Мой путь начался незадолго до рассвета и, на удивление, сразу заладился.

Прийти к месту встречи раньше назначенного времени – обычное для меня дело, и изменять ему я не собирался. Хотя многие и давние мои знакомые, и краткосрочные, с которыми жизнь сводила раз или два, в один голос утверждали, что опасно ходить по Зоне, пока она полностью не окажется во власти дневного света. Говорили, что один чёрт знает, какую пакость в предрассветных сумерках можно повстречать и чем эта встреча кончится.

Чёрт, может, и знает, а я нет. Ни разу за два года мне не «посчастливилось» столкнуться с каким-нибудь «чудом», и я ненароком стал считать, что моя способность к ранним утренним вылазкам – это дар, которым наградила сама Зона, как награждает кого-то, способного обходить аномалии без детекторов или находить самые «жирные» артефакты чаще остальных.

Щипец, один из моих старых знакомых, сам недавно вернулся из дальней ходки, и пригласил отметить это дело. Мол такой дряни насмотрелся за неделю похода и едва не погиб, так что и обсудить было что, и за что выпить. Я от таких дел не отказывался, так как любил опрокинуть стакашек водки, дай только повод.

Оттого и вышел ни свет, ни заря, и настроение моё было совершенно приподнятым.

Я шёл сквозь травяные ржавые ветви, которые то и дело цеплялись за мои штанины цепкими лапками колючек, и слушал округу. Где-то пели просыпающиеся птицы, неведомо как пристроившиеся к проживанию в местных условиях; неподалёку спросонья хрипел голодный кабан, словно бы против собственной воли он поднялся из своего лежбища и был обречён плестись неизвестно куда в поисках завтрака. Я знал, что этот зверь может быть опасным, вступи с ним в драку, но к живности старался относиться демократично и первым не нападать – в конце концов, что этот хрюндель мне сделал? Вот если бы сделал, тогда другое дело, а так…

Не слышал ни выстрелов, ни людских голосов и торопливой возни, которыми обычно сопровождаются вспыхнувшие перепалки, хотя само место драки, на которое я нарвался случайно, выглядело довольно свежим.

Небольшая группа из пяти уже мёртвых сталкеров распласталась среди лысых дубов, успокоенная чьими-то «заботливыми» руками. Я подошёл, осмотревшись по сторонам с опаской, разглядел покойников. Мужчины на вид казались опытными, но надежный костюм каждого был щедро прошит словно градом из свинцовых пуль, превратившим защитную оболочку в дуршлаг, через который теперь в пору макароны промывать после варки. Ни оружия, ни провизии, ни денег – забрали всё.

Я злился. Понимал, что судить людей нельзя, но никак не мог понять и принять факт того, что кому-то проще убить за ничтожный кусок соевой колбасы, чем заработать на неё самому. Из-за голода кто-то готов прерывать жизни других, наверняка совершенно не задумываясь о том, какой у убитого могла быть эта самая жизнь. В конце концов, в Зону приходят не только негодяи и головорезы, но и отчаявшиеся, для которых работа на этом проклятом клочке земли – крайняя мера для решения проблем. И не хотят, и боятся, но идут, рискуют, а тут раз – и вот тебе, дружище, пуля в пузо, и мгновенно все проблемы теряют всякий смысл.

Такая находка для меня была уже не первой, разве что чаще встречались остатки пиршества мутантов, среди которых искать выживших было бесполезно. Тут же – оставалась надежда, хоть и мраморно-бледная.

За своим придирчивым осмотром я не сразу заметил, что больше не нахожусь в сердитом одиночестве. Мужчина вышел из кустов, которые я осматривал минут пять-семь назад, и готов поклясться, что там никого не было. Он был одет так же складно, как убитые сталкеры, но казался их несколько старше: уголки возле глаз заняли паутинки мудрых морщин, у рта сложились угрюмые складки, но больше всего меня поразили его глаза – те были покрыты белёсой дымкой, словно их давно и безвозвратно захватила катаракта.

