Через несколько минут к нему присоединилась Мерчисон, а Приликла отважился покинуть свой безопасный наблюдательный пункт под потолком и завис в нескольких метрах над КРЛТ.
— Даже невооруженным глазом видно, что эти две поверхности несочетаемы, — обеспокоенно проговорил Конвей. — Имеются три участка, которые никак не смогут соединиться без применения хирургического вмешательства. Но мне не хотелось бы брать в руки скальпель, не имея ясного представления о том, что я буду резать. Мне бы хотелось заручиться согласием и сотрудничеством пациентов..
— Это будет непросто, — сказал полковник Окосси. — Но я мог бы попросить моих ребят попробовать…
— Поднять сегменты КРЛТ гравилучами и добиться того, чтобы произошел новый телесный контакт, — закончил за него фразу Конвей. — Мне нужна еще одна попытка соединения, как минимум одна, и чтобы она была заснята вблизи спереди, сзади и сбоку. Мне также нужно, чтобы Приликла внимательно проследил за эмоциональным излучением сегментов во время попытки соединения, чтобы мы могли точно определить, в каких именно участках соприкасающихся поверхностей возникают самые неприятные ощущения и где, следовательно, более потребуется произвести хирургическое вмешательство. При проведении операции можно будет не прибегать к анестезии, а снова ввести КРЛТ в состояние анабиоза. Договорились, доктор?
— А ты учел, друг Конвей… — начал было Приликла, но Конвей прервал его.
— Маленький друг, — сказал он, — я хорошо знаком с твоей тактичной манерой выражать несогласие, так же как и с тем, как ты не любишь причинять ненужные неприятности пациентам. Ты прекрасно знаешь, что эти твои чувства я разделяю. Но как бы ни неприятно мне было причинять кому‑либо боль, сейчас это просто необходимо.
— Доктор Конвей, — нетерпеливо вмешался полковник Окосси, — не так давно я пытался втолковать вам, что поскольку эти существа пребывают в полном сознании, поскольку они разумны и поскольку показатели зрения у них при мерно такте же, как у нас с вами, мы могли бы заручиться их согласием на операцию путем объяснения положения дел в графической форме. Думаю, стоит попробовать.
— Непременно стоит, — отозвался Конвей, нашел взглядом Флетчера и пробормотал: — А как же я сам до этого не додумался?
Капитан «Декарта» улыбнулся и сказал:
— Распоряжусь как можно скорее установить проекционный экран, доктор.
Конвей принялся готовить хирургические инструменты, Мерчисон и Нэйдрад занялись точными замерами поверхностей, а Приликла, паря над ними, излучал наилучшие пожелания пациентам.
Большущий экран разместили у задней стенки отсека под углом, чтобы оба КРЛТ могли видеть его боковыми глазами без искажения поля зрения. Специалисты с «Декарта» были большими экспертами в деле общения с существами всевозможных видов, и демонстрационный фильм получился коротким и доступным для понимания.
Первая его часть содержала сведения, всем уже знакомые, поскольку представляла собой ту информацию, которую командующий флотом сообщил Конвею во время их последнего разговора. На экране была показана схематическая реконструкция огромного спиралевидного корабля КРЛТ во всей красе — с осевым стержнем, спицами, которыми к нему крепились витки спирали, двигателями и отсеком управления. «Корабль» медленно двигался вперед на фоне звездного неба. Затем на самом краю экрана неожиданно появился крупный метеор и направился прямо навстречу кораблю. Столкнувшись с ним, метеор помчался дальше, вдоль внутренней поверхности витков, уничтожил двигатели, систему управления и все крепежные конструкции. От удара спираль распалась, а отдельные отсеки под действием центробежной силы разлетелись в разные стороны, словно шрапнель при взрыве, показанном с замедленной скоростью.
В связи с тем, что кормовые отсеки спирали отличались большей жесткостью, удар сильнее всего сказался именно на них, и там оказалось более всего жертв и разрушений. Отсеки, обитатели которых погибли, на схеме были помечены красным цветом. Затем кадр на несколько минут застыл в таком виде, в каком реальную ситуацию застали прибывшие к месту катастрофы корабли. Потом было показано, как «Веспасиан», «Декарт» и «Клавдий» трудятся, воссоздавая целостность спирали при помощи целого флота менее крупных кораблей. Затем последовал новый, более продолжительный сюжет, в котором было показано, как корабль, роль осевого стержня в котором исполнят «Веспасиан», «Декарт» и «Клавдий», совершает посадку на прекрасной, поросшей зеленью планете.
Демонстрационный фильм завершался показом спиралевидного корабля КРЛТ, отсутствующие отсеки которого вновь были отмечены мигающими красными огоньками. Затем эти огоньки угасли, а бреши были ликвидированы, в результате чего спираль стала немного короче. В качестве финальной сцены было продемонстрировано успешное воссоединение первой пары сегментов КРЛТ.
Не понять сути этого видеоматериала было практически невозможно, и Конвею вовсе не обязательно было обзаводиться эмпатическим талантом Приликлы для того, чтобы почувствовать, что КРЛТ поняли, что им пытались втолковать: фрагменты уже осторожно сближались.
— Видеокамеры? — встревоженно спросил Конвей.
— Включены, — отозвалась Мерчисон.
