Об авторе: Евгений Шиков родился в 1988 году, проживает в городе Зеленограде. Печатается с 2013 года. Работает режиссером монтажа и копирайтером, часто участвует в сетевых конкурсах фантастики. Рассказ «Фантом» занял первое место на конкурсе космохоррора «Квазар — Чужой космос».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Остановиться удалось быстро — скафандр сделал это практически самостоятельно, предложив Корпусу не рыпаться и выбрать направление оси взгляда. Корпус помнил, что необходимо было выбирать перпендикулярно эпицентру взрыва, но без колебаний выбрал острый угол. Негласное правило космоса — если остались выжившие, ты должен им помочь.

Теста выводил на экран одно предупреждение за другим и всё требовал подтвердить таймкод. Корпус смахнул окна вбок, затем приблизил к лицу то, что осталось от станции.

— Давай, Кан… — он запустил частотный поиск, отправил сигнал SOS. — Ты же был дальше от питающих элементов, чёрт тебя дери…

Обломки станции были похожи на разорванную паутину, длинные кабели конвульсивно бились вокруг разорванных металлических платформ. Большая часть обломков летела вверх от оси Корпуса, но хватало и крупняка, который ещё мог его зацепить.

Теста сообщил, что ничего не обнаружил. Потом добавил, что и обнаруживать-то нечего.

Корпус включил запись, вздохнул.

Эх, Кан…

— Кан, если ты меня слышишь — я удаляюсь вверх, влево от базовой оси станции. Координаты притречены к сообщению, если твой Теста работает, то подхватывай и направляйся за мной. Если нет…

ЕСЛИ НЕТ, ТО И КАНА БОЛЬШЕ НЕТ…

Корпус отбросил мысли о смерти друга.

— … если вдруг Теста поврежден, и координаты не считываются, то я двигаюсь в сторону «Рапиды». Карта не обновляется, но на прошлой неделе там было около двадцати сигналов, так что, как только подхвачу какой-нибудь — сразу сообщу им, что случилось, и тебе помогут. Ждать придётся…

НЕ МЕНЬШЕ МЕСЯЦА.

— … несколько дней, так что поставь эконом-расход на Тесте…

КОТОРЫЙ НЕ РАБОТАЕТ.

— … и просто жди, окей? Если работает тага — отправляйся туда же. Если нет…

Корпус замолчал. Что посоветовать человеку со сломанным скафандром без тяги в открытом космосе среди сотен металлических обломков, разлетающихся во все стороны?

— … постарайся не умереть, хорошо? — Корпус отдалил изображение — всё равно разобрать что-то на экране было уже невозможно. — Я надеюсь, что ты меня слышишь. Тебе не впервой в одиночестве, я знаю — ты продержишься. Кан, я скоро!

Корпус перевернул ось взгляда, и его ноги взметнулись вверх, будто он решил встать на голову. Впереди теперь мерцали только звёзды.

Корпус включил тягу, скорректировал курс, вывел перед собой изображение станции, оставшейся за спиной и, будто шагнув в прорубь, вернул на экран все отложенные предупреждения от Тесты.

— Твою м-мать, — выругался он, щурясь от красного цвета.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Заряд Тесты был почти максимальным — что было хорошо. С дыхательной смесью было всё хуже, но не настолько плохо, чтобы уходить в «консерву» ещё неделю-другую. Системы наблюдения были не повреждены, системы связи — в порядке. А вот начинка Тесты пострадала серьёзней. Механических повреждений было всего ничего — несколько прорывов, да подгоревшая оболочка на ногах, но радиация сделала своё дело. Приборы лайф-контроля взбесились, показания пульса перед глазами Корпуса прыгали от трёх до 7247 в минуту, а когда он попросил в реальном времени отображать расход дых-смеси, Теста жизнерадостно заявил, что запасов для глубокого дыхания ему хватит на ближайшие 416 лет. Затем сделал небольшую поправку и понизил время жизненной активности до 8 секунд, после чего ожидаемо врубил панику и начал процесс консервации. Корпус отменил консервацию и вернул скафандру обезличенные настройки. Теста сказал, что, если уж относится к телу в скафандре как к куску мяса, пару недель оно может и подышать. А вот кормиться придётся только через вену, потому что без личных данных он ничего не может пустить в питательную трубку, опасаясь отторжения и аллергической реакции.

Корпус посмотрел, чего у него такого в пищблоке, что Теста не собирается кормить этим никого постороннего, и выругался. Индийское рагу, кисель из фейхоа с красным перцем и тирамису из топинамбура с мёдом.

Корпус, несмотря на сложившуюся ситуацию, рассмеялся.

Кан, косоглазый ты сукин сын. То-то так хитро улыбался всю неделю.

— Тридцать пять — сорок один, засранец, — Корпус перестал улыбаться, и перевёл взгляд на ставшую далёкой станцию позади. — Видимо, это наш финальный счёт, Кан. Разрыв шесть очков, победа за корейским игроком. Мои поздравления.

Консервирование было невозможно. Корпус понял это сразу, но теперь убедился в этом на сто процентов. Теста не сможет поддерживать в нём жизнь, если даже с подсчётом пульса не справляется. В лучшем случае, он просто не проснётся. В худшем — перед своей смертью будет несколько десятков раз введён в искусственную кому, а затем реанимирован, что превратит его последние часы жизни в затяжной мучительный кошмар. И самое ужасное — насильно накормлен ужасным десертом, рецепт которого, скорее всего, был нелегально скачан с какого-нибудь пиратского спутника.

Корпус прибавил тяги, отключил гибкость Тесты, вытащил руки из рукавов и, сложив их на груди, постарался поспать. Если ему предстоит лететь несколько недель, то лучше спать дольше и чаще. Последние несколько часов он провёл на нервах, так что понимал, что заснуть вряд ли получится, но всё же это было лучше, чем пялиться на далёкие звезды и искать на горизонте разноцветные огоньки станции или силуэт громады «добывалки».

«Всё равно ведь не засну, — подумал Корпус и мгновенно заснул».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Я выиграл, — сказал Кан.

— Я знаю, — Корпус взял со стола упаковку еды и потряс ею. — Опережение на шесть очков, так?

— Нет, не на шесть, — Кан смеялся. — Посчитай заново!

Корпус попытался посчитать, но ничего не получилось.

— Может, поможешь? — попросил он.

— С радостью, — Кан приблизил к нему лицо и отчётливо сказал. — Пи-и-ип!

— Раз, — послушно посчитал Корпус.

— Пи-и-и-п!

— Два.

— Пи-и-и-ип! — Кан затряс руками стол. — Пи-и-и-п! Пи-и-и-ип! Пи-и-и-ин!

ПИ-И-И-ИП!

Корпус открыл глаза, пытаясь понять, где он и что вообще происходит. Воспоминания нахлынули разом.

Аномалия. Взрыв. Кан. Обломки-паутинки, тирамису из топинамбура…

ПИ-И-И-ИП!

Корпус сфокусировал взгляд на экране и удивлённо выдохнул.

«Получено сообщение».

И чуть ниже — «обнаружен сигнал».

Прямо позади него.

— Увеличить изображение! — закричал Корпус.

— Для голосового управления необходимо авторизироваться одним из…

— Корпус Вивем, один-четыре-два-восемь!

— Личность подтверждена, — добродушно ответил Теста и включил сирену. — Начинаю процесс консервации.

— С-сука! — Корпус забыл про то, что жить ему осталось восемь секунд. — Выход из личных установок!

— Выход подтверждён.

Корпус сфокусировался на изображении, движениями глаз растянул и приблизил крошечную фигурку позади себя.

Маленький белый скафандр, летащий прямо за ним.

— Кан! — рассмеялся Корпус. — Сукин ты сын, ты жив! Я знал, знал! Теста, включить канал связи «Домик на дереве»!

— Для голосового управления необходимо…

— Да ты бесишь! — Корпус сам включил связь. — Кан! Ты меня слышишь! Живой, чёрт бы тебя побрал! Как ты там, засранец?

Тишина. Корпус разглядывал изображение, и улыбка пропадала с его лица. «Человечек» не шевелился.

— Кан! Ты в порядке? Ответь!

Тишина.

Сообщение! У него же есть сообщение! Корпус притянул к себе окошко, раскрыл его и нажал воспроизведение.

— Говорит станция «Просвет». Это сообщение отправлено автоматически, в ответ на сигнал SOS, отправленный по координатам…

— Чёрт, это станция… — сказал Корпус, а затем рассмеялся. — Чёрт, да это же станция! Нас нашли! Кан! — он включил связь. — Кан, нас засекли, всё нормально! Жить будем, слышишь?

Кан не отвечал. Корпус дослушал сообщение — с ним обещали связаться в ближайшее время, а затем развернул Тесту лицом назад по оси. Вывел на экран шпаргалку символьного кода.

— Ну, Кан, если это такой прикол, чтобы заставить меня изобразить танцульки, я тебя убью, честное слово! — он врал, и сам это знал. Если у Кана повреждён Теста, то для связи оставались только «танцульки». А если даже это прикол — он бы всё равно ему это простил.

Корпус развёл руки в стороны, затем — треугольником над головой, после чего поместил обе ладони на грудь, и вновь развёл руки в стороны.

«Привет. Я живой. Я в порядке».

Рука в сторону Кана, вторая над головой. Ладони на плечи. Руки в стороны, руки над головой.

«Ты в порядке? Помощь. Вопросительная интонация».

Фигурка не шевелилась.

Корпус повторил «танцульки» ещё трижды, затем выругался.

Кан не отвечал. Возможно, без сознания, возможно — уже мёртв, а его Теста направилась к ближайшему обнаруженному сигналу… Хотя оставался ещё один вариант — принудительная консервация при повреждении начинки Тесты. Тогда Кан ещё жив, но ответить не может.

— Кан, давай, шевелись уже, — Корпус ещё раз повторил сигналы. Никакой реакции. Тогда Корпус включил форму ответа на сообщение и, не отрывая взгляда от фигурки Кана, начал говорить.

— Это Корпус Вивем, я отправлял сигнал SOS, полученный вами в… — он взглянул на сообщение, — 16:42 по солнечному. На станции «Трихаус» произошла утечка радиоактивного материала, в связи с аномалией… Скорее всего, это был выброс от одной из «добывалок»… То есть, от одного из грузовых или добывающих кораблей, возможно с повреждённой или неэкранированной тягой. Станция «Трихаус» полностью уничтожена, часть материала, возможно, направляется в сторону Путей. Выжившие: номер один, Корпус Вивем, старший научный сотрудник… Это я. Теста повреждён, консервация невозможна. Могу находиться в активном состоянии несколько недель, точнее не скажу… Номер два, Кан Сачиков, старший научный сотрудник… — Корпус запнулся, затем продолжил. — …не отвечает на визуальные сигналы. Возможно, его Теста произвёл консервацию и теперь движется за мной. Конец сообщения.

Корпус отправил голосовое письмо и посмотрел на список сигналов. Если SOS был получен так быстро, значит где-то рядом цепочка из спутников, но его радар тоже спятил — сигналы двигались по экрану с огромной скоростью, налезали один на другой и пропадали без предупреждения.

Хотелось есть. Корпус уже подумал, что индийская кухня не так уж и плоха, но вспомнил, что придётся авторизоваться, и Теста превратит его в «консерву». Чёртов Кан. Всё время на шаг впереди. У Корпуса тоже несколько раз получалось подкольнуть его особенно изощрённо, но…

Корпус вздрогнул, а затем уставился на изображение летящего за ним человека.

Четыре месяца назад Корпус использовал два маркера и все двенадцать часов отбоя, чтобы перекрасить Тесту Кана в ярко-розовый цвет. Кан потом утверждал, что это цвет самураев и сакуры, и носил его с показной гордостью, хотя сам был наполовину корейцем, наполовину бурятом. Это слегка обламывало радость от шутки, но всё равно было забавно.

Перед выходом в открытый космос, они собирались каждый в своей шлюзовой камере, и вышли по разные стороны оси станции, так что Корпус не мог видеть, какой именно скафандр надел Кан. Но зато он мог видеть три свободных скафандра, оставшихся висеть в гермокомнате через стекло шлюзовой камеры, и все они были абсолютно белыми. Четвёртый белый скафандр был на нём самом. А значит Кан сегодня вышел в своём, ярко-розовом Тесте.

Летящий за ним скафандр был абсолютно белым. Стандартная модель, как и у самого Корпуса.

Он сжал зубы.

Это был не Кан. Это был один из запасных скафандров, выброшенный взрывом, включившийся из-за аномалии и увязавшийся за Корпусом. Пустая оболочка, летящая на его сигнал, словно мотылёк на свет. Внутри же не было никого и ничего.

И когда Корпус, наконец, понял, что Кан не выжил — что он и не мог выжить, два чуда подряд произойти не могло, когда он, смирившись, уже потянулся взглядом, чтобы развернуть Тесту обратно, — тогда фигура зашевелилась.

Руки в стороны. Треугольник над головой. Обе ладони на ірудь. Руки в стороны.

«Привет. Я живой. Я в порядке».

— Что за… — Корпус попытался ещё приблизить изображение, но это был максимум.

Рука в его сторону, другая над головой. Ладони на плечи. Руки в стороны, руки над головой.

«Ты в порядке? Помощь. Вопросительная интонация».

Корпус молча смотрел, как танцует пустой костюм.

Руки в стороны. Треугольник над головой. Обе ладони на грудь. Руки в стороны.

— Если ты не Кан… То кто ты такой? — спросил Корпус, и услышал в своём голосе страх.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Скафандр «танцевал» несколько часов, повторяя то же самое раз за разом. Он даже держал паузы между сообщениями — точно такие же, как и Корпус, когда пытался с ним связаться.

Корпус тем временем пытался найти всему этому объяснение.

Вариант с тем, что это какой-то другой человек, выброшенный в открытый космос, отметался сразу. Вблизи станции не было ни одного Пути — проект считался засекреченным, связь осуществлялась по закрытому каналу, на путевых картах их даже и не было — что сыграло с ними злую шутку, как Корпус сейчас понимал. Кто-то хотел скрыть свой прыжок от властей и пустил выброс не по разрешённому направлению, а в пустой космос. Шанс, что этот выброс ударит по «Домику на дереве» стремился к нулю, но судьба иногда выкидывает странные кульбиты. Выброс попал прямо в них, обжёг скафандры, порвал станцию — а дальше уже сработала вся та хрень, что была у них в баках. Значит, это был запасной костюм. Он включился от выброса, а после взрыва автоматически направился за Корпусом, каким-то чудом умудрившись увернуться от всех обломков. Затем, из-за взбесившейся начинки, он стал повторять его сигналы… Возможно, они попали в память скафандра из автоматической обработки, а затем уже зациклились, после чего подключилась моторика, и… Бред конечно, но второй вариант был гораздо мрачнее.

Второй вариант заключался в том, что станцию разрушил не выброс какого-нибудь жуликоватого барыги, а целенаправленный удар. В этом случае он мог содержать в себе вирус, поражающий всю электронную начинку, и «танцующая» Теста была одержима какой-нибудь программой, написанной толстым уродом, сидящим в кресле с подогревом на какой-нибудь из обитаемых планет. И, что самое дерьмовое, — этот же вирус мог быть и в его, Корпуса, скафандре.

Но был ещё и третий вариант. О котором и думать не хотелось.

«Дальний Прыжок». Земная станция, уничтоженная и разорванная неведомой силой. То тут, то там встречались люди, утверждавшие, что слышали скомканные сообщения на разных частотах — от людей, умоляющих их спасти. В тот раз тоже во всём обвинили незарегистрированный выброс, но, как рассказывали знающие люди, то был не выброс, а что-то живое. Что-то живое, но нематериальное, нашедшее станцию в необъятной пустоте космоса, разорвавшее её на куски — и заставляющее живших на ней людей до сих пор просить помощи на всеми забытых и заброшенных каналах. Людей, которых так и не обнаружили на месте крушения.

На экране появилось сообщение, заставив Корпуса вздрогнуть. Он раскрыл его и уставился на набор цифр.

Частота. Ему скинули частоту — причём, частоту цепочки, если судить по длине.

Корпус подключился к ней, и через несколько минут окошко стало зелёным.

Связь. У него есть связь.

— Это Корпус Вивем со станции «Трихаус». Вы слышите меня?

Корпус замер, переводя взгляд с окошка канала на изображение «танцующего» скафандра и обратно. Прошло с полчаса. Окошко засветилось зелёным.

— Корпус, это Наташа Добрышевская, младший сотрудник станции «Про-свет-8». Скорректируйте курс по высланным координатам. Уточните информацию по второму выжившему — вы можете взять его на управление? Также сообщите эвер-код станции «Трихаус» для отслеживания угрозы обломков. Пока что мы не можем её обнаружить. Конец сообщения.

Корпус включил запись.

— Наташа, станция «Трихаус» является засекреченным объектом и, к сожалению, не имеет эвер-кода. Могу сказать только, что мы находились между восьмым, вторым и одиннадцатым путями, на удалении в восемь и три четвёртых земных от солнца. По второму выжившему — информация оказалась ошибочной. Это просто скафандр типа «Теста». Возможно, с повреждённой начинкой. Он следует за мной и копирует мои сигналы. Высылаю изображение, — Корпус подхватил стоп-кадр и закинул его в окошко. — Прошу сообщить о моём положении в «Стил-Корн». Конец сообщения.

Взгляд Корпуса зацепился за статистику полёта в углу экрана. Он несколько раз моргнул, затем вновь включил запись.

— Это снова Корпус. Теста сообщает, что повреждённый скафандр приближается ко мне, так что речь идёт не о полном копировании. Возможно, он самостоятельно принял решение о том, чтобы прицепиться ко мне на хвост, или… — Корпус подумал, что может быть «или». — Или это что-то другое, — закончил он. — Конец второго сообщения.

Несколько минут в тишине Корпус разглядывал скафандр. На глаз никакого приближения не было. Наверное, очередной глюк Тесты. Волноваться не о чем. Это просто скафандр.

Корпус закрыл глаза и ещё несколько минут летел в тишине, думая о том, что вскоре его спасут, и осталось потерпеть совсем немного. Волноваться было совершенно бессмысленно. Это всего лишь пустой скафандр.

Затем он открыл глаза, зашёл в настройки тяги и увеличил её мощность на восемь процентов.

Просто на всякий случай.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Следующего сообщения пришлось ждать дольше — несколько часов. Когда на экране появилось зелёное окошко, Корпус так резко уставился на него, что Теста свернул остальные окна и включил ускоренное лавирование, боясь, что человек заметил приближающийся обломок, пропущенный датчиками наблюдения.

— Корпус, мы не смогли получить никаких данных по станции «Трихаус» от «Стил-корп». Они заявили, что такой станции среди действующих у них нет, и обещали отослать запрос выше… Но и мы не знаем о вашей станции, а ведь мы находились совсем близко. Мы здесь все на ушах стоим: под боком взорвалась станция, а мы ничего о ней даже не слышали. К тому же, выброс в эту сторону невозможен — помимо нас, тут ещё четыре станции, на большем удалении, поэтому мы в зелёной зоне. Выбросы обычно идут ближе к звезде, там никого. Так что, боюсь, что вас уничтожили целенаправленно. Речь может идти о корпоративной войне, и мы с вами — её жертвы. Наверное, если бы вы не выжили, мы бы ничего не узнали, пока до нас не долетел какой-нибудь обломок, а может, и тогда бы не поняли. Так или иначе, беспокоиться вам не надо. Где-то через сутки или двое вы должны добраться до нас, и мы примем вас на борт. Держитесь подальше от второго скафандра, он может быть заражён вирусом. Но, в крайнем случае, можете подпустить его поближе и вручную отсоединить от него дыхательные капсулы или тяги. Вам несказанно повезло, что в ту же сторону отшвырнуло запасной комплект для выживания! Мы собираемся круглосуточно дежурить на канале по очереди. Ждём связи. Конец сообщения.

Корпус хмыкнул и включил запись.

— Нас не в одну сторону запустило, он позже появился, видать, поймал сигнал и… — Корпус замолчал. Затем посмотрел на окошко с изображением «танцующего» скафандра. — Он не мог меня догнать, — Корпус облизал внезапно пересохшие губы. — Если его не швырнуло вместе со мной, наши скорости были слишком… да он бы и не смог разогнаться самостоятельно до моей скорости, если бы хоть раз изменял ось. Чёрт. Я сейчас на шестнадцать процентов быстрее того, чего он мог бы достичь без посторонней помощи, а я ИЗНАЧАЛЬНО летел в этом направлении. Он… он сам набрал такую скорость. Наташа, я… Я не знаю, что это, но это не просто скафандр. Я, может быть, параноик, но…

Корпус посмотрел вниз экрана.

— Теста сообщает, что расстояние между нами сократилось. Он приближается, и теперь я это вижу. Он касается шлемом угла окошка, а раньше… Он… оно приближается ко мне. Я повышаю скорость. Жду связи. Конец сообщения.

Корпус увеличил скорость до максимума, посмотрел на расход тяги. Поморщился. Ничего страшного, ему надо продержаться только сутки.

Взглянув на экран, Корпус перестал дышать.

Преследующий его скафандр теперь летел вперёд спиной, абсолютно неподвижно. Его кольцевые тяги были тоже теперь впереди, глядели прямо на ошарашенного Корпуса. Это было абсолютно невозможно, даже если бы они работали — но они не работали. И даже не светились. Тяги были полностью остывшими.

Но скафандр всё равно летел за ним.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Через несколько часов Наташа попросила прислать изображение скафандра и вновь пропала. Затем попросила выслать показатели Тесты.

Корпус послал и то, и другое. Попил воды. Пустил по вене немного калорий. Затем, устав ждать, провалился в беспокойный сон. Во сне он спорил с Каном о том, какой у них счёт, а тот всё улыбался и говорил, что счёт у них больше, чем ему кажется. Корпус пытался считать вслух, но Кан смеялся, сверкая зубами, и всё повторял, что он больше, он больше, он больше…

— Что у тебя за спиной? — спросил он в конце.

— Оно больше, чем кажется, — пробормотал Корпус, открывая глаза. Несколько раз моргнув, он сразу же перевёл взгляд вниз, на окошко с летящим скафандром. Тот был значительно больше, не помещаясь уже в него полностью. Корпус отдалил изображение и несколько секунд рассматривал его.

А что, если это просто глюк? Оптический эффект. Мираж, фантом, вызванный аномалией? Просто-напросто какое-нибудь преломление, зеркало, копирующее его движения с временной задержкой? Если этот фантом повторяет все его движения, и…

Скафандр на изображении сложился пополам, ударившись шлемом о свои пятки, уставившись на него зеркальным шлемом и вытянув вперёд обе руки. Корпус смотрел на это, не в силах поверить.

Живой человек такого бы никогда не смог. И дело не в том, что на спине фантома находились неработающие тяги, и даже не в том, что у людей — позвоночник. Скафандры так просто не сгибались. Жёсткий корпус защищал спину и позволял сгибаться только вперёд — лишь поджимать колени к груди, а это значит, что скафандр был сломан пополам, или…

Или он всего лишь ВЫГЛЯДИТ как скафандр, — понял внезапно Корпус. — Просто потому, что это не вызывает подозрения у существ в других скафандрах.

Фантом вытянул руки по направлению к Корпусу, будто стараясь его ухватить, а затем вновь разогнулся и повернулся к нему лицом. Теперь он стал похож на призрака, такого, какими их рисовали в древности — летящего над полом замка, с подогнутыми ногами и руками, вытянутыми вперёд.

Корпус только сейчас заметил мигающий огонёк сообщения и открыл его. Тишина.

— Что за ч-чёрт? — Корпус попытался промотать сообщение вперёд, но не нашёл никакого «бегунка». — Куда делся…

— Корпус? Вы меня слышите?

— Что? — Корпус, наконец, понял, почему нет бегунка. — Вы что… мы что, на прямой связи?

— Нам удалось настроить канал. Не спрашивайте, как. Могу сказать только, что это сделано с помощью «Стил-Кори». Как вы себя чувствуете?

— Я-то нормально, а вот фантом…

— Фантом?

— Ну, этот, скафандр… Он тут пополам сложился, и сейчас летит за мной с вытянутыми руками, будто… — Корпус взглянул на изображение. — Чёрт, он опять приблизился!

— Вы можете прислать нам видеозапись?

— На кой чёрт? По этому каналу я буду грузить вам видео несколько часов.

— Нам бы хотелось…

— Вот долечу до вас — сами посмотрите, хорошо? Подключитесь к моему Тесте — и глянете, что он вытворял.

Наташа помолчала.

— Боюсь, это невозможно, Корпус, — сказала она дрожащим голосом.

Его спина покрылась мурашками.

— Что? В каком это смысле?

— Простите, но вы не сможете попасть на станцию… Мне очень жаль…

В каком это смысле — жаль? Вы… — Корпус осёкся. — Это из-за аномалии, правильно? Это был не выброс, так? Это как с «Дальним Прыжком»?

— Корпус…

— Они запретили вам меня пускать потому, что я могу быть заражён? — Корпус засмеялся. — И что это такое, а? Что они говорят? Это какая-то инопланетная дрянь? Вы им вообще сказали, что заражён не я, а эта дрянь позади меня?

— Пожалуйста, успокойтесь…

Корпус вновь взглянул на окошко и вскрикнул. Оно было серым. Развернувшись, он уставился на приближающегося фантома.

— Он услышал нас! Наташа, он услышал, что его не пустят, и прибавил скорость! Он меня хочет сожрать или что-то вроде того!

— Мы не думаем, что он вас сожрёт…

— Да он как зомби на меня летит! Ты слышишь? Чёрт, у вас есть какой-нибудь лазер?

— Что?

— Вы сможете пальнуть по скафандру, когда мы будем рядом? Во второго! В первого не палите, это я!

— Мы не будем палить, Корпус. Пожалуйста, успокойтесь. Вам нечего бояться.

— Я далеко до вас? Сколько ещё… — Корпус задумался. — Сколько я…

Он замолчал.

— Корпус?

— Наташа… Я ведь не мог проспать целые сутки…

— Я не уверена, что…

— Эта прямая связь… Как такое вообще возможно? Это было бы реально, только если бы я летел абсолютно параллельно цепочке и достаточно близко к ней, но это ведь не так, да?

— Мне очень жаль…

Корпус смотрел на приближающегося фантома.

— Наташа, как вы со мной связались?

— Мы… Мы просто включили ваш канал.

В его шлеме отражалась сияющая пустота.

— Наташа, — Корпус сглотнул. — Что вы хотите со мной сделать?

— Мы…

— И куда я тогда лечу? Куда… Куда мы летим?

— Я не знаю! — Наташа почти плакала. — Я не эксперт в этом вопросе. Я не знаю, куда вы летите, я просто…

— Ты просто летишь за мной? Так?

— Что? — она, кажется, удивилась. — Да нет же! Это вы летите к нам!

— Наташа, пожалуйста…

— Вы должны уже видеть нас… По крайней мере, то, чем мы… Являемся для вас…

Внезапно экран загорелся зелёным. Корпус оторвал взгляд от приближающегося фантома и посмотрел на экран заднего вида.

— Станция, — сказал он. — Это же станция!

Он развернулся и посмотрел вперёд, на приближающиеся огоньки.

— Это… это вы? — спросил он.

— Я думаю, да… — Наташа вздохнула. — Вы нас видите?

— Да, но я… Я не понимаю, как…

— Корпус, пожалуйста. У нас мало времени. Скоро всё закончится…

— Кто вы? Куда вы меня завели? Я… — он помотал головой. — Я ничего не понимаю…

— Корпус, пожалуйста, я не могу объяснить, но вам сейчас объяснят… Я просто не эксперт, но… Мне надо, чтобы вы сказали…

— Сказали что?

— Корпус, — произнесла Наташа отстранённым голосом. — Какой у нас счёт?

Корпус молчал.

— Корпус? — с участием спросила Наташа. — Вы в порядке? Не надо паниковать. Просто скажите, какой у нас счёт… То есть, у вас с доктором Каном.

— Что?

— Вам надо произнести это вслух, только так сообщение расшифруется…

— Какое ещё сообщение…

— Корпус, скажите счёт!

— Тридцать пять — сорок один, — произнёс Корпус.

Что-то щёлкнуло.

— Привет, Кив, — заговорил Кан. — Я знаю, ты не ожидал меня услышать. Я закодировал это послание, поэтому, если ты его слушаешь, значит, я прав. Никто другой включить эту запись не сможет. Поэтому — привет.

— Что за… Кан?

— Я знаю, что тебе страшно… С твоей стороны всё, наверное, очень странно выглядит, но пойми — это не конец. Не должно быть концом. Та аномалия — это был не выброс, как ты, наверное, мог подумать. Я боюсь, что сейчас не могу объяснить подробно — у тебя просто не хватит времени… Мне жаль, Кив, но это был не выброс. Это был ты. Помнишь, когда мы выбрались? Ты ещё пошутил про розовое на чёрном? Наше хранилище было уже повреждено, один из баков пробило несколько дней назад, и материал из него тянулся за станцией многокилометровой ниткой. Выброс от «добывалки» прошёл вдалеке от нас, но эта нитка… Она послужила осью, передатчиком а ты… Ты стал сигналом. Я путано объясняю, Кив, но у нас наконец-то получилось воссоздать прыжок без затраты энергии. Мы сложили время, и… Мы сделали это с тобой, Кив. То, где ты сейчас находишься, и то, где мы с тобой были — это твой Путь, твой прыжок, два конца одной линии. Ты разнёс всю станцию, разломал её в щепки… И, боюсь тебе об этом говорить, но ты и сам…

— Нет, — Корпус смотрел на приближающуюся станцию. — Нет, пожалуйста, нет.

— …Ты и сам умер, Кив. В тот самый момент, когда выброс от какого-то идиота достиг нитки сидрия за нашей станцией. Случилось то, что мы сейчас называем «бумажным порезом». Это прыжок, замерший во времени, лишь едва-едва касающийся нашего мира. А ты… Ты в этой ситуации — капля крови на этом порезе. Ты умер, как только случился «порез», но пока что… Пока что ты жив, внутри этого самого отрезка. С одной его стороны — наша станция цела, и всё хорошо, а с другой — ты уже давно, очень давно мёртв. Ты можешь быть живым только в этом промежутке, но он быстро схлопнется, и эти два конца сойдутся в одной точке.

— Нет, — Корпус смотрел на Фантома, заполнившего окошко целиком. — Нет, это не могу быть я…

— Я не знаю, что произойдёт, когда ты встретишься в этой точке, встретишься сам с собой, и не знаю, как это будет выглядеть, Кив, но ты будешь не один. Второй конец должен, обязан должен быть прикреплён к нашему миру, где-то и когда-то, и ты сможешь… Сможешь выйти на связь, сможешь услышать меня. И я знаю, что прошу о многом, но… Ты должен передать информацию о том, что с тобой случилось. Всё, что было с…

— Заткнись! — закричал Корпус! — Заткнись! Это бред! Ты всё это выдумал, ты сейчас сидишь и на ходу придумываешь, ты мёртв!

— … Поможет избежать в будущем. Порез затягивается, он будет затягиваться всё быстрее, и ты… Боюсь, ты останешься в нём. Как запёкшаяся кровь защищает рану от дальнейших повреждений, пока она не затянется, а затем, ненужная, отваливается, так и ты… Должен будешь остаться поверх этого пореза, выступая немного в наш мир с обеих сторон… Я не успел с тобой попрощаться, Кив, поэтому делаю это сейчас. Счёт в твою пользу, дружище. С твоей стороны даже не число. С твоей стороны — бесконечность.

Запись закончилась.

Корпус беззвучно плакал.

— Мне очень, очень… — начала Наташа.

— Сколько? — спросил Корпус.

— Сколько?

— Сколько… времени?

Наташа вздохнула.

— Доктор Кан сделал эту запись около двухсот сорока лет назад. Но вы не должны…

— Впустите меня! — закричал Корпус. — Я же вас вижу! Откройте шлюзы, пустите меня!

— Проста, Корпус… — голос Наташи был полон сочувствия. — Мне, правда, жаль…

Корпус обернулся. Фантом был близко, очень близко, тянул руки в его сторону.

— Что будет, когда он… Когда он меня…

— Мы не знаем. То есть, я не знаю. Я не эксперт. Но, наверное, это тоже вы, поэтому… Поэтому, вы станете им, и возможно… Не знаю, считается, что порез бесконечен, потому что находится вне наших измерений, но конечен для наблюдателя, находящегося в нём, так что вы… Вы как бы умрёте… Одновременно умрёте в каждый момент времени, который вы находились в…

— Бред, это не может быть правдой, — Корпус замотал головой. — Вот же вы, я вас вижу! Лечу на полной тяге, чёрт побери! Если бы я был мёртв, то…

Что у тебя за спиной?

— Корпус? Вы замолчали, с вами всё в порядке?

Корпус медленно повернулся вокруг своей оси. Руки фантома были прямо напротив его лица.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он посмотрел вниз.

На свою грудь.

И на остывшие сопла тяги на ней.

Затем, будто в трансе, ничему не удивляясь, он откинул голову назад и медленно сложился пополам, устремив взгляд на приближающуюся станцию.

— Я вас вижу, — сказал он бесцветным голосом. — На экране, я приблизил вас, вы сидите у обзорного стекла. Вы чернокожая. Это странно.

— О Господи, — Наташа всхлипнула.

— Когда он меня догонит, я не только умру, так? Я всегда буду мёртвым. Вечно. Здесь. В порезе, или как там его… Я стану мёртвым в своём прошлом, и буду мёртвым в своём будущем. Никакого времени, никакого выхода…

Наташа плакала в окошке голосовой связи. Наташа плакала на увеличенном окошке видеоизображения. Наташа плакала за обзорным стеклом станции.

— Впустите меня, — Корпус развернулся и выпрямился, оставив мертвеца за спиной, не в силах быть с ним — с собой — лицом к лицу. — Это ведь можно сделать на станции. Пусть оно заберёт меня там.

— Простите…

— Вы не впустите меня, — Корпус понял, что всё ещё летит с огромной скоростью, приближаясь к обзорному стеклу станции. — Вы боитесь.

— Я…

— Не надо, — Корпус вытянул руки вперёд, пытаясь до неё дотянугься. — Я просто хочу быть живым… Не надо бояться. Я… Я хочу остаться живым хотя бы в своём прошлом… Я хочу, чтобы я когда-нибудь был живым… — из его глаз потекли слёзы, перед глазами всё поплыло. Он набрал воздуха в грудь и громко произнёс. — Я — Корпус Вивем! Включить авторизацию!

— Начинаю консервацию, — откликнулась Теста.

— Отправить сообщение! — повёл глазами Корпус.

— Сообщение отправляется.

— Знаешь что, сволочь? — сказал Корпус, не зная, к кому конкретно обращается. — Перед тем, как ты начнёшь, дай-ка мне немного попробовать…

Он потянулся к питательной трубке, и он почувствовал вкус мёда и пряностей во рту, и он почувствовал чужие руки на своих плечах, и он почувствовал чужие плечи под своими вытянутыми руками и он почувствовал мёртвый, иссохший язык у себя во рту.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

7.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Ты в порядке? — Рубинский положил ладонь на вздрагивающую спину Наташи. — Ты хорошо справилась. Я бы сказал даже, что лучше тебя не справился бы никто…

Все выглядели испуганными. Никифоров стоял наготове, с медблоком в руках. Вся маленькая станция собралась в обзорной, сгрудившись вокруг дежурного диспетчера.

— И что теперь? — Наташа оглядела присутствующих. — Всё кончено?

— Теперь по местам службы, — Рубинский хлопнул в ладоши. — Через неделю прибудут вояки из «Стил-Корп» и начнут нас трясти, так что всем подготовиться и написать отчёты о сегодняшнем. Слышите? Все, абсолютно все, даже те, кто сегодня не был на вахте.

Наташа смотрела на опустевшее окошко сигнала. Затем посмотрела вверх, за обзорное стекло.

— Он где-то там, да?

— Иди поспи, — Рубинский понизил прозрачность обзорного стекла, и теперь в нём отражались лишь их собственные силуэты. — Нечего об этом думать.

Над столом вдруг мигнул экран диспетчера.

Наташа опустила взгляд на позеленевшее окошко.

— «Новое изображение получено», — прочитала она.

Рубинский приблизился к ней. Выходившие было люди останавливались в дверях, поворачивались в их сторону.

Наташа нажала на мигающее окошко.

На открывшемся изображении было видно немногое. Лишь размытое, некачественное изображение чернокожей девушки, глядящей прямо в камеру, поверх протянутых к ней рук в белоснежном скафандре.

— Позовите Никифорова! — закричал кто-то в дверях. — Тут с Наташей истерика!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Я написал рассказ „Красный осколок“ но он получился скорее детективом, чем хоррором. Зато в нём был описан феномен — сияние, возникающее вокруг гор в определённое время суток. Через некоторое время понял, что из этого пейзажного элемента может вырасти новый рассказ».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Окно было очень маленьким — горизонтальная прорезь размером полметра на полтора. Она напоминала Щербину смотровую щель средневекового шлема. Сам же он был словно лилипут, забравшийся внутрь и глядящий сквозь неё на великолепный пейзаж Нереиды.

На планете начинался рассвет. Умирающая звезда поднималась над горизонтом, заливая всё густым тёмно-красным светом. Равнина и горная цепь, видимые из окна исследовательской базы, постепенно приобретали соответствующий оттенок, теряя собственные краски. Это был краткий утренний период между ночью и днём, когда можно было увидеть какого на самом деле цвета ландшафт на Нереиде, четвёртой планеты системы Гиперион, и Щербин старался не пропускать этой картины.

Его группа прибыла чуть больше двух месяцев назад, сменив своих предшественников, благополучно вернувшихся на Сатурн. Учёным предстояло провести на Нереиде ещё месяц с небольшим, а затем уступить место следующей партии исследователей.

Щербин сидел за столом и записывал последние данные, полученные при изучении грунта с противоположной стороны горной гряды.

— Опять ничего, — бормотал он, выводя привычные слова и фразы. — Нет даже бактерий!

Он положил ручку, встал и, подойдя к кулеру, набрал в пластиковый стакан воды.

Планета имела все условия для возникновения жизни… Конечно, сейчас умирающее солнце каждый день выбрасывало на Нереиду такое количество смертельного излучения, что никакие животные не могли бы здесь существовать, но ведь не было найдено даже их останков — значит, они никогда и не обитали на планете.

Тем не менее, растительность присутствовала — чахлая и странная, приспособившаяся к новым условиям — она покрывала значительную часть планеты, а на дне небольшого океана обнаружились водоросли. Более того, вскрывая почвенные пласты, предыдущие исследовательские группы смогли проследить эволюцию флоры Нереиды, прошедшую через миллионы лет. Но ни малейшего следа животных, даже простейших! Даже в те периоды, когда условия планеты были оптимальными.

Опорожнив стакан несколькими большими жадными глотками, Щербин скомкал его и выбросил в мусоропровод.

В зеркале справа отразилась семицветная радуга, и взгляд микробиолога обратился к окну. Там как раз появилось сияние — так условно называли странное явление, имевшее место на Нереиде, все члены группы.

Звезда поднялась достаточно высоко, так что можно было увидеть её трепещущий багровый край. Лучи, несущие не только красный свет, но и тонны радиации, ложились на равнину. Горы давали тёмную длинную тень и сами казались силуэтом, вырезанным из плотного картона. Зато их абрис начинал светиться: из-за диффузии вокруг края гряды возникала тонкая, но вполне различимая радуга!

Причину этого явления не удалось разгадать ни одной исследовательской группе, хотя все побывавшие на Нереиде учёные пытались это сделать.

Сияние завораживало Щербина, и он замер на несколько секунд, любуясь этим таинственным ореолом. Потом отвёл взгляд и покачал головой, думая о том, что, возможно, причина этого феномена кроется во времени суток, и разгадать его секрет можно, только выйдя за периметр базы днём. Ему хотелось бы оказаться в горах прямо сейчас, чтобы исследовать это странное свечение, но, к сожалению, излучение красной звезды было слишком сильным — настолько, что защиты скафандров хватало лишь на сорок минут. Этого было достаточно, чтобы добраться до гор и вернуться на базу прежде, чем организм получит радиоактивные ожоги.

Дверь открылась с тихим шипением, и в отсек вошёл Руслан, старший лаборант. Вернее, не вошёл, а влетел, едва не упав.

— Семён Михайлович! — крикнул он. — Свен сбежал!

Микробиолог обернулся. Скверная новость.

— Когда?!

— Чуть меньше часа назад.

Мальчишеское круглое лицо Руслана выражало крайнее волнение.

— Только что узнали, да? — Щербин взял лаборанта за локоть и потащил за собой.

— Да, Семён Михайлович! Марина пошла в лазарет, а там пусто! Послала меня к вам. Она думает, Свен надел скафандр и вышел наружу!

Щербин остановился посреди коридора.

— Как? Почему?

— Пропал один скафандр. Компьютер зафиксировал выход с базы в пять восемнадцать.

Значит, Луговская сначала убедилась, что пациент сбежал, а уж потом отправила к Щедрину Руслана. Понятно…

— А камеры? — продолжив путь, спросил микробиолог.

— Не успели посмотреть. Марина как раз в комнате охраны.

— Тогда идём туда.

Врач — миловидная брюнетка двадцати семи лет — сидела в вертящемся кресле перед экранами, на которых мелькали кадры видеозаписи — всё, что происходило внутри и вокруг базы, фиксировалось.

— Нашла? — с порога спросил Щербин.

Луговская обернулась.

— Виновата, Семён Михайлович. Не доглядела.

Микробиолог качнул головой.

— Ерунда! При чём тут ты?

— Я должна была его запереть.

— Кому могло прийти в голову, что Свен решит выйти, тем более сейчас.

Щербин бросил взгляд на окно. Звезда почти целиком висела над горами, тень от гряды стала короче.

— Куда он, интересно, направляется? — пробормотал Руслан.

— Вот запись, — сказала Марина. — Поглядите.

На экране возникло изображение наружного шлюза. Свен, худой и высокий, вошёл, открыл стенной шкаф и принялся надевать скафандр. Движения у него были замедленные, голова время от времени подёргивалась. Вот он закрепил шлем, опустил тонированное забрало и ввёл код в электронный дверной замок. Шлюз открылся, и долговязая фигура, чуть сутулясь, шагнула навстречу багровому свету.

— Он взял гравитант! — голос раздался позади — он принадлежал Бэну Рудеру.

Атлет вошёл в комнату охраны и остановился, не дойдя до мониторов.

— Я проверил, — сказал он, когда все обернулись. — Не хватает третьей «торпеды».

Торпедами называли небольшие гравитанты, походившие на бесколёсные мотоциклы, скользившие над поверхностью планеты при помощи генерируемого магнитного поля.

— За это время он мог добраться до гор, — проговорила Луговская, взглянув в окно.

— Что ему там делать? — отозвался Руслан.

— Что ему вообще делать снаружи, — сказал Рудер.