Я обернулся на шорох, вздрогнул.

- Ты кто такой, мужик?

Сталкер прищурился и немного подался вперед, словно стараясь меня расслышать. С виду опасности мужчина не представлял, но на месте бойни был только он и кто знает, насколько хороши могут быть его актерские способности.

- Не стреляй, сынок. – С тяжестью в голосе сказал он и поднял ладони вверх, словно сдаваясь: к слову, к этому моменту сталкера я уже держал на мушке. – Я Игнат Иваныч. Я с ними шёл. Неужто все готовы?

- Все. – Недобро нахмурился я. – Кроме тебя.

- Знаю, сынок, знаю. – Опередил мои подозрительные мысли сталкер, расставляя происходящее по полочкам. – Ребята меня до Яновской станции вели, остановились на привал. Я отошёл справить нужду, только в кустах присел и слышу – ружья грохочут, да много. Схоронился. Оружия у меня никакого, куда ж я с голыми руками-то полезу… Сидел, ждал когда затихнет всё, да так и задремал в укрытии, а проснулся – тут ты. Смотрю – вроде не безобразничаешь, и решил выйти.

Мужчина снова тяжело вздохнул, обвел взглядом трупы и с укором покачал головой. Вроде и не врёт… Да только как он без оружия совсем? И зачем? Да и глаза… Как он видит хоть что-то?

- Что ж ты, мужик, без оружия сюда полез? – Без обвинения спросил я.

- Да… - Отмахнулся Игнат Иваныч. – Я ж не боец совсем. Слушай, сынок, может проводишь меня до станции? Я тебе заплачу, осталась половина ещё от суммы, которую этим воробьятам должен был отдать. Раз тут шёл, вдруг - по пути.

Я посмотрел украдкой на время и цифры сказали мне, что немного сменив маршрут, много не потеряю. К тому же, деньги были нужны, да и жалко стало как-то оставлять тут этого несчастного. Согласился.

Старик попрощался со своими неудачливыми проводниками и мы отправились в сторону Яновской станции. Сталкер оказался на удивление охотным до разговоров, поэтому на повторённый мной вопрос о его целях, отмалчиваться не стал.

- Как и было сказано, – начал свой рассказ Игнат Иваныч, и я жадно ловил каждое его слово, доносящееся до меня из-за спины, - я - не боец...

***

...Я оставил солнечную Ялту совсем юным. С детства любил на поездах кататься, как завороженный наблюдал в окно за проплывающими мимо лесами и посёлками, а стук колёс о рельсы для меня был милее любой песни.

Школа, училище, армия – всё закончил, прошёл, а потом биржа труда распределила меня работать проводником на пригородные поезда. Моему счастью не было предела и его не омрачало даже бурчание пассажиров постарше, которые то и дело отправляли работать на завод. Молодой, на тебе пахать да пахать… Что они понимали?

Да, бывало и выпивал в рейсе, и с «зайцами» дрался – разные ситуации были, всего и не упомнишь. Но при этом честно работал и не жаловался никогда, потому как работа была мне в радость.

А однажды, когда на Припять ехали, среди пассажиров я встретил девушку – красивее, казалось, никогда никого не встречал. И как только мы с ней, два дурака, не потерялись? Она украдкой на меня поглядывала со скоромной надеждой, и я всё кружился рядом и никак не решался подойти. Думал, зачем я сдался такой красавице? Так она и каталась необилеченная, а кататься со дня нашей встречи стала часто.

Так оно всё со временем и закрутилось – слово за слово. Не успел опомниться, как уже женат был и в Припять вместе с ней переехал. Она у меня была умница - инженер на станции, а я всё продолжал думать, на кой чёрт ей такой сдался? И чем себе такое счастье заслужил?

Я любил Припять. Да чего греха таить? И сейчас люблю. Дремлющую, словно спящую красавицу, которая ждёт не дождётся принца, чтобы тот смог её разбудить. Уж явно не я тот принц, но… Сколько раз мы с женой гуляли по тамошним улочкам – и жарким летом, и холодной зимой; ели днём мороженое – самое вкусное на свете, а вечерами – целовались под уютным светом фонарей. Я сейчас уже и не припомню времени, в котором был бы так же счастлив, как тогда.