Конвей затаил дыхание. Два гигантских сегмента снова предприняли попытку соединения. Движения их коротких конечностей были почти незаметны, а боковые манипуляторы вообще не двигались, отчего существа были похожи на два огромных ствола каких‑то инопланетных деревьев, медленно плывущих вдоль по невидимой реке. Когда сегменты отделяли друг от друга шесть дюймов, передний торец первого КРЛТ преобразился: на его поверхности образовались выпуклости и впадины, как у самого первого КРЛТ. На заднем торце второго КРЛТ вырисовались собственные впадины и выпуклости, а в самой середине образовалась глубокая яма. По краям поверхности выросли четыре огромных треугольных мышечных лоскута, острия которых были увенчаны костной тканью. Назначения этих мышц у спящих и мертвых КРЛТ медики не смогли определить. Неожиданно размеры мясистых треугольников увеличились почти в четыре раза, и они раскрылись, словно толстые, увеченные рогами лепестки. Но именно эти лепестки и явились несовпадающей подробностью рельефа двух поверхностей. Сегменты КРЛТ прикоснулись друг к другу, но через три секунды дрогнули и рассоединились.
Не успел Конвей произнести хоть слово, как КРЛТ снова задвигались навстречу один другому. На этот раз первый сегмент хранил неподвижность, а второй изменил очертания поверхности торца, но соединения опять не произошло.
Было ясно, что телесные контакты КРЛТ очень неприятны и что возникавшая при них боль заставляла их отдергиваться друг от друга. Но КРЛТ не желали легко сдаваться, хотя поначалу создалось такое впечатление, что это именно так. Они снова забрались внутрь своих отсеков, а потом их короткие ножки заработали, и они двинулись навстречу друг дружке с такой скоростью, что казалось, готовы воссоединиться за счет одной лишь грубой физической силы и инерции. Услышав звук, подобный громоподобному шлепку, Конвей зажмурился.
Но, увы, ничего не вышло. КРЛТ распались. Они лежали на расстоянии в несколько футов один от другого, их боковые выросты вяло подрагивали, воздух с шипением входил в дыхательные отверстия и выходил из них. А потом они снова пошли на сближение.
— Они так стараются… — вырвалось у Мерчисон.
— Друг Конвей, — проговорил Приликла, — эмоциональное излучение обоих существ стало более сложным. Присутствует сильное волнение, но я бы не сказал, что оно связано с личным страхом. Кроме того, имеют чувства понимания и решительности, причем решительность преобладает. По моим предположениям, оба существа полностью понимают ситуацию и отчаянно стараются нам помочь. Но их неудачные попытки слияния вызывают сильнейшую боль, друг Конвей.
Маленький эмпат имел обыкновение не упоминать о собственной боли, которая всегда бывала лишь чуть более слабой, чем та, которую испытывали пациенты. Однако дрожь его хрупкого тельца и тоненьких лапок говорила яснее всяких слов.
— Придется снова ввести их в спячку, — резюмировал Конвей.
Пока не начало действовать вещество, вызывающее анабиоз, все молчали. Первым тишину нарушил Приликла.
— Они теряют сознание, — сообщил он, — но в эмоциональном излучении наметились изменения. Существа излучают волнение и надежду. Я думаю, они ждут, что мы решим их проблему, друг Конвей.
Все смотрели на Конвея, но только Нэйдрад, чья подвижная серебристая шерсть отражала смятение и тревогу, испытываемую кельгианкой, задала вопрос, произнести который больше никто не решался:
— Как?
Конвей не сразу ответил. Он думал о том, что двое взрослых и умудренных опытом КРЛТ, взятые из отсеков, расположенных ближе к передней части корабля, должны были после первой же неудачной попытки соединения понять, что оно для них невозможно. Тем не менее они предприняли еще две попытки соединиться, и во время первой попытки одно из существ видоизменило рельеф соединительной поверхности, а во время второй оба существа пытались добиться слияния за счет грубой силы. Конвей гадал: уж не отвечали ли КРЛТ на старания «поговорить» с ними? До тех пор, пока лингвисты с «Декарта» не получили бы возможность изучить язык КРЛТ, об адекватной беседе с ними не могло быть и речи. Но демонстрационный фильм явно был понят КРЛТ, а все не подумали о том, что действия, как и графическая информация, часто говорят яснее слов.
Прокрутив в памяти три неудачные попытки соединения, Конвей задумался о том, не пытались ли КРЛТ показать, что их соединение между собой невозможно без посторонней помощи и что его, вероятно, можно добиться за счет смены положений и размеров ряда особенностей рельефа.
— Друг Конвей, — оповестил присутствующих Приликла, — излучает чувство оптимизма.
— Быть может, — язвительно проговорила Мерчисон, — он найдет время, чтобы объяснить нам, неэмпатам, по какой причине его вдруг охватило чувство оптимизма?
Не обращая внимания на насмешку, Конвей коротко рассказал о том, что ему только что пришло в голову, хотя сам он не назвал бы охватившие его чувства оптимизмом. Скорее то были слабые надежды на лучшее.
— Я думаю, — сказал он, — что эти КРЛТ пытались дать нам понять, что для успешного соединения им необходима хирургическая помощь, а не грубая сила. И мне только что пришло в голову, что у этой процедуры есть прецедент. При исследовании одного из трупов на «Ргабваре» мы обратили внимание на то, что одна из торцевых поверхностей претерпела в прошлом хирургическое вмешательство, а это может означать, что…
— Но то был совсем юный, хотя физически зрелый КРЛТ, — вмешалась Мерчисон, — и операция ему была проделана незначительная. Мы тогда пришли к выводу о том, что она, вероятно, имела косметический характер.