— Надо проследить его маршрут, — Щербин склонился над пультом управления и ввёл параметры поиска. В скафандрах были специальные маячки, а вокруг базы исследователи установили множество мачт, ретранслирующих сигнал. Они образовывали подобие паутины, благодаря которой можно было узнать, как перемещался обладатель скафандра — если, конечно, он не выходил за этот периметр.

Обработка запроса заняла меньше минуты.

— Вот! — не удержался от возгласа Руслан, ткнул пальцем в экран. — Он на перевале!

Так условно называлась самая низкая часть гряды, через которую переправлялись гравитанты, чтобы попасть на другую сторону.

— И он там уже восемь минут, — заметил Щербин. — Значит, это место его назначения.

— Свена необходимо вернуть, — сказала Луговская. — Пока он не отправился дальше.

— Я полечу, — вызвался Рудер.

— Я с тобой, — врач решительно встала. — Возможно, придётся вводить успокоительное.

— Я с вами, — сказал Щербин. — Руслан, останешься здесь. Подготовь медицинский отсек.

— Хорошо, Семён Михайлович.

— Всё, собираемся!

Через десять минут трое вышли из наружного шлюза и направились к большому гравитанту, напоминавшему майского жука. Из комнаты охраны лаборант пронаблюдал за тем, как транспорт оторвался от земли, втянул опоры и устремился на восток.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Щербин направил гравитант влево, туда, где в тени уступа виднелась «торпеда».

— Вот он! — радостно вскрикнула Луговская, указывая на белую фигурку, лежавшую в тридцати метрах. Только теперь она стала заметна за валунами.

— Похоже, с ним что-то не так, — заметил Рудер. — Он не двигается.

— На прилёгшего отдохнуть не похож, — согласился Щербин. Его кольнуло нехорошее предчувствие. — Сколько он пробыл снаружи?

Врач посмотрела на свои часы.

— Час двадцать шесть минут.

— Много! — пробормотал Щербин, сажая гравитант на плоский участок перевала. — Он уже получил дозу.

— Но не смертельную, — заметил Рудер. — Если вколоть ему…

— Ладно, давайте на выход, — Щербин отстегнулся, как только опоры коснулись поверхности.

Первым вышел микробиолог, за ним — Луговская и Рудер. Все трое поспешили за валуны, где лежало тело Свена.

Звезда взошла высоко, и тени стали короткими и прозрачными, но всё вокруг приобрело розовый оттенок — словно перед солнцем поставили громадный светофильтр.

— Вон он! — воскликнула Луговская, когда из-за камней показались ноги Свена.

Врач побежала вперёд, рискуя упасть: поверхность была неровная, повсюду валялись осколки горной породы.

— Осторожно! — крикнул ей Щербин, но сам тоже ускорил шаг.

— Чёрт! — голос Луговской стал испуганным.

— Что такое? — тут же спросил микробиолог.

— У него что-то со шлемом…

Врач скрылась за валунами. Щербаков и Рудер подоспели через пять секунд и увидели, что Свен лежит на спине, тонированное забрало поднято, и второе стекло — тоже, открывая лицо радиоактивному излучению.

— Проклятье! — пробормотал Щербин, стараясь держать себя в руках. Он опустился на колени и заглянул в отверстие.

Кожа на лице Свена покраснела, широко раскрытые глаза выражали крайнюю степень ужаса, рот был открыт и перекошен, словно сведённый судорогой.

— Он мёртв? — спросил Рудер.

— Думаю, да, — ответил Щербин. — Марина?

Литовская проверила показания скафандра и покачала головой.

— Никаких признаков жизни, — сказала она тихо.

— Что случилось? Не из-за радиации же он умер.

— Нет, излучение не могло убить его так быстро.

— Тогда в чём дело?

— Не могу определить, пока он в скафандре. Надо доставить его на базу. Там я проведу полный осмотр.

— Хорошо, — кивнул Щербин. — Давайте его перенесём.

Они с Рудером взяли шведа с двух сторон и приподняли.

— Господи, ну и тяжёлый! — прокряхтел атлет. — Не думал, что он столько весит.

— Да уж! — пропыхтел Щербин. Действительно, впечатление было такое, будто Свен прибавил килограмм пятнадцать. — Понесли?

— Я готов.

— Похоже, он уже окоченел, — заметил Рудер.

Щербин понял, что атлет имел в виду: поднятый труп сохранил то положение, в котором был обнаружен. Будто в руках у них была гипсовая статуя, а не человеческое тело.

— Это невозможно, — удивлённо сказала Луговская. — Ничего не понимаю…

— Ладно, на базе разберёмся, — Щербин кивнул Рудеру. — Идём к грави-тан ту.

Они сделали пару шагов, но тут тело шведа неожиданно сложилось пополам и выскользнуло из их рук, ударившись о камни. Раздался негромкий хруст — будто лопнуло толстое стекло.

— Чёрт! — воскликнул Рудер.

— Осторожно! — не удержалась Луговская.

— Ему уже всё равно, — пробормотал Щербин. — Давай ещё раз. Держи крепче.

Они с Рудером попытались поднять Свена, но у них ничего не вышло: тело шведа утратило твёрдость.

— Как будто камней в скафандр напихали! — проговорил Рудер, предпринимая очередную бесплодную попытку приподнять шведа.

— Да уж, — согласился Щербин.

— Что будем делать?

— Хватай подмышки. Так не выскользнет. Потащим волоком.

— Нельзя же так! — запротестовала Луговская.

— Предлагаешь бросить его здесь? — спросил Щербин.

Врач насупилась, но возражать перестала.

Труп Свена положили в грузовой отсек, и Рудер включил режим радиоактивной защиты.

— Отправляемся? — спросила Луговская, занимая своё место.

— Подождите, — попросил Щербин. — Хочу кое-что прихватить с собой.

— Что?

— Образец.

— Сейчас не время, — запротестовала врач, но микробиолог не слушал.

Пока они тащили шведа, он обратил внимание, что поверхность камней поблёскивает в солнечных лучах, будто посыпанная серебряной пылью. Однако ни один образец горной породы, исследованный до сих пор, не содержал ничего, что могло бы отражать свет. Он должен был прихватить на базу хотя бы пару камней.

Прихватив бокс для образцов, Щербин вышел наружу и подобрал несколько небольших булыжников. Все они слегка поблёскивали. Микробиолог повертел их в руках, любуясь тем, как на шершавых боках вспыхивают алые искры.

— Можно побыстрее?! — раздался в шлемофоне раздражённый голос Луговской.

Щербин сложил камни в бокс, защёлкнул замки и вернулся в гравитант. Врач встретила его недовольным взглядом.

Рудер закрыл люк и активировал очистку салона. Прошли положенные две минуты, и сигнал возвестил о том, что можно снять шлемы.

— Уф! — проговорил Рудер, освобождаясь от своего. — Давайте взлетать. Надо узнать, что случилось со Свеном.

Щербин занял место пилота.

— Всё-всё, — сказал он. — Пристегнитесь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— О Боже! — воскликнула Лиговская, когда вместо тела Свена из скафандра в прямом смысле высыпались осколки.

Весь труп превратился в битое стекло! Только голова частично сохранилась, хотя затылок был выщерблен и покрыт расходящимися трещинами.

— Что это?! — дрогнувшим голосом спросил Руслан.

Ему никто не ответил. Все стояли вокруг стола для вивисекции и смотрели на груду осколков разного размера.

— Он остекленел, — проговорила Луговская неуверенно.

— А может, это лёд? — предположил Щербин.

— Сейчас узнаем, — беря себя в руки, ответила врач.

— Тебе помочь? — спросил микробиолог.

— Да. Придвиньте сканер поближе.

Щербин с Русланом подтащили большой аппарат и установили его рядом со столом. Луговская настроила его на комплексный анализ.

— Сейчас мы узнаем об этом… — она запнулась, подбирая слова, но сдалась. — В общем, скоро всё выясним.

Щербину показалось, что в голосе Луговской не было уверенности. Неудивительно: с подобным феноменом никто ещё не сталкивался. Ни одна из групп, побывавших на Нереиде раньше, не описывала ничего подобного. Похоже, им, наконец, удалось открыть что-то новое. Щербин ощутил лёгкое возбуждение.

Аппарат тихо загудел и двинулся вдоль того, что осталось от тела Свена, сканируя его всеми доступными науке способами.

— Ну, что? — не выдержал Щербин, видя, как хмурится, глядя в монитор, Луговская.

— Ничего не понимаю, — ответила врач. — Тело остекленело. Совершенно. Все жидкости превратились в однородную твёрдую массу. Но структура этого стекла… Неизвестна. Сканер не в состоянии её определить.

— Новое вещество? — спросил Рудер.

Луговская подняла взгляд от экрана.

— Для нашей науки — да.

— Чёрт! — выдохнул Руслан. — Это же открытие!

— Безусловно, — согласился Щербин, стараясь говорить сдержанно, хотя его самого распирало от радости. — Но мы должны изучить это вещество, а как это сделать, если нашего технического оснащения не хватает?

— Можно провести дополнительные тесты, — предложил Рудер. — Сканер не всесилен, в конце концов.

Щербин кивнул.

— Хорошо, так и сделаем.

— Давайте помнить, что эта штука убила Свена, — произнесла вслух Луговская то, о чём уже подумали остальные.

— Не факт, — возразил Щербин. — Возможно, причина смерти в другом. А остекленение наступило уже после. Мы не знаем, почему шлем оказался открыт. Очевидно, что Свен сам это сделал, но зачем?

— Самоубийство? — высказал предположение Рудер.

— Он был нездоров, но не настолько же, — запротестовала Луговская. — Я не заметила в нём стремления к смерти. Не было никакой депрессии. Напротив, он был активен и деятелен. Его расстройство больше походило на буйное помешательство. Я считаю, его агрессия была направлена не на себя, а на нас, потому что мы мешали ему провести этот безумный эксперимент.

— Ну, теперь он своего добился, — мрачно заметил Щербин.

— Можно посмотреть записи с камеры скафандра, — предложил Руслан. — Если, конечно, Свен её не отключил. Наверняка, тогда станет ясно, зачем он поднял стекло шлема.

— Давайте с этого и начнём, — кивнул микробиолог.

— Я всё подготовлю, — сказал лаборант. — Встретимся в просмотровой?

— А что делать с этим? — Луговская указала на осколки.

— На данный момент это материал для изучения, — ответил Щербин. — Хоть это и наш товарищ, мы не может его законсервировать, как полагается по протоколу в случае смерти члена группы.

— Тогда я помещу его в камеру для образцов.

— Давай. Мы… Займёмся им позже.

Через несколько минут все собрались в смотровой комнате, где Руслан загрузил запись с камеры скафандра Свена.

— Готовы? — спросил он, обводя коллег взглядом.

— Включай уже! — буркнул Щербин. — Не тяни.

Лаборант нажал кнопку запуска и сел перед экраном, присоединившись к остальным.

Сначала камера показывала, как Свен вышел из наружного люка. Рассвет только начинался, и над горами едва виднелись красные лучи восходящей звезды.

Геолог направился к «торпеде», оседлал её и на полной скорости рванул к скалам. Он явно торопился, а значит, собирался вернуться на базу до того, как уровень облучения станет критическим.

Гравитант нёсся к горам, и было видно, как солнце Нереиды становится всё больше. Когда Свен приземлился на перевале, было уже довольно светло, и все предметы вокруг хорошо различались даже на записи.

Геолог оставил «торпеду» и прошёлся по площадке, глядя на абрис гор, где уже возникло радужное сияние. Свен ускорил шаги, но затем остановился, и его взгляд опустился, задержался на валунах, потом переместился дальше.

Поверхность скал слегка искрилась.

— Вы видите? — негромко спросил Щербин. — Всё вокруг блестит.

— Да, я заметила это сегодня, когда мы были на перевале, но не обратила внимания, — отозвалась Луговская. — Ну, и что? Наверное, это из-за вкраплений слюды.

— На Нереиде нет слюды, — сказал Щербин. — В том-то и дело.

— Вы поэтому взяли сегодня образцы, Семён Михайлович? — спросил Руслан, взглянув на микробиолога.

— Да. Надо их тоже исследовать.

— Я думаю, дело в оптическом эффекте, — сказал Рудер. — Просто он появляется только на солнце.

— Как и радуга, — заметил Щербин.

— Они могут быть взаимосвязаны?

— Вот и постараемся узнать.

Тем временем на экране было видно, как геолог подобрал осколок породы и осмотрел. Затем проделал то же самое с другим. Повертел его в руках.

Потом Свен повернулся на восток и поднял камень над головой. В тот же миг края обломка засветились семицветной радугой.

— О! — выдохнул Руслан, подавшись вперёд. — Диффузия! Но из-за чего?!

Свен опустил руку и поднёс камень очень близко к стеклу шлема. Секунд десять он просто смотрел на него, а затем стало видно, как поднимается тонированное забрало.

Экран залил уже не приглушенный красный, а ярко-багровый свет, и искры, вкраплённые в обломок, засверкали с новой силой. Геолог потрогал их перчаткой скафандра, затем развернул её ладонью к себе. Стало видно, что на пальцах осталось несколько искр.

— Какая-то пыль, — прокомментировал Рудер. — Но мы брали кучу образцов и ни разу не нашли ничего подобного.

— Мы всегда это делали ночью, — ответил Щербин, не сводя с экрана глаз.

— Ну, и что? Искры могли быть не видны в темноте, но куда они потом-то девались?

— Хороший вопрос, — пробормотал Руслан.

— Смотрите, он поднял стекло! — воскликнула Луговская. — Господи, зачем?!

Запись показывала, как геолог подносит камень к лицу, а затем образец пропал из обзора.

— Что? — не выдержав, вскочил со стула Щербин. — Что он сделал?

— Может, понюхал его? — предположил Рудер. — Или… лизнул?

— Он падает! — Руслан указал на экран, где камера накренилась, поплыла в сторону и вниз, а затем остановилась, показывая лежащие на площадке камни.

Луговская тихонько застонала. Было ясно, что геолог умер.

— Прокрути дальше, — велел после паузы Щербин лаборанту.

Руслан послушно промотал запись до того момента, когда появились микробиолог и остальные. Между этим и падением геолога ничего не происходило.

— Теперь ясно, что эта пыль убила Свена, — подвёл итог увиденному Рудер.

— Из-за неё он остекленел.

— Должно быть, это какое-то вещество, вступающее в реакцию с жидкостями, — сказала Луговская. — Нужно быть очень осторожными. И прежде всего, исследовать образцы, которые взял Семён Михайлович.

— Я сделаю это сам, — ответил Щербин. — В закрытой лаборатории. Нет! — резко оборвал он начавшего было возражать лаборанта. — Ничьей помощи мне не требуется. Всё будет в порядке. Я помещу бокс в герметичный шкаф и сделаю всё там.

— Погодите! — воскликнул вдруг испуганно Рудер. — На перевале мы ходили по этой пыли! Она должна была остаться на подошвах и на скафандре Свена. Да и на наших тоже, ведь мы его тащили!

— Спокойно! — прикрикнул на всполошившихся коллег Щербин. — Мы ведь пока живы, так? А Свен, вероятно, умер мгновенно. Во всяком случае, в течение нескольких минут.

— Если он и был жив, то двигаться не мог, — добавил Рудер.

— А с нами, кажется, всё в порядке. Так что без паники. Сейчас наденем защитные комбинезоны, пойдём в лабораторию и всё осмотрим. Потом, если скафандры чистые, обследуем гравитант.

— Да-да, — закивал Руслан. — Надо быть профессионалами!

Последняя фраза прозвучала так, словно лаборант убеждал прежде всего себя.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Щербин поместил бокс с образцами в стеклянный шкаф, включил режим повышенной изоляции (это означало, что никто не сможет войти в лабораторию, пока он сам не введёт изнутри код) и взялся за пульт управления манипуляторами.

Тонкие, похожие на членистые конечности насекомых, металлические «пальцы» задвигались по ту сторону стекла. Они открыли замки бокса и подняли крышку. В зеркале сверху отразились подобранные на перевале камни. Щербин достал их и положил на специальный поднос так, чтобы камеры могли снимать образцы со всех сторон.

— Семён Михайлович, как дела? — раздался голос Рудера в динамике закреплённого в правом ухе передатчика.

— Неважно, — ответил Щербин, сделав увеличение и вглядываясь в один из экранов.

— Почему?

Коллеги микробиолога находились в комнате охраны и наблюдали за ним по мониторам, поддерживая голосовую связь.

— Я не вижу пыль, — ответил Щербин.

— Совсем?

— Да.

— Может, её трудно разглядеть из-за искусственного освещения? — предположил Руслан. Его голос слегка дрожал от напряжения. Было слышно, как лаборант порывисто дышит. «Должно быть, он не отрывал глаз от экрана», — отстранённо подумал Щербин.

— Попробую создать диффузию, — сказал он, включая осветительные приборы.

Через несколько минут микробиологу пришлось сообщить товарищам, что радуга вокруг камней не возникла, под каким бы углом он их ни поворачивал, и какие бы спектры ни использовал.

— Кажется, пыль просто исчезла, — сказал он.

— Или стала не видна, — возразил Рудер. Ему явно не хотелось признавать, что материя способна просто растворяться в воздухе.

Как только эта мысль пришла в голову Щербину, он решил убедиться, что этого действительно не произошло.

Если пыль растаяла — то есть, перешла в другое состояние — то она по-прежнему должны находиться внутри стеклянного шкафа.

Прежде всего Щербин убедился в отсутствии газов, отличных от тех, которые наполняли помещения базы. Затем провёл спектральный анализ на наличие твёрдых частиц. Все без толку!

— Куда она могла деться? — донёсся до него голос Луговской, но, кажется, вопрос был обращён не к нему.

Ничего не ответив, Щербин продолжил исследование. Он применял один метод за другим, но каждый раз получал один и тот же результат: ничего!

— Надо разбить камни, — предложил Руслан, когда микробиолог поделился проблемой с коллегами. — Может быть, искры… Впитались в них.

— А это идея! — оживился Рудер. — К тому же, больше им быть, вроде, негде.

На то, чтобы распилить камни на несколько частей, ушло около десяти минут.

Щербин исследовал срезы, но и там следов странных искр не обнаружилось.

— Уступите-ка мне место, — сказал Рудер. — Я всё-таки химик. Может, что-нибудь обнаружу. Обещаю быть осторожным, так что не беспокойтесь. Вытаскивать образцы из шкафа я не стану.

— Уж пожалуйста! — расстроено буркнул Щербин, убирая руки с пульта управления манипуляторами. — Как известно, ничто не исчезает просто так. Эти чёртовы искры где-то здесь, мы просто не можем их обнаружить.

— Значит, они были и на скафандрах, и в гравитанте, когда мы вернулись на базу, — сказала Луговская. — Хоть мы ничего не нашли. Так что, если эти… В общем, если они опасны, то…

— Меры предосторожности никогда не помешают, — прервал её Щербин, хотя считал так же.

Когда Рудер явился в лабораторию, Щербин сидел на стуле и делал записи в журнал. Хотя записывать было особо нечего: таинственное вещество не было не только не исследовано, но даже не обнаружено. И всё же это было какое-никакое открытие. Да и потом, группа, которая прибудет на базу следующей, должна знать про эти искры.

— Я подумал и пришёл к выводу, что вещество не опасно, — сказал химик, подойдя к стеклянному шкафу и глядя на образцы.

— Почему это?

— Судите сами, Семён Михайлович: если искры перестают быть видны в темноте, но никуда не исчезают — по закону сохранения материи — значит, они существуют и ночью, когда мы берём образцы. Следовательно, мы и наши предшественники множество раз притаскивали их на базу, но не знали об этом. А насколько я понимаю, ни с кем ничего страшного не случилось.

Щербин пожал плечами. Он не был в этом уверен. Последствия контакта с неизвестным веществом могли не бросаться в глаза — как и оно само — или проявиться позже.

— Вы боитесь заражения? — спросил, отвернувшись от шкафа, Рудер. — Я не думаю, что эта штука органическая, но вам виднее, вы же микробиолог.

— Она убила Свена, — напомнил Щербин.

— Вступив в реакцию с жидкостями его организма. Получившееся «стекло» не похоже на живую материю.

— Откуда нам знать, что на этой планете живое?

— Ну, мы изучили флору, и она явно отличается от этого «стекла». Растения на Нереиде ближе к земным.

Щербин знал, что химик прав. Но от мысли, что неизвестная сверкающая пыль может находиться повсюду на территории базы, оставаясь невидимой, его охватывал настоящий страх!

— Представь, что мы натащили сюда кучу искр, — сказал он. — Вероятно, они находятся и на наших телах.

— И что? — спросил Рудер. — Они наверняка и раньше там были, но никто ведь от этого пока…

— Это потому, что мы находимся внутри базы, — перебил Щербин.

— Но здесь светло, — возразил химик.

Микробиолог почувствовал, как некая мысль мелькнула у него в голове. Она была очень важна, и её необходимо было во что бы то ни стало поймать! Рудер продолжал что-то говорить, но Щербин больше не слушал.

Наконец он понял!

— Тихо! — прикрикнул он, и химик замер с открытым ртом, не закончив фразы. — Тихо! Я знаю, в чём дело!

— Да? — выдавил из себя Рудер, с опаской глядя на вскочившего со стула коллегу.

— Всё дело в свете!

— Это понятно, однако…

— Нет, не в любом свете. Разве ты не догадался? — сейчас всё казалось Щербину настолько очевидным, что он поражался, как не понял этого раньше. — Свет Гипериона! Вот что делает искры видимыми.

Микробиолог подбежал к шкафу и прильнул к нему, всматриваясь в распиленные образцы. Конечно, вещество было там! Но оно «исчезало», когда его убирали из-под лучей местного солнца. Поэтому ночью искр никто и не видел. Поэтому электрический свет не преломился, образовав по краю камней радугу.

— Предлагаете вынести их наружу? — с сомнением спросил Рудер.

— Нет. Поднесём образец к окну.

— А как? Ведь если искры появятся, мы окажемся в опасности.

— Нужен герметичный сосуд.

— Думаю, у меня есть подходящий.

— Отлично! Несите. Не будем терять время.

— Стоп! — двинувшийся было к двери Рудер остановился. — Ничего не выйдет. Если на базе полно этой пыли, она проявилась бы там, куда падает свет из окон.

— Чёрт! Вы правы, — был вынужден согласиться Щербин. — Тогда остаётся только одно. Придётся вынести камни наружу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Гиперион достиг зенита, и теперь всю поверхность, исключая редкие места, погруженные в тень, заливал красный свет умирающей звезды.

Щербин сделал пять шагов от двери базы и поставил бокс на землю. Он посмотрел на Рудера и Руслана — они сопровождали его в этом эксперименте. Лиговская осталась в комнате охраны и наблюдала за ними при помощи камер.

— Готовы? — спросил микробиолог.

Ответом ему были дружные кивки.

Он присел и поднял крышку, так, чтобы она заслоняла камни от лучей Гипериона. Затем взял один из осколков и поднял над собой.

Прошло секунд десять, и образец вспыхнул искрами, а вокруг его абриса появилась семицветная радуга.

В динамике шлемофона раздался чей-то возглас. Щербин невольно улыбнулся. Теперь он кое-что знал об этих странных искрах.

— Давай стакан, — микробиолог повернулся к Рудеру.

Химик поставил на землю обычный стакан, наполненный до середины водой.

Щербин выбрал из бокса самый маленький осколок, оставшийся после распила, и осторожно опустил в стакан.

Тотчас же вода закипела и вдруг застыла. Камень, погруженный в неё, больше не блестел.

Рудер достал длинную металлическую палочку и дотронулся ею до поверхности воды. Потыкал в неё с тихим звоном.

— Твёрдая! — объявил он. — Превратилась в стекло.

Щербин поднял стакан и посмотрел на свет. Камень оказался вплавленным в прозрачное вещество, образовавшееся в результате реакции искр с водой. Радуги вокруг него не было.

— Похоже, эти искры есть только на горных породах, — заметил микробиолог. — Хотя, может, и нет. Чтобы это узнать, нужно совершить дневной тур по планете.

— Мы не можем себе этого позволить, — заметила Луговская.

— Знаю. Какие ещё у нас есть жидкости?

Рудер достал приготовленную подборку мензурок. В течение следующих двадцати минут образцы были опущены во все имевшиеся в распоряжении группы жидкости, и со всеми вступили в реакцию.

— Я удивлён, что на Нереиде есть растения и океан, — проговорил Рудер, собирая отработанные материалы. — Здесь всё должно быть превращено в стекло.

— Думаю, это вещество, которое мы называем искрами, действительно находится только в горах, — ответил Щербин. — Если бы оно попало в водные источники планеты…

— Это невозможно, — возразил Руслан. — Простите, Семён Михайлович, что перебиваю, но подобная изоляция исключена. Рано или поздно за миллионы лет хоть одна искра да должна была попасть в воду. И она наверняка вызвала бы цепную реакцию.

— Подземные воды, — кивнул Рудер.

— Значит, причина в другом, — сказал Щербин. — В любом случае, нам пора возвращаться.

На базе исследователи собрались в столовой, чтоб всё обсудить, а заодно и подкрепиться, поскольку настало время обеда.

— Я вот что думаю, — начал химик, размешивая ложкой суп, приготовленный автоповаром из замороженных овощей. — Либо в воде Нереиды есть вещество, препятствующее реакции с искрами, либо это стекло, которое образуется от контакта, потом растворяется.

Все направили на него вопросительные взгляды.

— То есть? — проговорил Руслан.

— Тает.

— Хочешь сказать, если бы мы не разбили Свена, он мог бы… Ожить? — недоверчиво спросила Луговская.

— Кто знает.

— Это исключено. Его органы… Мозговая деятельность… В общем, бред!

Рудер примирительно поднял руки.

— Спокойно, коллега! Я просто хочу сказать, что возможна обратная реакция. Может, Свен и не ожил бы, но оттаять вполне мог.

— Почему бы нам это не узнать? — спросил Щербин.

— Что? — спросил Рудер.

— Давайте пойдём и взглянем на тело. Может, оно уже оттаяло. А если даже и нет, то кто знает, не произойдёт ли это позже?

— Прямо сейчас пойдём? — спросил Руслан.

— Нет уж, давайте поедим! — запротестовала Луговская, — Боюсь, после вида того, что осталось от Свена — остекленевшего или нет — я не смогу закончить обед.

— Ладно, потерпим, — согласился Щербин.

— Если обратная реакции возможна, — задумчиво проговорил Рудер, — растения и воды Нереиды должны периодически превращаться в подобие стекла. Странно, что ни одна из групп этого не заметила.

— Вероятно, потому что все исследования проводились по ночам, — напомнил Руслан. — Как раз в то время, когда всё оттаивает. Если, конечно, теория верна.

— Давайте хоть на стакан посмотрим! — не выдержал Щербин. — Ты ведь его в темноту поставил? — обратился он к Рудеру.

— Да. Сейчас взгляну. Сидите тут.

— Подожди! — остановила вставшего химика Луговская. — Только не доставай его из контейнера.

— Само собой. Не волнуйся.

Рудер вернулся в столовую через пять минут, сияющий, как начищенный пятак.

— Чёрт! — проговорил он, плюхаясь на стул. — Всё верно: стекло снова превратилось в воду! Во всяком случае, она стала жидкой. Надо обследовать её, чтобы понять, не произошло ли с ней каких-нибудь изменений.

— И что стало с искрами, — добавил Щербин. — Придётся снова вынести стакан на улицу. Возможно, искры будут плавать в воде. Возможно, реакция повторится.

— После обеда, — строго сказала Луговская. — Давайте закончим его.

Рудер закатил глаза. На лице его сияла широкая улыбка.

— Зов плоти сильнее науки, да? — усмехнулся он, подмигнув врачу. — Ладно, как скажешь. Вода уже никуда не денется. Теперь мы с этими искрами разберёмся.

— Надо отправить в центр отчёт, — сказал Руслан.

— Не спеши, — покачал головой Щербин. — Нам пока особенно нечем похвастаться. Сначала надо разобраться, что это за вещество.

— Но есть же правила, — смутился лаборант. — Мы должны докладывать обо всех…

— Руслан! — прервал его микробиолог. — Как только мы сообщим о нашем открытии, появится куча желающих самим заняться изучением этого феномена. Возможно, сюда прибудут новые люди. Ты хочешь этого?

Лаборант медленно покачал головой.

— Мы открыли эту штуку, — сказал Щербин. — И мы же её исследуем. Это дело нашей группы, и ничьё больше. Согласны со мной? — он обвёл взглядом своих коллег.

Все, кроме Луговской, кивнули.

— Вот и отлично! — подвёл итог Щербин. — Тогда закончим обед и за дело.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— По крайней мере, теперь ясно, почему на Нереиде нет животных, — сказал Щербин, наблюдая за тем, как медленно вращаются в наполненной водой колбе крошечные искорки. — Все попытки возникнуть были пресечены этой дрянью! Растениям временное остекленение не страшно. Оттаяв, они возобновляют деятельность. Но животные развиться в таких условиях не могли.

— Похоже, человечество зря потратило столько времени на исследование этой планеты, — отозвался Рудер. — Для жизни людей она непригодна.

— Ну, почему? — не согласился Руслан. — Если очистить её от искр…

— Каким образом? — Щербин усмехнулся. — Мы даже не знаем, что это такое! Откуда берётся, куда исчезает. Как происходит реакция остекления и последующего растворения.

— Узнаем, Семён Михайлович. Рано или поздно.

Микробиолог покачал головой, но ничего не ответил.

— Не мы, так другие, — добавил лаборант, понимая его сомнения.

Щербин потряс колбу.

— Опять застыла, — объявил он. — На солнце всё повторилось.

— Я всё думаю про Свена, — сказал Руслан. — Может быть, мы убили его. Кто знает… — лаборант пожал плечами.

— Марина же сказала, что мозговая деятельность не возобновилась бы, — возразил Рудер.

— В этом нельзя быть уверенными. Мы ничего не знаем об этом веществе.

— Почему тогда Нереида не заселена животными? — спросил Щербин.

— Ладно, разглагольствовать можно сколько угодно, — сказал химик, закрывая бокс. — Толку-то? Свен мёртв, и с этим уже ничего не поделаешь. Вернёмся на базу и вплотную займёмся этими искрами. Предлагаю устроить так, чтобы свет Гипериона падал на образцы в лаборатории. Тогда не придётся всё время таскаться в скафандрах наружу.

— Для этого придётся выделить помещение и оборудовать его так, чтобы мы не контактировали с веществом.

— У нас есть неиспользуемые помещения. Предлагаю переделать одно из тех, что расположены с восточной стороны. Тогда можно будет проводить исследования весь день.

— Хорошо, займитесь этим с Русланом.

Учёные вернулись на базу, поместив все образцы в герметические ячейки для хранения. По пути в комнату отдыха они встретились с Луговской. Врач шла из лаборатории, где препарировала оттаявшие останки геолога.

— Узнала что-нибудь новенькое? — спросил Рудер.

— Нет. Просто мёртвая плоть. Никаких видимых изменений.

— На том образце, что ты дала, при свете Гипериона появились искры, — сообщил Щебин. — Радуга тоже возникла.

Микробиолог не стал упоминать, какой именно это был образец — указательный палец Свена.

Луговская кивнула.

— Мне кажется, мы столкнулись с веществом, которое продуцирует семицветный спектр при попадании на него лучей Гипериона, но пропадает из виду, поглощая весь остальной свет. Ну, или что-то в этом роде. Я не специалист.

— Дело не только в том, видит его человеческий глаз или нет, — возразил Рудер. — Эти искры не обнаруживает сканер. Никаким образом. Вот что действительно странно.

— Я тут подумал: а что, если они разумны? Только умоляю, не смейтесь!

Химик удивлённо приподнял брови, глядя на Щербина.

— Семён Михайлович, побойтесь Бога! Каким образом?

Микробиолог развёл руками.

— Если нам удастся исследовать их при свете Гииериона, возможно, это станет ясно.

— Я думаю, они имеют кристаллическую решётку, — сказал Рудер. — Что и объясняет возникновение радуги. Так что я уверен, это твёрдое вещество.

— Хотите пари, коллега? — прищурился, протягивая руку, Щербин. — Тысячу кредитов на то, что эти искры — единственные представители фауны на Нереиде.

— Скажите ещё, что они разумны!

— Э, нет, так я рисковать не стану.

— Ладно, как хотите, — Рудер крепко пожал микробиологу руку. — Согласен. Живые против неживых.

— Марина, разбей, — попросил Щербин.

— Господи, как дети малые! — закатила глаза врач. Она ударила по рукам коллег. — Довольны?

— Вполне, — кивнул Рудер. — Займёмся устройством подходящей лаборатории. Открытой солнцу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В отсеке, который занимал геолог, все вещи были на своих местах. Педантизм Свена ощущался в каждом предмете, даже в том, как эргономично была расставлена мебель.

Руслан отодвинул вертящееся кресло и сел за компьютер. Он хотел просмотреть последние записи погибшего — вдруг там обнаружится что-то интересное. Хоть у Свена и поехала крыша, в голову ему могли приходить и здравые идеи. Сейчас, когда группа занялась исследованием неизвестного вещества, любая информация или просто теория могла пригодиться.

Лаборант открыл несколько папок. К счастью, пароля не требовалось: члены группы заранее договорились, что не станут ничего прятать друг от друга. Руслан начал с просмотра записей журнала геолога — по правилам, он дожжен был заполняться каждый день. До сих пор в компьютер Свена никто не заглядывал — как-то по умолчанию все решили, что ничего толкового безумец написать не мог. Но теперь, когда было сделано открытие… Кто знает, до чего додумался погибший?

Рулан помнил, как геолог впервые заговорил о том, что на Нереиде может существовать одна-единственная форма разумной жизни. Та, которая осознанно губит все остальные, не желая делиться планетой. Тогда его засмеяли. Но теперь…

Лаборант просмотрел уже страниц десять, но ничего полезного не нашёл. Было видно, как путаются мысли у Свена, как он перескакивает с темы на тему, обрывает фразы на середине и вписывает в научные размышления что-то личное, даже интимное. Бедняга совсем свихнулся…

Руслан помнил, как в геологе возникла и постепенно усугублялась эта странная одержимость радужным сиянием, возникающим вокруг гор на рассвете. Он мог по несколько часов наблюдать за ним, сидя перед окном.

Теперь, читая его записи, лаборант понимал, что именно в этом феномене Нереиды Свен искал ответ на вопрос: есть ли на планете разумная жизнь? Должно быть, он и отправился на рассвете в горы, чтобы выяснить это. Но почему он открыл шлем?

Покачав головой, Руслан встал и подошёл к окну. Переливающийся абрис гор был виден даже с такого расстояния. Раньше он казался лаборанту прекрасным загадочным явлением, но теперь от вида чуть дрожащей радуги по спине пробежал лёгкий озноб.

Руслан заставил себя отвернуться и быстро вышел из отсека мёртвого геолога. Шагая по коридору, он пытался понять, почудилось ему или нет: на мгновение лаборанту показалось, что сияние необъяснимым образом притягивает его… Впрочем, это, конечно, бред! Просто наваждение, возникшее из-за того, что он читал дневник Свена.

Тряхнув головой, Руслан вошёл в столовую.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Прошло полторы недели, но результатов исследования опасного вещества не было. Оно просто исчезало, когда на него переставали падать лучи Гипериона, и появлялось, стоило вынести его на солнечный свет. Щербин проводил часы в новой лаборатории, оборудованной в одном из запасных помещений, восточную стену которого пришлось снести. Руслан помогал ему. Исследование искр сильно увлекло лаборанта, он буквально не мог оторваться от них и радужного сияния, в котором он пытался обнаружить новые свойства, не известные доселе человечеству. Его поиски тоже до сих пор успехом не увенчались.

В лабораторию вошла Луговская и плотно закрыла за собой дверь. Обернувшись, Щербин заметил, что вид у врача озабоченный.

— Что случилось, Марин? — спросил он.

— Меня беспокоит Руслан, — Луговская села на табурет, прислонившись к стене. — Он стал какой-то нервный. А может, рассеянный.

— Он просто поглощён исследованиями, — пожал плечами микробиолог. — Хочешь чайку?

— Нет, спасибо, Семён Михайлович, — она помолчала. — Я бы не пришла с этим к вам, если бы дело было только в том, что… В общем, скажу прямо: Руслан напоминает мне Свена! Вот так-то! — добавила она с лёгким вызовом.

Щербин удивлённо приподнял брови.

— Свена? Ты о чём это? Мне Руслан кажется вполне нормальным.

— Он говорил вам о том, что это вещество, — Луговская кивнула в сторону видневшихся за стеклом образцов, — разумно? Что оно намеренно уничтожает на планете все формы жизни? Вернее, что не даёт им возникнуть, истребляя на корню.

— Да, у Руслана есть такая теория. Ну, и что? Мы ничего не знаем про искры, так что никакую вероятность исключать нельзя.

— Он мне сказал сегодня, что Свен считал так же.

— Свен мог быть прав.

— Он тронулся умом.

— И что? Это не значит, что он ошибался. Просто… Его теории приобрели форму одержимости.

— С Русланом происходит то же самое.

— Марина, я уверен, что ты преувеличиваешь. Но в любом случае, мы присмотрим за Русланом. На всякий случай.

Луговская встала. Вид у неё был недовольный.

— Его нужно изолировать, — сказала она негромко. — Пока не повторилось несчастье.

— Не выдумывай, — Щербин ободряюще улыбнулся. — Сумасшествие не заразно.

— Хорошо бы, — покачав головой, врач вышла из лаборатории.

Микробиолог повернулся к стеклу, за которым находились закреплённые в тонких металлических держателях образцы, окружённые радужным сиянием. Но взор учёного обратился не к ним. Щербин смотрел поверх камней — туда, где в багровом сиянии дрожала над горами радуга. Она звала его к себе, притягивала, обещая раскрыть главную тайну, занимавшую микробиолога. Возможно, Свен отправился на перевал не потому, что свихнулся, а совсем по иной причине…

Конечно, на первый взгляд это кажется полным бредом, но что, если геолог понял: существует лишь один способ узнать, что такое искры — позволить им войти в себя?!

Щербин усмехнулся. Придёт же в голову… Нет, надо не позволять нелепым мыслям бродить в своей голове. У него есть дело, настоящее исследование, и для этого необходимо сохранять трезвый взгляд на вещи. Микробиолог положил руки на пульт и набрал команду для манипуляторов, уже предвидя, что и этот эксперимент не даст ничего.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Что он там делает?! — проговорил Рудер, прильнув к стеклу, разделявшему лабораторию.

— Наверное, устанавливает новые образцы, — с сомнением ответила Луговская.

Врач и химик прибежали по зову лаборанта. Сам Руслан отправился надевать скафандр, чтобы выйти с базы.

— Не похоже, — сказал Рудер. — Сколько он уже там?

Луговская взглянула на свои часы.

— Если верить Руслану, то не менее полутора часов. Наверное, даже больше.

— Значит, он уже получил критическую дозу облучения. Его надо срочно вытаскивать.

Рудер снова попытался связаться с микробиологом, но тот не отвечал. Похоже, он попросту отключил шлемофон.

— Как думаешь, Руслан справится? — спросила Луговская.

— Я пойду с ним, — решил химик. — Жди здесь. Если что… В общем, сориентируешься.

Врач кивнула, хотя не представляла ни что может случиться, ни что предпринимать в экстренной ситуации.

Рудер вышел.

Через несколько минут по ту сторону стекла показался человек в скафандре. Судя по нашивке, это был Руслан — значит, он успел одеться и выйти с базы раньше, чем в наружный шлюз пришел химик.

Лаборант направился к Щербину, ничего не говоря. Тот не видел его, потому что стоял лицом к стеклу. В руках у него был один из образцов, вынутый из держателей и сияющий, как горшок Лепрекона. Тонированное забрало микробиолог поднял ещё сорок минуг назад, так что Луговская видела его лицо, отрешённое выражение которого наводило на мысль, что руководитель группы не в себе.

— Руслан, осторожнее! — сказала врач в микрофон. — Постарайся, чтобы он тебя до последнего не заметил.

— Хорошо, — ответил лаборант. Он старался держаться за спиной Щербина. — Что мне сделать?

— Отбери у него образец, — сказала Луговская. — Мне не нравится, что он смотрит на него так долго.

Когда лаборанта и микробиолога разделяли метра полтора, Щербин вдруг повернул голову и уставился вниз, затем резко обернулся, одновременно отступив к стеклу.

— Он увидел твою тень! — сообразила Луговская. — Отбери камень!

— Ладно.

Руслан бросился на Щербина с предельной скоростью, которую позволял развить массивный скафандр, но её оказалось явно недостаточно: микробиолог успел среагировать.

Оружие оказалось в руке Щербина на секунду раньше, чем лаборант добрался до него. Коротко полыхнуло, и Руслана отбросило назад — словно он ударился о резиновую стену.

Луговская закричала.

— Что происходит?! — раздавшийся в динамике голос принадлежал Рудеру. — Я уже иду.

— Он убил Руслана!

— Что?!

— Застрелил его!

Тем временем Щербин подошел к распростертому на полу лаборанту и склонился над ним. Микробиолог протянул руку к шлему Руслана и нажал поочередно две кнопки с правой стороны. Тонированное забрало и стекло тотчас поднялись, открыв лицо лаборанта смертоносному излучению Нереиды.

— Возвращайся! — сказала Луговская, не отрывая глаз оттого, что происходило за стеклом. — Он и тебя убьет!

— Ну, уж нет! — прорычал Рудер. По прерывистому дыханию стало ясно, что химик бежит. — Я сам его прикончу!

Щербин тем временем положил камень на лицо лаборанта. В динамике щёлкнуло, и врач услышала его на удивление спокойный голос:

— Сейчас ты всё поймёшь. В последние минуты своей жизни.

Слова звучали так, будто их произносила машина.

Руслан оказался ещё жив — динамики наполнились его хрипом, почти сразу перешедшим в пронзительный вопль.

— Я всё записываю камерой скафандра, — сказал Щербин. — Марина, ты слышишь?

Луговская не ответила. То, что происходило снаружи, было слишком ужасно! Она не могла заставить себя говорить с этим человеком, превратившимся в чудовище.

Вещество, какой бы природой оно не обладало, действовало на тех, кто долго имел с ним дело. Возможно, опасность была даже не в нём, а в сиянии, которое оно продуцировало. Свен, Руслан, Щербин — все они смотрели на него слишком подолгу в последнее время. Иногда врач и сама ощущала смутное беспокойство, если задерживалась взглядом на окне, за которым виднелся абрис гор. Будто нечто медленно вползало в её сознание…

В лаборатории появился Рудер с пистолетом в руке.

Щербин заметил его сразу, но выстрелить не успел: химик опередил спятившего учёного. Его оружие вспыхнуло, микробиолог отлетел от Руслана и ударился о стену. Он сполз по ней и замер, похожий на бесформенный серебристый мешок. На плече скафандра зияла чёрная дыра, источавшая прозрачный дымок.

Рудер подбежал к Руслану и сбросил с его лица камень.

— Чёрт! — прошипел он в отчаянии.

— Мёртв? — спросила Луговская, предвидя ответ.

— Остекленел!