Со временем я перестал гоняться по всей Украине и осел в работе на одном маршруте, который проходил как раз через Янов. Сначала ведь мне станция не понравилась, казалась уж больно помпезной, а потом – привык, притёрся. На отдых стал оставаться с удовольствием, бывало жена меня даже ругала, думала, что завёл себе кого в том краю. Но заводить кого-то ещё мне не требовалось, двоих любимых было достаточно – её да работы.

Думалось, что не надо мне ничего кроме семейного неторопливого быта да дорожной поездной романтики, но вскоре я понял, то в моей наполненной чаше счастья ещё осталось местечко. Вернулся как-то раз из рейса, а жена мне говорит, мол мы тебя так ждали! Я ей: «Кто мы то? Мать приедет?». А она мне: «Нет. Мы – я и наш ребёнок».

Я от шока не сразу осознал, что теперь буду отцом, а как осознал – разревелся. Прямо как чувствительная девчушка, ночью, да слезы все в подушку. Хоть и были они от счастья, не хотел, чтобы жена видела, как я плачу.

Помню, весна тогда наступила. Мир начинал зеленеть, оживать после крепкой зимы; и Припять помню, нарядную - всю во флагах, огнях. Приближался праздник первомая.

И тут, как в мелодрамах всяких, пришла беда, откуда не ждали.

Мы оба дома были в ночь взрыва, казалось должно хоть как-то стороной обойти несчастье. Но тогда никто не удосужился ведь сразу сказать, насколько дела плохи, и отправилась моя красавица на следующее утро на работу, на станцию. Прикрыли ведь всё не сразу, а инженеров вовсе распустили одними из последних.

Потом была эвакуация: вялая борьба с судьбой, слёзы прощания с городом, потому как уж мы то с ней знали, что Припять будет закрыта для людей очень и очень долго. Ялта стала нашим постоянным домом: для меня – снова, для жены – теперь.

Только знаешь, сынок, всё наше бегство было бестолковым. Беда, коснувшись нас однажды и распробовав на вкус, более не намеревалась выпускать из своих цепких безжалостных лап.

Роковой стук в дверь произошёл спустя недели две после эвакуации. Сначала меня успокоило, что непрошенные гости были лишь медиками, а не кем-то, после чьего визита люди без вести пропадают. Осмотрели мою красавицу, сказали, что ей надо в больнице на сохранении полежать некоторое время. Я отпустил, и за это корю себя до сих пор. Откуда ж знал, что они беременных увозили толпами, чтобы абортировать?

Отпустил, и после ни ребёнка, ни красавицы своей не увидел. Только гроб свинцовый. Сказали – осложнения, а я ведь даже проститься не смог…

Мне казалось на тот момент, что вместе с женой я похоронил и собственную жизнь.

Такой боли никогда не испытывал – ни до того момента, ни после. Прости, описать не смогу на что похоже, потому как такое мучение можно испытать, только потеряв кого-то очень дорогого. И испытать его тебе не пожелаю.

Я знал, что потребуется немало времени, прежде, чем снова смогу начать полноценно жить. Сдаваться с концами я не собирался, так как моя красавица наверняка бы этого не одобрила. Подвести её ещё и в этом было бы непросительным предательством.

К слову, меня болезнь минула стороной, и, как только завершился основной траур, я снова вернулся к работе. Теперь обилечивал ликвидаторов, катающихся на станцию и её окрестности, и работников, которые обслуживали останки некогда великой конструкции. Хотя, почему – некогда? Она такой была, осталась после аварии и остаётся до сих пор.