— А теперь я думаю, что мы ошиблись, — заявил Конвей и взволнованно продолжал: — Давайте подумаем о том, каким образом организовано групповое существо. Ближе к головной части располагаются наиболее зрелые мужские особи, а ближе к хвосту — недавно появившиеся на свет женские, хотя нам известно, что младенцы достигают физической зрелости, не отсоединяясь от родителя. От головы к хвосту возраст КРЛТ постепенно убывает. Но Приликла говорил об аномалиях в этой прогрессии. Юные КРЛТ, располагавшиеся в непосредственной близости от хвоста, оказались физически более зрелыми, а их мозг был более развитым, нежели у тех существ, что располагались ближе к середине. До сих пор я не мог догадаться, с чем связана эта аномалия.
А теперь давайте представим, — торопливо продолжал он, — что перед тем, как КРЛТ отправились в полет, целью которого было переселение на другую планету, длина группового существа была искусственно увеличена. Мне все время не давало покоя необычайно высокое число индивидуумов в этом сообществе, а теперь мне кажется, что для этого есть очень простое объяснение. Давайте предположим, что здесь имеется одна голова — вернее, довольно большое число соединенных между собой взрослых особей, формирующих головные сегменты, и несколько хвостов, соединенных между собой «встык». Эти несколько хвостовых отделов по идее должны быть составлены из самых юных КРЛТ, поскольку именно их легче было подвергнуть операциям, которые бы в итоге обеспечили их успешное соединение между собой. Следовательно, перед нами коллективное существо‑колонист, разум и жизненный опыт которого сосредоточен в головном отделе, к которому присоединено некоторое число юных и неопытных подгрупп, образующих искусственно удлиненный хвост. Эти подгруппы соединены между собой хирургическим путем. Я так думаю, что сделано это временно: очутившись на поверхности избранной для переселения планеты, подгруппы смогут отсоединиться, а со временем юные головные сегменты достигнут зрелости, и тогда КРЛТ избегут опасностей, связанных с кровосмешением.
Не исключено, что головной отдел этого коллективного существа, — добавил Конвей, — также был искусственно увеличен, и теперь содержит взрослые особи КРЛТ, наделенные опытом, необходимым для осуществления проекта переселения. Эти КРЛТ могли бы на первых порах защищать более молодые сообщества, а затем могли бы заняться их обучением и передачей им знаний по истории и науке их вида.
Приликла, пока Конвей излагал свои соображения, отважился опуститься и теперь парил в нескольких дюймах над головой доктора. Эмпат радостно возвестил:
— Прекрасная теория, друг Конвей. Благодаря ей объясняются и факты, которые нам уже известны, и тот тип эмоционального излучения, который я наблюдал у наших пациентов.
— Согласна, — кивнула Мерчисон. — Мне тоже казалась странной необычайная длина этого коллективного существа, а в мысль о том, что мудрая старая голова берет на себя роль воспитателя и учителя некоторого числа юных хвостов, поверить намного легче. Однако я не могу заставить себя забыть о том, что именно головные сегменты КРЛТ сильнее других пострадали при аварии корабля. Быть может, теперь голова уже не так мудра, как ей следовало бы быть? Вероятно, утрачена масса познаний, жизненно необходимых этому не просто коллективному, а многоколлективному существу?
Полковник Окосси немного подождал — не пожелает ли высказаться еще кто‑нибудь из медиков, затем смущенно кашлянул и сказал:
— Может быть, все и не так страшно, мэм. Большая часть головных сегментов, погибших при столкновении корабля с метеоритом, изначально размещалась в отсеках, расположенных наиболее близко к корме, двигателям и отсеку управления. Вполне резонно предположить, что именно эти сегменты были существами, на которых лежала ответственность за управление кораблем и осуществления маневра посадки. Теперь эти функции взял на себя Корпус Мониторов. Вполне возможно, что сегменты, наделенные научными познаниями, располагались чуть дальше от головных, и в итоге погибли большей частью, если можно так выразиться, члены экипажа, профессиональные познания которых после посадки корабля стали бы не нужны.
Не дав Мерчисон ответить полковнику, Нэйдрад нетерпеливо заворчала. Транслятор перевел ее ворчание так:
— Почему бы нам не прекратить болтовню и не приняться за работу?
На экране, где раньше в попытке наладить взаимопонимание с КРЛТ был продемонстрирован графический фильм, теперь непрерывно появлялись кадры, на которых были видны фигуры существ, принадлежащих к разным видам. Фигуры эти были облачены в скафандры и выполняли работы по окончанию реконструкции спиралевидного корабля. Конвей гадал: для чего капитан «Декарта» транслирует на экран эту видеоинформацию — для того, чтобы держать всех в курсе происходящего, или для того, чтобы тактично намекнуть медикам, что и им бы неплохо работать с такой же продуктивностью. На взгляд Конвея, и в том, и в другом случае трансляция смысла не имела: медики были слишком заняты для того, чтобы иметь возможность хоть одним глазком глянуть на экран. А занимались они старательными измерениями подробностей рельефа поверхностей тела КРЛТ, которые предстояло соединить между собой, обследованием сканерами подходящих к этим поверхностям кровеносных сосудов и нервных сплетений. С величайшей осторожностью и точностью они помечали участки поверхности, где можно было произвести хирургическое вмешательство так, чтобы не вызвать ни сильного кровотечения, ни нарушений в системе органов чувств.