— А что с Щербиным?

— Сейчас посмотрю.

— Только осторожно.

— У него нет оружия.

Действительно, пистолет лежал на полу, и дотянуться до него микробиолог не сумел бы, даже если б оказался всего лишь ранен.

Рудер подошёл к Щербину и проверил жизненные показатели.

— Мёртв! — объявил он. — Странно, рана в плече не смертельная, вроде…

— Подними забрало, — посоветовала Луговская.

Химик нажал две кнопки на шлеме Щербина.

— Остекленел, — сказал он удивлённо.

— Это из-за дыры в скафандре, — сообразила врач. — Вещество попало внутрь через неё. В лаборатории его полно — после всех-то экспериментов.

Рудер встал.

— Надо перенести их на базу, — сказал он. — Один я не справлюсь.

— У нас есть погрузчик.

— Да, придётся его задействовать.

— Я тебе помогу. Подожди меня.

— Хорошо. Сколько у нас времени?

Луговская взглянула на часы.

— Думаю, успеем.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Луговская проснулась из-за того, что услышала глухие удары. Поначалу они появились во сне и нарушили его мирное течение, затем зазвучали явственнее, но врач всё ещё думала, что грезит — пока не слетели остатки сна, и в мёртвой тишине не стало ясно, что гулкие удары доносятся откуда-то с территории базы.

Луговская лежала около двух минут, понимая, что должна встать и выяснить, что происходит. Осознавая, что рано или поздно ей придётся это сделать. И всё же оттягивая момент.

На базе остались только она и химик. Остальные были мертвы, и их останки хранились в герметичных контейнерах на складе. Значит, стучал Рудер. Но зачем?

Врач откинула одеяло и спустила ноги на пол. Нашарила тапочки. Встала и сделала несколько шагов по направлению к двери, потом вернулась и накинула халат. Подумав несколько секунд, достала из кобуры пистолет.

БУМ-М-М…

Луговская вышла из своего отсека в тёмный коридор. Нащупала рукой выключатель. На потолке вспыхнули тусклые лампочки, дававшие мало света — электричество по ночам переводилось в режим строгой экономии. Врач двинулась по коридору, пытаясь на слух определить, откуда доносятся удары.

БУМ-М-М…

Интересно, слышит ли их Рудер. Конечно, если они не его рук дело…

Со стороны комнаты охраны раздался странный звук. Луговская остановилась, сжав рукоять пистолета. Может, прежде всего зайти в отсек Рудера и разбудить его? Но комната химика располагалась с другой стороны базы, и идти до неё было дольше, чем до комнаты охраны. Странный звук повторился…

Врач колебалась меньше минугы. Держа оружие перед собой, она двинулась к комнате охраны.

Дверь в отсек была приоткрыта. Внутри горел тусклый свет.

Луговская чувствовала, как вдоль позвоночника стекает холодный пот. Ей казалось, что её учащённое дыхание должно быть слышно за километр, и она старались дышать тише, но не получалось.

Дёрнув дверь на себя, она замерла на пороге, целясь в спинку кресла, стоявшего перед пультом управления.

Человек, сидевший в нём, развернулся, и Луговская с облегчением выдохнула: это был Рудер!

— Ты чего?! — нахмурился химик.

Врач опустила пистолет и вошла в отсек.

— Слышишь удары? — спросила она.

— Естественно. Поэтому я здесь. Хочу посмотреть, что там происходит.

— Где именно?

— На складе.

— Так это оттуда?

— Ясное дело.

— Ну, и? — Луговская подошла к мониторам, положила пистолет на стол и опёрлась обеими руками, глядя на изображение, транслируемое камерами. — Кто это?

— Хороший вопрос, — Рудер нажал увеличение, и экран заполнило лицо Щербина.

— Семён Михайлович? — врач не знала, что и думать. — Так он жив?

— Как сказать…

— Что ты имеешь в виду?

— Судя по всему, в течение последнего получаса он долбил стену склада молотком для образцов. И продолжает своё занятие с завидным упорством.

Лицо микробиолога ничего не выражало, кроме упрямой сосредоточенности.

— Похоже, он пытается выбраться, — заметил Рудер.

— А почему не введёт код и не откроет дверь?

— Хороший вопрос. Правильный.

Луговская бросила на химика непонимающий взгляд.

— Подумай, Марина. Почему человек, знающий, как выйти в дверь, этого не делает?

Врач медленно кивнула.

— Потому что это не он?

— Именно. Щербин умер, когда вещество вступило в контакт с его телом. Собственно, сначала он спятил, как Свен, а потом остекленел. Кстати, тоже, как Свен.

— Но Свен потом не ожил, — возразила Луговская, глядя на то, как её руководитель проделывает в стене дыру.

— Потому что мы его разбили.

— Руслан тоже не ожил. Вон его контейнер, — Луговская протянула руку и показала на экране. — Закрытый.

— Да, Руслан остался там, где мы его оставили, — согласился с очевидным Рудер. — Но ты ж сама видишь: Щербин ожил и ломится к нам.

— Но почему?

— Похоже, Свен был прав. Это вещество живое. Может быть, не органическое, но в любом случае разумное. И оно действительно не терпит на планете другой жизни.

— То есть… Семён Михайлович хочет нас убить?

— Ну, вряд ли он сюда ломится, чтобы пожелать нам спокойной ночи. Думаю, вещество… решило, что так достанет нас быстрее. В смысле — здесь, на базе.

Луговская взяла со стола пистолет.

— Если ты прав… — проговорила она, — а мне кажется, что так и есть… Мы должны его остановить.

— Само собой. Вот только меня кое-что смущает.

— Выкладывай.

Рудер почесал щёку, бросил на врача неуверенный взгляд.

— Ну! — поторопила Луговская. — Не тяни. Он не будет долбить эту стену вечно.

— На складе нет излучения Гипериона. А вещество управляет телом нашего товарища. Более того, оно снова стало гибким.

— Остекленения нет, а контроль вещества сохраняется… — понимающе пробормотала Луговская. — Значит, чёртовы искры активны не только на свету Гипериона, как мы считали?

— Во всяком случае, если находятся в человеческом теле.

— Мы можем заразиться при контакте с Щербиным?

— Вот об этом я и думаю. Что скажешь? Ты же врач.

— Я лечу земные болезни. Да и это вещество не похоже на вирус.

— Но может действовать так же?

— Вирусы не превращают инфицированного в…

— Зомби? — подсказал Рудер.

— Вроде того.

— Я вот думаю: не оживёт ли таким же образом и Руслан?

— Вряд ли.

— Почему?

— Он был смертельно ранен, когда вещество проникло в него. А Щербин нет.

— Наверное, ты прав.

На мониторе было видно, как рухнула стена, и Щербин полез в пролом.

Химик встал и достал из кобуры пистолет.

— Всё, пора! — он взглянул на Луговскую. — Только без сантиментов, ладно?

— Постараюсь, — врач взяла оружие со стола. — Идём?

— Нет, пойду я, а ты останешься здесь и будешь говорить мне, где Щербин.

— Но…

— Я не хочу плутать по базе, пока он не шарахнет нас молотком. Или пальнёт из пистолета. А он вполне может найти оружие, прежде чем мы его встретим.

— По-моему, он идёт сюда, — проговорила Луговкая, глядя на экран.

— Вот и следи за ним, — Рудер надел портативный передатчик, поправил микрофон и вышел в коридор.

Врач включила общую связь.

— Слышишь меня? — спросила она негромко.

— Вполне отчётливо. А ты меня?

— Да. Щербин движется тебе навстречу. У него молоток.

— У меня пистолет. Думаю, я пока в выигрыше.

— Притормози, а то вы столкнётесь. Дай ему выйти на тебя.

— Я остановлюсь в начале этого коридора и буду его ждать. Когда он появится, успею сделать пару выстрелов.

— Хорошо. Он сейчас… Погоди!

— Что такое?!

— Он свернул!

— Куда?

— К щитовой. Господи, он пошёл туда! Догони его, скорее! — Луговская сжала рукоять пистолета, готовая сама сорваться с места.

Она видела, как Рудер помчался по коридору: химик понял, чего опасается врач! Если Щербин доберётся до щитовой, то обесточит базу. Всё погрузится во тьму!

Луговская, не видя больше смысла оставаться в комнате охраны, выскочила в коридор и побежала что было сил. Вот один поворот, другой, третий. Осталось метров двадцать… Наверное, скоро она увидит впереди Рудера. Только бы успеть!

Лампочки на потолке мигнули и загудели. У Луговской внутри всё оборвалось. Она стиснула зубы, чтобы не закричать от надвигавшегося страха.

Свет погас. В одну секунду всю базу поглотила тьма.

— Бэн? — проговорила, остановившись, Луговская. Надо связаться с Рудером — вдвоём им будет легче справиться с Щербиным. Никто не ответил. — Бэн? — повторила она.

И только тут поняла, что забыла вставить в ухо передатчик.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Ясон» опустился на забетонированную площадку в полусотне метров от базы, издалека сильно смахивавшей на зарывшуюся в землю гигантскую черепаху.

— Мы на месте, встречайте, — проговорила Двоякова, глядя на экран.

— Дайте нам пять минут, — отозвался руководитель группы, которую предстояло сменить учёным, прибывшим на «Ясоне». — Мои коллеги одеваются.

— Вы пропустили несколько сеансов связи, — сказала Двоякова, давая знак своему помощнику включить охладители. — Что-нибудь случилось?

— Была небольшая поломка аппаратуры, — ответил Щербин. — Но теперь всё в порядке. Как долетели?

— Отлично.

К монитору протиснулся Вуденич, руководитель новой группы.

— Коллега, приветствую! — заговорил он, торопясь, пока Двоякова не попросила его из кабины. — Нашли на этой планете что-нибудь новое?

Щербин улыбнулся с явным сожалением.

— Увы, коллега. Ровным счётом ничего. Но, возможно, вам повезёт больше, — он на секунду отвлёкся, слушая кого-то, говорившего с ним по внутренней связи. — Мои коллеги выходят вас встречать.

— Мы открываем люк, — ответила, подвинув плечом Вуденича, Двоякова.

— Спасибо, — Щербин встал. — У нас всё готово к вашему прибытию. Уверен, вы не будете… — он мимолётно улыбнулся, — разочарованы. Добро пожаловать на Нереиду.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Я хотел написать кое-что другое. О космических монстрах, паразитирующих на землянах. Но вовремя вспомнил, что нет страшнее монстра, чем сам человек. И нет страшнее монстра из людей, чем обиженная женщина. Даже в космосе».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Перестань!

Динамики трещали по-женски высоким голосом.

— Я умоляю тебя!

Умоляет он. Вика улыбнулась и щелкнула последним тумблером, отключающим связь с Землей. Все будет хорошо.

— Вика!

— Капитан Ершов, будьте добры обратиться по уставу к старшему по званию, — произнесла Вика и улыбнулась еще шире.

— Твою мать, Вика! Это не шутки!

Да какие уж тут могут быть шутки. Все очень серьезно.

— Капитан Ершов, — сурово начала Виктория.

— Товарищ подполковник, — хрипы динамика раздражали, не так сильно, как голос Ершова, но Виктория решила закончить игру. — Вика, что ты задумала?

— Что я задумала? Хорошо, я расскажу тебе, что я задумала.

Вика села в кресло командира корабля и пригнулась к микрофону на панели.

— Я отключу подачу кислорода.

Вика не думала, что будет так легко сказать это.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Михаил не верил своим ушам. С момента, когда командир корабля отказалась открывать шлюзовую камеру, он не верил своим ушам. Сначала он даже думал, что это проблемы со связью. Он, будучи бортовым механиком, не находил времени заменить динамики. Но разве может сломанный динамик вместо ожидаемого «да» воспроизводить «нет»? Вместо «спасибо за проделанную работу» — «я отключу подачу кислорода»? Динамик здесь ни причем. Он не исправил даже ручное открытие шлюзовой камеры. Теперь только с пульта управления, и с согласия командира. Черт!

— Если бы ты занимался своими прямыми обязанностями, сейчас сподручней было бы, правда? — будто прочитав его мысли, язвительно сказала Виктория.

— Послушай, я не знаю, что тебе там наговорила Алекс… — быстро начал Михаил, будто каждое слово могло стать последним. Будто? Так ведь и есть на самом деле. Она убьет его.

— Oh, come on! Не finished a minute…^[1] передразнила американку Вика.

А может, это динамики так искажают?

— Ты скорострел, дорогой? Хотя что я спрашиваю? Ты скорострел, дорогой.

— Послушай, Вика, у нас с ней ничего не было, — проговорил Ершов, сообразив, что супругу разозлило отнюдь не длительность полового акта с их коллегой.

— Конечно, не было, — усмехнулась Вика. — Алекс так и сказала. За минуту вообще трудно что-то понять.

Позабыв о коварной мести супруги, Михаил разозлился. Разозлился на нее, будто он на кухне московской квартиры затеял спор, а не тут, болтаясь в открытом космосе на семиметровой «пуповине». Тварь! Только дай мне попасть внутрь! Она бесила его. И причина здесь не в том, что она узнала об его отношениях с Алекс Морган. Причина в том, что эта тварь унижала его. Могла ли Алекс так сказать о нем? Не исключено. Виктория могла перетянуть на свою сторону кого угодно. Она легко делала из бывших врагов союзников. Может они сейчас лучшие подруги, и вместе задумали его наказать. До перекрытия кислорода дело не дойдет, конечно же, но унижать они его не перестанут даже, когда впустят в корабль. Он даже представил, как блондинка Алекс и брюнетка Вика, отключив микрофоны, смеются над скорострелом, болтающимся за бортом в мертвом космосе.

— Прежде чем ты отключишься, я хочу, чтоб ты знал, — услышал он насмешливый голос жены. Издевательство теперь он не списывал на испорченные динамики. Над ним действительно смеялись. И пусть он слышал голос только Вики…

Стоп! А что, если Алекс не разделяет этого веселья? Тогда у него есть шанс… Он ужаснулся. Ища выход, он невольно поверил, что обсуждением его сексуальных «подвигов» сегодняшняя прогулка не закончится. Он судорожно соображал, как дать об этом знать на Землю. Связь в скафандре была только с кабиной командира. Оставался только этот призрачный шанс — убедить Алекс перейти на его сторону. Ее проще. Вику — не сможет, потому как обиженная женщина готова на крайние меры. Почему-то ему даже показалось, что Вику не пугает ответственность. Ни уголовная, ни… Черт! Ее сейчас ничего не пугает. В отличие от Михаила.

Я ОТКЛЮЧУ ПОДАЧУ КИСЛОРОДА.

— Alex, please! Я не знаю, на что она тебя подбивает, но я тебя прошу… Я тебя умоляю, не слушай ее.

Михаил говорил очень быстро, ему уже не хватало воздуха. Он начал задыхаться.

— Перестань! Включи! Мне нечем дышать!

— Перестань ныть, истеричка, — гаркнули динамики. — Ты бы меньше кудахтал — поберег воздух. Алекс, плиз! — передразнила его Виктория. — Алекс — умная баба, зачем ей ты, ничтожество?

Теперь он услышал сквозь хрипящий фон смех. Они заодно — эта фатальная мысль пронзила его молнией.

— У тебя будет 90 секунд, истеричка, — продолжила Вика. — Целых 90 секунд! Ты за это время мог бы с кем-нибудь перепихнуться, а крольчонок Мишка? Если ускорился бы, то и два раза.

Снова смех.

«Они меня убьют, весело посмеиваясь», — подумал Миша и глубоко вдохнул.

Пока она говорит, у него есть шанс выжить. Он еще раз хотел призвать любовницу к здравомыслию, но испугался, что тем самым выведет из себя обманутую супругу. Тем более, что он не мог подобрать подходящих слов. «Ты лучшая» — и он покойник; «Я уйду к тебе» — и смерть неминуема. Любое слово неизбежно вело к смерти, да и молчание тоже.

— Вика, пожалуйста, — выдавил из себя Михаил и еще раз попробовал открыть люк вручную.

— Итак, 90 секунд, — проигнорировав его мольбы, холодно произнесла Виктория. — В сознании ты будешь всего секунд 14, но они станут для тебя незабываемыми.

Он мысленно зацепился за спасительное, как ему показалось, слово «незабываемыми». Не забыть, помнить, вспоминать — на это способен человек, если только продолжает жить.

— Милый…

Еще один добрый знак!

— …надеюсь, тебе не надо говорить, что как только тебе перестанет хватать воздуха, не нужно задерживать дыхание? Это каждый школьник знает…

— Прекрати! Ты не сделаешь этого!

— Да, все эти 14 секунд из тебя будет выходить кислород. Ты не противься…

Снова смех. Как назло, именно смех динамики передавали без искажений.

— …да ты и не сможешь. Ты обосрешься. Все 14 секунд… Все последние 14 секунд жизни ты проведешь в обосранных штанах.

Он ждал смеха, но его не последовало. Это значило, что там, в кабине командира, задумались. Обе заговорщицы задумались о серьезности своих намерений, об ответственности. Миша решил воспользоваться паузой и закричал:

— Ты не должна! Это убийство!

— Эксперимент, — холодный голос командира корабля выбил из него надежду на спасение.

Миша даже подумал, что ему послышалось. Либо динамики исковеркали слова.

— Что? Что ты сказала?

— Это будет эксперимент.

— Что ты несешь?! Я человек!

— Эксперименты до этого проводили только над животными. — Вика продолжала свою речь, будто наговаривала на диктофон, отчего вера в серьезность ее намерений только росла. — Ты будешь первым. — Пауза. — Собак удавалось реанимировать после двух минут нахождения без воздуха, шимпанзе — после четырех. С людьми оставалось только предполагать. Ученые предположили — 90 секунд. Ну, ты не волнуйся. Ты же кобель, а это значит, что у тебя даже будет запас в 30 секунд.

— Тебя посадят… — едва разлепил губы Михаил. — Вас посадят обеих!

Смех из динамиков разрушил и это предположение. Даже если посадят их и еще несколько человек из центра управления полетами, ему будет наплевать, если, конечно, он не шимпанзе.

— Твари! — закричал он и забарабанил по корпусу корабля. — Алекс! Останови ее! Останови! Вика! Дай мне поговорить с Алекс! Я хочу услышать ее… Вика!

Хрипящий динамик перебил его.

— Я не могу ей приказывать… по личным вопросам. Тем более она сейчас занята.

— Чем, твою мать, она может заниматься?! — закричал Михаил, даже не задумываясь о глупости поставленного вопроса.

— Учится вязать. Вязание, знаешь ли, успокаивает.

Ответ поверг его в ступор, но ненадолго. Он вспомнил об увлечении жены — вязании, именно тогда, когда там, на Земле он шел на свидание с Алекс, Вика брала свои сраные спицы и выстукивала ими, перекидывая петли. Наверное, она уже тогда свихнулась. Да что за бред? Не каждый вяжущий шарф — сумасшедший, да и к тому же ее бы не допустили к полету. Она не сумасшедшая, — тонкой спицей кольнула мысль… Она убьет его с улыбкой на лице, показывая Алекс, как перекинуть очередную петлю. Вязание шарфика с перерывом на убийство. Она не может быть сумасшедшей. Хотя… Невозможное случается. Они даже не должны были попасть втроем в один экипаж.

— 90 секунд, но к 14 секунде… Ну, ты помнишь. Время пошло…

Недостаток Миша воздуха почувствовал сразу же после слов жены. Он мысленно пытался подсчитать, на какое время ему хватит воздуха. 7 метров фала плюс метров 5 до резервуара внутри корабля… Дернул люк. Даже если бы ручное управление было исправно, в корабль он бы не попал. В лучшем случае они бы оставили его на эти злополучные 90 секунд в атмосферном шлюзе. Голова плохо соображала. Он едва рефлекторно не задержал дыхание, когда понял, что следующий вдох станет последним.

ВРЕМЯ ПОШЛО.

Михаил расслабился, давая кислороду выйти из организма. Содержимое кишечника полилось по ногам. Перед тем как все померкло, Михаил понял, что никто его не затащит в корабль ни через 90 секунд, ни через четыре минуты.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Виктория посмотрела в бортовые камеры. Скафандр, привязанный к кораблю фалом, проплыл мимо шлюза. Ударился о борт и поплыл прочь. Но фал, укрепленный тросом, не хотел отпускать. Мертвец, облачённый в скафандр, словно цепной пес, не отходил далеко от своей конуры.

Фактически он еще не мертвец. У Вики было еще около сорока секунд, чтобы вернуть его к жизни, но она не хотела принимать решение в одиночку. Как командир корабля Виктория была всесильна, но как женщина, как жена… Как обманутая жена… Они спали с ним вдвоем и решать его судьбу будут вдвоем.

Вика отстегнулась, оттолкнулась и подплыла к креслу Алекс. Взяла ее за руку и развернула к себе лицом.

— Как думаешь, с него достаточно?

ВЯЗАНИЕ УСПОКАИВАЕТ.

— Почему ты молчишь? Вот только не начинай… Тебе жалко его? Ну что, пусть болтается скорострел?

Спицы перекрестились и стукнулись друг о друга; Алекс едва заметно кивнула.

— Вот и здорово.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Виктория толкнулась, собираясь вернуться в кресло командира, но остановилась, будто что-то вспомнила.

— Я спицы возьму? С тебя уже, наверно, хватит, да и зрение надо беречь.

Она вынула спицы из глазниц Алекс, кровавые кляксы поднялись над головой мертвого астронавта, разделились на несколько мелких и растворились багровым маревом в воздухе.

Виктория пристегнулась в кресле, вытащила нитку из специального контейнера и принялась вязать. Потом нужно будет попробовать восстановить связь с Землей.

Прожужжал таймер, оповещая о завершении 90 секунд. Виктория подняла голову, посмотрела на дисплей — скафандр перевернулся, будто сменил позу на более удобную. Вика улыбнулась своим мыслям и снова взялась за вязание.

Вязание успокаивает.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Я хотел написать добрую и светлую притчу о семейных ценностях, верности, любви и умении прощать любимых, что бы ни произошло, какие бы препятствия ни вставали на пути… Но в итоге получилось вот это».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сказать, что Степан Семёныч Кощеев ох*ел, — это не сказать ничего. Он вышел из кабинета венеролога в сопровождении врача, бормочущего что-то про пенициллин и антибиотики. Жена тут же нависла над Степаном Семёнычем, и голос ее, полный злого триумфа и презрения, эхом покатился по коридору:

— Что, нагулял-таки, кобелина?! — она зацокала языком. — Ах ты, дрянь такая! Все тебе мало, да? Мало ты хламидий хватал? Теперь сифилисом решил обзавестись?

Кощеев молчал и, чувствуя на себе взгляды всех пациентов в очереди, лишь виновато шевелил усами, утирал платком лысину, да поправлял сбившуюся на толстом животе рубашку. Зинаида вещала, как советский диктор, — торжественно и громогласно, но он уже не слушал ее. В голове билась всего одна мысль: «От кого?»

Дома он принял таблетки. Жена поставила укол в ягодицу. Степан Семёныч, глядя в ее черные злые глаза, мог поспорить — Зинаида специально попала в нерв. Подволакивая ногу, он поковылял в гостиную, где его ждала раскладушка у окна. Зинаида осталась на перине в спальне одна, демонстрируя всю глубину своего презрения и ненависти. Кощеев услышал, как щелкнул замок — жена заперлась изнутри.

— Больно надо! — процедил он сквозь зубы.

Перед сном долго и вдумчиво рассматривал выскочивший на члене шанкр. Бледный, с рубцеватыми краями, он был размером с фасолину. Чем дольше Степан Семёныч глядел на него, тем больше наливался злостью. На ту из любовниц, что заразила его; на врача, который, курва, не согласился подыграть перед женой; на саму жену. Зинаиду Степан Семёныч вообще винил в первую очередь — не будь она такой холодной и неприступной сукой, глядишь, и не побежал бы искать он девок на стороне. Жалуясь на жену друзьям, Кощеев всегда язвил, что Зинаида сосет у него только деньги, а вовсе не то, что следовало бы. Вот тебе, Зинка, и итог. Сама виновата.

Он долго не мог уснуть, зябко ворочался под тонким колючим одеялом и чувствовал нарастающий зуд в шанкре. Потом все-таки забылся коротким рваным сном. Снилось ему, будто пах облепили жирные зеленые мухи и копошатся там, щекоча его маленькими суетливыми лапками. Наутро он обнаружил в паху и на бедрах еще с десяток крупных и бледных шанкров. О таком врач не предупреждал, и Степан Семёныч почувствовал, как его нутро сжала холодная лапа страха.

Жена, завидев его на кухне, лишь плюнула в сторону и швырнула на стол тарелку с холодным омлетом.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Работа не задалась. Степан Семёныч сидел у себя в кабинете, докуривая очередную сигарету. Рядом чадила переполненная пепельница, и стояла початая бутылка дагестанского коньяка. Язвы зудели нестерпимо. Матерясь сквозь зубы, он набирал одну любовницу за другой. Все божились, что чисты, что у врачей на учете, что анализы сдают каждые полгода. И неизменно добавляли в конце, чтобы «папулик» и не думал звонить, пока не вылечится.

С каждым звонком и глотком коньяка сердце колотило все сильнее. Кощеев покрылся жарким липким потом, и к зуду прибавилось противное пощипывание. Он поминутно тер и почесывал пах. Оставался последний вариант — Лизавета. Она и любовницей не была — обычная индивидуалка, каких миллион. Степан Семёныч нашел ее на одном из многочисленных сайтов досуга. Пролистал бы мимо, да глаз зацепился за таинственное заморское слово «римминг», включенное в список услуг. В тот же день он ее и навестил. Шанкр выскочил через неделю. Рановато для сифилиса, но кто знает. Так-то шанкры и зудеть не должны.

Номера Лизаветы не сохранилось, и Кощеев полез на сайт. Когда он листал очередную страницу в поисках анкеты, в дверь прошмыгнул его заместитель, Геращенко. Худой и желтый от курева, он ехидно улыбнулся и заговорщицки подмигнул Степану Семёнычу:

— Тут поговаривают, у кого-то с конца закапало, а, Стёпка? Что ж ты так неаккуратно, презервативы-то вроде изобрели давно…

Степан Семёныч замер. Ладони покрылись потом, горло стянул тугой обруч. Он сипло выдавил:

— Кто говорит?

Геращенко осекся, улыбка сползла с желтого лица.

— Да так, болтали в курилке. Ты же знаешь, коллектив маленький, сплетни быстро разлетаются. Я вот тут документы на подпись принес.

Тараторя об отчетах и накладных, Геращенко воровато отводил глаза в сторону, а Степан Семёныч сверлил его ненавидящим взглядом. Никто не мог знать. Ни одна сволочь не могла быть в курсе — только сам Кощеев и Зинаида.

Геращенко извивался ужом, гнул спину и раскладывал на столе перед начальником ведомости:

— Вот тут подпись — добро на транш, а тут вот мы договор заключаем со строителями на ремонт склада, а вот здесь…

— А ну пошел на хрен отсюда! — рявкнул побагровевший Степан Семёныч и рванул ворот рубашки. В угол полетела оторванная пуговица.

Желтое лицо Геращенко приобрело голубовато-бледный оттенок:

— Ты чего, Степа? Чего орешь-то сразу? Ну, пошутил неудачно…

Но Кощеев не слышал его. В голове молотом бил кровоток, глаза налились красным, наэлектризованные усы встопорщились. Рокочущим голосом он орал:

— На хрен, я сказал! Вон! Закапало, бля! Расслабились, суки! Из жопы у вас у всех закапает! Еще раз в курилке увижу кого — уволю к ядреной матери!

Он кричал, пока не закололо сердце. Кричал даже после того, как Геращенко закрыл за собой дверь кабинета, оставив начальника наедине с зудящими шанкрами и фотографиями проституток.

В анкете Лизаветы он нашел номер телефона, но трубку никто не взял. Степан Семёныч опрокинул бокал коньяка, не чувствуя вкуса, и застучал по клавиатуре, застрочил гневный отзыв. Угрюмо осмотрел написанное, поправил «подхватил сифон» на «заразился сифилисом» и едва удержался, чтобы не зарядить кулаком в экран, с которого похотливым взглядом манила клиентов темноволосая девушка со смуглой после солярия кожей.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На следующий день, проснувшись, Степан Семёныч обнаружил, что экспансия шанкров распространилась на живот. Свежие язвы пучились бледными кратерами с розоватыми краями, а старые еще ночью полопались и вяло сочились сукровицей вперемешку с гноем. За ночь сукровица схватилась коркой, и Кощеев ревел медведем, отдирая присохшие к язвам трусы и майку.

Зинаида лучилась праведным торжеством. Повела носом, завидев мужа на кухне, и сказала:

— Гнильем смердит. Символично, учитывая, что ты — гниль и есть.

Перепуганный таким быстрым течением болезни, Степан Семёныч вмиг передумал делиться с ней своей бедой. Нахмурился, усмехнулся в усы и небрежным движением руки отправил в угол кухни тарелку с омлетом, украшенным смачным плевком.

— На работе пожру, — бросил он, уходя.

Но на работу не поехал. Проворачивая руль скользкими от пота ладонями, Степан Семёныч направил машину к больнице. Дважды объехал парковку, ища свободный пятак в плотных рядах детищ российского автопрома, после чего поставил «лексус» на место для инвалидов.

Сонная тетка в окошке регистратуры выдала ему талон к венерологу и смерила брезгливым взглядом. Степан Семёныч стоял у кабинета, оглядывая очередь. Он чувствовал, как поутихшая ярость вновь разгорается внутри — перед ним стояла молодая пара, мило щебечущая о своих молодых делах; на скамейке, глядя в пол, сидел угрюмого вида мужик, от которого тянуло перегаром; а у самой двери, кидая на нее выжидающие взгляды, обосновалась стайка старух. Именно старухи, укоризненно зыркающие на остальных людей в очереди и шепотом перемывающие им кости, вызывали у Кощеева наибольшее раздражение. «Вас-то кто вообще еб*т?» — подумал он и, тяжело вздохнув, полез в телефон проверять свой отзыв на сайте досуга. Под ним красовались сочувственные комментарии в духе «вот ты олень», «водкой си-фак вылечить можно» и «ахахахах гондоны купил бы хоть». Сама Лизавета не удостоила его гневную тираду ответом, но и удалять дискредитирующее сообщение не стала. Странно.

Степан Семёныч смиренно стоял в очереди, когда к кабинету вальяжной походкой, перебивая запахом одеколона амбре медикаментов, приблизился крепкий молодой парень в спортивном костюме. Голова на толстой бычьей шее сделала полуоборот, обозревая больных, и парень прогудел блатноватым басом:

— Это, уважаемые, у меня тут талон был, короче, на двенадцать. Я задержался, так что заскочу сейчас по-быстрому. Никто не против? — в последнем предложении сквозили угрожающие нотки.

В ожидании ответа парень вперился в молодую парочку. Субтильный мальчонка закивал, жеманно откидывая с глаз сальную челку, а его девушка тихо угукнула.

— Вот и хорошо, — резюмировал парень.

— Ни хера, — рявкнул из своего угла Кощеев. — Опоздал — становись в конец!

Парень повернулся к нему всем телом, вздернул вверх брови. На лице его отразилось удивление.

— Проблемы, дядя?

— Это у тебя проблемы, раз к венерологу пришел. Становись в конец очереди и не быкуй.

— А кто быкует-то? — парень вразвалочку направился к Степану Семёнычу. — Кто быкует? Ты чо?

Кощеев приготовился к неминуемым побоям, но твердо приказал себе ударить первым. И не таких козлов ломал. Правда давно. Лет двадцать назад.

Однако спасение пришло с совсем неожиданной стороны. На грозно приближающегося парня налетели старухи. Они облепили его со всех сторон и заквохтали, осыпая ударами сумок.

— Ишь, намылилси!

— Куда без очереди!

— Молодежь выросла!

— Мы тута с шести утра сидим!

Спортсмен отпрянул под их напором, растерянный и напуганный. Парочка вжалась в стену, мальчишка — тот так вообще слился со штукатуркой, как хамелеон. Пользуясь воцарившимся хаосом, Степан Семёныч юркнул в кабинет, откуда как раз выходил мрачный похмельный мужик.

Доктор флегматично глянул на него и уткнулся в журнал приема.

— С чем пожаловали?

— С тем же! — ответил Степан Семёныч, расстегивая брюки и задирая майку. — Сифилис что-то больно нетипичный! Клади в стационар!

Доктор также безучастно скользнул взглядом по язвам:

— Запустили, смотрю. Сколько уже?

— Три дня, как первый шанкр выскочил.

— Ну-ну, — только и ответил врач, склоняясь над журналом.

— Что «ну-ну»? Я у тебя три дня назад на приеме был! Что мне делать с этим?

— Сейчас я вам пенициллинчик выпишу, пропьете, проколете…

— Да я уже пью и колю, блядь! — взорвался Кощеев. — А оно все, — он обвел рукой живот. — Распространяется! Понимаешь?

Доктор открыл было рот, но в ту же секунду за спиной Степана Семёныча распахнулась дверь, и раздался голос спортсмена:

— Слышь ты, колобок!

Невидимая рука ухватила за шиворот и потанула в коридор. Степан Семёныч заорал, суча ногами, но силы были неравны. Парень вышвырнул его, кое-как сумевшего подтянуть трусы, и наподдал напоследок пинка. С чувством жгучего стыда Кощеев застегнул брюки, чувствуя, как течет гной из лопнувших от удара шанкров на ягодицах.

В машине он долго звонил в частные клиники, пытаясь пробиться на прием. Ближайшую запись могли назначить только через неделю.

— Да я за неделю сгнию тут нахрен! — проорал он в трубку и вышвырнул телефон в окно. После долго ползал на коленях, выискивая его в высокой траве газона. За парковку на месте для инвалидов выписали штраф.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Через несколько дней шанкры добрались до лица. Они болели от слез. Старые язвы вздулись, налились кровью. Пульсировали, будто что-то живое шевелилось в них. В трусы Степан Семёныч заглядывать побоялся. Жена вовсе перестала с ним разговаривать. Последним, что он от нее услышал, было требование не трогать ничего, не надев перчатки, и протирать за собой спиртом ободок унитаза. Кощеев не спал ночами, слушал свое тело. Чувствовал, как бугрятся шанкры, как пузырится гной под тонкой пленкой, как самопроизвольно шевелится член, будто живет самостоятельной жизнью.

Он ничего не ел уже четыре дня, но не сбросил в весе, а наоборот набрал. Живот налился, как паучье брюхо, а язвы на нем, превратившиеся в багровые каверны, переплелись между собой и будто таили смутно ощущаемые червоточины, что вели вглубь плоти.

Степан Семёныч не выдержал на шестой день, когда увидел, что его комментарий на сайте оброс уж очень длинной цепочкой насмешливых отзывов. Он накинул толстовку с капюшоном, хлопнул дверью, спустился к машине и поехал на квартиру к Лизавете.

— Убью суку, — бормотал он, лавируя в потоке. — Задушу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он долго жал кнопку звонка, но никто не открыл. Изрыгая проклятия, Степан Семёныч пнул дверь, и она распахнулась. Впереди темнел коридор, в конце которого еще одна дверь вела в комнату, где Лизавета делала ему заморский римминг.

— Ну, тварь, — процедил Кощеев и шагнул в квартиру.

Сделав несколько шагов, он не выдержал запаха. Смердело испражнениями, сырыми потрохами и гноем. Кощеева скрутил спазм, но блевать было нечем. Лишь желудочный сок обжег пищевод. Замерев, Степан Семёныч прислушался — из комнаты доносились звуки. Неприятные до оскомины, жуткие. Хриплое сдавленное дыхание. Булькающие хлопки, будто лопаются пузыри на поверхности вонючей топи. Влажное причмокивание. Борясь с отвращением и страхом, Кощеев взял себя в руки, преодолел на одном дыхании последние шаги до комнаты и распахнул дверь.

Лизавета была еще жива. Она лежала на кровати обнаженная, а под складками бугрящейся плоти виднелся распахнутый халат, давно ставший маленьким. Лизавета смотрела на гостя налитыми кровью глазами — единственным живым местом на изуродованном влажными язвами лице.

— Что… Что с тобой? — прохрипел Степан Семёныч. Он чувствовал, как но ноге побежала предательская струйка мочи.

Проститутка приоткрыла изъеденные губы, покрытые коркой запекшейся крови и гноя. Из ее раздувшегося горла раздался тонкий хриплый голосок, сдавленный и еле слышный:

— Оно… жрет… меня… — с трудом выговорила Лизавета. — Помоги…

Только в этот миг Степана Семёныча пронзило окончательное понимание того, что его ждет впереди.

Он метнулся к шкафу, начал лихорадочно рыскать по полкам, выбрасывая содержимое на пол. Выудил простыню и, кое-как усадив девушку, накинул ей на плечи.

— Сейчас, сейчас поедем в больницу — там тебе помогут, — а про себя добавил: «И мне, надеюсь».

Степан Семёныч помог ей встать. Помог пройти к лифту, придерживая за талию и чувствуя, как пульсирует и шевелится плоть под натянугой воспаленной кожей. Помог забраться в машину — для этого пришлось разложить задние сиденья и уместить Лизавету там. Она застыла, часто и коротко дыша, и все ее тело мелко содрогалось, шло рябью под тонким покровом простыни. В глазах стояли слезы, иногда срываясь на пораженную плоть крупными каплями.

Кощеев гнал, превышая все мыслимые и немыслимые правила. На хер эту поликлинику. На хер этого венеролога. Навигатор прокладывал маршрут к центру дерматологии.

— Ни хрена себе сифилис, — бормотал он, поглядывая на заднее сиденье в зеркало. — Ты где это подхватила, а?

Лизавета подняла на него глаза, напряглась, силясь ответить, захрипела и резко умолкла, едва начав говорить.

— Э! Э, ты чего! Сдохнуть тут не вздумай! — Степан Семёныч обернулся назад.

Проститутка не дышала. Взгляд ее, пустой и остекленевший, был устремлен куда-то сквозь него. Изо рта стекала на кожу сиденья струйка бурой слюны.

— Бля! — заорал Кощеев и забил ладонью по рулю, оставляя после ударов липкие влажные следы. — Аааа! Сука!

В кармане завибрировал телефон. Он вытянул его и, не глядя, поднял трубку. Рявкнул: «Алло!» — и услышал голос жены.

— Где тебя носит, Степан? — ледяным тоном спросила Зинаида.

— А твое какое дело?

— А ты на меня не ори, — источала яд жена. — Не в твоем положении орать.

— Зина… твою мать! Говори, что надо! — он резко круганул руль, выходя на встречку, чтобы обогнать еле плетущуюся маршрутку.

И в тот же миг, прежде чем жена впрыснула очередную порцию яда и желчи, Степан Семёныч услышал голос с заднего сиденья. Громкий, ясный и смешливый, он принадлежал Лизавете. Не той, что он обнаружил сегодня утром. А живой, здоровой Лизавете, которую он трахал две недели назад. Голос сказал:

— Аккуратнее рули, мудак, убьемся же.

— Алло, Степан? Это что за дела? — зашипела в трубку жена. — Ты там с бабами опять? Со шлюхами своими? Мало тебе, паскуда? Ну, ничего, так даже лучше.

— Что лучше? — недоуменно спросил Кощеев, силясь одновременно обойти очередной грузовик и заглянуть в зеркало. Она же умерла. Она не могла говорить.

— Не «что», а «чем», — самодовольно проворковала Зинаида. — Я от тебя ухожу. И готовься, Стёпочка, к проблемам. Налоговой будет очень интересно узнать о твоих реальных доходах, а наркоконтролю — о твоих коллегах-азерах. Чао!

— Стой, сука! — взревел Степан Семёныч. — Не смей, поняла? Не смей!

— Поздно! — жена гадко засмеялась. — Надо было думать, когда отросток свой совал, куда не следует. Пока-пока!

В трубке запикали короткие гудки. Кощеев взвыл от ярости, чувствуя, как приливает кровь к лицу, как от натуги лопаются язвы по всему телу, как злоба и отчаяние царапают лысый затылок колючей щеткой. Голос сзади сказал:

— Аккуратнее, Степан! За дорогой следи!

Степан Семёныч повернул перекошенное гневом лицо к трупу и взревел:

— Ты что вообще, бля*, такое?

Глаза Лизаветы были так же мертвы, однако губы ее зашевелились. До Степана Семёныча донеслось только:

— Я — то, что… — а после последовал страшный удар.

Руль рванулся навстречу. Выстрелила подушка безопасности, вышибая воздух из груди. Мир закружился. Голова Кощеева впечаталась в стекло двери. Он услышал тихий треск, и свет перед глазами погас.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сознание возвращалось болезненно, урывками. Сквозь полуприкрытые веки он видел, как рядом с ним на торпеде растеклась груда воспаленной плоти, затянутой в тонкую полопавшуюся местами кожу. Плоть шевелилась, ходила буграми, и в одном из разрывов показался тонкий змеящийся отросток. Свитый из мяса и синеватых жил, облепленный лоскутами красной пленки, он поднялся вверх, покачался, изгибаясь из стороны в сторону, и протянулся к Степану Семёнычу. Кощеев протестующе замычал, попытался сопротивляться, но голос Лизаветы, донесшийся со спины, сковал его:

— Не бойся и не дергайся. Больно не будет. У тебя переломаны ребра, и пробита голова. Будешь сопротивляться — умрем оба, не доехав до больницы.

Отросток скользнул к безвольно раскрытому рту. Степан Семёныч зажмурил глаза. Он почувствовал, как этот жгут из плоти скользнул по его языку, проник в горло и устремился вниз по пищеводу, холодными кольцами укладываясь на дне желудка. Мозг на секунду взорвался жгучей болью, будто его обхватили раскаленной проволочной сеткой, но боль моментально утихла. Язвы запульсировали, начали распухать и шириться, заполняя последние здоровые участки кожи. Кощеев чувствовал, как тонкая пленка на их поверхности грубеет, стягивается коростой, а под ними наливается кровью новая, быстро прирастающая плоть. С противным хрустом вставали на место переломанные кости, а сами места переломов покрывались шишковатыми хрящами. Как только из тела Лизаветы выскользнул хвост твари и скрылся внутри желудка, тело словно налилось силой. Сознание прояснилось. Степан Семёныч продолжал жить.

Из машины выбрался через лобовое стекло. Легковушка, в которую он влетел, дымилась грудой искореженного металла неподалеку. Из распахнутой водительской двери свисала неестественно изломанная рука. Пятна крови, масла и бензина на асфальте. Надсадные сигналы машин. Суетливые люди, бегающие от одного автомобиля к другому. И приближающиеся сирены скорой помощи и полиции.

Голос раздался в голове. Его собственный голос, едкий и бодрый:

— Слышишь, люстры поврубали. Ты — виновник аварии с тремя летальным исходами. Двое в легковушке и шлюха в твоей тачке. Можно, конечно, и в тюрьму, но я советую побегать.