Возил с Янова, там же и жил во время вахты. Встретил немало как замечательных людей, так и конченных ублюдков, но старался никого не судить – кем бы не были те парни, все они трудились ради общей безопасности. Изредка встречал каких-то «левых» гостей, ни на военных, ни на ликвидаторов непохожих, но ничего у руководства не спрашивал и помалкивал – не хотел потерять рабочее место. А, может, и голову – всё-таки, выглядели те парни довольно серьёзно и скрывались так умело, словно их пребывание оставалось строжайшим секретом.

А потом была вспышка – взрыв этот второй.

Я сопровождал пересменку с Янова в сторону ЧАЭС. Они были всё ещё сонными, работнички-то, и кто-то дремал по дороге. Грохнуло столь внезапно, что они даже не успели проснуться.

А я всё видел. Стоял с водителем в кабине, курил, слушал его болтовню о том, о сём, и вдруг – хлабысь! Запомнил багровую вспышку на горизонте, вездесущий оглушающий шум, вперемешку со свистом, и боль в глазах. Невыносимую, вышибающую прочь из тела дух.

Когда очнулся, первым делом водителя нашего проверил и пассажиров – все как один были мертвы. Я растерялся поначалу, не понял, что произошло и совершенно не знал, что теперь делать. Но тут то ли внутренний голос какой подсказал, то ли я сам догадался, а на голос спихнул, что надо ехать дальше. Вернулся в кабину, завел автомат, да так умело, словно всю жизнь этим занимался, а не пару раз в шутку, и почучухал дальше, на станцию…

***

- Да как же ж ты почучухал, если не умел? – Я скептически усмехнулся. Ну и сказочник оказался мой попутчик! Хотя, следовало отдать должное: с его сказкой время пролетело быстро, и до Яновского перона мы добрались так скоро, что и не заметили. По крайней мере я. – И зачем на станцию-то? Всех покончало.

Игнат Иваныч пожал плечами, терпеливо повторив:

- Так было нужно.

Выпытывать я больше ничего не стал – нужно, так нужно. Врёт он всё! Ослеп, небось, от пьянки, а признаваться стыдно.

Тишина кругом была мёртвая, не считая доносящихся тихих голосов из здания вокзала. Пока мы шли, Щипец мой уже сюда сам добрался, и теперь ожидал внутри, под высокими сводами долговечной советской застройки.

- А сюда-то тебе зачем надо было? – Поинтересовался я, с любопытством наблюдая, как слепой старик вглядывается в пустые проржавелые железнодорожные пути.

Игнат Иваныч посмотрел на меня внимательно, словно бы видел насквозь, и грустно улыбнулся:

- На работу. Моя вахта пока не окончена.

Я хотел было рассмеяться, решив, что мужик пошутил, как вдруг услышал грохот поездных колёс по рельсам. Да такой отчётливый! Он приближался с западной стороны, а вместе с ним на горизонте всё явнее становился силуэт советской зелёной электрички.

По моей спине побежали мурашки. Впал в ступор, не знал, что и думать, ведь действующих поездов в Зоне ранее не встречал.

Но, раз я не встречал, это же не значит, что не может быть такого состава, катающегося до станции? Один чёрт знает, что там в центре происходит, мало ли…

Старик всё смотрел на меня и глаза его сжались в хитром прищуре, словно бы тот не скрывая смеялся надо мной. Состав из двух вагонов тем временем остановился, Игнат Иваныч шагнул в передний и бодро махнул рукой, словно бы зовя за собой. Но, когда я сделал шаг в его сторону, он отрицательно покачал головой.

Заинтригованный, я обернулся назад и встретился взглядом с четырьмя идущими к нам сталкерами. Присмотревшись внимательнее, я узнал в них тех убитых парней, среди которых и нашёл старика-проводника, и замер, пораженно раскрыв рот.

Сталкеры шли, их лица были спокойными. Они поочередно исчезли во втором вагоне и поезд тронулся. Он медленно удалялся вдаль, оставив меня на покинутом пероне один на один с собственными мыслями.

На ватных ногах я отправился к Янову, совершенно не представляя, как объяснить своему товарищу, что задержался я потому, что помогал слепому проводнику отправить души погибших сталкеров в последний путь.