Работа эта была медленная, трудная и внешне маловпечатляющая. Полковника Окосси можно было понять и простить за то, что у него создавалось такое впечатление, будто медицинская бригада корабля‑неотложки просто‑таки спит на рабочих местах.
— Друг Конвей, — высказался Приликла в процессе выполнения одного не слишком изящного маневра, — физические различия между этими двумя существами настолько сильны, что я начинаю гадать: уж не принадлежат ли они к двум различным подвидам?
В этот момент все внимание Конвея было направлено на осмотр загадочного, сфинктероподобного органа на торцевой поверхности того сегмента КРЛТ, который занимал переднее положение в потенциальной связке, поэтому с ответом его опередила Мерчисон.
— В каком‑то смысле вы правы, доктор Приликла, — сказала она. — Это естественное последствие способа размножения КРЛТ. Представьте себе нашего переднего КРЛТ в ту пору, когда он был последней женской особью в составе коллективной цепочки. В положенное время этот сегмент достиг зрелости и, оставаясь соединенным со своим родителем, был оплодотворен мужской особью, возглавлявшей, как в прямом, так и в переносном смысле, другое коллективное существо. Появившийся в результате совокупления младенец вырос, достиг зрелости, в свою очередь, произвел на свет дитя, и затем этот процесс продолжался, и разные мужские особи — главы других сообществ — всякий раз привносили в организм нашего коллективного КРЛТ новые гены.
Физическая связь между любым сегментом КРЛТ и его отпрыском совершенна, — продолжала Мерчисон. — Возможно также безупречное соединение между предком и его внуками и правнуками. Однако последствия того, что всякий раз концевой сегмент коллективного существа оплодотворяют разные мужские особи, постепенно сказываются. Поэтому вполне понятно, доктор, что вам так бросаются в глаза различия в рельефе соединительных поверхностей этих двух сегментов.
— Благодарю тебя, друг Мерчисон, — отозвался Приликла. — Похоже, у меня что‑то разладилось в работе головного мозга.
— Все может быть, — сочувственно проговорила патофизиолог, — потому что у меня мозг тоже больше чем наполовину уснул.
— И у меня, — буркнула Нэйдрад.
Конвей, гнавший от себя мысль о том, как же давно он в последний раз ел и спал, решил, что легче всего подавить зарождающийся бунт подчиненных путем его игнорирования. Он указал на небольшой участок на соединяемой поверхности переднего КРЛТ, расположенный между краем центральной глубокой впадины и наружным краем торца, затем указал на соответствующий противолежащий участок второго КРЛТ.
— Мы можем, — сказал он, — благополучно проигнорировать эти репродуктивные органы у обоих существ, поскольку данный вид соединения имеет временный характер и физиологически независим от слияния ребенка со взрослой особью. На мой взгляд, сосредоточить усилия нам нужно будет на центральной конической выпуклости и противолежащей впадине — именно здесь происходит соединение главных нервных стволов. Затем мы должны уделить внимание вот этому узкому плотному языку, увенчанному грибовидным наростом, который располагается напротив вот этой щели у противолежащего сегмента…
— Этот элемент соединения также жизненно важен, — вмешалась Мерчисон, — поскольку обеспечивает слияние нервных волокон, отвечающих за работу произвольной и непроизвольной мускулатуры, обеспечивающей движения ног обоих КРЛТ, и позволяет всему групповому существу передвигать ногами, так сказать, «в унисон». От нашей работы будет мало толку для группового существа, если у него сохранится объединенное мышление, но при этом часть его сегментов не сможет ходить.
— Друг Мерчисон, — застенчиво проговорил Приликла, — мне кажется, что силы первичного нервного импульса, исходящего от головного сегмента и вообще любого отдельного КРЛТ, желающего произвести движение, вряд ли будет достаточно для того, чтобы сработали соответствующие мышцы по всей немыслимой длине этого группового существа.
— Это верно, — кивнула патофизиолог. — Однако у КРЛТ имеется органический усилитель нервных импульсов, состоящий из сплетения нервных волокон, расположенного непосредственно над маткой, либо в том месте, где у мужских особей прежде располагалась матка. В этой области прилегающие ткани отличаются высокой концентрацией микроэлементов, а в особенности — солей меди. Этот биологический усилитель заботится о том, чтобы амбулаторные мышцы получали направленные к ним сигналы без снижения их интенсивности по всей длине объединенного туловища КРЛТ.
— Третьим элементом, заслуживающим пристального внимания, — проговорил Конвей погромче, дабы предотвратить дальнейшие вмешательства подчиненных в его объяснения, — являются вот эти четыре мышечных лоскута, увенчанных костными крюками, напротив которых на торцевой поверхности первого сегмента расположены четыре выстланных костной тканью отверстия. Это главный механизм соединения между собой отдельных сегментов от головы до хвоста, и в данном случае…
— Кроме того, за счет этого же механизма соединяются между собой хвостовые женские особи и их растущие отпрыски, — снова прервала его Мерчисон. — На ранней стадии развития у отпрысков просто‑напросто нет иного выбора. Но по мере достижения зрелости любой КРЛТ занимает все более и более продвинутое положение в цепочке, и тогда для него становится возможным произвольное отсоединение. На самом деле отсоединение даже может быть необходимо при осуществлении отдельными КРЛТ деятельности, которая напрямую не связана с их пребыванием в составе коллективного существа.