И Степан Семёныч побежал прочь, расталкивая очевидцев. Ему кричали вслед. Сирены выли за самой спиной. Но шанкры, покрывшие его тело целиком, сросшиеся в новую плоть поверх старой, затвердевшие и полные циркулирующей крови, работали, как и мышцы, с каждым шагом ускоряя его бег.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он пересек несколько дворов, промчался сквозь палисадник, распугав игравших там детей, выскочил на шоссе и преодолел его в три прыжка, но косогору спустился к речушке и по берегу, пригибаясь так, чтобы не было видно с дороги, добежал до высокого моста, нависшего над протокой. В сырой тени он присел отдохнуть. Невдалеке тихо перешептывающиеся бомжи жгли костер. Голос, молчавший до этого, заговорил вновь:

— Ты, короче, на работу сейчас ломиться не вздумай. Там по-любому обыск уже идет. В лебедя скрутят — и в КПЗ. Двигай домой пока. Менты не успеют твою тачку так быстро пробить, есть время собрать сумку и сдриснуть.

Степан Семёныч задумался о своих перспективах и чуть не зарыдал в голос.

— Не ссы, Стёпа, прорвемся, — прозвучало в голове.

— Кто ты такой? — спросил Кощеев.

— Я — инопланетный космический червь с Альфа Центавры, — ответил голос. — У меня тарелка в лесополосе под Мытищами лежит.

— Что? Серьезно? — Степан Семёныч почувствовал, как подступает истерика.

— А какая разница? — удивился червь. — Давай лучше дергать отсюда, пока время есть.

У костерка поднялась с корточек темная фигура. Донеслись шаркающие шаги — человек приближался.

— Мужик, есть закурить? — вместе с сиплым голосом до Кощеева донеслась вонь мочи и немытого тела.

— Нету, — ответил он.

— А хрен ли приперся, если нету? — незатейливо прикопался люмпен.

— Втащи ему, Стёпа! — посоветовал голос. — Бей и беги!

Но Степан Семёныч лишь поднял на незнакомца усталый взгляд и сказал:

— Отвали, а? Нет сигарет.

Бомж раздосадовано пожал плечами и ударил Степана Семёныча коленом в лицо. Возле костра зашумели, раздался топот нескольких пар ног.

— Ну, началось, бля*… — протянул голос.

Кощеев пружинисто поднялся на ноги.

Когда он вышел на свет, накидывая капюшон и слизывая чужую кровь с руки, из темноты за спиной доносилось только еле слышное поскуливание. В голове раздалось:

— Да уж, у нас на Альфа Центавре такой херни нет.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Зинаида никак не ожидала увидеть его на пороге. Она стояла и разевала рот, как выброшенная на берег рыба, глядя на мужа, с ног до головы покрытого бурыми пятнами крови. Вгляделась в его лицо, превратившееся в одну сплошную гноящуюся язву, и скривилась. Степан Семёныч зыркнул на жену снизу-вверх и протиснулся между ней и дверным косяком в квартиру. Только тогда Зинаида засуетилась, забегала за его спиной, торопливо запахивая наспех накинутый халат.

— Стёпа, а ты чего так рано? Чего не на работе? — яда не слышалось, лишь испуг. — Я думала, ты позже вернешься.

— Она вообще-то думала, что ты не вернешься совсем, — вставил червь.

— Я знаю, — огрызнулся Кощеев в ответ.

— Что ты знаешь, Стёпа? — пискнула жена.

— Я не тебе.

Он пошел, было, в комнату, не заметив сперва этого звука. И заметил только потому, что звук прекратился. В душе перестала бежать вода.

Степан Семёныч обернулся к жене, и та застыла с телефоном, поднесенным к уху.

— Вызывай-вызывай, — сказал он. — К вечеру приедут.

Из душа, растираясь полотенцем, выплыл голый Геращенко. Он увидел Степана Семёныча и попятился назад. Степан Семёныч наступал на него, пока Геращенко не скрылся в ванной, а потом закрыл дверь снаружи на защелку. Повернулся к жене. Зинаида полушепотом говорила в трубку адрес. До Кощеева донеслось «убивают».

— Слышь, Стёпа, — раздалось в голове. — Ты вот меня правильно пойми сейчас. Валить надо — это да. Но нас как бы и убить могут. Ты не мог бы, как бы это покорректнее сформулировать, жену свою трахнуть напоследок? Заразишь ее мной, а я твое сознание перенесу в нее, если тебя завалят. Ну, это просто ради подстраховки.

— Как это — сознание перенесешь? — спросил Степан Семёныч.

Обладатель голоса, судя по интонации, сейчас поморщился бы:

— Бля, ну вот как я тебе объясню? Убьют — и очнешься в теле жены. Как-то так. Я тебе не нейробиолог и не физик. Жену будешь трахать или нет?

— Буду, — злорадно сказал Кощеев и направился к Зинаиде, тупо и растерянно взиравшей на говорящего с самим собой мужа.

Она закричала, когда он спустил штаны и извлек бугристый извивающийся член, похожий на то самое существо, что жило у него в желудке. Кричала, когда он со мстительной улыбкой вошел в нее. И продолжала кричать, когда Степан Семёныч суетливо собирался, закидывая вещи в сумку.

— Слушай, а может и того в ванной тоже? — с надеждой прозвучало в голове.

— Ну, нет, не дождешься.

— Тогда иди и обними его. Не спорь, дольше объяснять буду. И рубашку сними.

Когда недоумевающий Кощеев обхватил руками и прижал к себе Геращенко, его заместитель закричал погромче жены. Его кожа под руками Степана Семёныча словно расплавилась и слиплась с кожей Кощеева. С нарастающим удивлением Степан Семёныч смотрел, как его заместитель сливается с ним в одно целое, как он сам увеличивается в размерах, ассиметрично, уродливо и неестественно.

— Вот теперь зашибись, — довольно сказал космический червь, а Кощеев почувствовал, как в груди в унисон забились два сердца.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Степан, ты херней не страдай, я говорю — в лес надо валить, пока дороги не перекрыли, — в голосе дрожало волнение.

— Не ссы, мы по-быстрому, — сказал Степан Семёныч, остановив машину у входа в больницу.

Это было просто бинго. Как в лотерею выиграть. У венеролога сидел спортсмен. И врач, и пациент одновременно повернули голову ко входу, когда Кощеев выбил ее с ноги. И у обоих глупо, по-детски вытянулись лица, когда они вгляделись в его изуродованное, разбухшее лицо и голое огромное тело, покрытое розовыми лоснящимися рубцами и неоднородной желто-загорелой кожей. Руки Кощеева, удлинившиеся и увитые змеящимися мышцами, схватили сперва доктора и сорвали с него халат. Когда Степан Семёныч принимал в себя вяло поскуливающего врача, еще больше увеличиваясь в размерах, спортсмен застыл, как кролик перед удавом. А когда жуткое лицо повернулось к нему и потянуло в улыбке губы, обнажая три ряда человеческих зубов, парень запищал, как мышь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Его загоняли, как дикого зверя. Везде, по всему городу, выли сирены. Дважды его зажимали в переулках, но пули лишь лохматили плоть, не причиняя боли, и Кощеев поглотил два наряда полиции вместе с бронежилетами. Кевларовые пластины остались под кожей, прикрывая сердца, а одежду и чехлы от броников он выблевал под одобрительное урчание червя. От сумки с вещами Кощеев избавился — все равно уже не влез бы в старую одежду.

Руки удлинились на несколько суставов, три длинных хребта сплетались в косу, ребра наслоились друг на друга и образовали костяной доспех. Россыпь глаз на лице и голове обозревала все вокруг, а разросшийся мозг легко считывал и перерабатывал всю поступающую информацию.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда Кощеев пробирался через частный сектор, перешагивал через заборы, распугивая толстых баб и чумазых детей, преследуемый легионом УАЗов с мигалками, голос в голове сказал:

— Ты в магазин-то зайди, бухла прихватить. Чтоб было, под что поговорить вечерами.

Десятипалым гигантским кулаком Кощеев играючи пробил стену сельпо, щелбаном отпихнул верещащую продавщицу, провел ладонью но прилавку, и бутылки всосались в податливую кожу, застыли под ней ребристой батареей.

— Мы их потом потихоньку растворять будем, — сказал червь.

— А возьмет? С таким-то весом? — с сомнением спросил Степан Семёныч.

— Еще как, я ж к вашему бухлу непривычный. С пузыря напрочь сносить будет, гарантирую.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В лесу он оторвался от погони. Над головой кружил вертолет, но Кощеев ловко сбил его, запустив вырванный с корнем дуб. Машина закружилась и, дымя, скрылась за верхушками деревьев. Степан Семёныч, ведомый голосом, уходил все глубже и глубже в чащу. Ловил зазевавшихся медведей, лис и туристов. Однажды вечером, когда рассасывалась в теле очередная бутылка водки, и разомлевший Кощеев нежился под последними лучами заходящего солнца, голос, сбиваясь и заплетаясь, сказал:

— Вот ты, Стёпа, — здравый мужик. Уважаю. До этого же, что ни человек попадется — то говно. Как я вообще до вашего города добрался — чудо. Говорю им всем — в лес надо валить, уходить подальше. Там сил набраться и расти. И все ништяк будет. Нет, хочу по врачам ходить и в квартире плакать лежать. Что за люди? Ничего сами не могут. А ты смог! Горжусь! Вот у нас, в другом измерении…

— Погоди-ка, — перебил Степан Семёныч. — В каком это измерении? Ты же говорил, что с Альфа Центавры? Тарелка там у тебя под Мытищами…

— Ой, ну чего ты начал-то? С Центавры, с другого измерения — какая вообще разница?

Кощеев собрался возмутиться, но голос зашептал:

— Замри! Слышишь, грибники идут? Сейчас поближе подберутся, а мы их — раз!.. И поглотим! А? Ну, или напугаем хотя бы.

А ночью, когда принявший в себя семью грибников Степан Семёныч спал, свернувшись в клубок, словно гигантский уродливый котенок, снилось ему, что он поглотил в себя весь лес со всеми его обитателями, а потом и всю Москву, и что он и есть теперь Москва, и Россия, и вся Земля, и Альфа Центавра.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Первоначально про космос я не думал. Была мысль об истории завода, который перерабатывает своих же работников. Позже я понял, что эта идея сработает и в космическом антураже».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Широкий рубец толщиной не меньше сантиметра, расползшийся вдоль позвоночника и доходящий до бедер, Семен заметил в душе.

Плохо соображая после сна, он провел по нему пальцем: шрам был очень твердым на ощупь и — это напугало Семена — холодным, как сталь, при том, что участки кожи рядом с ним дышали теплом. Контраст был ярким и резким, невозможным до ужаса. Семен раз за разом водил по рубцу пальцем, стоя у встроенного в стену зеркала — как шрам мог появиться за одну ночь? Почему шрам такой твердый и холодный, будто омертвелый? О такой заразе он не слышал раньше.

Это противоречило всему, что Семен знал из биологии.

Он вспомнил россказни Томаша. «Про эту чуму он говорил? Да не может быть!»

— Если на теле появились шрамы, то заказывай панихиду. Это первые симптомы «чумы», — мрачно сказал Томаш, когда они вместе выпивали у него в комнатушке. И, опрокинув в рот коньяк из пластмассового стаканчика, вздохнул:

— Или сдохнешь, или исчезнешь.

— Умрешь или исчезнешь? Где тут логика? — удивился Семен, но Томаш ничуть не смутился, разлил остатки напитка, который они давеча купили за бешеные деньги у прибывшего из отпуска сотрудника, и ответил:

— Все здесь нелогично, на этом тухлом космическом заводике. Мне знакомая девчонка жаловалась, что у нее один за другим такие шрамы появлялись. Врачам было плевать, давали ей какие-то лекарства, которые ни хрена не помогали. А потом эта девчонка исчезла. Хахаль ее местный начал интересоваться, куда она делась, так ему объяснили, что уволили ее за нарушение контракта и сейчас она на полпути домой — на Землю, значит, — лицо Томаша раскраснелось от спиртного и говорил он, тщательно подбирая слова. — А парень этот дураком не был, он и спросил, почему ее личные вещи остались в комнате. Как она могла отправиться домой без вещей? Ему, конечно, не ответили, послали куда подальше…

Тогда Семен не слишком впечатлился. На старом разваливающемся космическом заводе могло произойти что угодно: убийство или несчастный случай. Скорее всего, кто-то из менеджерского состава замешан — вот начальство и решило замять инцидент. Но почему-то сейчас этот разговор всплыл в памяти в малейших деталях. Семен испугался.

Он вылетел из душа, больно ударившись ногой об угол прикрепленного к полу стула. Натянув трусы, нервно закружил по комнате, разыскивая одежду в окружающем бардаке.

Рубец на спине зачесался. Семен провел по нему рукой, и ему показалось, что тот удлинился. Подобно червю — рос, ширился в размерах, расползался дальше по телу. Семен присел на край кровати и, закрыв глаза, глубоко задышал: вдох, выдох. Вдох, выдох.

Ему пришлось собрать все силу воли, чтобы паника отступила. Мысли прояснились.

И тут Семен отметил, что чувствует себя отлично, даже великолепно: исчезла привычная ломота в спине, прекратились боли в шее.

Он был бодр и чувствовал, что пышет энергией. Чтобы окончательно убедить себя в том, что полностью здоров, Семен упал на пол и сделал тридцать пять отжиманий (обычно у него едва хватало сил отжаться раз пятнадцать).

— Больной так не смог бы! — сказал он сам себе, лихо вскочил на ноги, заметив, что нисколько не устал и сумел бы отжаться еще раз тридцать.

Это обескураживало. Слишком многое изменилось за несколько часов, прошедших с того момента, как он вернулся со смены. Слишком быстро, чтобы это можно было сразу переварить.

Он взглянул на часы — на станции царила «ночь». Здешний распорядок дня соответствовал земному: днем люди работали, ночью отдыхали. Значит, госпиталь откроется лишь через шесть часов.

И тут он вспомнил: «Черт! Есть же дежурный врач!».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Госпиталь занимал отдельную секцию в комплексе, и чтобы добраться до него, Семену пришлось пересечь жилой корпус с одного конца до другого по длинному коридору, уставленному различным оборудованием, которое не вмещалось в узенькие кабинеты.

Молодая врачиха в приемной уставилась на Семена, и, понимая, что тот мало похож на больного, произнесла тихим голосом:

— Говорите.

Семен запинаясь, кое-как объяснил врачихе свою проблему. Он ожидал, что сейчас его пошлют куда подальше, и был готов прямо здесь скидывать форменную рубашку, чтобы продемонстрировать рубец, но в серых глазах девушки загорелся интерес. Она пригласила его следовать в кабинет, а потом провела на второй уровень, где располагались больничные палаты.

— Не волнуйтесь — сказала она, заметив страх в глазах Семена. — Просто нужное оборудование находится здесь.

В кабинете она велела ему раздеться по пояс и лечь на кровать, над которой высился огромный полукруглый прибор с блестящими линзами. Семен подчинился. Прибор загудел и завибрировал. Через пять минут врачиха сообщила, что можно одеваться. Семен вопросительно посмотрел на нее:

— Что со мной?

Девушка улыбнулась и успокаивающе произнесла:

— Поражение кожи местной, безвредной бактерией, что водится на поверхности планеты. Иногда в комплексе отказывает герметизация, и некоторые сотрудники заражаются. Ее, по-моему, какие-то идиоты «чумой» называют. Зря. Это абсолютно не смертельно, только панику на пустом месте разводят.

Семен не поверил ей. От всего сказанного веяло фальшью. Врачиха просто озвучила те инструкции, которые были заранее для нее подготовлены. Он не мог сказать, как он это понял, но он понял. Его интуиция буквально вопила: ложь, ложь! Вот только зачем ей врать?

Наверно, дела его плохи, и он смертельно болен. Но и это не объясняло вранья медички — ведь не она виновата в его болезни?

Однако все его чувства вопили: не верь ей!

Он пожелал врачихе удачного дежурства и пошел прочь. У выхода он почувствовал, как она буравит взглядом его спину, он оглянулся… Девушка не отвела взгляд, напротив: растянула губы в улыбке. Почему-то Семену стало от этого не по себе.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Чтобы спуститься в главный склад, расположенный в штольне, Семен воспользовался одним из грузовых лифтов. Гулко застонав, дряхлая кабина отправилась вниз, навстречу темноте. Внутри заиграли тени, они становились длиннее и глубже по мере спуска, некоторые сливались в зловещие ухмыляющиеся фигуры.

Семён ненавидел станцию.

Что его бесило больше — бесконечные лабиринты коридоров со стерильным, тщательно отфильтрованным воздухом, или самая старая часть станции, где находился главный склад, который ему приходилось охранять — он так и не определился. Наверное, и то, и другое в равной мере. Он уже задумывался: а не бросить ли все к черту, прервав контракт за два года до конца срока? Останавливало одно — циферки в ежемесячном чеке. Несмотря на дерьмовые условия, платили здесь исправно и вовремя, отдавая каждую положенную копейку…

Хотя порядки на станции были драконовские. Ушел на пять минут раньше на обед? Изволь заплатить штраф за нарушение графика!

В свою первую смену здесь Семен как-то решил перекусить шоколадкой, чтобы развеять скуку… Он не успел дожевать, как ему уже позвонил старший смены и предупредил, что прием пищи дозволяется только в специально отведенное время. А уж опоздание на пост вообще считалось смертным грехом у начальства.

Кабина вздрогнула, лифт протяжно заскрипел и остановился. Семен вышел и направился к воротам склада. В углу открылась незаметная дверь, и оттуда высунулся высокий — около двух метров — человек с копной белокурых волос. Он держал в руках форменную фуражку. На лице бугая застыла выражение растерянности. Семен махнул ему рукой:

— Что случилось, Деннис? Заснул на посту?

— Томаш пропал недавно, — ответил тот. Деннис говорил по-русски с сильным акцентом, жестко выговаривая слова на немецкий манер. Он протянул Семену свой КПК.

— Как пропал? Когда? — Семен напрягся, пробежал глазами светящееся сообщение, появившееся час назад на официальном сервере предприятия.

— Пропал при аварии в одном из складских секторов. Его еще не нашли. Тела нет, — сказал Деннис.

— Твою ж мать… — ругнулся Семен сквозь зубы. Он познакомился с Деннисом и Томашем еще перед отправкой на Марс. С тех пор они не расставались, неразлучная троица. А вот теперь остались вдвоем.

Семен тяжело задышал — эмоции требовали выхода. Деннис грустно смотрел на него, нервно теребя фуражку. Потом спросил:

— А может, его найдут?

Семен знал, что нет. Руководству было выгоднее считать Томаша пропавшим, ведь выплаты родственникам полагались только, если судьба исчезнувшего прояснится и будет найдено тело.

А если не найдут… Начальство принесет официальные извинения — мол, опасные условия работы в дальнем космосе, несчастные случаи не редкость — и на этом все закончится, выплаты будут откладывать под различными надуманными предлогами и сыпать извинениями. Таких историй за прошедший год он услышал немало.

«Кто может гарантировать, что и я не загнусь здесь?» — подумал Семен, вспомнив про рубец на спине.

— Я пойду, — Деннис надел фуражку и предложил: — Слушай, давай после твоей смены пойдем туда и поищем Томаша?

Семен молча кивнул, Деннис положил ему руку на плечо и крепко сжал, потом двинулся к лифтам.

«В жопу все это. Увольняюсь. Своя шкура дороже. Еще и Денниса уговорю улететь отсюда!» — решил Семен, вслушиваясь, как гремит поднимающийся лифт. Он представил, как ступает на газон с травой и садится на скамейку во дворе в родном Архангельске — стало немного легче. Семен сосредоточился на работе и постарался не думать о Томаше…

Он сел и доложил начальнику смены, что заступил на пост. Старое потертое кресло заскрипело под ним. Он никогда не понимал — зачем нужно охранять этот чертов склад? Во-первых, на входе здесь стояли сканеры отпечатков ладони, и посторонние здесь не появлялись. Во-вторых: откуда здесь взяться кому-то чужому, если на станции все друг друга знают в лицо? Да и кому нужна руда, пускай даже очень ценная? Чтобы получить за нее деньги, ее необходимо переработать. По мнению Семена, для охраны ворот хватило бы пары камер, и обошлось бы это в разы дешевле, но начальство на все имело свое мнение.

Через четыре часа у Семена начали слипаться глаза. Так и подмывало прикорнуть в уголке. Он достал из прихваченной с собой сумки чашку и банку кофе — настоящего, земного кофе, не денатурата местного разлива, пить который было решительно невозможно. Горячий напиток приятно согрел внутренности. Семен пил маленькими глотками, чтобы максимально растянуть удовольствие. Сон медленно отступал. Осушив чашку, Семен посмотрел на банку с кофе. Следующий корабль с провиантом и оборудованием прибудет не ранее чем месяца через три, и если он не будет экономить, то надолго останется без кофе.

Вздохнув, Семен потрогал шрам на спине — болячка не уменьшилась. Снова нахлынуло беспокойство. А вдруг эта зараза распространится по телу?

Еще больше страшили последствия — что несет эта болезнь? Смертельная ли она? Если судить по самочувствию — а чувствовал он себя на все сто — наверное, нет. Хотя вот ВИЧ и раковые опухоли тоже протекают сравнительно безболезненно на ранних стадиях. И современная медицина научилась только оттягивать стремительную кончину, о полном излечении речи не шло. Что, если его болячка из этой категории, а врачиха утаивает правду?

От мыслей его отвлекло гудение лифта.

Семен покосился на часы: все еще ночь. Кого же там несет? Ночные смены были только у охраны, рабочие сейчас мирно спали или напивались в хлам. Начальство же не появлялось здесь никогда.

«Кто мог сюда заявиться? Пьяный работяга?»

Лифт крякнул и остановился, на площадку выплыла большая гравитационная тележка. В отличие от телег обыкновенных — на колесиках, эти штуки были снабжены специальным оборудованием, что позволяло им зависать в нескольких сантиметрах от поверхности. С их помощью один человек мог легко транспортировать груз в несколько тонн.

Вслед за телегой показалось широкое лицо Томаша. Семен замер. Томаш с хмурым видом толкал тележку к воротам, не обращая внимания на Семена.

— Эй! Ты живой?! Томаш! Тебя же все ищут! — Семен бросился к приятелю, но тот окинул его пустым равнодушным взглядом.

— Я работал, — выдавил Томаш. Семен заметил, что его приятель почему-то одет в рабочую форму другого цвета.

— Тебя что, перевели? Почему не сказал?

Томаш обернулся.

— Так получилось. Мне работать надо, потом поговорим, — сказал он и затопал прочь. Как будто и не было множества совместных пьянок и не меньшего количества ссор и примирений. Ошеломленный, ничего не понимающий Семен, молча лупал глазами, глядя, как его друг подносит руку к сканеру и ведет телегу в открывшиеся ворота — в коридор, где но углам приютились еще несколько таких же телег.

Из открытых ворот повеяло гнилью. Воняло настолько сильно, что Семену пришлось заткнуть нос рукой. Отработав немало времени здесь, к местному запаху привыкнуть он так и не смог. Говорили, что так пахнет переработанная руда, но куда сильнее этот «аромат» напоминал кладбищенскую вонь.

Семен смотрел, как Томаш, которого вонища ничуть не беспокоила, аккуратно подвел свою телегу к остальным, после чего створки ворот захлопнулись.

И тут, помимо жгучего желания высказать Томашу, что он о нем думает, у Семена возникло желание заехать приятелю в морду. Как так?! Ничего не сказать друзьям, даже словом не обмолвиться, что его перевели из охраны в цех! Да еще это фиктивное исчезновение…

Слишком много странностей, чтобы просто забить на вопросы. Воинственно надвинув фуражку на самые брови, Семен принялся ждать, когда Томаш вернется назад. Он был полон решимости устроить разбор полетов здесь и сейчас, но Томаш не вернулся.

Пройти на территорию склада он не мог: доступ туда имел только специальный персонал, на станции таких были единицы, и они не носили рабочую форму.

Ближе к концу смены Семен, немного помявшись, доложил начальнику охраны о появлении и новом исчезновении Томаша. Начальник покивал плешивой головой и, почесав щетину на лице, заявил, что разберется.

«Да ничего ты, сучёныш, не сделаешь, даже жопу с места не сдвинешь», — зло подумал Семен.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Через неделю он стоял перед столом того же начальника, держа в руках заявление на увольнение. Начальник принял заявление и посмотрел на Семена как на идиота. Вынул из папки на столе несколько бумажек, подчеркнул в них что-то и протянул Семену.

— По условиям договора вы можете покинуть завод только в случае, если вас будет кем заменить. Сейчас это невозможно.

«А следующий транспорт прибудет не раньше, чем через полгода», — горестно подумал Семен. Стоимость одного перелета с Земли была поистине космической, поэтому для экономии средств все рейсы тщательно планировались, чтобы свести их число к минимуму. Начальник завел свою любимую песню о том, как важен в космосе любой работник и насколько все зависят от эффективной работы завода.

Семен слушал вполуха и только косился на стоящую на столе чашку кофе. Накануне он прикончил свои последние запасы, снимая нервное напряжение любимым напитком. Он почесал спину, на которой две ночи назад появился новый рубец, пересекающий старый посредине. Парочка рубцов поменьше багровели на руках, ниже плеч.

До одури хотелось кофе.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Деннис исчез сразу после их последней встречи. Дверь в его комнату была закрыта, а сам он не отвечал на звонки и сообщения. Выяснить его судьбу Семену не удалось. Только одна девушка видела, как он заходил в свою комнату, одетый в рабочую форму. Начальство отреагировало на исчезновение еще одного работника вяло.

Семен думал, что пора бы уже им поднять шумиху: на чертовой станции происходит неладное. Люди исчезают, и все молчат. Почему?! Семен специально прислушивался к чужим шепоткам и разговорам: обсуждали несчастные случаи, которые участились в последнее время, и то, что каждый раз не удавалось обнаружить тела. Работники возмущались, что начальство ничего не делает, но напрямую никто не высказывался.

Отказ в увольнении, уверения врачихи, что все нормально, исчезновение Томаша — все это беспокоило Семена. Он всегда боялся смерти, она страшила его до дрожи в коленях, но сейчас он думал о ней, как о неизбежном факте, как о чем-то обыденном — как о нетерпеливом человеке в очереди, что болтается неподалеку, бросает косые взгляды, посматривая при этом на часы. Выжидает.

И тогда Семен решил бежать. Словно зек в тюрьме. Да он и чувствовал себя заключенным, добровольно отбывающим срок и согласившимся на жестокие эксперименты над психикой и телом.

Рубцы покрывали теперь все тело Семена, так что ему пришлось ходить с наглухо запахнутой курткой и поднятым воротом рубашки. Он перестал тревожиться из-за них: единственное, о чем он мог думать — так только о возвращении домой.

Он ждал момента.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Аскольд» был древним грузовым суденышком с экипажем из пяти человек, поставляющим на завод продовольствие и другие необходимые вещи. Кроме этого, пилоты привозили с собой и другие товары, в основном, алкоголь и сигареты, которыми торговали из-под полы. У Семена было несколько дней, пока судно будет разгружать трюмы. Еще несколько — на загрузку переработанной руды. Толстый, гладковыбритый капитан «Аскольда» легко согласился взять на борт лишнего пассажира, когда узнал, что Семен работает охранником и может без особых проблем пройти на охраняемую территорию космопорта. Однако денег он запросил намного больше, чем планировал Семен.

— Ты не первый, кто хочет побыстрее выбраться из этого дерьма, — загадочно произнес капитан. И наотрез отказался торговаться.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Файл с названием «Если ты читаешь это, значит я умер» пришел на КПК, когда Семен обедал в столовой. Семен поперхнулся и уронил ложку на поднос. Сообщение было от Денниса.

Написанное на английском, оно содержало огромное количество ошибок, и Семену пришлось основательно напрячь голову, чтобы уловить его смысл.

«Помнишь, как мы расстались в прошлый раз, когда я сказал, что Томаш исчез? Я сразу понял, что это не может быть случайностью. Мы с ним видели кое-что странное за пару дней до того… Ты тогда протирал штаны на смене, а мы с Томашем пошли раздобыть выпивки. У наших постоянных продавцов ничего не нашлось, и Томаш предложил пойти к какому-то парню где-то на складе. Он уверял, что у этого типа всегда есть что выпить. Мы отправились туда. Зашли далеко, в пятый блок станции, я там бывал всего раза два. У парня действительно нашлась пара бутылок. Тащиться обратно в жилой блок не хотелось. Мы спрятались в каком-то закутке, подальше от камер. Томаш быстро набрался и спьяну заявил — дескать, скоро умрет. Я разозлился, велел не нести бред, а он снял свою футболку и показал красный шрам через всю грудь. Самое жуткое — этот шрам пульсировал! Бился, подобно сердцу! Но это еще не все.

— В тот день, когда эта хрень забилась, я почувствовал чье-то присутствие. Услышал голос! — хихикал Томаш. — Голос звал меня к себе, говорил, что я должен исполнить свою роль. Присоединиться к нему. И прикинь — вчера ночью я вдруг проснулся в коридоре, в одних трусах, недалеко от того места, которое называл мне голос. Возле чертового склада.

Томаш говорил что-то еще, но я не запомнил. Я порядочно выпил, и мысли едва ворочались в башке. А потом такие же шрамы появились и у меня на теле. Но они были маленькими и росли медленно. Поэтому я не сразу заметил их. После исчезновения Томаша я понял, что со мной будет то же самое…»

Сердце у Семена так колотилось, что он не смог дочитать письмо до конца.

Напоследок ему бросилась в глаза одна строчка:

«Это все связано с Особым складом. Меня всегда смущала тамошняя вонь. Думаю, от этой дряни мы и заразились…»

Семен нащупал на спине толстый, толщиной в ладонь, ветвящийся рубец. Времени строить теории уже не было — пора действовать. Семен отключил КПК и встал из-за стола.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он топтался у входа на посадочную площадку. Этим вечером на территории космопорта суетилось необычно много народу: готовили челнок к вылету.

Семен надеялся, что при таком столпотворении ему удастся незамеченным забраться на корабль. Пришло условленное время, но капитана не было видно. Техники не смотрели на мнущегося в углу Семена, одетого в форму охранника. Но коллеги могли заинтересоваться и спросить, что он здесь делает. Семен нервничал, но уходить не хотел, боялся упустить капитана. И вдруг за спиной у него раздалось:

— А что вы тут делаете?

Начальник охраны! Откуда его принесло?! В голосе начальника звучали стальные нотки. Семен чертыхнулся про себя. Нужно срочно что-то придумать!

— Меня на усиление патруля послали, Алексей Михайлович, — ляпнул с ходу Семен.

— А почему я об этом не знаю? — нахмурился Алексей Михайлович. — Странно. Опять заместитель чудит?..

— Давайте за мной, — сказал он, бросив взгляд на Семена.

И двинулся в противоположную от посадочной площадки сторону — вглубь станции. Только вместо того, чтобы сесть в лифт, ведущий в административный блок, повернул налево — к складам.

Семен был в панике. По вискам внезапно ударила пульсирующая боль. Он еще надеялся, что успеет поймать капитана и пробраться на челнок, но для этого надо было как-то избавиться от начальника. Как?! Вломить старику по черепушке?

Лихорадочно раздумывая, Семен следовал за начальником, всем нутром ощущая, как с каждым шагом отдаляется от дома, от спасения. Алексей Михайлович остановился в помещении, усеянном проводами. Возле стены торчали штабели металлических ящиков.

— Значит, сбежать решили? Нехорошо…

Семен опешил и уставился на Алексея Михайловича, тот смотрел на него в упор.

— Думаете, мы не знали? Вы же помечены. Мы знаем все, включая ваши мысли.

Начальник открыл самый большой железный ящик, лежащий отдельно, поодаль от других. Из-под крышки показалась жирная рука с обагренными кровью пальцами. Внутри лежал капитан. Грудь смята, голова покоится рядом с ногами.

— Чтобы трансформация произошла, нужно достаточно долго пребывать на станции. Мы не планировали избавляться от капитана сегодня. Но были вынуждены скорректировать планы. Из-за вас! — вещал Алексей Михайлович. — Впрочем, все прошло хорошо, и его заменит наш человек.

— Чего вам надо от меня? — прохрипел Семен.

Алексей Михайлович сложил руки на груди и шагнул ближе.

— Вас. Вы слишком ценное приобретение, чтобы вас терять. Скоро вы созреете, и сможете присоединиться к Нему.

Семен повернул голову в поисках выхода, но тут на него обрушился мощный удар. Семен повалился на металлические ящики, ударившись о них спиной. Боль, однако, стихла почти мгновенно.

— Интересный экспонат, — удивленно пробормотал Алексей Михайлович. На руках его вздулись шрамы. Пульсирующий рубец пересек всю шею и остановился на подбородке. Глаза Алексея Михайловича почернели: занеся кулак, он вновь бросился на Семена. Семен попытался уклониться, но не успел: слишком мало было расстояние между ним и начальником охраны. Новый удар пришелся ему в плечо. Он был такой силы, что его выбросило в коридор.

К удивлению Семена, боли он почти не почувствовал, но не успел утихнуть грохот в ушах — Алексей Семенович снова напал. Семен надеялся, что появятся свидетели, и кто-то придет на помощь.

Новый удар начальника охраны оставил отметину на стене из металлопластика. Семен вяло сопротивлялся, напоминая самому себе боксерскую грушу.

Ему казалось, что они дрались вечность… А потом в дело вступил Голос. В голове Семена раздался шум, сначала далекий и тихий, он нарастал и набирал мощь, подобно приливу. Семен пропустил удар в голову и мешком рухнул на холодный пол. По рукам и ногам разлилось онемение: сначала застыла кожа, потом пальцы, а через несколько секунд Семену едва удалось пошевелить шеей. Последнее что он увидел, это испещренное шрамами нечеловеческое лицо Алексея Михайловича.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Семен очнулся в пустом помещении с мягким, рассеянным светом. Он сидел на полу, прислонившись к стене. Сплюнул сгусток крови с осколками зубов. Опустил руки, чтобы приподняться и нащупал что-то скользкое — по полу растеклась большая лужа крови от развороченного тела, лежащего в углу. Рука покойника была грубо оторвана, из обрубка торчала белесая кость, ноги выгнуты под неестественным углом. На правой руке красовалась цветная татуировка в виде оскаленного волка — такой татуировкой любил хвастаться перед друзьями Деннис.

Семен смотрел на тело приятеля, напоминающее куклу, над которой поглумился школьник, и ничего не чувствовал: ни сожаления, ни скорби, ни злобы. Ровным счетом ничего. Эмоции ушли на задний план.

Семен встал и вышел в один из бесконечных коридоров станции.

«Когда-то я их охранял», — Семен не удивился, обнаружив знакомые ворота с красной пометкой: «Доступ разрешен только по спецпропускам».

Кнопок на пульте или сенсоров, открывающих ворота с обратной стороны, он не заметил. Склад был бойней, в которой скот заменяли живые люди, и бежать оттуда было невозможно. Семену показалось странным, что его еще не встречает делегация, одетая в окровавленные фартуки.

Воздух в коридоре вдруг завибрировал, грудь Семена обожгло огнем. Он почувствовал, как рубцы на спине задвигались, запульсировали, проникая сквозь кожу к внутренним органам, а на голову словно опустили молот — так сильна была боль. Голос заполнил разум Семена, задавил его. Семен на нетвердых ногах потопал вперед, плохо соображая, что делает.

Коридор вывел его к одному из бывших цехов, где пахло свернувшейся кровью. Стены цеха оплели пульсирующие красные стебли. Из стебля, растущего рядом с входом, выскочил толстый розовый отросток и потянулся к лежащему неподалеку обнаженному телу девушки, жадно вцепился в ее руку, потянул к себе. Голос приказал Семену следовать дальше. Семен спустился по лестнице вниз, успел зацепить взглядом открытую гравитационную тележку, из которой отростки вытягивали новые тела. Семен нечаянно наступил на один из этих отростков и тот, скользнув червяком, скрылся в стволе.

Голос звал. Он тщательно выкорчевывал все ненужное из разума Семена, расчищая его сознание. Семен вышел на большую площадку: в центре ее высилась огромная масса плоти, которая выплевывала все новые извивающиеся и разбредающиеся вокруг ростки. Это и был Голос.

— А вот и наш дружок, — тишину цеха прорезал спокойный баритон. — Ослабь, пожалуйста, хватку.

Щупальца убрались, перестав терзать разум Семена, однако он продолжал чувствовать их присутствие поблизости. От теней в полумраке цеха отделился моложаво выглядевший седовласый человек с умными, серыми глазами. Семен помнил его по фотографиям.

— Директор… — просипел он.

— Зовите меня Андреем Владимировичем, — улыбнулся тот, и махнул в сторону искривлённых тел, которые впитывали в себя ростки. — Наверное, ты задаешься вопросом, что здесь происходит?

Семен ничего не ответил, ответы на вопросы сейчас нисколько его не волновали, вместо этого он заворожённо смотрел на пульсирующую, фосфоресцирующую в темноте массу, только что выкинувшую новый отросток. Андрей Владимирович расстегнул пуговицы на пиджаке и продолжил:

— Ну, я все-таки постараюсь объяснить происходящее, поскольку так тебе будет легче сделать выбор. Видишь ли, около десятка лет назад мне поставили страшный диагноз — саркома. Причем в весьма запущенной стадии, уже не подлежащей лечению. Врачи от меня отказались, приговорив к смерти. Сразу после этого, будто специально, меня повысили и сделали директором этой станции. Здесь, на Марсе, я решил уйти из жизни, пока болезнь — а я уже чувствовал себя очень плохо — не доконала меня. Я выбрал для этого несколько экзотический способ, пожелав задохнуться на поверхности планеты, разглядывая Землю с одного из местных холмов. Там, на верху, я и нашел Голос, — Андрей Владимирович похлопал пульсирующую массу рукой. — Тогда он не был такой громадиной, а мог спокойно уместиться у меня на ладони. Он проник через мой защитный костюм и присосался к телу. Надо ли говорить, что я тогда сильно испугался? Однако Голос сразу предложил сделку: он вылечит меня, и сделает лучше и сильнее, в обмен я должен буду поставлять ему биологический материал. Начал я с тел погибших в авариях; потом оказалось, что возможности Голоса куда шире, чем я думал. Он начал преобразовывать тела работников станции. Некоторые не способны были пережить трансформацию, а те, кто пережил, превратились в безмозглых роботов, как твой друг, Томаш Ольский. Или твой начальник, которым целиком и полностью управляет Голос. То же касается наших врачей.

Семен обнаружил, что может свободно двигать руками и ногами. Он сделал два шага вперед, желая схватить Алексея Владимировича за грудки, но силы его подвели, и он упал на колени. Руки повисли безжизненными плетьми. Алексей Владимирович положил руку на плечо Семену.

— Бессилие — это временный фактор, твоя трансформация вступила в активную стадию. Сейчас Голос перерабатывает твой организм в нечто более совершенное, чем раньше, — он опустился на четвереньки и посмотрел Семену в глаза. — Ты уникальный экземпляр, ты сможешь стать моим первым бригадиром, сохранившим полностью сознание и память. Это большой дар для тебя.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— А что, если я не соглашусь?

— Тогда Он сожрет тебя, — ответил Алексей Владимирович.

Семен ощутил, как по его куртке пополз отросток. Ему хотелось выжить. Любой ценой.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Лицо девушки было нервным и разгоряченным. Она махала перед лицом Семена планшетом с какими-то цифрами и обещала поднять шумиху.

— У меня больше десятка пациентов заражено неизвестной болезнью, а вы говорите, что их нельзя транспортировать на Землю!

— Слишком дорого, — уточнил Семен. — Это надо согласовывать с центральным офисом, переговоры займут много времени. Да и не факт, что Земля согласится принять их…

Девушка топнула ногой.

— Я иду к директору!

— Не думайте, что там вас будет ждать более теплый прием, — сказал Семен. Когда девушка выбежала из кабинета, он вздохнул, включил КПК и встал. Сейчас у Голоса появится еще немного кормежки. Пришло время поработать.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Рассказ этот занял второе место на конкурсе „Чужой космос" для которого и был написан. Внезапно… Пугать публику я собиралась отнюдь не трупом (не видали мы, что ли, трупов в ужастиках?!), а идеей отсутствия свободы воли у человека как вида. Не самая простая мысль, но, видимо, пугает она не только меня. Что радует».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Значит, мы попались? — уточнил Акимов.

— Да, — подтвердил труп, шлепая синими заиндевелыми губами.

Допрос шел уже полчаса, но замороженные многолетним пребыванием в открытом космосе мышцы мертвого тела всё еще не оттаяли, не смотря на воздействие нейтронных вихрей и микроволновых токов.

— Ясно, — сказал Акимов. Его сухое лошадиное лицо осталось спокойным.

Этот человек и прежде казался Акселю Грацу неспособным к эмоциям, но полная бесчувственность, проявленная начальником группы санитарного контроля теперь, по-настоящему напугала его.

Ведь Аксель хотел вернуться. Он обещал Линде, своей жене, и был намерен сдержать слово. Он злился на Акимова, хотя это была идея Джеммы — третьего участника группы санконтроля таможни станции «Европа-3», но не последнего по уровню полномочий: Джемму прислали к ним из института Внеземной биологии только сегодня и специально для этой миссии.

Не каждый день приходится таможенным санитарам обследовать объекты, вернувшиеся из глубокого космоса на Землю.

Собственно говоря, этот случай был первым.

Исследовательский космический бот класса «Нерка» 39 года постройки обнаружили мусорщики неподалеку от пояса Койпера — без экипажа, с открытыми люками. Классический «черный принц».

Лет тридцать назад такие боты сходили со стапелей на Луне каждые полчаса. Все они были предназначены для исследования экзопланет. Их отправляли на разведку в глубины Галактики, комплектуя экипажами, состоящими из семейных пар. Те годы в истории человечества в учебниках с пафосом назвали «Великим исходом». Предполагалось, что с этого момента люди начнут победную экспансию по Вселенной. Никто не думал, что эти корабли будут когда-нибудь возвращаться.

То, что данный экземпляр оказался вдруг на окраине Солнечной системы, было сочтено странной, но счастливой случайностью. Почти сразу же сенсационную находку затребовали на Землю бывшие владельцы — компания «Ной Инкорпорейтед», для помещения старинного корабля в частный музей Истории колонизации космоса.

На карантин выделили всего 24 часа. «Глубокий космос — это вакуум, в вакууме нет жизни» — вот аксиома, на основе которой писались инструкции для таможни.

Но Джемма, как ответственный исследователь, припомнила случай на крохотном планетоиде вблизи Эриды.

Там команда аварийщиков выловила посадочный зонд, побывавший в разреженной атмосфере планетоида, и поместила этот зонд в ангар. А он там оттаял. После чего ангар пришлось утилизировать — кремнийорганическая плесень сожрала внутри все металлические конструкции.

— Что, если и здесь нам встретится нечто подобное?! — спросила Джемма, моргая белесыми глазами. — Мы не можем рисковать, отсылая объект на Землю без проверки. Мы обязаны выяснить, что с ним случилось, и удостовериться, что он не несет угрозы планете!