— Это очень интересно, друг Мерчисон, — заметил Привлекла. — Я бы рискнул предположить, что при том, когда такое произвольное отсоединение происходит впервые, должна иметь место довольно сильная психологическая травма. Такое отсоединение, вероятно, аналогично принятым у многих видов ритуалам вступления в зрелость, хотя отсоединение и носит временный характер.
Конвей еще и слова не успел сказать, а Приликла забился мелкой дрожью в ответ на испытываемые его коллегой чувства нетерпения и раздражения.
— Согласен, — сказал Конвей, — друзья мои, с тем, что все это очень интересно, но сейчас у нас нет времени для научных дискуссий. В любом случае после временного отсоединения любой достигший зрелости сегмент КРЛТ всегда возвращается к родителю, а не к… скажем так, к существу, от которого его отделяет семнадцать предков. А мы сейчас имеем дело именно с такой задачей, и если вы не возражаете, давайте сосредоточим на ее решении наши усилия и обдумаем план хирургического вмешательства.
Я буду высказываться, а вы вольны прерывать меня в любое время, — не слишком радостно закончил он.
Однако затем сотрудники прерывали его не слишком часто, и очень скоро стало ясно всем, даже наблюдавшим за дискуссией операторам гравиустановок и командующему флотом Дер‑моду, чье изображение ненадолго, но все чаще появлялось на проекционном экране, что медицинская бригада тоже трудится не покладая рук.
В связи с тем, что Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора был центральным учреждением по оказанию первой медицинской помощи в Федерации, производимые там хирургические операции носили скорее лечебный, нежели косметический характер, независимо от того, какого вида существа этим операциям подвергались. Поэтому Конвей испытывал странные чувства и понимал, что примерно такие же чувства сейчас владеют его коллегами: странность положения заключалась в том, что оперировать предстояло совершенно здоровые существа, а цель операции состояла лишь в том, чтобы слегка видоизменить конфигурацию определенных элементов соединяемых поверхностей сегментов КРЛТ. Однако сама по себе операция предстояла далеко не простая.
Большую часть хирургической работы предстояло осуществить на торцевой поверхности второго сегмента. Конический мышечный вырост в основании был слишком широк, чтобы его могли охватить мышцы сфинктерного отверстия первого сегмента. Однако решение этой проблемы во многом облегчалось эластичностью полугибкого мышечного «языка» и элементов, благодаря которым соединялись между собой локомоторные нервные сети обоих сегментов. Центральную глубокую впадину на торцевой поверхности переднего сегмента хирургически расширяли до тех пор, пока не стало ясно, что ее размеров достаточно для того, чтобы «язык» вошел в нее. Затем были наложены укрепляющие швы, призванные предотвратить дальнейшее расширение впадины. Но главные проблемы возникли с четырьмя треугольными мышечными лоскутами, увенчанными костными крючьями.
В целом эти четыре элемента представляли собой главный механизм соединения, за счет которого внушительная масса второго сегмента удерживалась первым, а лоскуты не желали водворяться на места, поскольку крючья не доставали до дна впадин, в которые им следовало попасть.
Удлинение четырех треугольных лоскутов было противопоказано, поскольку при этом бы значительно расширился объем хирургического вмешательства и значительно ослабла бы соответствующая мышечная система. К тому же медики не могли прогнозировать, как скажется такая операция на кровеносных сосудах, которые бы непременно разбухли, и в результате все Четыре лоскута значительно увеличили бы свои размеры после того, как оба КРЛТ пришли бы в сознание. Вместо этого медики сделали слепки со всех четырех крючьев и изготовили новые, искусственные крючья из прочного, биологически нейтрального пластика, снабдив их широкими лентами более тонкого и гибкого пластика в основаниях. В результате получились четыре пустотелые, оснащенные на концах крючьями «перчатки». Затем настоящие крючья немного подточили, «перчатки» натянули поверх них и закрепили скобками и швами.
А потом — потом делать было нечего. Оставалось только надеяться на лучшее.
Над двумя спящими КРЛТ висел проекционный экран, на котором красовался целехонький спиралевидный корабль, в котором недоставало только тех двух отсеков, обитатели которых должны были вот‑вот очнуться от спячки. Вокруг спирали сновали казавшиеся маленькими корабли Федерации. У Конвея мелькнула мысль, и он никак не мог от нее избавиться. Мысль была о том, что весь могущественный флот Корпуса Мониторов, начиная с огромных звездолетов имперского класса и заканчивая более скромными вспомогательными судами, и целая армия инженеров фактически потратят здесь время зря, если операция не даст результата.
А ведь он так упрямо добивался в госпитале, чтобы ему поручили этот проект, так упрямо спорил с Торннастором, Скемптоном и О'Марой. Наверное, он сошел с ума.
Конвей с хрипотцой проговорил:
— Разбудите их.
Затаив дыхание, все следили за тем, как оба КРЛТ проснулись и задвигались навстречу друг к другу. Сначала они осторожно, как бы на пробу, прикоснулись друг к другу, а потом слились воедино. Вместо двух двадцатиметровых гусениц вдруг образовалась одна, вдвое большей длины.
Линия соединения осталась видна, но все‑таки для того, чтобы ее разглядеть, нужно было очень внимательно всмотреться. Конвей заставил себя выждать немыслимо долгие десять секунд, но сегменты и не подумали рассоединяться.
— Приликла?
— Они чувствуют боль, друг Конвей, — ответил эмпат, едва заметно дрожа. — Но уровень боли вполне терпим. Кроме того, имеют место чувства удовлетворения и благодарности.
Конвей издал вздох облегчения, который плавно перешел в зевок, от которого у него заслезились глаза. Он протер глаза и сказал:
— Всем спасибо. Теперь их нужно снова усыпить, проверить состояние швов и поместить в отсеки. Соединяться вновь им придется только после посадки, а к этому времени операционные раны должны зажить, и соединение должно будет пройти более безболезненно. Что же касается нас, то я прописываю всем восемь часов крепкого сна до…
Он умолк, не договорив. На экране возникло лицо командующего флотом Дермода.
— Похоже, вам удалось успешно закрыть самую большую брешь в спирали, доктор, — сказал он без тени насмешки. — И времени у вас на это ушло немало. Но имеется еще целый ряд прорех, а у нас осталось всего три дня, в течение которых мы можем осуществить согласованный прыжок через гиперпространство, доктор, а затем солнце, к которому мы все быстро приближаемся, вызовет сильнейшие гравитационные искажения, вследствие чего точный прыжок станет невозможным даже для отдельных кораблей.
Если мы протянем работу дольше трех суток, — мрачно продолжал он, — отдельные корабли еще смогут совершить более или менее безопасные прыжки в течение следующих суток. За эти двадцать четыре часа спиралевидный корабль придется разобрать на отсеки, чтобы их можно было объять гиперпространственными оболочками других кораблей. Операция в этом случае, как вы понимаете, предстоит спешная, и вряд ли удастся избежать жертв.
Я хочу сказать, доктор, — угрюмо закончил Дермод свою тираду, — что если вы за трое суток не успеете завершить свою работу по воссоединению сегментов КРЛТ, то лучше скажите мне об этом сейчас, чтобы я заранее распорядился о начале демонтажа спирали.
Конвей снова протер слипающиеся глаза и сказал:
— Между теми двумя сегментами, которые мы только что успешно соединили и разъединили, была прореха длиной в семнадцать отсеков. Следовательно, с самой тяжелой частью работы мы справились. Остальные прорехи не так велики: два, три, пять сегментов, потому и работа с ними должна пройти более легко. Схема операций у нас теперь, можно считать, отработана, так что трех суток нам за глаза хватит, если только ничего непредвиденного не произойдет.
— Ну, это уже не по вашей части, доктор, — сухо проговорил Дермод. — Каковы ваши ближайшие планы?
— В самое ближайшее время, — решительно ответил Конвей, — мы намереваемся поспать.
Дермода такой ответ несколько удивил. Похоже, за последние несколько дней он успел порядком подзабыть, что означает слово «сон». Он недовольно кивнул и прервал связь с «Декартом».
Выспавшись, отдохнув, набравшись сил и чувствуя себя гораздо в большей степени по‑человечески — ну, и конечно, по‑кельгиански и по‑цинрусскийски, медики вернулись в грузовой отсек «Декарта», где их уже поджидала следующая пара сегментов КРЛТ, а остальные отсеки спирали, содержавшие нуждавшихся в операциях существ, были закреплены на наружной обшивке.
Очевидно, командующий флотом Федерации был человеком, привыкшим форсировать события.
С первой парой все получилось на удивление легко. Здесь недоставало только двух соединительных элементов, поэтому и потребовалось минимальное вмешательство. А вот со следующей парой пришлось повозиться, но тем не менее уже через два часа медики добились адекватного соединения. Затем в среднем именно такое время и уходило на каждую операцию, поскольку врачи успели набраться уверенности и опыта. То есть работа пошла в таком темпе и настолько гладко, что медики были даже недовольны, когда им приходилось отрываться от нее для того, чтобы поесть или поспать.
А потом неожиданно работы не стало, и делать было положительно нечего, кроме как смотреть на экран, где в это время во всей красе демонстрировалась финальная стадия реконструкции корабля КРЛТ. Технари водрузили на место последний недостающий отсек спирали, и теперь вокруг нее сновали сотни фигурок в серебристых скафандрах. Шла последняя проверка автоматических устройств каждого отсека, которые обязаны были сработать после посадки, в результате чего должны были открыться торцевые диски и начался бы процесс выхода КРЛТ из состояния анабиоза.
За исключением «Ргабвара» и одного из спасательных катеров «Декарта», вся огромная флотилия поисковых кораблей и вспомогательных судов удалилась на расстояние в полторы тысячи километров, дабы не создавать «пробок» вблизи от спиралевидного корабля. В случае необходимости корабли могли быстро вернуться.
— Я не думаю, чтобы что‑то могло пойти не так, — заявил командующий флотом, когда величественная спираль наконец стала целой. — Вы сэкономили для нас вполне достаточно времени, доктор, и теперь мы имеем возможность спокойно провести всю необходимую подготовку и расчеты перед прыжком. На это уйдет немало времени, поскольку трем звездолетам, которые обнимут своей гиперпространственной оболочкой спиралевидный корабль, нужно будет совершить прыжок одновременно, согласованно. Если возникнут какие‑то сложности и нам не удастся совершить прыжок, дежурящие неподалеку корабли вернутся сюда, затем мы произведем быстрый демонтаж спирали, и отдельные корабли уйдут в гиперпространство с ее отсеками, чтобы спасти всех, кого только можно.