Медно-рыжие кудельки Джеммы, рассыпанные по плечам, почти полное отсутствие ресниц и бровей делали ее похожей на портрет средневековой итальянской мадонны. Очень некрасивой мадонны с крупным костистым носом.

Именно Джемма настояла, чтобы Аксель подключил генератор и сперва запустил аварийные системы корабля, а затем, после проверки, и основные. А когда выяснилось, что бортовой журнал стерт, уже Акимов, поддавшись на уговоры Джеммы, принял решение провести посмертный допрос единственного обнаруженного на корабле мертвеца. Покойника заметили не сразу: он лежал в рубке капитана белый и звенящий, укрытый за сугробами инея и азотно-метановой шубой льда — корабль оброс ею и внутри, и снаружи. Чтобы растопить снеговые залежи, пришлось пропарить тепловыми пушками внутренности бота — тогда-то тело и открылось глазам санитарно-таможенной службы.

— Меня…овут… Викто Пайне, — невнятно проговорил труп, когда нейтронные вихри прибора «Лазарь-17» расшевелили синапсы в его мозгу, а микротоки обработали высохшие и вымороженные лицевые мыщцы. — Я био…ог миссии «Неме…ида». Х..те у… нать, что произошло с ко… аблем?…о…товой…урнал. На…мите жжжёлтую кнопку на…ульте. Да. Эту. В центре.

Акимов хмыкнул, отыскал на пульте желтую кнопку и нажал ее. Раздался сигнал тревоги и механический женский голос сообщил но интеркому:

— Биологическая опасность. Внимание, биологическая опасность! Корабль заражен и заблокирован! Каждый, кто попытается выйти или войти — будет уничтожен.

Синие губы мертвеца расплылись в довольной ухмылке.

— Значит, мы попались? — сказал Акимов.

— Да, — подтвердил труп.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Любовь принято объяснять химией организма», — мрачно думал Аксель Грац, ступая вместе со всеми на эскалатор. Замороженным взглядом он наблюдал, как по мере приближения платформы линия горизонта сползала все ниже, и жемчужно-розовые облачка, сбившиеся в кучу вдали, уходили в небытие, погружаясь в молочно-белое сияние океана. Аксель смотрел и морщился.

…Молочно-белые волосатые ляжки Эрика Плитце, пышные и дрожащие, как пудинг, половинки задницы — в жуткой, неестественной близости с молочно-белыми длинными ногами Линды… Аксель отчетливо видел начинающий желтеть синяк на голени жены — в среду она стукнулась о лестничные перила, когда спаниель соседской девочки внезапно подпрыгнул, чтобы облизать ей лицо. Линда чуть не упала, и хохотала, когда Аксель подхватил ее, и махала на собаку рукой. При чем же тут Эрик Плитце?

«Влюбленность сродни безумию… — думал Аксель. — Феромоны. Выброс эндорфинов. Наркотическое опьянение… Скорее всего, Линда не могла поступить иначе. Но что теперь делать мне?»

— Заняв место в кабине лифта, пожалуйста, пристегните ремни и не забудьте включить магнитные держатели, — объяснил звонкий голос робота.

Аксель защелкнул пряжку своего страховочного ремня и помог защелкнуть ремень какой-то японке из числа туристов. Туристы на утреннем лифте к станции всегда раздражали Акселя, но не помочь он, разумеется, не мог. Он действовал автоматически.

— Оригато, — криво улыбнувшись, поблагодарила японка. Глянула на Акселя поверх темных очков, и тут же отвернулась, прилипнув взглядом к иллюминатору. Моторы загудели, двойная тяжесть вдавила в пол. Аксель закрыл глаза, и спустя шесть минут веки ему обожгло нестерпимым солнечным сиянием.

«Вот и хорошо», — подумал Аксель. Ослепнуть — это было бы восхитительно. У Линды появилась бы отличная возможность оправдаться: мало ли что померещилось Акселю, человеку с плохим зрением? Слепому.

Наверное, слепого можно долго обманывать. Хотя… Кто их знает, этих слепых?.. Они не полагаются на зрение, но, говорят, у них гипертрофированно развиты другие чувства — слух, например. Или обоняние. Как у собак. Хорошее обоняние значительно хуже острого глаза, но доказать что-либо в этом случае куда труднее. «Я подаю на развод, — скажет Аксель, — потому что унюхал запах ее любовника! Вонь от его поганых трусов и носков. И он провонял всю нашу квартиру своим омерзительным одеколоном! — Хорошо, — скажет судья. — Давайте проведем следственный эксперимент…»

На уровне стратосферы туристы завопили как резаные. Японка потеряла темные очки, а какой-то толстяк в клетчатой куртке, забывший включить магнитные держатели на подошвах, перевернулся вверх ногами и, судя по мучительному движению его кадыка, едва не схарчил всем на головы свой завтрак. Не медля ни секунды, Аксель отстегнулся тоже, подпрыгнул, ухватил неудачника за ногу и стянул вниз. Лифтовый стюард бросился к ним и пристегнул обоих обратно в стенд.

— Что же вы?! — укоризненно поджав губы, бросил стюард толстяку. — Вы же читали памятку по безопасности!

Клетчатый толстяк сжался и покраснел.

— Простите, пожалуйста. Я нечаянно.

На красных жирных висках выступил пот. — Я не хотел…

Аксель болезненно поморщился.

«Я все обьясню, — сказала Линда, глядя испуганными глазами. — Это не то, что ты думаешь!»

«Это не то, что я ВИЖУ?» — насмешливо сказал Аксель… Вернее, он хотел так сказать. Но губы задрожали, и он и слова выговорить не сумел. Стоял и трясся как в лихорадке. Дурак дураком.

«Вернись сегодня. Пожалуйста! — сказала Линда. — Я все тебе объясню! Обещай, что вернешься. Прошу тебя!»

«Хорошо», — согласился Аксель. После того, как прошла вечность, а Эрик Плитце, схватив одежду, прошлепал мимо него в ванную — одеться. Линда улыбнулась…

Он вспоминал теперь эту ее улыбку и пытался понять, что чувствует. И не чувствовал ничего.

— Надземная станция «Европа-3», — объявил голос робота. — Невесомость. Чтобы покинуть кабину лифта, воспользуйтесь вспомогательными тросами! Будьте внимательны: невесомость! Надземная станция «Европа-3»!

Кабину лифта тряхнуло. Туристы взвизгнули. Аксель перестегнул карабин страховочного ремня к вспомогательному тросу и двинулся вслед за другими к распахнутым дверям.

Акселю предстояло двенадцатичасовое дежурство в таможенном секторе станции. Что касается туристов, то их не пускали дальше шлюзового отсека. Пара минут, чтобы взглянуть сверху на земной шар, висящий в пустоте космоса — и затем вниз. На обратном пути туристам дозволялось слегка порезвиться: отстегнуть удерживающую раму и полетать на страховочном тросе в невесомости за пределами платформы. Любой, кто захочет, может это сделать. А хотели многие. За свои деньги люди желали испытать полный набор удовольствий в этом аттракционе.

Может быть, и Линда хотела того же? Испытать полный набор… Жизнь коротка. Даже теперь, даже в наше время. Детей у них нет. Ее работа занимает всего два часа в день. А он вечно торчит на своих дежурствах…

Аксель не успел додумать очередную, оправдывающую Линду, мысль: Акимов ждал его на выходе и окликнул, как только увидел.

— Нас вызывают на десятый пирс. И прислали какую-то дамочку из института биологии — Джемма или как ее там… Она уже в шлюпке. Давай, двигай булками пошустрее!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Будем последовательны, — сказал Акимов. — Судя по всему, именно эта скотина стерла бортовой журнал.

Воскресший с помощью «Лазаря-17» покойник — Виктор Пайне — ухмыльнулся. Ткани его тела согрелись настолько, что он даже слегка порозовел, хотя тепло не во всем шло ему на пользу: верхний слой эпидермиса начал потихоньку разрушаться, кожа заблестела, осклизла, голова кое-где покрылась мокнущими желтушными пятнами. Акселя затошнило при виде гноя, вспенившегося на губах Виктора Пайнса. Он судорожно сглотнул и отвернулся, стараясь не смотреть в его сторону.

Для Акимова мертвый биолог значил не больше, чем подопытная лягушка, распятая на столе препаратора — с распахнутым влажным нутром и лапками, дергающимися под воздействием тока — он его не впечатлял.

— Люди, вынужденные проводить столько времени наедине с собой, как эти… Космпроходцы… Они просто не могут ограничиться только официальными записями! Они ведут личные дневники. Пишут письма. Записки для памяти. Рисуют, в конце концов!

— А ты не дурак, — сказал Виктор Пайне. Один его мутный глаз шевельнулся в сторону Акимова, другой, как и прежде, смотрел, не мигая, в потолок.

— Да, приятель Виктор. Не дурак! И я тебя вскрою, можешь не сомневаться.

Все твои дурацкие тайны…

— Я бы пожал плечами, но вы подключили к своему приборчику только мою голову, — сказал труп. — Имейте в виду — я ничего не скрываю. Я совершенно прозрачен, открыт…

Он ухмыльнулся, дернул щекой, и кусок ее отвалился, предъявив санитарной службе несколько черных и кривых кариозных зубов. Мертвец потрогал дыру в щеке языком, и от этого движения с лица его сполз еще один лоскут кожи. Он шлепнулся на пол.

При виде этого Джемму едва не вырвало. Она отвернулась.

Акимов же только подкрутил верньеры «Лазаря», убавив интенсивность микротоков.

— Новой заморозки ты, приятель, не выдержишь. Но и поджаривать тебя резону нет. Посиди-ка на медленном огоньке. Ты ублюдок, но ты еще можешь быть нам полезен, — настраивая прибор, сказал начальник группы. — Давайте думать, ребята. У нас два вопроса. Первый: мы все-таки должны выяснить, что у них здесь произошло. И второй: корабль заблокирован, но нам придется как-то из него выбраться. Второе вытекает из первого. Пока не выясним, что за хрень тут случилась… Полагаю, на это не уйдет слишком много времени. Аксель, ты был в каюте этого подонка. Что там?

— Фильмы. О животных, растениях. По медицине, микробиологии. И все такое. Документалки. Лекции, научные передачи…

— Больше ничего?

— Ничего.

— Ну да. Ведь наш приятель — биолог…

— Спроси меня, приятель! — прохрипел мертвец. — Я все расскажу, честь по чести. Вы ж для этого меня воскресили!

— А ты воспользовался этим, чтобы обмануть нас. Захлопнул капкан вместо того, чтобы честно рассказать. Предупредить… Скажи, на кой черт? Что мы сделали тебе плохого, скотина?! — ледяным голосом спросил Акимов. Он отошел в сторону и сел на стул, подсунув под себя жилистые ладони.

— А что сделали плохого одиннадцать миллиардов человек, обитающих на планете Земля?.. Хотя нет. Дай-ка спрошу по-другому. Что плохого сделали шесть супружеских пар, которые в 40 году отправили в полет к Немезиде?.. Что плохого сделал Курт Михальчик, когда в его штурмовой шлюпке накрылся двигатель, и он, в попытке спасти свою жизнь, совершил вынужденную посадку на каменистом плато «Новой Калифорнии», малой экзопланетки в той звездной системе, которую мы прилетели исследовать?

(«Что плохого сделал я, женившись на Линде? — подумал Аксель, глядя как стекают гной и сукровица по растрескавшимся черным губам Виктора Пайнса. — Зато теперь я действительно готов сделать много плохого. Не стоит мне возвращаться…»)

— Он подцепил что-то там, на этой Новой Калифорнии? — спросила Джемма. Она повернулась и, морщась, взглянула на мертвого биолога.

— Нет, там ничего не было. Новая Калифорния пуста. Чиста, как стерильная чашка Петри в лаборатории.

— Тогда в чем же…

Виктор Пайне задрал в потолок и второй глаз.

— Курт был отличным пилотом и выдающимся инженером. Он сумел не только посадить неисправную шлюпку — он еще и починил ее. Взлетел и вернулся к нам на корабль. К беременной жене. Люси оплакивала его двое сугок, и мы никак не могли успокоить ее. Пока, наконец, не восстановилась связь, и она не услышала по интеркому его голос: «Люси. Я обещал вернуться. И я возвращаюсь»…

— Господи! — Акимов скривился, словно только что раскусил лимон. — Ближе к делу, приятель! Хватит с нас этих розовых соплей.

— Хорошо, — покладисто согласился покойник. — Итак, Курт вернулся. А сразу после его возвращения мы получили сигнал с Новой Калифорнии. И это был, несомненно, сигнал разумных существ…

— Ты же только что сказал, что планетка была пуста?

Покойник вздохнул и перевел один глаз на Акимова.

— В том-то и дело! — сказал он. — Это свело с ума и перессорило всю нашу команду. Ведь мы уже приняли решение, что надо вернугься. Мы хотели растить своих детей на обратном пути. Людям не нашлось места в системе Немезиды. Поэтому мы хотели вернуться. Господи, как мы хотели вернуться!

Из глаз Виктора Пайнса потекли слезы. Он шумно запыхтел, зашмыгал носом. Речь биолога сделалась бессвязной и невразумительной. Голова его затряслась…

— Пож. жа…луста… По…гите… Ды…шать… Не могу… ды… Пожа…

— Нужно успокоительное! — крикнул Акимов. — Джемма, сделайте ему укол. У вас есть что-нибудь в вашем медицинском чемоданчике?!

Джемма растерянно покачала головой.

— Мед…отсек… — прохрипел биолог. — Пожа…лста..

— Что вы мечетесь, как курица?! Бегите в медотсек — там наверняка есть нужные препараты! — взревел Акимов. Потерять Виктора Пайнса именно теперь, когда тот, наконец, заговорил о чем-то важном — это было бы крайне глупо и не входило в планы начальника. — Скорее!

Джемма кивнула и бросилась по коридору в медицинскую лабораторию. Они слышали, как грохочут и звенят, подпрыгивая, листы металлического настила под ее тяжелыми защитными ботинками. Потом топот затих. И воцарилась тишина. Пару минут они ждали с напряженными лицами, что Джемма прибежит обратно со шприцом успокоительного наперевес. С таким же грохотом и топотом вернется к ним…

Но тишина встала. Словно гигантская пробка закупорила весь мир звуков.

Даже Виктор Пайне больше не сипел и не хрипел. В мертвой тишине Акимов и Аксель услышали, как сочно шмякнулся с головы биолога еще один лоскут подгнившей перемороженной кожи, когда новая довольная ухмылка расползлась по лицу покойника.

Акимов посмотрел… и рванул к выходу. Аксель Грац — за ним. Неприятная догадка явилась обоим сразу — бессмысленная, нелогичная…

Но, как оказалось, правильная. Финишировав с разрывом в пару секунд у медицинского отсека, они убедились: Джемма мертва.

Нижняя часть ее тела — ноги в тяжелых ботинках и туловище в защитном костюме — валялись в луже крови перед входом в лабораторию, отсеченные массивной стеклобронированной дверью, а над верхней частью — головой, плечами, руками — усердно трудились два медицинских робота: бережно срезали одежду с мертвой Джеммы, выбривали волосы на ее голове, очищали кожу какими-то растворами, очевидно, подготавливая операцию…

Появление двух мужчин за стеклянными дверями отвлекло роботов лишь на пару секунд: деловито помигав в их сторону красными и зелеными лампочками, они отвернулись и вновь занялись Джеммой.

— Ну, что там? Дверь в медотсек сломана, да? А тамошние роботы сумасшедшие, — пожевав черными губами, сообщил Виктор Пайне, когда Акимов и Аксель, потрясенные увиденным, вернулись в рубку.

Неизвестно почему, но перед глазами Акселя теперь постоянно маячило видение мертвой… Не Джеммы, нет! Линды. Изображение было нечетким, казалось сотканным из тумана; оно было, скорее, досадной помехой зрению, полупрозрачной дополненной реальностью… Но все же оно было — горькой приправой к действительному существованию Акселя Граца, оно присутствовало и ощущалось теперь во всем, что он делал, видел, слышал, осязал. Мертвая Линда — с откинутой назад головой, неестественно далеко выгнутой шеей и судорожно поблескивающей под его, Акселя, рукой голубоватой трахеей… «Я обещал вернуться. Но я не хочу. Не стоит», — завороженно разглядывая разорванную шею Линды в своем видении, думал Аксель…

— Господи ты боже. Нам нужно отсюда выбраться! Чертовски неприятное ощущение, что на нас поставили капкан. Все это какой-то бред! — Вид у железного и бесчувственного Акимова был уже вовсе не такой железный и бесчувственный, как прежде.

— Ты, кусок замороженного дерьма! — закричал он на мертвеца. И вдруг умолк, что-то сообразив. — Постой-ка, приятель!.. А ведь это, должно быть, ты убил всю свою команду! Ты, ублюдок! — Акимов навис над креслом, где лежало тело Виктор Пайнса, и угрожающе упер руки в бока. — И теперь просто заметаешь следы!

— Пфф… — фыркнул мертвец. И скорчил грустную физиономию. — Зачем мне это? Я ведь умер уже. Не все ли равно?

Акимов застыл с озадаченным лицом. Но через секунду заорал снова.

— Ты убил Джемму!

— Приятель…

— Не смей говорить мне «приятель»! Вон-н-нючий кусок дохх-ххлятины! — От злости Акимов начал слегка заикаться. — Чтоб ты сд-д-дох!

— Ну… Мне ведь и так недолго осталось, — смиренно заметил покойный. — Нет. Я никого не убивал. Не понимаю — к чему наговаривать напраслину на беззащитный труп? Ну, забыл я про ту чертову дверь! У живых людей, случается, плохая память. А вы чего-то хотите от покойника?

— Стоп. Действительно. Ты не можешь быть настолько умным. Загнать нас, как безмозглых кроликов… И чтобы все это спланировали прожаренные микротоками мозги?! Промороженные за столько лет синапсы… Нет, нет, нет. Тут есть какой-то секрет! Я угадал, приятель?!

— Я с самого начала вам говорил… Я же ничего не скрываю. И не собираюсь даже! Вам надо было всего лишь меня выслушать! Внутри меня опасный вирус. Именно он во всем виноват. Именно поэтому я был вынужден выбросить остальные тела и подготовить систему на случай, если…

— Ага. Значит, вирус во всем виноват? Должно быть, ты скажешь, что это вирус агрессии. Да?! Потому что ты не убийца. Ты белый и пушистый. Святоша! Может быть, ты даже назовешь себя Спасителем?! Убивая всех подряд… Вирус!!! Откуда же он взялся?! Ну, говори, приятель!!! Давай, ври, не стесняйся! — Акимов орал и размахивал руками, уже нисколько не пытаясь сдерживаться.

Но мертвый Виктор Пайне был само спокойствие.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Просто выслушай. Там, возле Новой Калифорнии, я сделал открытие…

— Ха!

— Да, открытие… Когда мы все перессорились из-за сигнала неизвестных нам разумных существ, исходящего с планеты, на которой никого и ничего не было… А мы ведь неоднократно имели возможность в том убедиться! Когда все переругались, обсуждая — имеем ли мы моральное право покинугь неприютную звездную систему, заботясь в первую очередь о себе и собственных детях, то есть о своем будущем… Вместо того, чтобы разгадывать, быть может, единственную и самую главную тайну Вселенной — тайну иной жизни, иного разума… Который, вполне вероятно, ждет от нас помощи… Так вот. Эти споры привели нас к исключительно острым конфликтам. В закрытом коллективе, в момент психического напряжения… Короче говоря, дело дошло до откровенной вражды и… насилия. Каюсь: я тогда смалодушничал. Часть команды подняла бунт: они арестовали капитана, старшего штурмана убили в потасовке… Я решил, что ничем не смогу помочь этой группе взбесившихся людей. Я заперся в своей каюте и начал рассматривать проблему с самого начала. Как говорили древние римляне: от яйца.

Есть в мире науки области информации, вроде бы вполне открытые, у всех на виду, но в то же время — о них как будто не помнят. Это вроде темной материи во Вселенной: постоянно действующий фактор, участвующий во всем, где-то подспудно учитываемый всеми. Но… никем и никогда не обсуждаемый! Фигура умолчания. В случае с вирусами это факты, которые кажутся слишком фантастичными только потому, что уж больно унизительны они для антропоцентричного мира, выстроенного на Земле гордым Человеком Разумным…

— Ближе к делу, — угрюмо велел Акимов разболтавшемуся мертвецу. Начальник группы сидел, согнувшись в три погибели, обхватив руками голову, уперев локти в колени, и не подымал глаз.

— Да, да. Так вот. Факты. Они были установлены еще в прошлом веке… Самой могучей и влиятельной силой на Земле является не человеческая раса, а вирусы. Во-первых, это самая многочисленная форма жизни на планете. Одно время люди тешили себя мыслью, что вирусы — неорганическая материя, но это оказалось не так. Вирусы, конечно, безусловные паразиты… Но они воспроизводят себя, они мутируют, фактически — обучаются… Они начинают и заканчивают эпидемии, регулируя популяции других биологических видов. Именно они управляют фотосинтезом на Земле. Вы знали об этом?.. А вы знаете, что ни один человек — будь он хоть трижды венцом творения — не может появиться на свет, если только его, еще на стадии оплодотворенного яйца, не защищает особый вирус? Специальный вирус-защитник, он не позволяет другим вирусам и бактериофагам атаковать крохотный эмбрион.

И после всего этого люди почему-то продолжают считать себя главным биологическим видом на Земле!

Но суть даже не в этом. Вдумайтесь вот в какой факт. Биологам известны вирусы, управляющие поведением живых организмов. Есть вирусы, которые развиваются и размножаются в желудке коров, хотя их жизненный цикл начинается вне этого благословленного и комфортного для них места. Что делают эти вирусы? Находясь в виде спор в траве, они прикрепляются к нервной системе муравьев, заставляя несчастных взбираться на самый верх высоких травинок… где их поедают вместе с травой коровы. Таким образом эти вирусы попадают в свой земной рай, где и проводят жизнь, пока не настанет время расселять потомство. Тогда они покидают корову… Известен еще вирус, размножающийся в тканях головного мозга кошек. Прежде, чем найти свою кошку, вирус поселяется в теле мелкого грызуна… А в нужный момент — заставляет мышь или крысу выйти на открытое пространство… Где их находит и поедает кошка. Поскольку вирусы обитают везде, и нету таких существ, внугри которых не жили бы вирусы, ученые стали называть это все симбиозом биологических видов… Но, сдается мне, у нас просто не хватает духу признать очевидное…

— Черт, приятель… До чего же мерзотно все, что ты рассказываешь! — не выдержал Акимов. Он выглядел очень усталым. Глаза начальника санитарной службы поблекли и запали. — К чему ты клонишь, в конце концов?!

Труп пожевал почернелыми губами. И ответил:

— Не было никакого сигнала с Новой Калифорнии. Планета Земля — огромный организм-симбионт — переполнилась неким весьма вредным биологическим видом… И тогда его вирус-паразит… А вернее всего — вирус-управляющий, вирус-руководитель… Вирус-бог, вирус-отец и вирус-дух святой… Велел человекам: летите отсюда! Ищите себе новый дом. Плодитесь и размножайтесь в другом месте. Отыскивайте новый путь. Человечеству нужна эволюция. Нужны какие-то качественные изменения, новые стадии жизненного цикла. И мы полетели… Что мы при этом думали? Что мы открываем новый мир для людей. Романтика, черт возьми. Человек покоряет космос! Человек освобожденный, разорвавший путы земного притяжения, человек звездной эпохи…

— Только вдумайтесь в эту чушь! — Мертвец болезненно поморщился. — Те-перь-то вы наверняка знаете правду: нет более клаустрофобичного места, чем космос. Космос — это теснота, непроницаемый злобный мрак, который душит, ежесекундно грозит гибелью. Что может быть хуже этого? Разве только гроб, зарытый в землю.

Но человечество кинулось туда, очертя голову и с восторгом. Почему, как выдумаете?..

Потому что не мы это сделали. Нас отправили туда! Послали искать свою корову. Или кошку. Как вам больше нравится?.. Хотя это не важно.

Важно то, что мы… их нашли. Мы сделали то, за чем нас послали. И мы вернулись, чтобы завершить миссию… Теперь человечество начнет новый цикл развития…

— Господи, какая чушь. Да это я воскресил тебя, кусок дерьма, тухлятина… Черт, как я устал! — Акимов выглядел уже не просто уставшим — он выглядел больным. Лошадиное лицо вытянулось и потемнело, на нем проступили подкожные жилы и кости.

— Нет, приятель, ты ошибаешься. У человека нет свободы воли. Ты думаешь, что любишь женщину. Мечтаешь завести семью, детей. Тебе говорят, что это нормально, что это инстинкт размножения… Но что такое инстинкт? Никто не знает. Никто не может ответить четко и однозначно. А я тебе скажу: что бы это ни было — это НЕ ТВОЙ ВЫБОР. Не твое решение, пойми, приятель!

— Мы сами определяем, что нам нужно, — Акимов свесил голову на грудь. Он не говорил, а бормотал — его клонило в сон, но он еще пытался противостоять. — Аксель. Давай знаешь что… Взорвем к чертям этот бот. Ты ведь принес из шлюпки газовый генератор?.. Взорви его. Просто сними предохранительный клапан… Чиркни… И — бабах! Главное — направь шланг прямо на крепления шлюза… Второй попытки не будет. Слышишь? А эту заразу я сейчас…

Акимов тяжело и медленно, словно выгребая против течения реки, потянулся к верньерам «Лазаря», желая, очевидно, вывернуть их в положение «зеро»… Но рука его упала на полпути, повисла плетью. Пальцы задергались… Все длинное тело Акимова затряслось, словно к нему подвели электрический ток.

Аксель и мертвый Виктор Пайне полминуты наблюдали за агонией начальника санитарной службы. Аксель — с ужасом и жалостью, Виктор — со странной гримасой, выражающей то ли сочувствие, то ли боль.

Когда все кончилось, Виктор Пайне — или то, что скрывалось иод его личиной — торжественно объявил:

— Старые вирусы живут до последнего своего носителя. В этом и проявляется их зависимость, предопределенность. Но мы… Мы — следующее поколение, новая раса. Мы полностью автономны. Умеем действовать избирательно. Мы и вправду сами решаем, кого подчинять… Кого любить. Что скажешь, приятель?

Приятель. Это слово в устах трупа прозвучало весьма раздражающе. Руки Акселя сами собой сжались в кулаки. Горячая волна ударила из головы в сердце, прошила тело, толкнулась в уши тысячей молотков, пеной зашкворчала во рту, завесила глаза алым…

— Думаешь, меня убедил твой спектакль?! — воскликнул Аксель. — Ерунда! Нет, и не было никакого вируса. Ты просто сумасшедший убийца. Потерявший семью и близких в дурацких разборках по дурацкому поводу. Убийца!

— Все вирусы — убийцы по своей природе. Как и люди… Люди убийцы потому, что мы — убийцы! Они наши слуги, наши носители, плоть от плоти нашей. Я только что на твоих глазах убил твоих друзей… Акимова убил я! Его убил вирус!

— Врешь! Не было никакого вируса! Акимова убил трупный яд. Продукты распада твоего мерзкого гнилого тела. Он слишком близко находился к тебе и, должно быть, надышался отравы. Ведь ты брыжжешь гнильем во все стороны! Тебя надо было отключить и швырнуть в морозилку сразу же, как только…

— Нет!!! Не смей! Ты сейчас сдохнешь… Я сделаю… Я сейчас…

— Плевать. Плевать мне на тебя, — сказал Аксель. Он перестал орать и посмотрел на мертвеца с жалостью. — Плевать на вирусы, на твои идеи, на всё, что ты тут рассказал и сделал. Плевать на этот корабль, на тех кретинов, которым загорелось доставите на землю эту развалюху. Да. И на эту станцию мне тоже наплевать.

Прощай.

— Что ты задумал?! Нельзя! Погибнут люди. И ты тоже. Слышишь?! Ты ведь не сможешь отсидеться за углом… Придется быть рядом, чтобы взрыв получился! А это огромный риск!

— Пле-вать. Мне плевать!

Аксель пнул ногой «Лазаря-17», не обращая внимания на вопли Виктора Пайнса, и ушел к шлюзу.

Он был предельно сосредоточен и внимателен, подготавливая взрыв так, как и советовал ему Акимов. «Второго шанса не будет, приятель», — подбадривал он сам себя.

Ему удалось сделать все правильно.

Вспышка сработала мгновенно: Аксель даже не уловил глазом тот момент, когда языки горящего метана развернулись в сторону шлюзового люка, с ревом сглотнули весь кислород и пропали, слизнув горючий материал с внутренней обшивки и вышибив массивный металлический люк, как пробку из бутылки.

Все! Джинн вырвался на свободу. Конструкции корабля лопнули, не выдержав давления. Один громкий хлопок, от которого у Акселя заложило уши, и огонь стянулся в точку, словно скрылся в другом измерении.

Акселя вынесло через дыру в обшивке — прямо в открытый космос. И потащило по внутренней орбите надземной станции «Европа-3», по снижающейся спирали. В костюме спецзащиты с запасными кислородными блоками и газовым пистолетом у Акселя было достаточно шансов, чтобы добраться до платформы лифта — туда, где развлекались, кувыркаясь в невесомости, туристы.

«Не знаю, что правит любовью — химия организма или что-то другое. Мне плевать», — думал Аксель, разглядывая беспорядочно скачущие над головой звезды.

Разрывая стапели десятого пирса и стены станции, мимо Акселя и вместе с ним летели металлические детали корабля и приборов; высохший, как мумия, Акимов; разделанная роботами на куски Джемма; искореженные взрывом роботы — искристыми осколками, взвихриваясь и слипаясь в сверкающий ком, они неслись вперед. И вместе с ними — окоченевший труп Виктора Пайнса с последней ухмылкой на лице.

«Я обещал Линде вернуться. И я возвращаюсь».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Автор о себе: «Родился и провёл большую часть сознательной жизни в Москве. Меньшую — в деревне Пыр-нево (в лесах Смоленской области). Преподаватель в третьем поколении (литература и физика). Профессионально занимался спортом. Первый рассказ ужасов написал в шесть лет. В жанре ценю наличие интриги возможность погружения в атмосферу произведения».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Дом — это не здание.

Дом — это не место, где день за днём собирается твоя семья. Даже если она собирается год за годом — это не дом.

Дом не там, где уютно, тепло, шкафы забиты любимыми книгами, и ты с закрытыми глазами дойдёшь ночью до туалета или холодильника.

Дом — это не комната, где царит праздник и застолье, и ты улыбаешься каждому, потому что знаешь его много-много лет.

Дом — место в голове.

Дом — это переключатель. Вкл-выкл.

Вкл — и ты откидываешься на спинку кресла и обжигаешь пальцы о чашку кофе. Ты дома.

Выкл — и ты у кровати больного. Впалые щёки, частое дыхание, хлорка въедается в кожу и стены.

Вкл — и солнце шекочет теплом по коже, а море тихонько шумит.

Это приятно, и это — дом.

Выкл — люди уходят. Сами, или их забирают. Как детские игрушки — они пришли в негодность, или родители так решили. Люди-игрушки уходят и забирают твой Дом с собой.

Зачем эти мысли в моей голове?

Я не провожал родственников — мои родные и близкие живы и процветают, а отсутствие сожалений юности лишило меня сладости потерь. Дом всегда со мной — дисциплина и стерильный порядок окружают меня теплом и заботой. Гармония восстанавливается и внутри, и снаружи по первому требованию — в моём случае не подводят самоконтроль и система адаптации климата корабля.

И да, я не пью кофе. Да его и нет на Борту.

Я всегда Дома.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Утренние фантазии — последние попытки подсознания развлечься остатками сна. Где-то в глубине, в тёплой ванне грёз и лабиринтах аналитики, мозгу скучно. У нас с ним разное представление о развлечении, но я не против.

Сновидения вносят разнообразие — на Борту нет драм и трагедий. Есть работа и режим. Баланс калорий, физической активности, равновесие труда и отдыха.

Щепотка душевных псевдотрагедий в момент пробуждения развлекает человека-песчинку в утробе черной бездны. Через мгновения я это забуду, а пока — маленькое приключение, фантазии о горечи, которой у меня никогда не было.

Несерьёзно? Будет минутка — расскажите, как вы развлекаетесь в своей ракушке, когда за створками миллиарды тералитров пустоты.

Довольно. Пора освобождаться от объятий синтетического одеяла. Нежиться будем через пару дней. По возвращению. А на повестке — гигиена, упражнения, душ, работа, завтрак. И ещё кое-что. И я уже знаю, какие пункты из списка сегодня выпадают.

Что я ещё не упомянул? Ах, да. Я в космосе.

По понятным причинам полную тренировку я провести не могу. Минимум движений, до первого пота — и в душ.

Мне нравятся транспортники. Они уютнее новомодных исследовательских кораблей. В них есть комнаты, отсеки, переходы между отделениями. Мне нравятся повороты в моём домике, смены ракурса, нравится выходить из-за угла. Сейчас всех отправляют в огромных одиночных отсеках. Уютно — как мятой горошине в стальной кастрюле. В этих огромных бочках есть всё, кроме возможности уйти от себя. Чем не путь к безумию? Но это не моя история.

Мой Борт — ретроград. Всё по-старинке. Многокомнатная квартирка с переходами и задним двором. Животных нет — есть оранжерея. Понятное дело — не для меня эстетику делали — контрольные образцы путешествуют, но тем не менее.

Коридоры, переходы… Они и приготовили для меня этот непростой сюрприз. Что именно пошло не так? Вариантов много, я могу набрать две-три дюжины причин, даже не прибегая к помощи бортового аналитика. Могу составить из них несколько наиболее вероятных. Споры, семена, вирус, флора-фауна, обдурившие проходную систему контроля на одной из остановок? Какая разница, мы зашли далеко и без понимания причин.

Мыться тоже неудобно. Я ещё не упомянул о моей руке? Скоро расскажу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Работа — четыре часа: обход, пробы, показатели, корректировка (по необходимости), формирование отчётов и последующая отправка. Возможны плановые вариации, плюс — два непременных (с инструкциями не спорят!) перерыва — местоположение обязывает.

Это по плану. По факту всё сводится к последним пунктам — только отчёты. Я не спорю с инструкцией, я её игнорирую. Данные покидают Борт в том виде, который я придал им на скорую руку. Достоверность меня сейчас мало волнует.

Теперь главное. Ладони потеют, меня ждут повороты и коридоры. Два раза налево от операторской и прямо к эко-ферме. Рядом с выходом вентиляции — меня ждут. Рядом с щитком. Прямо на стене. За углом, за поворотом.

Не знаю почему, но, приближаясь, я стараюсь не дышать носом. Запаха нет, но это, скорее всего, интуитивное. Словно прижался в лифте к незнакомому старику или зашел в комнату умирающего человека. Задерживаешь дыхание, отводишь взгляд и вдыхаешь через слегка приоткрытый рот. Неглубокими вздохами, конечно.

Он не выглядит болезненным. Он выглядит как болезнь. Лоснящаяся, мускулистая, свежайшая раковая опухоль. Вывернутая наизнанку гигантская папиллома, размером с сейшельскую черепаху. Прилипший к стене снежный ком цвета кожного кандидоза, разбухший и покрытый просвечивающейся под полупрозрачной пленкой варикозной сетью чёрных подрагивающих нитей.

Будете смеяться, но я назвал это Пассажиром. Нет, это не имя, и я не собираюсь с ним разговаривать. Первые дни это было «оно». Потом, когда изменения в размерах и внутренние шевеления стали более чем заметны, я его назвал. Почему бы и нет? Забавно ведь. Заяц на борту, хе-хе.

Расстёгиваю комбинезон до пояса, скидываю его со спины, как гигантский капюшон. Руки начинает мелко трястись, и стаскивать футболку уже нет ни желания, ни возможности.

Опускаюсь на треснувший хрусталь коленей. Упираюсь левой рукой в стену, чтобы не рухнуть на пол раньше времени или — не дай бог — не свалиться на Него. Сжимаю и разжимаю кулак — правая уже ноет и немеет, ранки, покрывающие руку от запястья до локтя, начинают призывно саднить. Они причмокивают, как маленькие ротики. Они хотят кушать, Он хочет кушать — какая разница? Я уже не держусь за ситуацию — кладу руку на всколыхнувшуюся поверхность перламутровой туши, вздувшейся на пластике стены.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

За секунду до прикосновения я вижу маленькие усики, нет — скорее, хоботки, которые выныривают из-под блестящей поверхности и впиваются в мою руку. Они втягиваются внутрь ранок, прижимают её к себе. Сейчас они внутри. Они неспокойны — я чувствую. Перебирают мышечные волокна, артерии, вены, прокладывают свой путь среди них. Внутри меня. Руку не оторвать; пока Он не наестся — я часть его. Но и неправдой будет сказать, что я не желаю этого. Это чувство появилось почти сразу, на второй или третьей кормежке — моё тело ноет, я весь — как материнская грудь, питающая ненасытное чадо. Ещё, ещё — оно голодно, теплые и приятные волны — я отдаю всё больше и больше, но ребёнок не наедается. Я не застану момент, когда он будет сыт — мысли путаются в клубок колючих нитей, приторное тепло заливает бездну носоглотки и закипает под моими глазами. Скорее всего, Он меня отпускает. Или бросает. Или ласкает… Или…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Что бы изменилось, если бы я помнил, как прихожу в себя (прихожу ли?), поднимаюсь с пола. Как добираюсь до душевой капсулы, стаскиваю с себя заляпанную тёмно-жёлтой кашицей форму и снова отключаюсь — липкий, обессиленный и жалкий. Позже я вернусь в себя, и пробуждение вывернет меня наизнанку. Возможно, рвотные позывы — это именно то, что возвращает меня в этот мир. На руку стараюсь не смотреть — первого раза мне было вполне достаточно. Это, пожалуй, единственное, что я опущу в своей истории.

Выталкиваю ногами изгаженную форму из душевой капсулы, застёгиваю жесткую плёнку кабины и, не открывая глаз, включаю злые горячие струи. Автоматика не позволит мне врубить температуру, превышающую режим комфорта, что, несомненно, жаль. Сложно описать неудержимое желание свариться, зажариться, быть приготовленным. Мне предстоит короткий, но непростой путь от продукта питания до человека разумного.

Разумного ли? Что происходит последние два месяца? Листаю бортовой инфопакет: постстартовая санобработка, маршрут — пять контрольных точек остановки.

Пять приземлений в заданных концах системы. Пять обязательных плановых карантинных обработок после. Суммарно — шесть месяцев облучений, химобработок и стерилизации каждого миллиметра внутренней поверхности Борта. Результат — самопроизвольное образование органического объекта в самом сердце корабля — активного и не поддающегося классификации. Любопытно — я с самого начала не стал заносить информацию о его появлении в инфопакет, или уже после удалил данные? Не помню.

Не помню когда появилось это предательское чувство. Благодарность. Этому нет объяснения. Смывая с себя первый опыт нашего общения, уже тогда — я знал, что благодарен. За испытанное единение, за густые волны омерзения, которые, схлынув, оставляли покой, словно обжигающий напиток, теряющий послевкусие, говорящий — вот твоё место, вот где ты. Вот Дом.

В первый день обнаружения я всё сделал неправильно. В какой момент я уже не просто нарушал инструкции, а послушно следовал зову? Он просил совсем немного, и ничем другим, кроме согласия, я не мог заполнить эту пустоту. Мы бессловесно договорились о том, что он хочет. И сколько я могу дать — договорились о пределах. Удивительное совпадение — мне было не жаль ровно столько, сколько он желал. Только рука.

Я просто положил руку на прохладу бесцветного нароста размером с футбольный мяч, который обнаружил в коридоре перед залом эко-фермы.

Вы знаете достаточно, чтобы провести линию от этого дня до сегодняшнего — всего-то пара месяцев.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Меня пугает другое. Следом за чувством благодарности появилось другое — то, в чём я до последнего не хотел себе признаваться. То, благодаря чему вы слушаете эту историю. Я думаю о нём. Это по-настоящему пугает, больше чем ночь окружающего пространства — это привязанность. И то, что за ней должно последовать. За любой привязанностью всегда следует одно и тоже.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Подъем. Грёзы. Гигиена, упражнения, душ, работа, завтрак. Сегодня наша встреча с Пассажиром переносится. Есть безотлагательный вопрос. Пространство за иллюминатором залито сине-голубым бульоном с белёсыми прожилками — мы на центральной полосе внешней стационарной орбиты. Перед нами уже не далёкий желанный шарик, а безразмерный и бездушный гигант — колыбель человечества.

С возвращением.

Регламент приёма даже такого неприметного странника, как мы — сложен, неспешен и выверен, словно пульс пилота истребителя.

Порядок приёмки контрольных исследовательских маршрутов — а это мы и есть — один из самых длинных в таможенных нормативных пакетах. Тщательнее проверяют только военную технику.

Возможно, я уже упомянул судьбу первого отчета с момента обнаружения моего требовательного гостя. Не многим отличались от него и последующие. Я не выявил отклонений в системах жизнеобеспечения. Присутствующая органика, системы обеспечения кондиционирования воздуха, водообеспечение и камеры отходов — показатели были практически в норме. Системы контроля не видели на Борту отклонений. Тем не менее, у меня не было желания полагаться на то, что башковитый начальник отдела приёмки не вопьётся пытливым взглядом в сотни показателей и не увидит, что где-то в них два плюс два равно пяти. Отчёты я копировал из середины маршрута, вносил небольшие изменения и отправлял свою самодеятельность в чёрную бездну. Они не должны были знать о Нем. О том, что я не один. И если у них уже возникли вопросы, узнаю я про них или сейчас, или уже никогда.

Я отрегулировал камеру, прочистил горло и пробежав пальцами по клавиатуре восемь положенных шажков, приготовился к связи.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Экран моргнул и замелькал картинкой средней четкости. Ха, парень, я тебя знаю. Везёт, ты меня принимаешь каждый второй прилет. Судьба, наверно.

Опускаем формальный обмен кодами, номерами и прочими ритуальными заговорами современной идентификации.

Продолжаем.

Да, все основные отчёты высланы автоматически, я проверил точки получения, показатели и формат данных, обратная связь получена.

Да, маркировка образцов, первоначального груза и сопутствующих средств — соответствует, электронные коды прилагаются.

Да, заявленное качество приобретенных на маршруте материалов и проб контролируется внутренней системой безопасности и содержится в д-листах.

И так далее, далее, далее.

Главное — в конце.

«Ждите очереди в зону карантина и подготовьтесь к приёму контролёров».

Вопросов ко мне нет. Они не знают.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я стоял в двух шагах от рокового поворота. Коридоры, повороты. Он за углом. Он знает и уже ждёт. Он голоден и жаждет или наоборот, полон и изнывает от переполняющего его, словно тугое вымя забытой в поле коровы. Меня волнует не это. Через несколько часов мы будем не одни. Здесь будуг люди, приборы, датчики, очистная химия и радиация. Борт стерилизуют — оскопят, вычистят, лишат приобретённой за время маршруга души. И они узнают.