На этих кораблях, — продолжал он, — будет достаточное число медиков Корпуса Мониторов, и они сумеют оказать помощь пострадавшим, если таковые появятся. Поэтому я бы порекомендовал «Ргабвару» немедленно покинуть место нашего старта и отправиться к той планете, которую избрали для поселения КРЛТ. По моим предположениям, если что и пойдет не так, то скорее в конечном пункте нашего маршрута.
— Понимаю, — негромко откликнулся Конвей.
Дермод кивнул.
— Благодарю вас, доктор. С этого момента спасательная операция становится чисто транспортной проблемой и переходит под мою ответственность.
«Да уж, — угрюмо подумал Конвей, — теперь действительно проблемы у вас, а не у меня».
Он думал над проблемой командующего флотом все время, пока медики прощались с полковником Окосси и операторами гравиустановок, желали им удачи. Эта мысль не покинула его и тогда, когда медики вернулись на «Ргабвар», и корабль‑неотложка направился к точке, откуда должен был уйти в гиперпространство и совершить прыжок в направлении нового адреса КРЛТ.
Конвей слишком хорошо понимал суть стоящей перед командующим флотом «транспортной» задачи, понимал и то, почему Дермод столь настойчиво порекомендовал кораблю‑неотложке направиться к конечной цели маршрута. Они оба отлично знали, что большая часть аварий отдельных кораблей имела место вследствие преждевременного выхода в обычное пространство из‑за поломки одного из генераторов гипердрайва. При том, что один из генераторов оказывался в обычном пространстве, а остальная часть корабля в это время еще находилась в гиперизмерении, корабль мог разлететься вдребезги. Поэтому точный расчет времени выхода из гиперпространства был чрезвычайно важен даже для одного корабля, на котором должны были быть синхронизированы два или четыре генератора гипердрайва. Проблема, стоявшая перед командующим флотом, заключалась в том, что транспортное средство, которому предстояло совершить прыжок и выйти затем в обычное пространство, представляло собой соединенные мощными гравилучами «Веспасиан», «Клавдий», «Декарт» и громадный спиралевидный корабль КРЛТ.
Крейсеры имперского класса были самыми крупными звездолетами Корпуса Мониторов, и на каждом из них было установлено по шесть генераторов гипердрайва, призванных брать на себя колоссальную массу этих гигантов при входе в гиперпространство и выходе из него. На «Декарте», корабле менее внушительных размеров, стояло только четыре таких генератора. Это означало, что для совершения одновременного прыжка через гиперпространство должны были синхронно сработать сразу шестнадцать генераторов. Проблема еще более осложнялась тем фактом, что все шестнадцать гипергенераторов должны были работать в условиях контролируемой перегрузки, поскольку создаваемая ими общая гиперпространственная оболочка должна была охватить и гигантский спиралевидный корабль КРЛТ.
«Ргабвар» ушел в гиперпространство. Конвей так сильно нервничал, что даже Приликла не мог успокоить его. Ему казалось, что все они того и гляди станут свидетелями самой страшной космической катастрофы в истории Федерации.
Планета, избранная для поселения КРЛТ, экспертам Федерации была известна уже двадцать лет и в перечне значилась как по всем параметрам подходящая для жизни чалдериан. Однако обитатели третьей планеты системы Чалдерскол — вододышащие гиганты, с виду напоминавшие крокодилов‑переростков, снабженных множеством щупалец, и отличавшиеся редкостным флегматизмом в сочетании с живым интеллектом, особого энтузиазма в плане поселения на этой планете не выказали. У них уже имелись две колонизированные планеты, да и родная их планета не отличалась перенаселенностью. Поэтому, когда чалдериане узнали о проблеме поселения КРЛТ, они с готовностью отказались от своих притязаний на эту планету, тем более что она их и так не слишком сильно интересовала.
Климат на этой планете был теплый и мягкий. Один здешний материк, большей частью пустынный, обвивал экватор подобно широкому, слегка зазубренному ремню. Два сравнительно небольших океана отделяли этот материк от двух крупных полярных континентов, которые отличались буйным растительным покровом, климат там был умеренный и льдов не было вовсе.
На основании изнурительных исследований трупов КРЛТ Мерчисон и Торннастор пришли к твердому убеждению, что эта планета станет идеальным домом для КРЛТ. Более того, здесь КРЛТ не пришлось бы периодически впадать в спячку.
Место посадки — обширная пустошь на побережье огромного внутреннего моря — уже было помечено маяками. Там ждали прибытия КРЛТ. Ждали его со все возрастающим волнением и все, кто находился на борту «Ргабвара». На медицинской палубе все приникли к иллюминаторам. Почему‑то всем казалось, что их волнение и ожидание обеспечат безопасную транспортировку спиралевидного корабля.
О его прибытии им, однако, сообщили мониторы, транслирующие информацию из отсека управления.
— Объект, сэр! — послышался взволнованный голос Хэслэма. — Координаты…
— Вы уверены, что это они?
— Единичный объект такого размера, сэр, не может быть чем‑то иным. Да, датчики подтверждают, что это так и есть.
— Отлично, — отозвался Флетчер. Ему не удалось скрыть облегчения. — Соедините ваш радар с телескопом и дайте мне полное увеличение. Доддс, свяжитесь с астронавигаторами на «Декарте» и договоритесь о встрече. Энергетический отсек, готовность номер один.