Спрятать Его? Забрать с собой? Объяснить, что мы близки? Случайные сиамские близнецы, породнённые волей вселенной, мать и дитя — и неважно, кто из нас кого питает и чувствует своей плотью. Нас разорвут. Понимания не будет. Я пытаюсь обмануть себя — слёзы вытирать бессмысленно — что варианты возможны. Что кого-то будет волновать наша пуповина и необходимость её сохранить. Мы — не урод, не одна из многочисленных физических или психических деформаций космоса, мы — одно, мы — влюблённые, это больно, вы убьёте нас, пожалуйста, пожалуйста!..

Я отметаю одно решение за другим, не обращаю внимания, что они уже повторяются — дважды, трижды, сотню раз. Они невероятны, бессмысленны, наивны, они все — не избавят нас от наступающего кошмара.

Я приближаюсь к Нему, волна ощущений повторяется словно любимая с юности мелодия — с мурашками по коже, с яркостью красок. Сегодня наша последняя встреча, я меняю сценарий, играем в другую игру, дружище, тебе понравится.

Выбираюсь из комбинезона, как флоридский рак из бесполезного старого панциря. Бельё тоже лишнее — воздух холодит спину и чресла. Нагие мы приходим в этот мир, нагие уходим.

Подрагивающая плоть бугристой туши прямо передо мной. Уверен, Он тоже ощущает торжественность момента — приоткрывшиеся по всей поверхности поры пестрят суетливыми хоботками, они словно разминаются перед загрузкой — потягиваются и сворачиваются в нетерпеливые колечки.

Я обнимаю Его. Прижимаюсь грудью, животом, бедрами, погружаю лицо в неразмятый сырой пластилин. Хоботки вторгаются под мою кожу — я чувствую их беспорядочное шевеление в паху, на рёбрах и под ключицами. Пространство скользит из-под ног — я словно тону в ванне со слизняками, растворяюсь в мокром непрерывном движении. Снаружи и изнутри — выпиваемый заживо — я наполняюсь и истекаю.

Это — Дом. Надеюсь, надолго. Надеюсь — навсегда.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «В этом рассказе я хотел задать несколько вопросов: что может случиться, если человек столкнется со всепоглощающим, сверхъестественным чувством любви? Готов ли он выдержать его? И к чему приведет такая любовь, дарованная ему, против его воли?»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Непонимание. Слово последнего месяца. Слово, которое само по себе не говорит ничего, и вместе с тем говорит столь многое.

Он снова задавался теми же вопросами, что и раньше. Вспоминал, как во время очередной ссоры с женой мог сказать лишнего, потом видел её обиженный взгляд, слезы, застывшие в глазах. Это было сигналом, что сейчас пора закончить. В те дни, казавшиеся теперь далеким прошлым, он умел анализировать, находить причины. Сейчас у него было куда больше времени на размышления, но ответа на свои вопросы он не мог получить. Холодный космос молчал. До чего же не идеален язык, как сложно порой выразить свои чувства и как легко обидеть близкого. Любил ли он её, любил ли он вообще когда-то по-настоящему? Михаил сумел справиться с непониманием, когда умерла дочь. Смог пережить и уход Лены. Но сейчас он видел лишь мутную пелену, а за ней безжизненную черноту. Она была так рядом. Всего лишь протяни руку. Но мешает тонкая стенка, да и пустота оказалось не такой уж безжизненной. Там было оно, невидимое, но осязаемое всеми. Оно говорило, но…

Непонимание.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Представь, что ты сидишь ко мне спиной, — Алексей пощелкал пальцами, размял шею, почесал подбородок и развалился в кресле.

Михаил терпеливо ждал.

— И я говорю тебе: Привет! А ты мне?

— Отвечу тем же, — Михаил пожал плечами. Теперь он привык, но раньше его выводила тягучая манера Алексея вести беседу. Прежде чем что-то сказать, он подолгу формировал свои мысли, затем смешно шевелил языком за закрытым ртом, будто пробуя слова на вкус, и только удостоверившись, что можно, наконец, высказаться выдавал фразу, или точнее — выдавливал. Чаще совсем короткую, отчего долгие размышления его теряли в цене, но в последние дни его все больше тянуло на длинные рассуждения, которые, как правило, тоже ни к чему не приводили. Впрочем, Михаил не мог винить его за это — он и сам подолгу ввел такие же бессмысленные разговоры, разве что делал это молча. Выстраивал диалог с самим собой, вел интервью с глупыми вопросами и такими же глупыми ответами. Особенно эти неуместные диалоги со своим «Я» появлялись сразу после пробуждения и давали голове недолгий покой только к обеду.

— Но с кем ты поздороваешься?

— С тобой же.

— Откуда ты знаешь, что это я?

— Повернусь, чтобы проверить.

— А если я всего лишь кукла, умелая симуляция? Перед тобой моя копия. Примитивная система распознает твои слова, формирует ответ по заданному шаблону, выдает его. Ты снова отвечаешь. Диалог?

Михаил кивнул.

— Но ты ведь будешь говорить со мной, имея определенную цель. Допустим, спросишь, как поживает моя семья, какая погода в моем городе сегодня. Кукла тебе ответит, но будет ли она понимать, что именно она ответила?

Михаил поерзал в кресле и вздохнул.

— Ты, скорее, упрощаешь, — ответил он, — Но по твоей манере говорить иногда мне кажется, что ты и есть тот самый манекен, который подолгу обрабатывает сигналы.

— Я не обижаюсь, — Леша хмыкнул.

— Я знаю.

Алексей поднялся и стал бродить по комнате отдыха. Остановился возле фальшивого камина, глянул на фальшивую оленью голову на стене, которую наблюдал уже миллион раз, но сейчас разглядывал так, будто видел впервые. Бросил короткий взгляд на картину и отчего-то поморщился. После долгого молчания повернулся к Михаилу и произнес:

— Да.

— Что «да»?

— Я упрощаю, согласен. Оно общается с нами. Мы не видим даже муляжа, не видим гребаной формы, не ловим никаких сигналов. Физического объекта нет. Оно что-то говорит, мы что-то отвечаем на всех языках, оно отвечает на своем, но твою мать, язык ли это, вообще? Пусть я принимаю то, что язык — это не столько способ общения, сколько способ мыслить. Но мы ведь не можем нормально передать мысли даже друг другу. Ты меня недопонял, я недосказал, ты обиделся, я извинился. Мы путаемся в словах. Что ты слышишь, когда оно говорит с тобой? Ты слышишь слова?

— Нет.

— Видишь образы.

— Ты же знаешь…

Алексей покачал головой и вернулся в кресло.

— Я чувствую боль, — сказал он. — Часто испытываю невиданную любовь, реже — злобу. Порой мне хочется разгромить тут все к чертям. Отправить этот гребаный корабль в никуда, но это быстро проходит, меня вдруг наполняет странная теплота. Хочется, как в индийских фильмах, петь и танцевать. А порой я хочу просто плакать, сжаться в комок, уткнуться в подушку и рыдать, как брошенная парнем школьница. И я понял, что это не то, что оно пытается мне сказать. Все это — лишь следствие. Что если, говоря ему привет или hello или hola, sawatd, zdravo, мы тем самым оскорбляем его? Откуда ему знать, что мы вообще говорим, что такое говорить само по себе? У него нет слов, есть… Я не знаю, как это назвать. Если все, что я испытываю, уже есть во мне, оно каким-то образом просто вытаскивает это. Не пробуждая во мне воспоминаний, не показывая мне жутких или грустных картин, не говоря обидных или прекрасных слов. Но каким образом я ощущаю, что это именно метод его общения? Это чувствуешь ты, чувствуют все на корабле. Двадцать человек как один. Мы знаем это, называем это одними и теми же словами, да и без слов нам друг с другом все ясно. Я вижу в твоих глазах то же самое.

Алексей почувствовал, что руки трясутся, зажал ладони между коленей, пряча от глаз друга то, чего спрятать нельзя. Их единство, то, чем они стали вместе за последний месяц полета — для этого уже не было слов. Этого не объяснить Земле, они не поймут. Для них первого контакта нет, для членов экипажа он вне сомнений. Михаил прекрасно понимал, о чем говорит Алексей. Слова, их всегда так мало и в то же время сколько ненужных конструкций из букв и обрывков смыслов они порождают прямо сейчас. Слова, которые ни к чему не ведут. То, как оно общалось с ними. Это больше, чем речь. Больше, чем что бы то ни было. Может это и есть откровения свыше, только о чем они? Что они дают, кроме внезапных эмоций и всепоглощающего чувства единения между небольшой горсткой людей, висящих в пустоте? Неужели они летели сюда для этого?

— Любовь, боль, ярость… — прошептал Алексей, глядя Мише в глаза. — А что ты чувствуешь чаще всего?

Михаил долго молчал, не отводя глаз, затем опустил голову и произнес:

— Мне страшно. Но ты ведь и так это знаешь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Если бы аппаратура поймала сигнал, все бы разом стало проще. Но когда ты чувствуешь это внутри себя, какие доказательства предоставишь другому? Нет, экипаж в них не нуждался, их требовала Земля. Им нужно было понять, отчего задержка, почему корабль торчит в мертвом космосе, тратя драгоценные ресурсы и никто не в силах объяснить, что происходит.

Тебе не списать это на галлюцинацию, даже на массовую галлюцинацию. Это происходит здесь и сейчас. Каждый из двадцати человек уверен в том, что говорит. Они не просто верят, они уверены, хоть и измучены непониманием. Списать всё на эксперимент Земли не выйдет, слишком это глупо и бессмысленно отправлять их в полет, чтобы где-то на краю галактики экипаж мучался от необычных состояний, вызванных, например, неким препаратом. Бред же…

Но все это не похоже на речь. Оно напрямую передает одни и те же, доселе неведомые сигналы каждому из них. Единственная эмоция, кроме страха, что чувствует Михаил — любовь. Эмоция, которая, казалось, навсегда умерла после смерти дочери. А еще позже новое чувство заставило его сомневаться, что он вообще когда-то переживал любовь, что понимал истинное значение этого слова, о котором споры ведутся вечность. Неужели на их долю выпало первыми получить ответ на этот вопрос?

Когда все только начиналось, он внезапно понял, что любит Алису — он с ней был почти не знаком. К удивлению Михаила, когда он сам, не веря в то, что делает, заговорил с ней, она ответила взаимностью и проявила нескрываемую симпатию. А через неделю, Михаил понял, что по уши влюблен в биолога — Марию. Но Алису он любить не перестал.

Это нельзя было объяснить ни природной тягой, ни похотливым желанием. К мужской же части экипажа он ощущал братскую любовь, ему казалось, что с окружающими людьми он провел многие годы, преодолел множество невзгод, прошел длинный путь. Они чувствовали к нему то же самое.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Покинув комнату отдыха, Михаил медленно брел по пустому коридору станции, откинув все мысли. Он не думал куда направляется, ноги сами вели его. Обнаружил он себя на мостике, глядящим на черноту за панорамным иллюминатором.

— Поговори со мной, — прошептал Михаил. — Давай по-простому. Кто ты?

Чернота молчала.

— Давай же! Расскажи! — незаметно для себя его голос поднялся от шепота до крика. — Ты же там, я знаю…

За спиной послышалось тихое шипение: дверь отсека позади него открылась. Он развернулся и увидел Алису. Войдя в отсек, она остановилась у ступенек, ведущих к панели управления. Двери за её спиной сомкнулись.

Девушка смотрела на него влажными глазами, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— Что-то случилось? — спросил Михаил. И вдруг понял, что сказал это слишком встревожено. Он ведь может напугать девушку. И с каких пор эти вещи так заботят его?

— Михаил Александрович, — дрожащим голосом сказала она. — Кажется, я смогла кое-что найти.

Михаил встрепенулся, сбежал со ступенек и приблизился к Алисе. Даже сейчас, в этот тревожный момент, он чувствовал с какой силой его тянет к ней. Он хотел прижать её к себе, вдохнуть запах волос, провести пальцами по тонкой коже её шеи. Чертов маразматик! Она тебе в дочери годится!

Михаил тяжело выдохнул. Взял себя в руки.

— Ты смогла понять, как оно общается?

— Не уверена, но, кажется, я что-то нащупала. Могу показать, пойдемте.

Девушка торопливо развернулась и вышла в коридор, Михаил последовал за ней. У своей каюты она попросила Михаила подождать, юркнула внутрь и появилась через минуту с черной папкой и планшетом в руках.

Они направились в комнату отдыха, где обнаружили скучающего Гену. Тот смотрел на копию картины, висящую на стене: Ремедиос Варо «Тревожное присутствие». Михаил недоумевал, кому пришло в голову повесить в комнату отдыха именно её. Она всегда казалось ему жуткой, но сейчас, бросив на неё мимолетный взгляд, он вдруг понял, что порожденный богатым воображением художницы образ как нельзя кстати передает нынешние чувства всего экипажа. Вспомнилось почему-то детство, поход с отцом в галерею. Не было там Варо, было много непонятных маленькому Мише картин. Он, конечно, без труда разбирал то, что там изображено, но не мог взять в толк, отчего редкие посетители так подолгу смотрят на какой-нибудь лес, некрасивый, по мнению мальчика, портрет женщины или на бушующее море. Отец много говорил потом об этих картинах, употреблял столько ярких эпитетов. Говорил о страсти, покое и даже любви. Он видел все это в мазках краски на холсте и делился с сыном, который в ответ лишь кивал, делая вид, что все понимает. С возрастом чувство прекрасного, равное отцовскому, в нем так и не выросло. А теперь, взгляни он на те же картины, изменилось бы что-то? За последний месяц он стал совсем другим. Они все стали другими.

Он упал в кресло у фальшивого камина, издающего мерзкие потрескивающие звуки, совсем не похожие на те, что должно издавать горящее дерево. Наверное, и в этих щелчках был свой язык, который при желании можно расшифровать…

Гена отвлекся от картины и поприветствовал их, Алису особенно. Он поцеловал её в губы, и она, конечно, не противилась.

Михаил почувствовал только удивление, хотя ждал, что его кольнет ревность, даже попытался вытащить её из глубин души, но ничего не вышло. Хуже того, глядя на Гену, он вдруг почувствовал, что тот его лучший друг.

Гена покинул комнату, провожаемый озадаченным взглядом командира. Алиса же уселась напротив, разложила на столе бумаги с какими-то зарисовками и множеством пометок.

Михаил взял со стола грубый рисунок от руки, на котором был изображен человеческий позвоночник, некоторые позвонки были заштрихованы и от них отходили тонкие линии, ведущие к примечаниям, правда, почерка Алисы Михаил разобрать не мог.

— Не вчитывайтесь, — сказала она. — Это я для полноты картины, я более подробно покажу на голограмме.

Михаил кивнул, еще раз рассмотрел рисунок и положил на стол.

Алиса, не поднимая головы, что-то быстро набирала пальцами на экране планшета, вместе с тем поясняя:

— Я долго думала, как именно мы получаем сигналы. Часто я замечала, что во время особенно сильных, внезапных эмоций но спине пробегает легкая вибрация, думаю, вы тоже это чувствовали.

Михаил кивнул.

Алиса закончила возиться с планшетом и в следующую секунду над столом возникла полупрозрачная голограмма в синих оттенках с моделью человеческого скелета. Девушка провела по экрану рукой, и модель приблизилась и развернулась. Еще одно движение — и вот уже крупно во всех деталях видны отдельные позвонки и межпозвоночные диски.

— Во время одного из сеансов связи с ЭТИМ, — она сделала особенный акцент на последнем слове, — Я провела процедуру МРТ. Воздействие приходилось вот на эти позвонки.

На голограмме оранжевым загорелись по очереди несколько позвонков.

— В этом порядке, — продолжала Алиса, — на позвонки поступала легкая вибрация, разной интенсивности. Сигналы передавались в позвоночный канал и таким образом достигали спинномозговых нервов и далее мозга.

Голограмма изобразила все сказанное Алисой, но Михаил посмотрел лишь мельком, тут же вернув взгляд на девушку.

— Сигналы повторялись, и оказались на деле очень простыми. Всего лишь ДВОИЧНЫЙ код.

— Ближе к делу, — прохрипел Михаил, снова чувствуя, как трясутся руки.

— Посмотрите.

Поверх модели скелета возникли цифры. 00001110001011000010101100001110001011110010111000001110001011100 0011010 000011100010111000101110000011100010111000011011000011100010 11110010110

— Что это?

Алиса вздохнула и посмотрела в глаза Михаилу, затем нажала на экран планшета и цифры сменились словом.

ЛЮБОВЬ.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Михаил тяжело дышал. Голограмма исчезла, но он все еще пялился в то место, где она была минуту назад.

— Нам… Нам это поможет… То есть, мы может отправить это на Землю?

— Вряд ли в этом есть смысл.

Они повернулись на голос. В комнате стоял Алексей. Занятый мыслями о неожиданных новостях, Михаил не услышал, как отрылись двери.

— Ты уже в курсе? — спросил он.

— Я ему рассказала, — ответила Алиса.

Михаил перевел взгляд на неё. В этот момент он все-таки ощутил легкий укол. Она рассказала ему раньше, гребаному лингвисту рассказала раньше, чем командиру. Кто еще знает? Может, Гена? Может, уже весь экипаж или хотя бы мужская его часть, кому еще доверилась Алиса?

Впрочем, ревностные обвинения ушли так же быстро, как и появились. Алексей приблизился к столу и уселся в свободное кресло.

— Это не имеет смысла, — сказал он. — Они решат, что мы тут с катушек съехали и сами воспроизвели это послание.

— Но это же бред! — воскликнул Михаил.

— Я с самого начала был против рассказывать что-то Земле до тех пор, пока не появится ясность.

— Ну, а сейчас? — Михаил встал с кресла и принялся бродить по комнате.

— А что сейчас? — спокойно сказал Алексей. — Сейчас у нас по-прежнему ничего нет.

— Что значит — ничего?

— Алиса, скажи ему, — лингвист кивнул девушке.

— Мы так и не смогли определить, откуда исходит сигнал, — тихо сказала она. — Если бы у нас было хотя бы это, но…

— Давайте повторим эксперимент, — не унимался Михаил. — Я готов.

— Постой, — сказал Алексей и тоже поднялся с кресла. Он подошел к Михаилу, взял его за плечи и заглянул в глаза. — Подумай сам: тебе не кажется странным, что некое чужеродное сознание отправляет нам послания в двоичном коде, еще и со словом на русском языке?

— У нас не осталось ничего, что можно было бы назвать не странным. Давайте проверим Сэма, — заявил Михаил и отошел от врача.

— Уже, — ответила Алиса.

— И?

— Ожидаемо. У него было LOVE.

Михаил вернулся в кресло. Чертовски хотелось курить, хотя привычка была забыта еще в школьном возрасте.

— Но ведь эмоции самые разные, — сказал он. — Неужели ничего, кроме одного слова, оно не говорит?

Алиса молча покачала головой.

— Конечно, мы можем провести еще несколько экспериментов, — сказал Алексей.

— Так чего мы ждем?

Алиса вздохнула.

Михаил развел руками.

Алексей молчал.

— Мы можем попробовать, — сказала она.

— Мы должны попробовать, — Михаил вздохнул и запустил руку в волосы. — Кроме себя и Сэма ты проверяла еще кого-то?

Алиса покачала головой.

— Тогда не вижу проблемы, — Михаил снова поднялся и стал судорожно щелкать пальцами.

— Прекрати, пожалуйста, — прошептал Алексей.

Михаил успокоился.

— Значит, мы имеем дело с языком? — спросил он, посмотрев на Алексея.

Тот молчал.

— В некотором роде, — ответила девушка. — Но мы все еще не знаем, кто говорит с нами. Алексей прав, на Земле такие данные никому не нужны, вот если бы мы нашли источник…

— Ладно, ладно! — Михаил поднял руки. — Проследи за каждым членом экипажа, попроси при первых же… симптомах… сеансов связи бежать в медотсек. Объяви это по громкой связи и дежурь в отсеке.

— Поняла.

Михаил кивнул ей, хлопнул Алексея по плечу и покинул комнату. Он шагал по коридору, пребывая в глубоком раздумье над странным открытием. Это уже было что-то, но вопросов только прибавилось. Он не заметил догнавшую его Алису до того момента, пока она не окликнула его, заставив развернуться.

— Что случилось? — спросил он.

— Я хотела с вами еще поговорить… наедине.

Михаил засомневался. Он сам до конца не понимал причины своих метаний. Его одновременно тянуло к девушке, и в то же время какая-то часть разума заставляла отказаться от предложения. Просила уйти прочь и как можно быстрее.

— Прежде чем сделать объявление, я хотела настроить оборудование, чтобы оно было готово к работе в случае, если придется срочно подключить контактера.

Контактера. Михаил мысленно усмехнулся этому новому словечку. Все больше ему казалось, что происходящее на корабле больше не подчинено его воле, все сами решают, как им быть дальше. Но что удивительно: в этом он находил облегчение.

— Пойдем, — ответил он.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Опасения и в то же время приятные предчувствия овладели Михаилом в тот момент, когда Алиса приглушила свет в медотсеке до минимума. Но обдумать всего он не успел. Девушка кинулась к нему и прижалась своими губами к его губам, затем он почувствовал её горячий язык у себя во рту. Сначала Михаил пытался отстраниться от неё, сказать, что все это неправильно, шептал, что она ошибается, но Алиса не отступала, и вскоре поддался и он.

После долгого, тянувшегося целую вечность и в то же время пролетевшего за мгновение поцелуя, Алиса отстранилась.

Речь не совершенна, но как орудие она всесильна.

— Простите, Миша, — она впервые на его памяти обратилась к нему по имени. — Простите, что не сказала вам первому.

— Ничего, — прошептал он, по-прежнему сжимая тонкое тело в объятьях.

— Почему? — спросил он. — Почему оно передает нам это слово?

— Я не знаю, — она пожала плечами. — Наверное, вы будете смеяться, но у меня есть догадки.

— Не буду, обещаю.

— Глупо звучит, я ведь не верю… — сомневаясь, сказала она.

— Вы думаете, что это Бог?

— Я не нахожу другого объяснения.

Михаил хмыкнул, и Алиса как будто закрылась в миг. Она не покинула его объятий, но он физически ощутил, как от неё повеяло холодом.

— Ну, вот, — с притворной обидой сказала она. — Вы не думайте, я никогда не была религиозной, но в этой ситуации… Может, если представить, что он все-таки существует… Может, его послание это и есть откровение?

— Алиса… Глас божий? Вы это серьезно?

Она опустила голову.

— Глупость. Я знаю.

Михаил вдруг почувствовал, что еще недавнее непонимание происходящих событий после открытия Алисы кажется ему фальшивым. Словно сегодняшнее объяснение всего лишь выдумка девушки, беспомощная попытка подвести логичное обоснование происходящему. Все в один миг показалось ненастоящим: чувства Алисы к нему, к Гене, к Алексею, передача данных через вибрации в позвонках, его же глупая увлеченность девушкой и чувство необъяснимой братской близости с мужской частью экипажа.

— Если это бог, — сказал он. — То он лжец.

— Почему? — спросила она, кладя голову ему на грудь.

— Вы не любите меня.

Она вскинула голову и подняла на него глаза, в них стояли слезы.

— Простите меня, — прошептала она. — Я, правда, люблю вас, но я и люблю всех остальных. Даже Марину, даже Джессику… Я знаю, так быть не должно…

— Никто не знает, как правильно, — ответил он, прижимая её к себе.

Михаил хотел освободить её, но вдруг почувствовал вибрацию в спине, на этот раз она оказалась сильнее чем раньше. Он даже скривился от боли.

— Это оно, — прошептал он. — Оно говорит со мной.

Алиса высвободилась.

— Скорее, ложитесь сюда.

Но у него потемнело в глазах. Слабость охватила все тело, и последнее, что он увидел — приближающийся к глазам гладкий пол отсека.

Удара он не почувствовал.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Через панорамный иллюминатор Михаил разглядывал звезды, на деле, быть может, не такие уж и мертвые, как он думал раньше. Впрочем, ведь все это тоже жизнь, самая настоящая. Если в каждой из них те же элементы, что сформировали нас, то разве удивительно, что они говорят с нами? Непостижимая бездна впервые была так близка к человеку, говорила с ним. Больше не чужеродная. Как никогда Михаил ощущал свою ничтожность перед ней. Это повторялось каждый раз, уже третий его полет, а он по-прежнему не свыкся с этим ощущением. Они — словно бактерии, укрывшиеся в капсуле, которая позволила им выйти за пределы организма. Микробы, зараза — столь примитивная, что решила, будто может распространиться дальше.

Но это все фальшь. Даже этот иллюминатор ненастоящий, всего лишь экран, проецирующий то, что видят внешние камеры. Искаженный взгляд. Михаил смотрел на космос не своими глазами, да и всю свою жизнь — видел ли он хоть что-то сам? Понимал, или просто выдумал, что понимает? Быть может, истина там, за тонкой стеной. Не проще ли выйти к ней? Оказаться лицом к лицу, без этой дурацкой защиты. Вернуть вселенной её главный подарок…

После странного происшествия в медотсеке Алиса все же смогла провести процедуру, но получила те же данные, что и раньше.

ЛЮБОВЬ.

Они проверили все, выяснили, что сигнал поступает не с корабля, что это не ошибка внутренних систем. Но они так и не нашли источника. Говоривший с ними словно был повсюду. Был внутри каждого из них.

Оно бьет их в спину, талдычит одно и то же, будто пытается заставить понять, как важно любить. И у него это получается. Что ответить, если твой язык бесполезен? Что сказать, когда голос твой не будет услышан?

«Только дела имеют значение», — подумал Михаил. Слова пришли сами собой, будто воспоминания из далекого прошлого. А с ними вернулись и те, кого он любил когда-то. Любит по-прежнему. Мать, отец, дочь. Их образы так ярко стояли теперь перед глазами. Они все были рядом с ним. Живые, настоящие. Сомнения развеялись разом. Конечно, его чувства и тогда, и сейчас — настоящие.

Движение рукой, будто отмахнулся от мухи. Образы послушались.

Он уселся в кресло, запустил на панели громкую связь и отчеканил в микрофон:

— Всем собраться в комнате отдыха через полчаса. Это касается каждого.

Его собственный голос, неузнаваемый, такой чужой, пронесся по отсеку. Все решится очень скоро. Оно получит их ответ.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В комнате отдыха тесно. Сидит только Алексей, четыре других кресла пустуют. Люди жмутся к стенам искусственного дерева, тяжело дышат, смотрят друг на друга влажными глазами. Молчат.

Михаил входит. Алиса поворачивает голову, смотрит на него выжидающе. Никто не решается спросить — для чего командир собрал их. Но в их глазах он читает понимание. Они ждали этого уже давно, но им было страшно, страшно и ему.

Пять минут он разглядывает их лица, молясь, чтобы хоть один высказался, взял слово, чтобы остановить… Хотя бы немного притормозить грядущее, но они молчат, для их ответа уже не нужен язык.

Только дела имеют значение.

Легкая вибрация в спине. Они все чувствуют её. Он знает это, ощущает, как они, видит, как они, и хочет плакать — до того близок ему каждый из них. Он смотрит на Алису и представляет, что мог бы потерять её, что она могла умереть, как его дочь. И в лице девушки он видит свою кроху, и слезы текут по щекам.

Он зачем-то пытается вспомнить день её смерти, но ничего не выходит, в голове только радостные мгновения. Прогулки вместе по их крохотному участку, озеро в парке, катание на лодке, звонкий голос, просящий папку раскачать её на качелях как можно сильнее.

Он смотрит на Алексея и слышит его голос, но тот даже не открывает рта.

«Связь с Землей потеряна. Мы уже не сможем вернуться. Мы пробыли здесь слишком долго».

Он смотрит на Джессику:

«Я не хочу возвращаться».

Переводит взгляд на Сэма:

«Ты мой лучший друг».

Обводит всех взглядом.

«Это то, ради чего мы здесь».

«Это и есть смысл нашей жизни».

«Не покидайте меня», — отвечает им Михаил.

Алиса подходит к нему. Целует его сначала нежно, затем все яростнее. Она стаскивает с него комбинезон, расстегивает свой. Вибрации усиливаются, все мысли уходят. Изредка открывая глаза, Михаил видит, что остальные заняты тем же. Видит их такую разную наготу и снова смыкает веки.

Слышится звон, за ним удар. Он снова открывает глаза и видит, что стеклянный стол разбит. Алексей склонился над лежащей на полу Юлией. Рядом разбитый планшет, экран которого заляпан кровью и истерически мигает, показывая искаженную картинку человеческого позвоночника. Осколком стекла Алексей вспарывает девушке живот, запускает руки в горячее нутро, все глубже и глубже, будто старается втиснуться в худенькое тело целиком. Он вбирает в себя сладкий запах крови. Михаил чувствует все то, что чувствует его друг, затем приходит боль, тупая, чужеродная, она где-то на задворках сознания, её затмевает любовь, всепоглощающая страсть, желание слиться в одно со всеми.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он отрывается от губ Алисы и видит, что её рука копошится в нем. Кровь капает на пол. Стекает по коже Алисы, по её руке, жившу, огибает пупок, словно обладает разумом и теряется в лобковых волосах. Они впитывают его кровь, насыщают девушку им самим. Голова идет кругом, он падает на колени, и кто-то вкладывает ему в руку осколок, режущий ладонь. Но боли уже нет.

Подняв голову, Михаил видит лишь мельтешение голых, покрытых кровью тел, слышит тихие стоны, признания в любви на трех языках, хруст ломающихся костей, хлюпанье и вздохи. Кто-то вонзает что-то острое ему в спину, следующий удар приходится в плечо, почти теряя сознание, он успевает среди мельтешащих тел увидеть залитую кровью картину на стене. Тревога ушла. Ситуация разрешилась.

— Я люблю тебя, — шепчет он на ухо девушке. Но это уже не Алиса, теперь перед ним кто-то другой.

Собрав последние силы, он вонзает осколок в её живот и запускает пальцы в горячее. Затем приходит сладкая тьма.

Черная бездна замолкает, наблюдая за самым большим актом любви в истории вселенной.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Знаете, я не очень люблю читать „чистую“ фантастику, мне интересней научно-популярные статьи — моему воображению там просторней. Вашему я предлагаю ту же свободу. Представить себе бесконечную Вселенную невозможно, но читая как-то раз статью об этом, я подумал, а что если…»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Вы будете лететь всё время от Земли. Всё время от Земли. Но вы вернётесь. И если вы вернётесь…»

Алан вздрогнул, сел и прижал к лицу ладони. «Вернётесь».

— Чёрт, — выдохнул еле слышно.

— Не спится? — отозвался голос из темноты.

— Нет, — ответил Алан и придвинул ноутбук.

Щурясь на яркий экран, запустил дневник. «День четвертый». Пальцы плохо слушались, глаза не привыкли. «А что писать? Что же?» Случилось бы хоть что-нибудь, он бы написал. Но ничего не случилось. Совсем. Он перечитал предыдущие записи. Вчера уронил стакан. Сегодня даже этого не произошло. Задумался. Вышел из-за стола и подошел к чайнику. Взял и бросил на пол стакан. «Ну вот, — подумал, — сегодня снова уронил стакан». Вернулся к ноутбуку и записал: «Сегодня разбился еще один стакан. Но то же самое уже было вчера». Вернулся к чайнику. Задумчиво посмотрел на оставшиеся два стакана. «Если я разобью еще один, нам будет не удобно пить чай», — перевёл взгляд в темноту, которая скрывала его попутчика. «А если я ничего не напишу, тогда и этот день будет таким же, как вчерашний».

Алан сел перед ноутбуком и уставился на белый, пустой экран с дневником. Мигал курсор. Неожиданно экран погас. Алан дёрнул мышку, изображение вернулось. «Всего четвертый день, а я уже раскис, как тряпка», — подумал он и закрыл ноутбук. Откинулся на диване. Зажмурился.

«А если мы не вернёмся? Новые двигатели. Очень быстрые двигатели. Ни у кого таких нет. А если мы не вернёмся? А если…».

Грохот в темноте вернул Алана в реальность.

— Что такое? — вскрикнул он.

— Это я, всё пучком, — хриплым голосом отозвалась темнота.

— Чёрт, — выдохнул Алан. «Надо взять себя в руки, сколько можно спать?» Он потер глаза, размял кисти — интенсивно покрутил в разные стороны — и снова развалился на диване. От непрерывного сна голова налилась тягучим свинцом, но вернуть ей прежнюю свежесть оказалось сложнее, чем отвязаться от ватной дрёмы. Не сон, не явь — сумбурное смешение образов прошлого и уродливых фантазий сна.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Брайан снял шлем, перчатки и встал из-за стола. Голова кружилась и слегка подташнивало. Если бы не голод, он выходил бы из игры только ради туалета. Хотя, если бы не ел, ему и этого не пришлось бы делать. Пошатываясь, с трудом удерживая равновесие, он проник на кухню. Ноги слушались плохо, рука промахнулась по выключателю. В компьютерной игре он мог прыгать на десятки метров, летать и создавать огненные шары одним только взглядом, но сейчас обычный человеческий выключатель поддался ему только с третьего раза.

Что-то хрустнуло под ногами. Брайан не отреагировал, не посмотрел вниз, безразлично прошагал к холодильнику.

— Ты есть будешь? — крикнул он в темноту.

— Есть? — сонно отозвался Алан. — А сколько?

— Сколько что? — спросил Брайан, разглядывая открытый холодильник. В голове вертелось всё что угодно: свирепые монстры, трескучие вспышки выстрелов, огненная каша взрывов — совсем не то, что коробочки и бутылочки, которые надо взять из холодильника, чтобы поесть.

Выйдя из ступора, Брайан вынул дрожащей рукой коробку с пиццей, а за ней бутылку с чем-то белым.

— Времени. Времени сколько? — отозвался Алан.

Брайан закрыл холодильник и перевёл взгляд на часы. Цифры он понял, но составить из них время смог не сразу. Сообразив, крикнул:

— Половина первого.

— Ночи или дня?

— Откуда я знаю. Ночи, наверно. Так ты есть будешь?

— Да.

В темноте тихо. Темнота вообще довольно тихое место. Место, где ничего нет. Нет внутри и нет снаружи. В темноте живут, мелькают пятна. Они переливаются, растут и исчезают. Это разум пытается нарисовать то, чего нет. Или то, что на самом деле есть.

«У нас есть вопрос… и есть теория на этот счет. Весьма основательная теория. О Вселенной? Да, о Вселенной. Важная теория. И быстрый корабль. „Гагарин". В двадцать раз быстрее любого. Новый двигатель позволит ответить на вопрос…».

На экране ноутбука привычно подмигнул курсор. «День десятый». Последняя запись три дня назад. «Отправил сообщение Бобу. Написал, как далеко мы продвинулись. Хотя он наверняка знает и без нас. Есть же датчики». Алан вздохнул. Почему же он согласился на это?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— О, Вегас — это рай! Это такое место! Там как в сказке. Там везде весело, там ночь как день и день как… — Брайан даже поперхнулся, — день, как ночь! Как сон. Там кругом шоу. Бесплатно. А фонтаны? Фонтаны Беладжио!

Ты не представляешь, девки просто визжат от восторга. Могут смотреть часами. Каждые пятнадцать минут фонтан исполняет новый танец. Новая песня и новый танец. Высоко бьёт, аж вообще! — Брайан глубоко вдохнул и помотал головой, не в силах передать словами нахлынувшие воспоминания.

— Что же ты не остался?

— Я бы остался, братишка! Я бы, если б мог, конечно, остался, но проигрался в хлам. Очень, очень сильно проигрался. Казино меня нагрело на тонну баксов. Просто на уймову тонну чертовых баксов нагрело, — Брайан погрустнел. — А Боб мне денег обещал заплатить. По лимону за каждый день пути. А что? Хорошенькое дельце: сидишь себе, гамишься, а тебе за это еще и деньги отвалят. Еще пара дней — и я смогу вернуть долг, а назад полетим, так я весь Вегас на уши поставлю, — Брайан довольно улыбнулся. — Уж на этот раз как следует оттопырюсь!

— Назад?

— Да, а что? Мы же туда и обратно…

— Нет, вообще-то…

— Да ты болтай ногами, как это «нет вообще-то»?

— Вот так.

— Что значит «вот так»? Ты, похоже, сам не в теме. Мне Боб ясно сказал — пару месяцев туда, потом обратно.

— Брайан, ты, похоже, совсем не в курсе? — Алан нахмурился и придвинулся к столу.

— А что? — насторожился Брайан.

— Погоди минутку. Ты хочешь сказать, что Боб тебе ничего не рассказал?

— А что он мне должен был рассказать?

Алан с сожалением посмотрел на попутчика и цокнул.

— Что ты пялишься? Можешь нормально сказать? Не тяни, вываливай.

— И про теорию он тебе ничего не говорил?

— Нет.

— А про двигатели?

— Нет.

— А что он вообще тебе рассказал?

Брайан отвел взгляд и принялся жадно грызть ногти.

— Сказал, что надо слетать куда-то…

— Куда?

— Не помню уже. Какая разница? Он столько денег за это обещал, меня остальное вообще не запарило. Да я за такие бабки мог бы хоть на край вселенной полететь!

— Да?! — ухмыльнулся Алан и ехидно посмотрел на попутчика, — прямо-таки на край?

Страшная догадка оглушила Брайана. Мурашки забегали по всему телу. Он обернулся, встал из-за стола и подошел к черному иллюминатору. Прищурился, потёр ладонью прозрачный пластик, подышал на него, еще потёр. Прижался, чтобы убрать блики, напряженно всмотрелся. Но, как он ни старался, изображение не менялось — там, снаружи, ничего не было.

Даже звёзд.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Ну, и как мы будем пить чай без стаканов?

— Не знаю.

— Разбил бы лучше кофейные чашки, они мелкие, и мы ими всё равно не пользовались, — вздохнул Брайан.

Алан подлил себе чай в кофейную чашку и выпил одним глотком. Налил еще и снова выпил:

— Теперь пользуемся…

— Знаешь, так пить не удобно, — заключил Брайан.

— А ты зачем клавиатуру сломал? У нас нет запасной. На чем теперь играть будешь? Я тебе свой ноутбук не дам.

Брайан глубоко вздохнул.

— Придется читать книжки.

— Кино есть.

— Ах, да, я и забыл. У нас же кино. Точно, — Алан опрокинул чашку в рот и снова наполнил ее.

— Так куда мы летим? — тихо спросил Брайан.

— Вперед. Только вперед.

— Как же мы вернёмся?

— Вот так и вернёмся. Есть теория, что вселенная замкнута. И если это так, тогда рано или поздно мы вернёмся.

— Ты в это веришь? — хмуро спросил Брайан и, задержав дыхание, посмотрел на Алана.

Тот потёр рукой шею и перелил в рот еще один напёрсток чая:

— Нет.

— Блин, я так и знал. Нас тупо кинули! — взорвался Брайан и отшвырнул в сторону остатки клавиатуры.

— Почему «нас»? — удивился Алан.

Брайан замер и с подозрением осмотрел попутчика:

— То есть, ты хочешь сказать, что… Что ты знал, что этот билет в один конец? — и вдруг сорвался на крик. — В один охренительный, долбанный конец, твою мать?!

— Брайан, — холодно ответил Алан, — ты не бесись, успокойся.

— Я ни хрена не понимаю. Почему, ты считаешь, что мы не вернёмся, если грёбанная вселенная на хрен замкнута?!

— Ну… Перед нами отправляли роботов. Автоматику. Много раз. Но до сих пор ничего из этого железного хлама не вернулось. Ничего.

— Твою мать, — выдохнул Брайан, — вот я дурак. На такую разводку повелся!

— Хотя… Роботы летели медленней. Ну, не летели, конечно, правильнее сказать, перемещались. А мы перемещаемся в двадцать раз быстрее самого быстрого из них. Так мне Боб сказал.

— Боб сказал, — передразнил Брайан, — этот Боб…

— Еще он сказал, что мы должны вернуться примерно через два месяца, — Алан проглотил очередной наперсток чая, — максимум через зри. Если верны расчеты.

— Расчеты, — снова передразнил Брайан, — мы уже почти месяц летим…

— Перемещаемся.

— Пофиг! Летим уже долбанных двадцать пять дней! И что? Мы вернулись? Нет! И не вернёмся!

— Может, и вернёмся.

— Ты же сказал, что это вряд ли, — Брайан застыл между иллюминатором и столом. — Я что-то не пойму. А почему ты полетел? Со мной понятно, я дурак, я купился на зелень, а ты почему?! Почему ты, твою мать, знал, что мы хрен вернёмся, и всё равно полетел?

Алан оказался не готов к этому вопросу. Свёл брови и оставил в покое чашку, но Брайан продолжал сверлить взглядом. Алан отодвинулся от стола и, наклонив голову, посмотрел вправо и влево, будто искал что-то.

— Так зачем? — повторил попутчик.

Алан сделал вдох для ответа, но передумал. Откинулся на диван, подмял под голову подушку, и засопел, уставившись в стену.

— Опа, нормально так! — развёл руками Брайан.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Черви. Гнилые черви. Смотри, что ты делаешь? Разве так можно? Разве можно так? Ты здесь не один. Ты тоже будешь здесь. Зачем ты это делаешь? Убиваешь. Убиваешь себя. Зачем?»

Пронзительный писк вернул Алана в реальность. Болела голова и глазные яблоки. Он схватился за голову и сел на диван. Мокрая от пота майка прилипла к спине.

— Что такое?! Что случилось? — закричал он, вращая головой.

Из комнаты управления кораблём лился свет и шум. «Этот дурак что-то напортил?» С трудом переставляя ноги, Алан зашел в командную.

— Что ты сделал?

— Три раза ввёл неверный пароль.

— Какой еще пароль?

— Нажал отмену. Хотел развернуть корабль.

Алан поднял брови:

— Что?! Ты хотел развернуть корабль?! — разделяя слова паузами, повторил он.

Брайан кивнул. Сирена выключилась.

— Куда?

— Домой, — ответил Брайан и едва не зарыдал. — Домой! На Землю.

— Ты знаешь, как управлять кораблём?

— Нет.

— Ты знаешь, что надо нажать, чтобы вернуться на Землю?

Тишина в ответ.

— Ты не хочешь, чтобы тебе заплатили деньги?

— Да мне уже пофиг на эти деньги! Я хочу домой, твою мать. На планету. На свою планету. У меня в этом грёбаном космосе ничего нет. Только одна планета у меня есть. Я живу на ней. У меня там города. Красивые, разные. Я люблю города. У меня реки, леса, понимаешь, небо у меня там. He-бо! Солнце. Это мой дом! Я люблю его! — он не выдержал и разрыдался, некрасиво скривив лицо.

Алан стоял и, презрительно щурясь, тёр переносицу.

— Родители у меня там. Брат. Друзья. Много друзей. Они меня ждут. Я буду работать, я готов работать кем угодно. Мне деньги не нужны, я отдам всё, и не буду играть. Просто хочу бьггь на Земле. Хоть кем. Хоть мусорщиком. Но только на Земле, а не в этом чертовом космосе. Я не мшу без своей планеты, понимаешь?

— Никогда не трогай этот компьютер. У тебя свой есть, — зло отозвался Алан и вернулся в темноту.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Алан вышел из душа и облегченно вдохнул. Несмотря на то, что он окончательно потерял счет времени, он, в общем-то неплохо держался. Прошелестел тапками по коридору в комнату, вытирая на ходу голову. В углу, как и прежде, сидел Брайан. От него уже начинало слегка пованивать, едва заметно. Алан обложил тело хладогенераторами, вынутыми из холодильника. Общаться с мёртвым Брайаном оказалось намного проще.

— Привет, Брайан! — Алан сел за стол и налил в салатник чай, — может, чаю? Ну, как хочешь. Может, расскажешь чего? Как там твои монстрики? Всех укокошил? Нет? Ну, давай-давай, кокошь дальше, Рэмбо чертов.

Он подошел к мертвому телу и присмотрелся. В шлеме, за компьютером, клавиатура, заклеенная скотчем и без каких-то клавиш.

— Не стоило тебе соглашаться. Как же все твои друзья расстроятся, когда узнают, что ты сдох? А?! А ты сдох, сволочь, и теперь сидишь и воняешь. При жизни гадил и после смерти продолжаешь, — Алан постучал но пластику шлема.

— А почему ты в шлеме? Сними, — он сдвинул защелку на затылке, и шлем упал на грудь.

— Какой ты красивый! Хотя, мама тебя, конечно, не узнает. Что же ты так глаза выпучил? Спросить меня о чем-то хочешь? Ну, спроси. А? Почему я полетел? Тебя же только этот вопрос мучает, верно? Почему я полетел, если знал, что не вернусь? Потому что я не хотел возвращаться! Я был уверен, что люди… этим своим жалким умишкой как всегда просчитались, и вселенная нифига не замкнута. Но я полетел. Полетел, потому что мне надоело смотреть, как ты и такие, как ты, уделываете собственную планегу. «Реки», «моря», «небо». Ты это любишь? Нет! Ты на это гадишь! Из каждого окна, каждого дома, каждого города ты гадишь на свою планету. Загадил всю! Но нет, тебе этого мало, тебе надо еще. Тебе надо больше планет. Их ты тоже загадишь, ведь правда? Закидаешь радиоактивными отходами, одноразовыми тарелками и полиэтиленовыми пакетиками. Устроишь там высокие горы и обширные континенты. Исключительно из мусора. Будешь покупать новые вещи каждый месяц, будешь плодить животных, чтобы сожрать их, да? Ты же не можешь без этого. Ты же обеспеченный человек, куда там! Надо же всё новое, надо покупать. Покупать, покупать, а потом выбрасывать, выбрасывать и гадить. Это ты называешь жизнью.

Алан бросил мокрое полотенце на белое лицо убитого им попутчика и вернулся к столу пить чай.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Моя планета. Солнце. Мой дом. Мои реки. Хочу домой. Моё Солнце. Живая. Она живая. Моя планета живет. На ней есть люди».

— Черт! — Алан дёрнулся во сне и очнулся. Яркий монитор полоснул глаза белым светом. «День сто двадцать пятый». Он осмотрел кромешную темноту и взялся записывать:

«Я в открытом космосе. Пора возвращаться. Миссия провалилась. Вселенная не замкнута. Она сейчас вся вокруг меня, и чем дальше, тем она становится меньше. Сейчас вообще вся вселенная сосредоточилась только во мне. Я есть начало, и я есть конец этой вселенной. Пора домой».

Он отодвинул компьютер и включил подсветку предметов. Войдя в комнату управления, подошел к компьютеру и дёрнул мышь. Экран ожил, и появилось окно ввода пароля. Алан достал бумажку, которую дал Боб. На ней пароль. Он внимательно ввел символы, но система выдала ошибку. Оказалось, что у него только первая часть пароля — вторая у Брайана.

— Чёрт, — вырвалось у Алана, — Брайан, дружище, скажи свой пароль!

Тот не ответил.

— Эй, чувак, у тебя должен быть пароль, мне он нужен, чувак.

Брайан снова не ответил. Алан положил бумажку с паролем на клавиатуру и пошел к тому, что осталось от попутчика. К запаху он уже привык.

— Хорошо, что ты не влезаешь в мусорный ящик, а то бы я тебя так и выкинул, вместе с паролём.

Морщась, он стал обыскивать Брайана, но ничего не нашел.

— Где же твоя бумажка? Тебе же Боб наверняка тоже дал чертову бумажку. Он же знал, что в твоей дырявой башке ничего не удержится. Видишь, Боб знал, что она будет дырявой. Где, твою мать, пароль?! — Алан зарычал и принялся разбрасывать хладогенераторы, роясь в чужой одежде, как в помойной яме. От запаха его стошнило. Вернулся в командную. «Может, ты тоже положил бумажку где-то здесь?» — дрожащими руками он начал щупать обнаженный пластик панели управления.

Завизжала сирена. Всё вокруг замигало, вспомнился прежний случай и слова Брайана: «Три раза ввёл неверный пароль».

— Твою мать! — выругался Алан, — я домой хочу! Домой! Да, на свою планету, — он сел на корточки и в отчаянии схватился за голову.

— У меня, кроме неё, нет ничего, — повторил он чужие слова и заплакал. — В этом грёбанном космосе. Ничего нет…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Бумажка. Где моя бумажка? На полу. Нашел! Если лететь назад, это сто сорок дней полёта. Что ты скажешь про Брайана? Он гадил? Все гадят. И ты гадишь!»

Алан встал с дивана, взял стул и сел напротив панели управления. Задумался, вернуться или продолжить путь? На мониторе отсчитывались прыжки, которые совершал «Гагарин» в космосе. Каждый прыжок удаляет его от Земли. Или приближает. Всё зависит от ответа на важный, но, по сути, риторический вопрос: замкнуто ли пространство вселенной?

Уже почти миллион прыжков. Если перевести в световые года, станет дурно. Алан не решился. Уж лучше эта пустая цифра, хоть она и увеличивается каждую секунду, щелкая, как метроном. «Интересно, а откуда у корабля столько энергии?» — вдруг подумал Алан и с досадой прошептал:

— До чего грамотно люди научились делать безотказные машины. Уже пол-года работает, как на износ, и ни разу даже не пикнула.

Неожиданно им овладело чувство гордости за людей и за их технический гений. За то, что они научились так быстро перемещаться в космосе. «Так быстро и так далеко. И они дерзнули проверить свою странную теорию. Смелые люди, ничего не боятся. Постоянно идут вперед, постоянно что-то ищут, пробуют и, несмотря на неудачи, не останавливаются. Если Алан не пролетит сквозь вселенную, значит, это сделает кто-то другой. Но кто-то обязательно сделает. Иначе и быть не может. Такие они… Люди».

От гордости у Алана в горле собрался комок, и он представил своё триумфальное возвращение. Последний прыжок, орбита Земли. Вся усыпана разноцветными станциями и кораблями. Жизнь кипит, и планета, огромным голубым шаром, гигантским оком, красивым и живым, с гордосзъю смотрит на своих детей, на своих людей, которые приносят ей всё новые и новые победы. Да… Победы, как жертвы. Она же у них одна. Одна. Во всём бесконечном космосе.

Алан посмотрел в иллюминатор, в пустоту. Ни звёзд, ни галактик, — совсем ничего. И тут возникла другая мысль. А вдруг «Гагарин» стоит на месте? Может, всё-таки произошел сбой? Компьютер считает скачки в гиперпространстве, а корабль уже давно стоит на одном месте? И как эта мысль раньше не приходила в голову? «Надо срочно что-то сделать. Надо срочно дать команду. Не важно какую, надо проверить. Надо вернуться. Или не стоит? Вот же она, кнопка „Отмена". Всего одна только кнопка». Боб сказал, что специально сделал её красной и на виду, чтобы они всегда знали, что в любой момент могут вернуться. Этот дебил Брайан, разумеется, не запомнил. Надо просто нажать.

Алан хищно посмотрел на красную кнопку «Отмена».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В висках стучало, и ноющими глазами не получалось последовательно и целиком прочитать большое сообщение, слова перескакивали, дергались, бились, как затравленный зверь, торопились, выхватывая отдельные слова: «… невозможен…», «… извините…», «…выполнена не может…». Черепная коробка сдавила мозг, как обруч. Мыслям сделалось тесно, они толкались и копошились, то уплотнялись до головокружения, то покидали голову, оставляя вакуум.

— Как же это? — наконец пришел в себя Алан, — он же сказал… в любой момент… я нажал кнопку. Отменить! Отменить! Отменить! Надо отменить!

Алан сел на пол рядом с компьютером и посмотрел на черный и пустой иллюминатор. «Что теперь делать? Отменить я не могу. Что теперь делать?» Этот вопрос перестал быть просто бытовым и наполнился грустным философским смыслом. На экране по-прежнему увеличивалась цифра прыжков. Всё работало, как и прежде. Щелкал метроном расстояния, щелк, щелк, автоматически. Алан навалился на пульт и подёргал мышь.

Что-то было странным в этом интерфейсе управления. Он сонно прошагал на кухню, подошел к холодильнику. Открыл, закрыл. Снова открыл. «Что же делать?» Глухая темнота дверных проёмов насмешливо промолчала в ответ.

Алан открыл ноутбук. Дневник. Пролистал назад, вперед, нажал на кнопку внесения новой записи, и тут в мозг вонзилась догадка — в интерфейсе управления кораблем только одна кнопка. Только одна! Интерфейс исключал возможность управления. Конечно! Всё теперь стало понятно — этому кораблю не нужен человек.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Алан встал из-за стола и прошел по комнате. Зацепился в темноте за что-то ногой, включил свет и увидел Брайана.

— Черт! Ты всё еще здесь?

Пришлось заняться.

— Тут тебе будет удобней, — сказал Алан, запирая за собой дверь морозильной камеры. Вытер руки, остановился на мгновение. И вновь что-то привычное показалось странным.

«Странная темнота. Мне лучше думать одному. В этой темноте. Мне лучше думать во сне. Как всё ясно и четко. Корабль — робот. Это же очевидно. А зачем тогда нужен я? Зачем я на корабле?»

Алан лежал на диване, и уже ничто не могло нарушите его тяжелый, липкий сон.

«Зачем ты послал меня? Боб? Зачем я нужен на этом корабле? Я мог быть на Земле. Мог не лететь. Или я на Земле? Это моя Земля? Мой корабль — моя Земля? Земля — робот. Она на автоматике. Я ей не нужен. Я не нужен кораблю. Я не нужен никому. Нужен только себе. Но я… зачем я себе?»

Алан проснулся, но тягучее месиво сна продолжалось бесконечными вопросами, мешая человеку определить, когда он спит, а когда нет.

— Надо взять себя в руки, — сказал он бесшумно.

«— Боб, зачем я полетел? — Ты сам хотел. — Зачем я нужен на корабле? Боб? Эй, Боб?» Снова проснулся.

Вопрос преследовал, не давал отдышаться глубоким сном. «Зачем Боб отправил в „Гагарине" двух людей, если мог запросто отправить пустым. И не надо брать столько продуктов».

Алан сел на диван и постарался вспомнить день перед отправкой. Не смог. В голове вертелся только образ Боба. Безликая говорящая голова. Расплывчатый шар, который не может ответить ни на один вопрос, а только бубнит что-то бессвязное: «Бу-бу-бу, бе-бе-бе», и так всё время, сколько ни спрашивай. Неожиданно Алана охватило чувство, что он знает отгадку, но никак не может вспомнить. Ведь было что-то. Ему показалось что-то странным. Боб был странным, и на корабле что-то постоянно казалось странным. Уже то, что Боб отправил людей на полностью автоматическом корабле, было странным. Как подопытных. «Подопытные? Но ведь он не узнает результатов опыта. Может, хотел избавиться? Нет, зачем?»

Ход мыслей прервал шум в морозильной камере.

Шум? В морозильной камере?

— Алан, открой дверь!

— Кто там?

— Это я, Боб.

Мурашки забегали по спине. Как Боб мог оказаться на «Гагарине»? Боб остался дома. На Земле. В морозильной камере был только труп никчемного игрока-попутчика.

— Открой же мне эту чертову дверь, мне холодно.

Алан не знал что ответить. Испугался. Включил свет везде, где смог, и проверил, хорошо ли заперта морозилка.

— Не открою, ты не Боб.

— Ну, как это? А кто же?

— Не знаю, — Алан задумался, — наверно, за шесть месяцев я сошел-таки с ума. Или мне это снится.

За дверью раздалось ворчание, а затем страшной силы удар заставил Алана вздрогнуть. Кровь застыла в жилах, и он замер перед дверью, как кролик перед удавом.

— Что тебе надо?

Снова удар!

— Я не открою дверь, что тебе надо?

Еще удар. Сильный, до звона в ушах.

— Твою мать, кто это? Что тебе надо?

Четвёртый удар вышиб дверь, она отлетела, сбила Алана с ног, он упал и потерял сознание.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Космопорт оказался совсем старым. Проложенное рядом асфальтовое шоссе, насколько хватало взгляда, вздыбилось буграми, а разметка потрескалась и облетела. Бесконечная дорога таяла на горизонте, вливаясь в небо зеркальных луж. Солнце варило невадскую пустыню, как сталевар бронзу. Алан вдохнул расплавленный воздух и, глядя на обшарпанные посгройки космопорта, подумал: Скоро у них кончатся заказы, и они бросят весь этот бетон ко всем чертям. А потом сами же начнут возмущаться, что куда ни глянь — везде руины и помойки. Новое построить деньги есть, а старое убрать — нет. Натуральные паразиты.

Поправив на плече сумку, он подошел к дверям.

Боб встретил его в нарядной одежде. Протянул руку и слегка поклонился. Алан посмотрел на чалму. Черная. «Чалма, надо же. На востоке это не редкость, а вот на западе. На западе индусов мало», — подумал Алан. — «Наверное, Боб это сокращенное от какого-нибудь Балимукха или Бхарадваджа».

— Алан, мы очень рады, что вы проявили интерес к нашей миссии.

— Не стоит.

— Наш корабль называется «Гагарин». Мы назвали его в честь человека, который первым побывал в космосе.

— Понятно.

— К сожалению, по законам штата мы не можем отправлять в космос только одного человека, если миссия рассчитана более, чем на месяц…

Когда речь зашла о «законе штата» Алану сделалось тоскливо. Он нахмурился и огляделся. Вокруг люди. Кто-то прилетел, кто-то улетал. Все они, скорее всего, были туристы. «Таскаются за каким-то чертом. Изгадили Землю, теперь не знают, где отдохнуть».

— … мы нашли в последнюю минуту… — продолжал Боб.

«Черви. Расплодились вокруг, уже не знают, что бы еще испортить и замусорить».

— … имя — Брайан, — Боб внимательно посмотрел на Алана.

— Да, конечно, — рассеянно ответил тот, — а что за корабль?

— О, это замечательный новый корабль, сделан в Индии. Оборудован новым двигателем. Может перемещаться в двадцать раз быстрее, чем любой из ранее построенных.

— Здорово.

— Еще как. Это очень здорово. Очень! Я совершенно уверен, что у вас всё получится.

— Я тоже.

— Вы всё время будете лететь от Земли. Только вперед. Но вы должны вернуться. И если вы вернётесь, точнее сказать, когда вы вернетесь, — Боб многозначительно улыбнулся, — мир встретит вас, как героев. Как Гагарина!

— Ага, — согласился Алан.

— Вы докажете, что три пространственных измерения вселенной замкнуты.

— Обязательно докажем.

— И всё же, если вы захотите вернуться… ну, мало ли что, — Боб сделался серьёзным, — там будет кнопка, на пульте, «Отмена». Просто нажмите её, введите пароль, и «Гагарин» отправится назад. Более подробные инструкции вы найдете на борту корабля.

— Окей.

— Уверен, что вы триумфально вернётесь уже через пару месяцев.

— Без проблем, мистер.

Алану всё это было тогда не интересно. Ему надоел Боб, ему надоели люди, его достала цивилизация. Ему хотелось убраться прочь.

Убраться с Земли.

Убраться навсегда.

Тогда.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«День сто пятьдесят шестой. Миссия продолжается. Сегодня приснился кошмар, что кто-то залез в морозильную камеру. А еще последний день на Земле приснился. Кажется, я правильно сделал, что улетел…»

«День сто пятьдесят седьмой. Очередной кошмар про Боба. На этот раз он снова залез в морозилку. А еще сломался чайник. Кипячу воду в турочке. В ней завариваю и из неё же пью. Неудобно».

«День сто пятьдесят восьмой. Кошмар про Боба повторился. Чертов Боб! Он стал запросто выходить из морозилки и настойчиво пытается меня укокошить. Удирая, я ударился ногой о присохшую к полу табуретку. Кажется, сломал мизинец. Болит».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Алан сидел за столом и читал книгу. Смотрел на страницу и, перебирая глазами строчки, разбирая слова, как кирпичики ржавой стены, думал совершенно о другом. О том, что надо бы открыть, наконец, морозильную камеру, и тогда этот бред с Бобом наверняка прекратится.

Отложил книгу и похромал к двери. Приложил ухо, задержал дыхание — в кромешном космосе остались только удары сердца — за дверью тихо. Повернул замок, потянул холодную ручку. Яркий свет заставил зажмуриться.

— Чёрт! — закрываясь локтем, вскрикнул Алан.

Проморгавшись, вошел в камеру. Слева сидел заиндевевший Брайан, вокруг ряды полок. Алан осторожно двинулся вперед. Надо убедиться, что нигде никого нет. Полки, справа и слева, бесконечным тоннелем уходили в темноту. Свет загорался только там, где ступал Алан. Полка с хлебом, полка с овощами, грибы, салаты в банках, полуфабрикаты, бесконечные запасы еды. Он прошел дальше. Началось мясо.

— Я же ему говорил, что не ем мясо, — Алану, строгому вегетарианцу, захотелось развернуться и выйти прочь. Но он остановился, двери уже не видно, осмотрелся. Полки с мясом начинались в темноте с одной стороны и заканчивались в такой же темноте с другой.

— Черт, а откуда я… — он сделал шаг вперед, развернулся, два шага назад.

Решил идти до упора — наткнется на тупик — развернется, коридор прямой — вариантов немного. Пошел. Мясо ровными красными упаковками проплывало мимо. «Сколько же они наубивали животных, уроды», — проносилось в голове Алана. Мясо не заканчивалось, он стал нервничать. Скорее всего, надо идти обратно, он не проходил столько мяса, когда шел сюда. Остановился. Сделал неуверенный шаг вперед. Другой. В конце коридора что-то искрилось. Он медленно пошел вперед, всматриваясь, таща за собой освещение. Коридор действительно заканчивался тупиком. Но каким! Алан остановился и замер от изумления: золото переливалось черными отражениями на идеальных формах, кровь, как настоящая, блестела рубинами, брильянты сверкали так, что на них больно было смотреть. На него таращилась женщина с множеством рук. На шее — ожерелье из отрубленных голов, на поясе — отрезанные по локоть руки, изо рта лезет страшный язык. В одной руке она держит отрубленную голову, в другой миску, куда стекает кровь, а остальные заняты древним оружием: трезубец, меч, секира, лук со стрелами…

— Твою мать! — выдохнул Алан.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«День сто пятьдесят девятый. В морозилке нашел огромное изображение богини Кали. Под ней табличку на санскрите. Черт! Ненавижу индусов!»

«День сто шестидесятый. Санскрит не поддаётся. Что означают эти уродские письмена, видимо, так и останется для меня загадкой. Есть предположение, что чертовы дикари собрались принести меня в жертву. Обложили Кали трупами животных, а меня решили подать главным блюдом. На Земле нельзя — устроили в космосе. Сейчас, наверное, млеют от собственной находчивости. Такой богатой жертвы, да в такой глубокий космос, это же надо было так с ума сойти на религиозной почве. Чертовы люди! Назло теперь вернусь на Землю. Из принципа. Пусть эта их сороконожка подавится!»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«День сто шестьдесят первый. Кончился зелёный чай. Как можно было так мало положить? Проклятые индусы!»

«День сто шестьдесят второй. Завариваю черный, в котором индусы вообще не шарят. Кстати, интересно, а куда девается вода из туалета? Неужели я её пью?! Если так, то „Гагарин" — отличное место! Земля в миниатюре. Я построю тут идеальный мир. И всё здесь будет правильно. Так, как должно быть! Начну с запахов, куда-то делись все запахи».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Любое путешествие рано или поздно заканчивается. «Гагарин» совершил очередной прыжок и, добравшись до Земли, последний раз вынырнул из подпространства. Надежная техника учла все переменные и безошибочно определила своё положение в пространстве, быстро и точно рассчитала параметры орбиты, и устремилась к планете.

На орбите встретилось множество других кораблей. Каждый в своё время, все были запущены с той же, что и «Гагарин», миссией. Теперь они покорно вращались вокруг планеты, время от времени вспыхивая в атмосфере прощальным фейерверком. Последние вернувшиеся домой посланцы. Доказательства смелой теории. Пустые и опустевшие космические роботы.

Миллионы лет полёта превратили команду «Гагарина» в прах. Только автоматика продолжала работать. На мониторе, под толстым слоем пыли, мерцало зелёное сообщение — «Миссия успешно завершена», но не осталось никого, кто бы смог этому обрадоваться. Никого, кто бы вскрикнул: «Да, мы сделали это, и всё-таки она замкнута!» На корабли, созданные руками своих прежних жителей, смотрела совсем другая планета. Пустыми глазами новой и пока еще безумной цивилизации.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Кровавому рассказу Алексея Жаркова (ровно в 200 слов и 1418 знаков с пробелами) в этот раз противостоит загадочная космическая миниатюра в 194 слова (1244 знака с пробелами).

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Меня зовут Кросуа.

Рядом со мною спят трое моих знакомых — Майкл, Сергей и Ааянна.

Майкл любит шутить по поводу названия станции, где мы находимся:

— Только вы, русские, — говорит он, — могли назвать станцию на Марсе — «Щит». Когда у нас в Америке, в выпусках новостей говорят «Щит», каждый болван добавляет: «факинг».

Светловолосый Сергей, который, как и Майкл, работает инженером, обожает экспедиции на новейшем марсоходе «Спирит», из каждой такой вылазки он привозит дурацкие камни, которыми восхищается целый вечер.

Ааянна — депрессивная индианка, врач, которая всем недовольна, но я часто вижу, что она посматривает на Майкла, как мне кажется, с явным интересом.

А я — Кросуа. Я не человек. Я — другая форма жизни, за которой охотится марсианская экспедиция и которую случайно разбудил Сергей, в одной из своих вылазок. Он не заметил меня, и я с легкостью проследил за ним и жил инкогнито на базе землян, ради интереса, две недели.

Я ведь тоже очень любознательный.

Трое моих знакомых мирно спят. Я разорву их плоть и выпотрошу внутренности. Мне тоже хочется заняться исследованиями. Если мои новые знакомые погибнут — не страшно. Ведь два дня назад пришло сообщение, что еще восемь землян прибывают на Марс.

Думаю, они тоже меня не заметят.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Виктор Глебов специально для RR взял интервью у автора старейшей отечественной серии ужасов, своего коллеги по цеху — пионера, ветерана и мастодонта нашего любимого жанра — Сергея Демина (он же всем известный Александр Варго номер 1).

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сергей, вы известны любителям отечественного хоррора как человек, открывший серию ужастиков издательства «ЭКСМО». Первые романы вы публиковали «из стола». Скажите, как получилось, что у вас накопилось столько книг и для кого вы писали их изначально: для себя или в расчёте на будущего читателя?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На момент моего знакомства с издательством у меня было готово четыре романа («Дикий пляж», «Приют», «Нечто» и «Льдинка»). Каких-либо особых целей в период писательства мною не ставилось, я просто излагал то, что рисовало мое воображение, и о том, что, возможно, в будущем их будет кто-то читать, я не задумывался. И до тех пор, пока ситуация с выходом серии «Мист» все еще была под вопросом, о моих произведениях знал лишь ограниченный круг людей (родные и близкие).

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сергей, в «варговской» серии издаются и другие писатели, но в каждом сборнике есть ваше произведение — повесть или рассказ. Как вам наверняка известно, читатели ждут от вас в первую очередь романов. Что заставляет вас писать произведения малых форм? Это зависит от ваших творческих потребностей или бывали случаи, когда вы писали рассказ специально для сборника?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Можно сказать, что и первый, и второй варианты ответа будут верными. Зачастую в голову приходят идеи, которые можно воплотить в жизнь лишь в форме повести, а то и небольшого рассказа. Нет смысла «размазывать» сюжет на трехста страницах, хотя, при желании, как говорил персонаж известного советского мультфильма, можно «и восемь шапок сшить». Поэтому все решается спонтанно. Появилась мысль — записывается идея, прорабатывается сюжет, главные герои, место действия, завязка-развязка и тому подобное. Как правило, на этом этапе можно сразу делать вывод об объеме предстоящей работы.

Иными словами, я вначале придумываю идею, а потом решаю, в каком виде он будет выковываться — повесть или роман. Я не ставлю себе задачу написать короткий рассказ и, соответственно, не загоняю себя заранее в 30-страничные (или другие по размеру) рамки…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вы читали книги кого-нибудь из «апостолов»? Если да, то какие вам понравились и почему?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Разумеется, читал. Я не пропустил ни одного сборника. В частности, хотелось бы выделить: «Таймер» (Александр Матюхин), «Снежные волки» (Олег Кожин), «Пазл» (Александр Подольский).

В этих рассказах есть все, что мне нравится — жесткая составляющая, динамика, яркий сюжет, и, конечно, развязка.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Считаете ли вы, что в данной серии должен преобладать сплаттерпанк? Или там есть место и другим видам хоррора?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На мой взгляд, нет. Я бы вообще выделил бы сплаттер в отдельную ветвь, или подстиль, как будет угодно. Кому-то нравятся хлопающие по ночам двери и бледные лица за окном, кто-то тащится от космических монстров, а некоторые жить не могут без чтива о психах с окровавленными тесаками. И было бы несправедливо полагать, что любое из вышеперечисленных направлений имеет больше привилегий по отношению к остальным. Все должно быть в разумных дозах, как компоненты в оливье.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вдохновляетесь ли вы книгами других писателей? Не обязательно тех, кто пишет хоррор. Не возникает ли у вас после прочтения создать роман «в том же духе»? Если да, то идёте ли вы у такого желания на поводу или боретесь с ним?

Есть ли у вас книги, написанные после прочтения чужих произведения? Если да, то расскажите, пожалуйста, как это было.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Конечно, вдохновляюсь! Не могу себе представить автора (а успешного — тем более), которого бы не вдохновляли, образно говоря, его коллеги по цеху. Иначе откуда черпать мотивацию и стремление к совершенствованию!?

Перечислять любимых авторов не буду — их достаточно много, в том числе известные русские классики.

О создании произведения по образу и подобию понравившегося романа не задумывался.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сергей, почему вы выбрали из всех видов хоррора именно сплаттерпанк, самую кровавую его разновидность? Что вас вдохновляет на создание подобных произведений, кроме российской действительности? Нужно ли бы самому жестоким и кровожадным, чтобы создавать такие произведения или создание сплаттера — своеобразная терапия, избавление от собственных страхов?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Если говорить открыто, я ничего, собственно, не выбирал. Ваш покорный слуга просто переносил на бумагу то, что время от времени рождало его разыгравшееся воображение. Из чего следует, что все сюжеты, воплощенные в романах Варга, не подгонялись специально под категорию «сплаттер» или «мистика». А соответственно, я делюсь с читателями частью самого себя, своей души.

Самое забавное в том, что о самом термине «сплаттерпанк» я узнал из вопросов, которые мне были заданы в одном из самых первых интервью.

Что касается возможной жестокости (кровожадности) автора для создания подобных книг… Не знаю, как другие писатели, но лично я абсолютно неконфликтный человек, и если я кого-то в своей жизни обидел, искренне прошу прощения. Полагаю, что как раз автор, работающий в жанре хоррор, по определению не может быть жестоким и кровожадным. Вспомните Стивена Кинга (любящий муж и отец троих детей). И, (не сочтите за подхалимство) тот же мой соратник Алексей Шолохов — добрейший души человек.))

И к слову… раз уж заговорили о жестокости. Почитайте речи политиков, как нашего государства, так и зарубежных. Вот тут, как говорится, комментарии излишни.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вас не назовёшь публичным человеком. Недавно удалили из сети «Вконтакт» страницы своих альтер-эго, оставили только ту, где вы зарегистрированы под настоящим именем. В чём причина такого литературного отшельничества: вы просто скромный, вы стесняетесь своих книг, отстаиваете право на приватность или это такой пиар-ход по созданию загадочного образа писателя хоррора?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Улыбнуло насчет скромности… Так и прикидываю, как прозвучал бы мой ответ: «Ну, я, в общем-то, очень скромный, поэтому отовсюду поудалялся…»

Кстати, я покинул лишь группу Варго, но не саму сеть «Вконтакте». Причины, по которым я ушел из группы, сугубо личные. Можно сказать, что это сообщество было некой станцией в моей жизни, на которой в разное время было и тихо, и шумно, и чисто, и грязно, там ругались и извинялись, признаваясь в чувствах. Но когда, наконец, подошел очередной поезд, я, не раздумывая, сел в него.

Время идет своим чередом. И, тем не менее, я не забыл этот уютный полустанок, с благодарностью вспоминаю дни, проведенные под его крышей.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сергей, как читатель может узнать ваш стиль? Есть ли у вас фишки, по которым ваши книги можно отличить от других? Какие элементы вы бы назвали самыми часть встречающимися в ваших произведениях?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Интересный вопрос. Естественно, что у любого писателя вырабатывается собственный стиль изложения, только не каждый читатель в состоянии быстро определить автора, предоставь ему несколько отрывков схожей тематики на выбор… По себе могу сказать, что немало внимания я уделяю психологической составляющей. Пока читатель не вживется в образ главного героя, не проникнется его проблемами, по сути, не влезет в его мозг, ему сложно будет понять, почему он (герой) поступает именно так, а не иным образом.

Ну, и разумеется, сны. Это одна из моих коронных фишек, и я без преувеличений считаю, что ужастики без снов равносильны плохо замаринованному шашлыку.)))

P.S. по секрету — немалая часть сюжетов моих книг родилось именно во время сновидений.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Есть ли у русского хоррора своё лицо? В чём его особенности? Стремитесь ли вы придать своим произведениям национальную специфику?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Меня немного умиляет словосочетание «русский хоррор». Хоррор — производное от английского «ужасы». Может, пора называть вещи своими именами?.))

Никакой особенности русских ужасов нет. Если у человека сьехала крыша, то какая разница, кто он — преуспевающий банкир из США или тракторист Ваня из деревни Дюдюкино… Если выплеснуть в сортир эмбрион, который чуть позже трансформируется в жуткого урода, то место действия с таким же успехом может быть как солнечный Эквадор, так и «однушка» в столичном районе «Северное Бутово»))

Конечно, существуют определенные различия в манере общения, законах, обычаях, и вообще, менталитете в принципе. Но объединяющий стержень всегда один. Он как бетонный столб, надежный и непоколебимый — страх. Страх и ужас. Точнее, «хоррор».))) И территория, где разыгрывается само действие, не имеет значения.

Кстати, как по мне, в нашей стране этот жанр вообще находится в зачаточном состоянии. Назовите мне хотя бы 5 российских авторов, которые работают в стиле «хоррор».

Так, не единичные романы (рассказы), а хотя бы несколько полноценных романов?

Потом, взять, к примеру, киноиндустрию.

Сравните, сколько снято ужастиков в России, и сколько на Западе (Европе). Ощущаете разницу?

Потому что эта тема никогда не была нашей.

P.S. В прошлом году я отправил четыре синопсиса моих романов на рассмотрение в различные кинокомпании. Результат — мне даже не сказали «нет», мотивировав отказ. Просто проигнорировали. Так что выводы делайте сами.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Есть ли у вас какие-нибудь табу? О чём вы никогда не будете писать, и что вас отвращает в чужих книгах? Почему?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Одной из особенностей сплаттерпанка является как раз отсутствие каких-либо моральных и психологических преград в произведениях. Уверен, что такие внутренние запреты есть у каждого, только не все догадываются об их существовании. Я тоже отношусь к этой категории авторов. Иными словами, готов писать обо всем, но подсознательно чувствую, что в любой момент может сработать экстренное торможение. Поэтому никакой конкретики в моем ответе по этой части вопроса вы не услышите.

Что меня отвращает в чужих книгах? Поверхностное видение картины своего будущего произведения. Нет яркой, насыщенной визуализации романа (повести, рассказа) — нет и самого романа. Есть лишь жалкая и неуклюжая попытка описать блеклые обрывки кадров, которые мелькают перед глазами горе-автора. Учитесь видеть то, о чем собираетесь писать. Как в кино. Это главный и основной залог успеха при создании книги.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Расскажите о творческих планах. Нет ли желания выйти за рамки сплаттера или этот жанр полностью отвечает вашим писательским потребностям?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как таковых планов нет. Появляется идея — я ее реализовываю (быстро или медленно, это уж как получится). Что будет дальше — время покажет. Скажу одно, что с писательством пока завязывать не планирую.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Спасибо, Сергей. Удачи и творческих успехов!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Благодарю, и вам всего доброго.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Писатель. Автор романов «Нежилец», «Дыхание зла», «Красный дождь». Живет в Санкт-Петербурге.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Всем нам нравятся брутальные герои, раздающие оплеухи плохим дядькам и восстанавливающие справедливость, как в отдельно взятом небоскрёбе (корабле, поезде и т. д.), так и на «всея земли». Мы любим смотреть фильмы про таких героев, жаждем быть столь же крутыми и неотразимыми. Поэтому, садясь за перо, чтобы создать нетленку, призванную прославить наше имя среди фанатов ужасов, мы начинаем создавать героя а-ля Шварценеггер или Вин Дизель. Поначалу всё идёт хорошо и бодро, и экшн-сцены выходят прямо загляденье, но через некоторое время мы оказываемся в тупике…

Дело в том, что ничего страшного, несмотря на кучу зомби, упырей и прочих монстров, не происходит. В чём же дело? Где закралась роковая ошибка, на корню загубившая весь рассказ?

Это произошло в самом начале. Проблема — в выборе главного героя. Он оказался слишком крут, силён, ловок и умён. А также бесстрашен и неуязвим. Непобедимость протагониста сыграла с рассказом злую шутку: зомби и прочие твари попросту не в силах совладать с ним. Хуже того — читателю это очевидно, в общем-то, с самого начала. Нет повода бояться за него, переживать, сочувствовать. Словом, мы получили вместо хоррора лихой боевик.

Как же быть? Кого сделать героем ужастика? Вариантов много. Главное — соблюдать два основных принципа:

герой должен быть легко узнаваем. Это обычный среднестатистический человек, на место которого читателю легко поставить себя. И испугаться…

Старайтесь избегать делать главного героя потомственным аристократом, общепризнанным гением, учёным мирового уровня и так далее.

Герой должен быть уязвим. Желательно — более уязвим, чем большинство людей. Это заставит читателя переживать за него сильнее. Никаких качков, спецназовцев и мастеров по боевым единоборствам.

Рассмотрим возможные варианты выбора главного героя, соответствующего данным параметрам.

Первый герой ужастика, которого я предлагаю взять на вооружение — обычный мужчина, но с серьёзным (а то и опасным) заболеванием. Например, со слабым сердцем. Каждый испуг для него может стать роковым. Возможно у него астма, и ему нельзя забывать дома ингалятор, или нарколепсия, и он может заснуть за рулём или прямо в тот момент, когда на него бросается вурдалак. Быть может, у него страшная аллергия на грецкие орехи или устрицы: стоит их поесть, и перехватывает дыхание. Недуг может быть и чисто психическим — страх высоты, клаустрофобия и так далее.

Второй герой — старик. Он слабее других уже просто потому, что достиг определённого возраста. От него требуются действия, которые не каждому молодому по силам, а у него уже ревматизм и т. д. И всё же убегать от монстра или, напротив, спешить, чтобы спасти кого-то, похищенного чудовищем, придётся именно ему. Замечу, что любимым героем Говарда Лавкрафта является мужчина лет шестидесяти. Достаточно опытен, чтобы не верить в глупые сказки, и уже довольно мудр, чтобы не отрицать очевидное и признавать сверхъестественное, когда всё доказывает его существование.

Третий герой. Пусть это будет женщина. Если ей придётся сражаться с монстрами или даже просто с мужчиной-маньяком, это заставит читателя ей сочувствовать, потому что женщина воспринимается как существо, дело которого — не зомбаков мочить. Вспомним первую часть «Обители зла» или «Хеллоуин», «Крик», «Ключ от всех дверей» — да мало ли фильмов, где девушке или женщине приходится спасаться от преследующего её зла? Согласитесь, будь на их месте парни или мужчины, эффект от просмотра несколько потерялся бы.

Четвёртый герой: инвалид. Слепой или передвигающийся на инвалидном кресле — любые варианты подходят, если делают героя уязвимым, если из-за своего физического недостатка он вынужден прикладывать в экстремальной ситуации больше усилий, чем обычный человек.

Представим, что мужчина сидит в доме в гостиной и читает газету. Он знает, что в доме поселилось зло, которое преследует его семью, но уехать ни он, ни его жена, ни ребёнок не могут из-за сильной метели, отрезавшей их от остального мира. И вот он коротает время, листая старое издание, и вдруг слышит доносящийся из спальни на втором этаже душераздирающий детский вопль. Затем — второй, принадлежащий уже жене.

Что делает наш герой? Правильно, бросает газету и опрометью кидается вверх по лестнице, прихватив с собой кочергу…

А теперь представьте, что он инвалид, и может передвигаться только на коляске. Или у него не сгибается в колене правая нога. Или у него куриная слепота, и он почти не видит в полумраке, а единственное, что горит в доме (метель могла ведь оборвать электрические провода в округе) — свеча, которую он зажёг, чтобы почитать газету.

Очевидно, что такой герой не сможет метнуться пулей на второй этаж с кочергой или клюшкой для гольфа наперевес. Ему придётся приложить массу усилий, чтобы добраться до места происшествия. А что гораздо важнее для рассказа — читателю придётся, в свою очередь, ждать и переживать: сможет ли герой подняться на второй этаж? Успеет ли спасти жену и ребёнка? Сможет ли противостоять злу, которое там встретит?

Пятый герой. Беременная женщина. Думаю, здесь можно обойтись без комментариев. Всё ясно. Как минимум, женская часть читательской аудитории не оторвётся от вашего рассказа. Разумеется, если сюжет будет достаточно хорош. Да и мужчины вряд ли останутся равнодушным. Пожалуй, единственный минус у подобного героя (вернее, героини) это то, что использовать его можно лишь однажды. Ну, в крайнем случае, дважды, если очень уж хочется. Иначе будет бросаться в глаза, что у вас слишком часть зло преследует беременных женщин. Читатели могут решить, что вы их недолюбливаете. Ну, или что у вас попросту отсутствует фантазия.

Шестой герой. Наконец-то мы дошли до вершины пирамиды! Наверное, вы уже догадались, кого я приберёг напоследок? Ну, конечно, это ребёнок!

Беспроигрышный вариант, которым, если не ошибаюсь, часто пользовался Стивен Кинг.

«Оно», «Ловец снов», «Сердца в Атлантиде», «Сияние» — надо ли продолжать?

Маленький, наивный, легковерный, слабый, зависимый от взрослых, неопытный… Лучший вариант из всех возможных. Если вы только собираетесь начать карьеру писателя в жанре хоррор, тренируйтесь на детях (звучит не красиво, но вы поняли мысль).

Кстати, не бойтесь, что ребёнок (или дети) в качестве героя автоматически сделает ваш рассказ «детской литературой». Вы же будете сочинять не про то, как два друга-шестиклассника вместе пришли домой делать уроки. Хотя это тоже может быть завязкой для рассказа ужасов — всё зависит от вашей фантазии.

Возможно, под занавес стоит сделать маленькое уточнение.

Дети часто становятся в хорроре носителями зла — подобных примеров в литературе и кинематографе достаточно. Но в этом случае писатели используют страх взрослых перед тем, что они не смогут справиться с воспитанием собственного чада, и страх детей перед тем, что они никогда не найдут со сверстниками общий язык, что те останутся враждебны им. Иногда этот страх всплывает из подсознания и у взрослых читателей, делая своё дело спустя многие годы после того, как был «забыт».

Однако в данной статье мы говорим не о монстрах, чудовищах и маньяках, а о главных героях — то есть, по сути, о жертвах, потому что именно они становятся объектами преследования со стороны злодеев всех мастей.

Напоследок не могу не упомянуть о важном моменте: мало сделать героя уязвимым: непременно нужно поставить его в такую ситуацию, в которой его уязвимость будет иметь значение — то есть, действительно станет помехой или даже приведёт его к гибели. Иначе она попросту теряет смысл.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀

⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «„Протокол 76“ был написан на спор по заданной другом теме. Тема была такая: „Почему в самолётах просят выключать мобильные?" Придумал самое неадекватное, что только могло случиться со включенным мобильником, и реализовал».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Я переведу его в режим полета. Такой есть в современных смартфонах, понимаете? Никаких навигационных приборов он вам не собьёт!

Стюардесса покачала головой.

— Запрещено, мистер. Выключите, пожалуйста.

— Он спутниковый, — Уилшир вытянул палец вверх, туда, где по его представлениям, крутился на орбите утыканный антеннами металлический шар. — Спут-ни-ко-вый. Ограниченная партия. Безопасен для самолётов. Гарантия качества. Видишь надкусанное яблоко?

За качество ручается призрак Стива Джобса лично. Знаешь такого или у вас здесь и о нём не слышали?

— Выключите, пожалуйста, — повторила девушка.

Уилшир скрипнул зубами. Может, это единственное, что она вообще знает по-английски?

— Но зачем?

— Таковы правила.

Видимо, все же её лексикон шире. Можно попробовать договориться.

— В любой момент мне могут звонить или писать важные люди.

Одно пропущенное сообщение стоит больше, чем ты получаешь за год.

Стюардесса склонилась к лицу Уилшира.

— А одно принятое может стоить вам жизни.

— Да неужели? А хочешь поспорить, что если телефон останется включённым, мне ничего не будет. Ничегошеньки. Готов поспорить на любую сумму.

— Вам не к лицу шутовство, — ответила стюардесса. — Выключите, пожалуйста, телефон.

— Отвратительная авиакомпания, — Уилшир достал айфон и провёл по экрану двумя пальцами, погружая его в электронный сон. — Вернусь в Лондон — напишу жалобу. Тебя упомяну лично.

Дождавшись, пока стюардесса отдалится на пару рядов, он незаметно вернул телефон к жизни.

Борт 473 Дакхья — Лондон получил разрешение на вылет 24 ноября 2023 года в 6 часов 34 минуты. Сообщение пришло на номер Альберта Уилшира в 6 часов 59 минут.