Не слушая дальнейших переговоров членов экипажа, медики сгрудились около экрана монитора. Одного взгляда на экран им хватило для того, чтобы понять, что все их тревоги и готовность к приему большого числа пострадавших были напрасны. Сразу стало ясно, что сложнейший маневр завершился успешно.
Посередине экрана красовался спиралевидный корабль, ось которого была замещена тремя звездолетами Корпуса Мониторов. Все вместе выглядело как упражнение в немыслимой стереометрии. «Веспасиан», являвший собой подобие кормы, уже включил посадочные двигатели, и все три соединенных между собой звездолета начали разворот по горизонтальной оси, дабы воспроизвести первоначальную скорость вращения спиралевидного корабля до аварии. Наконец радостные возгласы, издаваемые медиками, перекрыл голос из отсека управления:
— …Встреча через четыре часа тринадцать минут, — сказал Хзслэм. — Предварительного маневрирования на орбите не ожидается, сэр. Они намерены сразу совершить посадку.
«Ргабвар», приняв конфигурацию сверхзвукового глайдера, кружил, облетая снижавшийся спиралевидный корабль на расстоянии три километра от него. Двигатели включались только тогда, когда возникала необходимость синхронизировать скорость снижения. Спираль медленно вращалась, освещаемая слепящим солнцем, отражавшимся от окутывавших планету облаков. Конвею казалось, что спираль ввинчивается в облака подобно гигантскому сверлу. Трех звездолетов Корпуса Мониторов почти не было видно внутри спирали, поскольку их обшивка за время маневров весьма потускнела. Видно было только пламя, вырывавшееся из сопл «Веспасиана», который нес на себе не только вес спирали, но и вес еще двух звездолетов. Колоссальный, фантастический комплекс продолжал снижение до тех пор, пока до поверхности не осталось трех километров. Тогда было включено торможение.
Пламя, рвущееся из сопл «Веспасиана», стало длиннее и ярче. Снижение замедлилось. Комплекс завис в одном метре от поверхности. Затем одновременно прекратилось вращение спирали, и стабилизаторы «Веспасиана» вонзились в расплавленную и обугленную почву.
Примерно пять секунд не происходило ровным счетом ничего, а потом, в ответ на прекращение вращения и наличие благоприятных атмосферных условий, сработали датчики и реле всех до одного отсеков спирали. Во все стороны, словно монетки, посыпались герметизирующие диски и начался выход из анабиоза коллективного существа. Конвей пытался представить себе, как это происходит, как просыпаются отдельные сегменты КРЛТ, как они потягиваются, а затем соединяются между собой — обитатели почти девятисот отсеков, для которых после аварии прошло восемьдесят семь лет. А потом он начал' волноваться: а вдруг какие‑то сегменты не смогут соединиться, вдруг что‑то не сработало в системе разгерметизации отсеков…
Однако групповое существо удивительно быстро покидало корабль. Головные сегменты осторожно передвигались по обугленной почве вокруг кормы «Веспасиана» к лесу на краю пустоши. За ними, подобно бесконечной гусенице, из отсеков появлялись более юные сегменты, несущие оборудование и припасы, и устремлялись вслед за старшими.
Когда наконец из последних отсеков выбрались все хвостовые сегменты, мощность гравилучей постепенно понизили, и тогда огромная спираль осела, и ее витки легли друг на друга, отчего она стала похожей на лежащий на земле моток металлизированного кабеля. Через несколько минут «Веспасиан», «Клавдий» и «Декарт» стартовали с поверхности планеты и разделились. Два крейсера вышли на орбиту, а «Декарт» вернулся и совершил посадку на побережье, в нескольких километрах от места выхода КРЛТ из корабля, чтобы затем эксперты попытались наладить официальный контакт с групповым существом. Эксперты не сомневались в том, что контакт состоится, поскольку те КРЛТ, что пережили операции, уже знали, что существа, находящиеся на борту кораблей Федерации, желают им только добра, а при том, что КРЛТ обладал объединенным разумом, такого же мнения должны были придерживаться и все прочие его сегменты.
К этому времени катер «Ргабвара» тоже совершил посадку, и его медицинская бригада вышла наружу и разместилась как можно ближе к гигантскому существу, которое величественно продвигалось мимо. В принципе они высадились на планету для того, чтобы в случае необходимости оказать КРЛТ медицинскую помощь. Но на самом деле все занимались тем, что попросту удовлетворяли свое любопытство. Перед медиками было самое необычное создание, которое им когда‑либо доводилось лицезреть.
Конвей волновался, как любой хирург после операции. Взмахнув рукой, он указал на немыслимое число боковых выростов, которыми КРЛТ собирал съедобную растительность или помахивал ему, и сказал:
— По всей вероятности, один из головных сегментов уже отведал местной травки и пришел к выводу, что она съедобна. Теперь все сегменты знают о том, чем тут можно питаться. Между прочим, я пока не разглядел ни одного следа от наших операций. По идее в этих участках должна иметь место некоторая слабость мышц, и, пожалуй, определенные сенсорные нарушения, и… О Господи, это еще что такое!
Под
— Не надо бояться, — сказал маленький эмпат. — Этот звук отражает коллективное удовольствие, благодарность и облегчение. Это они так радуются, друг Конвей.