Айфон завибрировал, как при звонке, на засветившемся экране всплыла иконка с нераспечатанным письмом. Уилшир открыл послание. Оно содержало всего три слова: «Activation protocol MoSh76». Идиотская шутка, подумал Уилшир, стирая сообщение. Интересно, что за программа определяет номера включённых телефонов? И нельзя ли было придумать что-нибудь пострашнее? «У тебя всего неделя» или ещё какую чушь из тех, что боятся подростки. Что за протокол активации?

Других сообщений и звонков на номер не поступало в течение всего полета, но когда самолёт набрал высоту, и несговорчивая стюардесса разрешила включить мобильные, Уилшир сделал вид, что пропустил кучу важного и для пущей важности пробурчал, что этого так не оставит. Девушка предложила ему двойную порцию виски. «Я летаю бизнес-классом не для того, чтобы пить бесплатный виски», — сказал Уилшир, но отказываться не стал.

Покидая самолёт, он помахал перед носом стюардессы айфоном.

— Не выключал всю дорогу и до сих пор жив.

И хмыкнул, когда смысл слов дошёл до девушки, и улыбка на её лице сменилась гримасой страха.

— Всего хорошего, дорогая! Жди негативного отзыва в сети.

— Подождите, — она схватила его за рукав. — Вам что-нибудь приходило?

— Только письма деловых партнеров.

— Слава Аллаху!

— Аллах мне не писал, — Уилшир разжал пальцы стюардессы и расправил рукав, — так что он здесь совершенно не при чем.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

После утопающей в зелени Дакхьи ноябрьский Лондон показался Уилширу серой кляксой, мешаниной одинаково грязных зданий, автомобилей и прохожих. Филиппинкая провинция при всей её отсталости была куда более приятным местом, нежели двадцатимиллионный северный мегаполис. Глазея из окна такси, Уилшир размышлял о том, что, возможно, уже через несколько лет адского труда он пошлёт к черту корпорацию со всем её советом директоров, корпоративной этикой, хищными практикантками и ненасытными карьеристами в галстуках и накрахмаленных рубахах и отправится вместе с Мадлен и детьми в Дакхью. Там мало знают о Стиве Джобсе, зато и о тысячах забот, прилагающихся по условиям контракта с судьбой к жизни в большом городе, тоже почти не слыхали.

— Я сегодня вел себя, как мудак, — поделился Уилшир с таксистом.

— Мистер? — усатый пакистанец в недоумении уставился на него сквозь разделявшее салон стекло.

— С одной девушкой, которая хорошо делала свою работу. Я обманул её и нагрубил. А всё из-за этих переговоров. Нервы, чтоб их…

— Не понимаю вас, мистер.

— Да и не надо. Просто стоило сказать это кому-нибудь.

— Все мы не идеальны.

— Да уж. Спасибо за оригинальную мысль.

Уилшир достал айфон. По-прежнему ни единого звонка. Даже коллеги не удосужились справиться о приземлении, о переговорах в Дакхье и привезённых оттуда документах. К тому же у телефона практически полностью разрядилась батарейка, хотя ещё час назад процент заряда был около семидесяти. Уилшир приложил к экрану тыльную сторону ладони. Айфон тихо вибрировал и казался заметно теплее, чем обычно.

— И вот мое воздаяние. Подхватил вирус.

— Мистер?

— Да нет, ничего.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мадлен встретила его неласково:

— Ал, твой шеф замучил. Не может дозвониться до тебя!

— Я вирус поймал, — Уилшир чмокнул подставленную щеку, по очереди потрепал по голове подбежавших сыновей и в раздражении швырнул на стол айфон, ставший ещё горячее.

Объяснения с шефом заняли следующие полчаса, и за это время телефон раскалился настолько, что его стало невозможно взять в руку. Уилшир завернул его в тряпку и положил в раковину.

— Пусть разрядится, тогда я выдерну из него ид-карту, если она не расплавится, и отнесу ребятам из технического отдела, — непонятно зачем сообщил он Мадлен. Та только пожала плечами.

Сев за моноблок, Уилшир попытался найти схожие истории, сначала по запросам о рейсах из Дакхьи, затем о любых других. Никаких записей о вирусе, из-за которого раскаляются телефоны, в сети не было. Тогда Уилшир открыл статью о городке, из которого вернулся. Согласно Википедии, Дакхья появилась на самом краю непроходимых джунглей из-за обнаруженного поблизости месторождения золота. О месторождении Уилшир знал и сам: именно о нём он в течение четырех дней договаривался с местными властями.

В 2018 году в Дакхье родился телёнок с тремя головами, в 2019 число жителей превысило 15 000, а ещё там обнаружили неизвестного науке жука, которого назвали в честь скончавшейся от передозировки героина рок-звезды. Аэропорт построен всего год назад. Рейсы связывают Дакхью только с Манилой, Сингапуром, Гонконгом и Лондоном. Других особенностей у городка не было.

Запрос «Activation protocol MoSh76» помог не больше. Гугл показывал сотни различных профессиональных сайтов, форумов программистов и даже сборников фантастических рассказов, но ни один из этих ресурсов не приблизил Уилшира к пониманию поразившего его телефон вируса.

Айфон разрядился через полтора часа. Разобрав остывший прибор, Уи-лшир обнаружил, что изнутри он не пострадал. Вопреки ожиданиям, в нём ничего не расплавилось, а батарейка выглядела как новая. Идентификационная сим-карта заработала в старом телефоне Мадлен. Слегка воспрянув духом, Уилшир ещё раз позвонил на работу, рассказал об успешной сделке всем участвовавшим в проекте по Дакхье коллегам, затем ещё раз перепроверил документы в фирменной синей папке. Чудные филиппинские подписи на договорах и приложениях сулили Уилширу повышение. Уже завтра на утреннем собрании совета директоров он торжественно объявит о том, что у Jefferson Mining Industries теперь есть трехлетний контракт на поставку всего оборудования для расширения дакхийских разработок.

Уилшир заснул в хорошем настроении. Сообщение пришло на его электронный адрес в 03 часа 21 минуту.

Письмо он открыл по пути на работу. «Ты искал 76 Материнский. Зваони», — писал некий Джим Чёрч. Под «Зваони» красовалось изображение с цифрами, искаженное в графическом редакторе. Джим Чёрч явно не хотел, чтобы его номер перехватили почтовые машины.

Остановив таксиста, Уилшир набрал десять цифр загадочного абонента.

— И чего ты ждал? — без приветствия набросился на Уилшира Чёрч. — Каждая активация не занимает больше двух дней. Давно проставилась?

— Простите, не понимаю, о чём вы.

— «Моши» кем попало не ищутся, особенно под правильными номерами.

— Объясните, — потерял терпение Уилшир, — что за херню вы несете? «Моши», активации! Сначала схватил какой-то дебильный вирус, а теперь выясняется, что кто-то копается в истории моих поисковых запросов! Эту гадость ты написал? Да я тебя засужу, понял?

Джим Чёрч хрюкнул в трубку и на несколько секунд замолчал. Затем начал снова, уже вежливее:

— Так ты не в теме, что ли? Просто не отключился при взлёте?

— Да. У Дакхьи.

— Везунчик ты, однако, — сказал Чёрч. — Скажи, ты сидишь?

— И весьма удобно.

— Оставайся в таком положении, потому что сейчас я сообщу тебе нечто удивительное. Протокол активации — не вирус, его никто не писал. Никто из людей.

— Что?

— Твой телефон стал носителем кода внеземного происхождения, дружище, — теперь голос Чёрча звучал почти ласково, убаюкивающе.

— Это как у Кинга, что ли? — невпопад ответил Уилшир.

— Это хуже, чем у Кинга, потому что это случилось с тобой.

— И что мне делать? Телефон я не включаю, дальше что будет?

— Протокол 76 уже запущен. Из твоего телефона он уже выкачал всё, что только можно. Контакты, данные банковских карт, адреса и пароли. Все. Теперь он попробует что-то со всем этим богатством сделать. В основном, к твоему сожалению, у него получается.

— Бред какой-то, — пробормотал Уилшир. — Неужели я должен в это поверить?

— Попробуй, — со смешком ответил Чёрч. — В конце концов, тебе никогда не приходила в голову мысль о том, что все мы считаем бредом какую-либо небылицу вроде инопланетян, йети или морских змей ровно до тех пор, пока нам не посчастливится с ней столкнуться? И что первое же подобное столкновение делит нашу жизнь на «до» и «после». Согласись: гораздо проще и приятнее жить, зная, что вокруг нет ни сверхъестественного, ни оккультного, ни загробной жизни, ни соседей по вселенной. Максимум, который мы в большей своей массе допускаем, — это бог. Бог, подумай только, занимает умы миллиардов, а инопланетяне нет. Чем они хуже?

На этот вопрос у Уилшира ответа не нашлось.

— Сегодня ровно в двенадцать приезжаешь по адресу, который я скину на твой номер. С телефоном. Чинить его можешь даже не пытаться, уж поверь. Всё, до встречи, везунчик!

Вызов прервался, а на экране телефона замерцали сразу две иконки писем. Уилшир открыл первое и оцепенел. Оно пришло вовсе не от Чёрча, а с номера, состоявшего из чередующихся нулей и единиц, и гласило «MoSh76 35 % complete».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На собрании директоров Уилшир нервничал и торопился. Отчасти виной тому была важность доклада: как-никак, именно на дакхийском контракте строилось всё развитие корпорации в новом году, но гораздо больше его тревожило сообщение, пришедшее на рабочий компьютер: «MoSh76 dev.progress 77 %». Зачитывая условия контракта, Уилшир понял, что сосредоточиться на напечатанных мелким шрифтом словах сложно из-за дрожи в руках. Рубаха пропиталась потом и прилипла к спине, но этого хотя бы не было видно из-за пиджака. А вот трясущиеся руки…

— Таким образом, сумма поставленных машин составит два миллиарда четыреста тысяч сингапурских долларов, — закончил выступление Уилшир. — Курс сингапурского доллара к американскому стабилен и по прогнозам не изменится в течение всего срока действия контракта.

— Спасибо, Ал, — кивнул финансовый директор. — Исчерпывающая презентация и феноменальный успех вас как менеджера. Коллеги, есть ли вопросы по проекту?

Задать вопрос никто не успел. Плазменная панель с открытой презентацией замерцала синим, и триумфальный заключительный слайд Уилшира сменился одноцветным экраном с единственной записью: «MoSh dev.progress complete». Следом ожил мобильный. Издав резкий писк, он выплюнул на дисплей точно такое же сообщение.

— Ничего себе! Видимо, вирус, — сокрушённо покачал головой Уилшир, выдирая из телефона батарейку. — Как кто-то смог залезть в нашу систему?

Шеф технического департамента пожал плечами, но отчего-то покраснел.

— Досадный конфуз, — сказал финансовый директор. — Майк, займись этим, а обсуждение перенесём в почту. Благодарю всех за работу!

Выйдя из конференц-зала, Уилшир сказался нездоровым, обещал быть на связи и, прихватив ноутбук, вызвал такси и отправился на встречу с Джимом Чёрчем.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Несмотря на то, что ноутбук был новым, и Уилшир ни разу не заходил на него под своим логином, через двадцать минут после начала поездки на рабочем столе появилось очередное послание от зловредного искусственного интеллекта: «MoSh 70 % complete». Ещё два — о 80 и 90 процентах пришли на телефон. К моменту, когда Чёрч, широкоплечий негр в ковбойской шляпе, пожал Уилширу руку, до завершения активации протокола оставалось всего 10 %.

— У нас мало времени, — сказал Чёрч, посмотрев на последнее сообщение о протоколе. — Требуется госпитализация.

— Кому? Ему? — Уилшир протянул айфон, но Чёрч только поморщился.

— Вам.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Mothership protocol 76: Activation complete 99,9 %.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Из газеты «Мир непознанный», Франция, июль 2024 г.

«В 6 часов 59 минут 24 ноября 2023 года рейс 473 Манила-Лондон перестаёт отвечать на сигналы диспетчеров. Спасательные вертолеты находят упавший лайнер спустя четыре часа. Двести восемь пассажиров погибли, но есть и выжившие. Одному из тяжело раненных, представившемуся как Альберт Уилшир, суждено было прожить ещё тридцать минут. Он просит отвезти его в какую-то Дакхью, передать некоему Чёрчу, что госпитализация не требуется, а также повторяет нескладные, не имеющие смысла фразы про инопланетян, звонок Аллаха и корпорацию Jefferson. Позднее из его пиджака извлекут паспорт на совершенно другое имя…»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Mothership protocol 76: Activation successfully accomplished. External programs are being shut down. Estimated time: 30 sec.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Видишь ли, дружище, конечной целью вируса являются не приборы, — сказал Чёрч.

Уилшир не видел его: мешали фиксировавшие голову стальные ленты. Как они появились? Что с ним сделал этот странный человек? И откуда взялось это странное чувство, будто говорит не один Чёрч, но и ещё кто-то — очень далёкий и страшный?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Они умеют это, передавать вирус в плоть через приборы — перед глазами Уилшира мелькнуло что-то серебристое и тонкое. — На многое их не хватает, но вот самолеты отчего-то попадают в ловушку. А знаешь, что они делают потом? Уничтожают самолёт руками зараженных. Мы пока не знаем, почему. Скорее всего, просто по злобе. Сигнал слабеет с каждым годом, насколько мне известно. А ещё они… Как бы это сказать…

Тело Уилшира содрогнулось от внезапной боли. Болело всё: грудь, руки, голова. Ног он не чувствовал.

— В общем, они как будто меняют исходный код человека в тот самый момент, когда он перестаёт себя контролировать. Все воспоминания, вся суть человека заменяются абсолютно иной личностью. Как они это делают — неизвестно, но мозги у человека набекрень едут. Сам не понимаешь, небось, что не существует ничего: ни Дакхьи, ни J efferson Mining, ни Уилшира? Всё вокруг такое реальное, осязаемое, но это обман. Ничего нет. Они пытаются скрыть следы. Боятся, стервецы.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Preparing for termination.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Из газеты «Мир непознанный», Франция, июль 2024 г.

«.. Первый самолёт разбился в 2021 году, спустя всего две недели после так называемого „Падения звезды“. Неопознанный объект, затонувший возле Филиппин, привлёк внимание учёных всего мира, но вряд ли кто-то мог даже помыслить о том, что внутри него таилась жизнь. К сожалению, излучение, испускаемое таинственным металлическим шаром, покоившимся на дне, обнаружили не сразу… Прошлогоднее падение лондонского рейса 473 на данный момент является последней катастрофой, связываемой со „звездой“…»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

en.wikipedia.org

«По запросу „Дакхья“ страниц не обнаружено»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

en.wikipedia.org

«По запросу „Jefferson Mining Industries“ страниц не обнаружено»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Запись чёрного ящика рейса 473:

«Не надо! Что вы делаете?!»

Из постановлений комиссии по филиппинским катастрофам:

«.. Причиной крушения является человеческий фактор…»

Из показаний санитара Паоло Д. касательно обстоятельств смерти пассажира N:

«…Последние слова: „Так значит, все ложь?“. Смерть зафиксирована в 14.15. Шансов на спасение не было изначально. Агония сопровождалась длительным бредом, но предсмертная фраза была произнесена на удивление осмысленно…»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Done. AH unnecessary realities switched off.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Тёплая ладонь — то ли Чёрча, то ли чья-то ещё — легла на лицо Уилшира, закрыла глаза. Боль ушла, и отчего-то стало легко и спокойно.

— Обычно новые личности и их жизни абсурдны. Ты исключение. В этот раз мы решили рассказать тебе всё. Протокол 76 завершён. Запуск 77 цикла.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Изначально этот рассказ планировался как рядовой деревенский хоррор. Но потом мне показалось интересным скрестить всё это с типично городским персонажем и горячо любимой мною темой ритулов и обрядов. И посмотреть, что из этого выйдет».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Старуха ждала под мостом. Закутанная в рваную шаль, она раскладывала на земле узоры из птичьих костей, окутанная мраком и гулом грязной бурной речушки.

Григорий Сапнов шёл к ней, осторожно ступая, боясь запачкать костюм и туфли. Он то и дело озирался — то на изрисованные блёклыми узорами бетонные блоки, то на торчащие из воды чёрные, обросшие тиной прутья арматуры и ветки. В темноте за спиной старухи горела лучина. С каждым шагом Григория всё сильнее охватывал страх, и он поминутно утирал взопревший лоб платком, нервно почёсывал щетину и стрелял по сторонам прищуренным осторожным взглядом.

— Я от Лукерьи, — сказал он. Таков порядок. Так надо говорить, кто бы тебя ни направил.

Старуха подняла взгляд. Один её глаз был затянут мутным бельмом, второй зиял холодным чёрным колодцем.

— Кто? — скрип и шелест вместо голоса.

— Сын. Алексеем зовут.

— Давно?

— Третьего дня утоп.

Старуха кивнула и склонилась над костями в грязи.

— Меня Мараньей звать. Ты зови просто — бабушкой. Я не возьмусь возвращать твоего сына. Грех это, какой не смыть. Диаволова метка до смерти и в посмертии. Не возьмусь, — голос скрипит, безжизненно и тихо.

Григорий знал, что она откажет, его предупредили. Бабка не возьмёт добровольно грех на душу, но её изглоданное бесами нутро не в силах отказать тому, кто знает, как просить. Таков порядок. Григорий падает на колени перед ней:

— Бабушка, помоги! — он сорвал с шеи крест, плюнул на него. — Не тебя прошу, силу, что в тебе молю — верни кровиночку! Бабушка, помоги! Бабушка, помоги!

Ведьма поморщилась:

— Нечего выдумывать своего. Есть правило — проси три раза, ты и проси. Не надо боле ничего. Знаешь цену?

— Знаю, бабушка, — сердце Григория замолотило отбойником. — Всё знаю!

— Тогда назови её, знаток.

— За сына себя отдам Ему. Отдам тело, что примет Его дух. Глаза, что порчу будут наводить. Десницы, что мор посеют. Уд, что семя Его бросит. Ноги, что по миру будут Его носить. Всё отдам, бабушка, только помоги.

Старуха махнула рукой, сметая кости:

— Покойника отпевали?

— Нет, не понёс в церковь.

— Где мальчик? — спросила Маранья.

— В багажнике машины, там, у промзоны оставил, — махнул назад рукой Григорий.

— Веди. Поедем, отпоём, как положено. Кровь взял?

Григорий торопливо кивнул:

— А как же! На рынке свежей свиной трехлитровку налили.

Маранья презрительно плюнула ему под ноги. В скрипе зазвенело нескрываемое презрение:

— Для сыночка мог бы и своей плеснуть.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Город придавило серым пологом сумерек. Григорий выехал за пределы промзоны и, подхваченный потоком машин, двинулся к центру. Маранья время от времени указывала пальцем, куда повернуть. Возле маленькой часовенки у мемориала узникам лагерей они подобрали молчаливого молодого протоиерея, высокого, худого, с вороной бородой. Глядя в зеркало, Григорий увидел, как протоиерей снял с шеи золочёный крест и достал из-под рясы перевёрнутый.

На южной окраине, когда за окнами серыми тенями замелькали глухие бараки, Маранья направила его к заброшенному интернату, во дворе которого приютилась покосившаяся церквушка.

Сапнов достал из багажника завёрнутое в белый саван тело, передал старухе банку с кровью.

Они ступили в темный провал входа. Торопливые крёстные знамения наоборот, скупые осторожные движения в темноте. Маранья зажгла огарки чёрных свечей, и Григорий увидел, что пол устлан снятыми со стен образами и иконами. Единственный нетронутый образ виднелся на дальней стене за алтарем. Неизвестный Григорию святой в алых одеяниях, изображенный в полный рост. Без лица; лицо было затёрто так, что виднелась серая штукатурка стены. На штукатурке горели две красных точки там, где должны быть глаза. Нимб над головой святого не смыкался полностью, и тускло поблескивал позолотой. Худые вытянутые ладони лежали на груди, и узловатые пальцы кончались длинными неровными ногтями.

Григорий положил сына на алтарь и снял саван с бледного синегубого лица. Сзади послышался голос старухи:

— Возьми, милок, лукошко. В нём ягодка тебе в дорогу. Сам съешь, да на месте оставишь в подношение.

Сапнов взял берестяную корзинку, приподнял тканый платок и увидел крупные спелые ягоды земляники. Лукошко он поставил рядом с собой, и сам опустился на колени перед алтарем.

Маранья, кряхтя, взяла банку и принялась лить кровь на пол, на затёртые множеством ног иконы, замыкая алтарь в круг. Остатками крови перемазала лоб и губы мёртвому Лёшке. Прихрамывая, проковыляла в полумрак за спиной Григория и грузно преклонила колени.

Протоиерей, до этого высившийся над алтарём сумрачным сутулым вороном, принялся читать литанию. Голос его, глубокий и зычный забился в стенах церкви, и почудилось Григорию, будто лик святого за алтарём потемнел, и на нём всё сильнее заполыхали жаром глаза-угольки.

— Владыка духов и всякой плоти, живой али мертвой, от креста отрёкшися, взываю к тебе! Сам, Владыка, верни душу усопшего раба твоего Алексея в мир грешный, в мир смертный, где царят мука, скорбь и стенание…

За спиной завыла старуха. Как плакальщица на похоронах — надсадно и глубоко.

Григорий покрылся бисером ледяного пота. Кожа его словно стянулась на теле, а где-то внутри, под самым сердцем, зашевелилось холодное. Григорий не знал, никогда не слышал слов настоящих молитв, но неправильность, липкая иррациональность того, что читал протоиерей, тонкими иглами проникла под самую его кожу. Под ребрами Григория забилось, закричало то тёмное, глубинное чувство, что заложено в каждом человеке и оберегает его от тёмных троп. Григорий вдруг ясно осознал, что он сам вступил на такую тропу, и жизнь его, до этого озарённая светом, осталась в стороне. Он отверг все то, что ведомо человеку, что упорядочивает его бытие, и впереди лишь пульсирующий хаос и тьма, в которой предстоит идти наугад, не ведая, что ждёт во мраке.

Когда прозвучало последнее, четвёртое «Аминь!» мёртвый сын Сапнова распахнул мутные глаза, повернул голову к отцу и под торжествующий вой старухи еле слышно прошептал:

— Приходи, папа.

За спиной у Григория раздалось хлопанье крыльев и гортанные крики. Обернувшись, он увидел на границе света Маранью, а над ней, еле видимые в полумраке, кружили хищные тени. Стая ворон расселась вокруг старухи, птицы замолкли и выжидающе уставились на Григория глазами-бусинками. Раздался голос Мараньи:

— Они приведут тебя, куда надо. Когда вернёшься сам, вернут тебе сына. Два дня с ним проведёшь и на закате второго дня явишься сюда — уговор исполнить. Ступай и лукошко не забудь. Там, — это слово старуха выделила, — никакого своеволия! Пройдёшь к месту, подношение оставишь и сразу обратно. Понял?

Сапнов кивнул. Птицы зашелестели крыльями, захлопал взмолотый воздух, и вороны одна за другой устремились на улицу, и Григорий пошёл вслед за ними. Выходя в прохладный ночной сумрак, он услышал, как старуха прохрипела, обращаясь к протоиерею:

— Как вернётся, глаз с него не спускай.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Птицы уводили его всё дальше и дальше вглубь сырого лесного сумрака. Невыносимо горели стёртые с непривычки ноги. Рубашка липла к взопревшему телу. Горели лёгкие, душила тяжёлая одышка.

Григорий брёл по колено в траве, касаясь руками возникающих из мрака замшелых стволов, вглядывался в переплетения ветвей, где, то и дело перечёркивая еле видное небо, проносились чёрными стрелами его проводники.

Ему казалось, что в травах таятся невидимые звери, жарко дышат, согревая горячими боками неспокойное зелёное море, и он вздрагивал от каждого шороха и треска в чаще леса.

На ночь остановились, когда птицы вывели его из леса на смрадное, укутанное туманами болото. Григорий проковылял по притопленной гати к видневшемуся невдалеке островку, втиснул своё грузное взмокшее тело между холодными замшелыми камнями. Долго шумно дышал, пока не унялось сердце, и вслушивался в тревожные крики чертей в бурьянах.

Птицы расселись вокруг, испытующе глядя на Сапнова, и он, опомнясь, подтянул лукошко и снял с него платок. В неверном тусклом свете он увидел, что из корзинки на него глядят окроплённые кровью рубленые куриные головы. Под издевательский клёкот ворон он запахнул корзинку обратно.

Едва рассвело, птицы, крича, взвились вверх, и Григорий поплёлся за ними, еле переставляя распухшие ноги. В утренней дымке ему мерещились странные, изломанные тени, проплывающие мимо. Влажный воздух наполнился тихими шепотками, и отупевшему от усталости Григорию казалось, что болото это — та самая граница между миром живых и мёртвых, где блуждают неприкаянные души, в поисках пути в истинное посмертие. И по пути этому брёл сейчас он сам, ведомый зловещими птицами.

Рассвело, туман рассеялся, но солнце не прогревало воздух, словно свет его бил из далёкого чужого мира. Гать оборвалась у поля, покрытого колтунами жёлтой травы, протянувшегося до самого горизонта, где врезалось в серое небо. Посреди поля высился холм, и Григорий прибавил шаг, устремляясь к нему. Вороны расселись в траве за его спиной и стихли.

Сапнов шагал к холму, спотыкаясь о кочки и проваливаясь в подтопленные ямы. Вскоре он уже различил неясное пятно на вершине холма, и пятно оказалось почерневшим от времени срубом, окруженным неровными, покосившимися бдынами. У Григория полыхнуло в груди, и он перешёл на бег.

Тяжело дыша, поднялся по склону. С голбцов на него смотрели вырезанные в дереве лица. Григорий останавливался возле каждого бдына и клал под маленькую двускатную крышу куриную голову из лукошка. Когда лукошко опустело, Сапнов отбросил его в сторону и выбрался на вершину холма.

Сруб высился злым наростом, упирался острым коньком в мутное небо, с крыши ввысь поднимался дымок. Григорий обошёл сруб по кругу, но ни двери, ни окна не нашёл — лишь толстые стволы, сложенные замком. Он собрался идти обратно, но из-за сырых стен внезапно донёсся шорох и тихий перестук. Сердце Сапнова замерло, и он бросился к стене, прижался к венцу, жадно прислушиваясь.

Внутри кто-то тихо ходил, было слышно, как скрипят доски под ногами. Григорий, позабыв обо всём на свете, вытащил из кармана складной нож, упал перед стеной на колени и принялся лезвием выковыривать мох из стыка. Вскоре он расчистил узкую щель, и из щели потянуло топлёным жиром, дымом и смрадом немытых тел. Звуки стали громче, и Григорий припал к щели, силясь что-либо разглядеть в темноте. Он увидел тлеющий костёр на полу в углу, окружённый битыми черепками и щепками, а возле очага, на границе света кто-то сидел, сгорбившись и подперев подбородок кулаком.

— Сынок! — хриплым шёпотом зовёт Григорий.

Из темноты донеслось еле слышное шуршание, и в щели мелькнуло лицо. Чумазая кожа, курносый нос, светлые взъерошенные волосы.

— Папа! — жарко зашептал Лешка. — Уходи скорее! Тебе нельзя смотреть — он заметит! Уходи!

— Кто заметит, сынок?

— Тот, у кого вы меня вымолили. Уходи, папа, не то будет худо, прошу тебя. Отсюда меня не забрать, они сами приведут.

Григорий поднял с земли вытянутый мох, чтобы заложить щель обратно.

— Пока, сынок, я жду тебя.

Лёшка собрался ответить, но из темноты за его спиной протянулась длинная белая ладонь и зажала ему рот. Глаза сына округлились, он замычал, забился, но вторая рука обхватила его за шею и утянула в темноту.

— Сынок! — закричал Сапнов. — Алёша! Пусти его, сука! Пусти!!!

В ярости и отчаянии он замолотил по стене кулаками, сбивая их в кровь, и снова услышал скрип шагов. Григорий прильнул к щели, и в этот же момент что-то ударило по стене изнутри так, что весь сруб содрогнулся. Далеко в лесу завыли собаки. Сапнов отскочил назад от неожиданности и испуга. Он оступился, рухнул на спину и покатился по склону. Мелькнуло перед глазами небо, дрожащий сруб, клочья травы. Удар в затылок, и небо вспыхнуло, заливая поле ослепляющим светом, а потом пришла мягкая, нежная тьма забытья.

Григорий очнулся от криков. Вдалеке у края болота кружили вороны, и карканье их, заунывное и протяжное, отдавалось в голове пульсирующей болью. Он с трудом поднялся на ноги и увидел, что в стене сруба зияет неровный проём с выщербленными краями, а земля под ним усыпана мелкими щепками. Григорий, шатаясь, поднялся к дому и осторожно ступил внутрь. Пусто, лишь тлеют в углу последние седые угли. Выступивший пот вновь пропитал затвердевшую рубашку, дыхание словно перехватила ледяная рука. Он со всех ног побежал к птицам, и они повели его обратно тропами, сокрытыми от живых и мёртвых.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Маранья с сыном ждали его у подъезда. Григорий выскочил из машины, растрёпанный, мокрый, грязный, и устремился к Алёшке, но старуха преградила ему дорогу:

— Ты, тварь, — зашипела она. — Что наделал, знаешь? Всех подвел!

Григорий попытался проскочить мимо Мараньи, но она ухватила его за лацкан пиджака когтистыми пальцами:

— Куда?! Слушай внимательно, сынок! Нас за твое самоволие накажут, а ты уже наказан. Но наказание уговора не снимает. Два дня у тебя на всё. На исходе второго дня явишься в церковь. Понял?

— Какое наказание? — выдохнул Григорий.

Старуха отпустила его и, ухмыляясь, кивнула в сторону сына. Сапнов подошёл к нему ближе. Лёшка сидел на лавке, не глядя на отца.

— Сынок, — позвал его Григорий. — Лёшенька…

Сын не шевельнулся, будто не услышал.

— Сыночек, — Сапнов неловко обнял сына, прижал к себе, но Лёша не ответил на его объятья. Григорий почувствовал холод его тела под руками. Он глянул на сына. Бледность, мертвенная, неестественная. Синие губы. Налившиеся тени под глазами. Расплывшиеся кляксами зрачки

Мёртвый сын встал с лавки и мимо Григория прошёл в подъезд. Утренний двор, ещё скованный цепями сна, пронзил долгий крик, полный боли и отчаяния.

До вечера Григорий сидел рядом с сыном в его комнате. Каждые пять минут звонила жена, уехавшая к матери ещё две недели назад. Григорий не брал трубку. Знал, что не сможет, не удержит дрожь в голосе.

Лёшка устроился на краю кровати и смотрел в окно на угрюмых голубей, нахохлившихся на карнизе. Он сидел, ровно держа спину и сложив руки на коленях. Ни движения, ни звука. Григорий пытался говорить с ним, приносил Лёшке чай, шоколад и его любимые «раковые шейки», но сын лишь сидел, повернув голову в сторону окна, и не шевелился. Приходил Тишка, их кот, тёрся под ногами Лёшки, задевая бледные ступни подрагивающим хвостом, урчал, поднимался на задние лапы, просясь на руки, но сын не видел кота.

Григорий долго рыдал на кухне, проклиная себя и свою затею, и плач его прервал воющий крик, донёсшийся из спальни сына. Крик боли, предсмертный и захлебывающийся. Сапнов вбежал в спальню и увидел скорчившегося на полу сына. Тот стоял на коленях, а под ним, еле-еле шевеля лапами, бился в последних судорогах Тишка. Из пасти, вместе с пузырящейся кровью вырвалось последнее, протяжное урчание. Сын поднял безразличное лицо, покрытое царапинами. По губам Лёшки стекало красное, к перемазанной щеке прилип клок шерсти. Сын встал, оставив умирающего кота, уселся на кровать, сложил руки на коленях и отвернулся к окну, где испуганные кошачьим криком голуби по одному возвращались на карниз.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Маранью Сапнов нашёл там же, под мостом. Старуха раскладывала на земле кости, не обращая внимания на Григория, стоящего над ней с топором в руке.

— Сына верните, суки, — сказал Григорий.

— А тебе его вернули, — голос Мараньи звучал деланно беспечно. — Мы свою часть уговора выполнили. Это ты полез, куда не просят. Вот и расплата. Про завтра не забыл?

Ожидая ответа, она уставилась на Григория склизким бельмом, и он коротко ухнул её обухом в скулу. Маранья грузно повалилась на спину, обхватила лицо ладонями и взвыла от боли. Григорий занёс над ней топор:

— Заткнись, гнида! Зарублю!

Она замолкла. Между пальцами побежал тонкий тёмный ручеёк.

— Я вам тело своё не отдам, — сказал Григорий. — Нет сына, нет тела. Такой уговор был.

— Теперь условия ставишь не ты, — голос Мараньи звучал глухо и угрожающе. — Теперь никто из нас ничего не решает. Ты отдашь своё тело или его заберут силой. Оно уже не твоё. Это не то, от чего можно спрятаться или убежать, и завтра на закате тебя не станет. Можешь и не приходить, но тогда пострадаешь не ты один. Все, кого ты знаешь и любишь, умрут. Лучше отдай добровольно, мало тебе одного наказания?

Григорий удовлетворённо хмыкнул и занёс над её головой топор.

— Не станет меня, и вам не бывать!

— Стой! — рявкнула старуха, и он замер. Маранья заискивающе заулыбалась, разводя в стороны перемазанные ладони. — Отчего ж сразу не станет? Никто не говорил, что нет выхода. Есть один способ душу твою уберечь, отчего ж нет.

— Говори.

Старуха помрачнела.

— Чёрный способ, дрянной. Вовек грех не смоешь, зато душу сохранишь.

И в хищной темноте под мостом Маранья рассказала Григорию всё, что знала, и о чём лишь догадывалась. О теле, что отобрано без насилия, о бегущей воде, куда нечисти не ступить, о стенах осквернённой церкви, которые Он не сможет покинуть до первых петухов — всё рассказывает Маранья, чтобы сохранить свою жалкую, подёрнутую гнилью жизнь.

Сапнов вышел из-под моста угрюмый, но преисполненный решимости, а с лезвия топора тянулась рваными нитями кровь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Весь вечер он колесил на призрачных электричках вокруг города и всматривался в траурные лица пассажиров. Жёлтый свет прорезал на ликах новые морщины, и пассажиры сидели недвижно, словно боясь их стряхнуть. Серые тени, серые жизни. Мёртвые полустанки без единого огонька.

Уже затемно, когда за окном проносились когтистые ветви и безмолвные деревни, Григорий приметил грузчика. Грузчик сидел особняком, исподтишка покряхтывая и прикладываясь к бутылке, которую прятал за пазухой. Дождавшись, когда тусклый, облезлый вагон опустеет, Григорий подсел к мужику. Тот недобро покосился на нового соседа, пока Сапнов, широко улыбаясь, не достал ещё одну бутылку.

Они сидели и пили, закусывая килькой и огурцами. Лицо грузчика налилось багрянцем, он то и дело оттягивал ворот рубахи, словно тот мешал ему дышать. Грузчик рассказывал Григорию о своей работе на складах с мукой, о пожирающем кости артрите и смертельно надоевшей жене, которая, курва такая, жизни не даёт, понимаешь, вот и мотаюсь тут по этим, бля, электричкам, ни к друзьям сходить, ни к кому, везде, падла, нос свой сует, не укроешься. Когда грузчик захмелел настолько, что перестал утирать бегущую изо рта слюну, Григорий предложил ему сойти на тихой станции, мол, за перелеском село, там ещё самогонки можно взять. Грузчик приободрился, одобрительно загукал и, пошатываясь, спустился за Сапновым на пустынный перрон. Григорий подождал, пока его спутник помочится, кряхтя и сетуя на камни в почках, а после обхватил мужика сзади и прижал к его лицу тряпку, пропитанную хлороформом. Грузчик обмяк, не успев понять, что происходит, и Григорий оттащил его прочь с перрона в лес.

В лесу он, кряхтя от натуги, взвалил грузное тело на плечи и понёс к реке. На берегу аккуратно задушил грузчика, зажав ему нос и закрыв рот ладонью. Не приходя в сознание, мужик дрожал в агонии, долго и вяло сучил руками.

Григорий чиркнул себе по ладони ножом, кровью смочил мертвецу губы, повесил на шею срезанный клок своих волос и прошептал на ухо подсказанные Мараньей слова. Натянул на голову мертвецу пакет и примотал его к шее скотчем. Положил в ладонь грузчику нож и тоже крепко замотал, чтобы не разжались пальцы, обхватившие рукоять.

Отнёс тело к лодке, упрятанной в камышах. На вёслах вышел на середину реки. Прощупывая дно, нашёл место поглубже. Обмотал мертвеца вокруг пояса веревкой, другой конец веревки увязал к тяжеленной свинцовой чушке и перекинул тело с грузом за борт. Воды сомкнулись над покойником, и Григорий, подсветив фонарем, увидел, как натянулась веревка, и грузчик, притянутый ко дну, покачивается в воде, обволакиваемый неторопливым течением.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вечером следующего дня Григорий подъехал к интернату, и увидел, что окна церкви подсвечены рдяным тусклым пламенем.

Протоиерея и старухи не было внутри, но Григорий знал, каков порядок. Он прошёл к алтарю, за которым алели одеяния святого без лица, и услышал, как вслед за ним в церквушку, хлопая крыльями и горланя, влетели вороны. Птицы расселись на образах и затихли. Сапнов кожей почувствовал их колючие насмешливые взгляды.

Григорий встал перед алтарем на колени и начал нараспев читать «Отче наш» задом наперед. Он бормотал молитву, раз разом, не останавливаясь ни на секунду, пока за его спиной не подхватил тоненький девичий голосок, вслед за ним ещё один, и ещё, и ещё, и вот уже целый хор, многоголосый и переливчатый, зазвучал в тесных стенах. Один за другим сами по себе заиграли пламенем огарки свечей вокруг.

Григорий принялся за «Символ веры», и ему вторили голоса за спиной. В мареве пламени фигура святого за алтарем дрожала, ширилась, наливалась глубиной, всё ярче сверкали угольки глаз на провале лица.

Святой шагнул со стены, и нимб за его головой вспыхнул золотом, и уже не нимб это вовсе, а золоченые рога сверкают, переливаются светом в полумраке осквернённой церкви. Складки одеяния святого колышутся в такт шагам, и каждый шаг отдаётся звонким цоканьем, словно под полами рясы не ноги, а копыта выщербливают пол.

Григорий оцепел, не в силах поднять взгляд, а святой, обретший объем и плоть, шагнул к нему, скрестив на груди ладони. Он воздел одну руку вверх, и женский хор за спиной Григория стих, и один Сапнов неверным голосом продолжал нараспев читать строки молитвы. Безликий остановился перед ним, и Григорий почувствовал, как от одеяния нечистого тянет дымом и серой, смрад врезался в ноздри, на глаза навернулись слёзы, в горле запершило. Сапнов споткнулся и умолк на полуслове. Он поднял взгляд вверх, на окаймлённое золотым сиянием пятно, словно пожравшее свет. Всмотрелся в два равнодушных красных огонька.

Костистая белая длань опустилась на лицо Григория и одним лёгким прикосновением выбила душу из тела. Тусклый свет померк, и в наступившей темноте остались гореть лишь две красные точки, а вскоре погасли и они.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сознание возвращается резко и хлёстко, как после липкого ночного кошмара. Григорий пытается вдохнуть, но воздуха нет, а к лицу прилипает шуршащая пелена. Он тянет руки к голове, но руки не слушаются, как в дурном кошмаре. Григорий чувствует, как его тело обволакивают холодные стремительные течения, и понимает, что он на дне реки, что всё получилось.

Остывшие мышцы не слушаются, грудь режет от удушья, в глазах, не успевших толком открыться, начинает темнеть, но Григорий, собрав в кулак всю злость и волю к жизни, тянет к поясу руку с ножом и режет удерживающую его верёвку. Течение подхватывает его и тянет вперёд. Неуклюже барахтаясь в воде, Сапнов рвёт плёнку на лице, делает гребок, второй и выныривает на поверхность. Под холодным осенним небом, посреди стылой стремнины, он жадно хватает ртом воздух. Вместе с воздухом приходит запоздалое похмелье — мёртвое тело грузчика полно водки. Григорий подгребает к берегу и неуклюже вываливается на мокрый песок. Долго лежит, глядя на пронзившие небосвод звёзды, постепенно приходит в себя.

Шуршат камыши, и Сапнов видит, как чёрной скрюченной тенью к нему крадётся протоиерей. Он подбирается к Григорию на четырёх конечностях, как гигантский паук, укутанный в рясу. В одной руке священнослужитель сжимает черенок, на который насажены ржавые вилы, а по песку, свисая с шеи, волочится перевёрнутый нательный крест. Взгляд протоиерея сверкает злыми огнями, а голос звучит, как скрежет метала о кости:

— Вот и выплыл, хитрец, — говорит протоиерей, сверкая острыми зубами, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Сапнову. — Думал, обманул всех, ан нет, нас не обманешь, мы ждать умеем. Выплыл, теперь не денешься никуда, теперь тебя достану. Плыви, не плыви, а от меня не уйдёшь.

Шелестя складками рясы, он подбирается всё ближе к Григорию. Сапнов переворачивается, встаёт на четвереньки, пытается уползти обратно в спасительные воды, где не достанет его продавший душу священник, но прото-ирей споро достает что-то из кармана, взмахивает рукой, и на лицо Григория попадают мелкие брызги.

— Не уйдёшь! — торжествующе верещит тень за спиной Сапнова, и он чувствует, будто у самой кромки воды упирается в невидимую стену. — Не уйдёшь! Не ты один готовился. Несвятая вода — это тебе не просто так. Ты теперь не раб божий, ты — нечисть осквернённая.

Протоиерей заливается визгливым хохотом, глядя на бесплодные попытки Григория скрыться от него в реке. Подкрадывается ближе и ближе, отводит руку с вилами для замаха, и Сапнов еле успевает откатиться в сторону, уходя от удара. В голове вспыхивают пурпурные цветы, распыляя боль от похмелья, и в глазах на миг темнеет. Этого хватает, чтобы протоиерей подтянул вилы обратно и приблизился на расстояние удара. Григорий силится подняться на ноги, и это его спасает — ржавые зубья, метившие в шею, вонзаются в бедро. Григорий кричит не своим голосом, но свободной рукой успевает схватиться за черенок, не даёт служителю выдернуть оружие. Тело грузчика непривычно Григорию, оно крупнее его собственного, и он с трудом координирует движения, но сила в этом теле, выработанная годами изнуряющих трудов среди белой мучной взвеси, велика. Он крепко держит черенок, ожидая, что протоиерей подберётся поближе, и Сапнов сможет достать его взмахом длинной тяжёлой руки с примотанным ножом. Но нечистый хитрее Григория, он, наоборот перехватывается за дальний конец черенка и наваливается на него всем телом, вгоняя железо глубже в плоть.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Григорий рычит сквозь зубы, делает шаг назад и в сторону и вырывает вилы из ноги. Как огромный яростный медведь, он бросается на священника и вгоняет ему нож под рёбра, хватает второй рукой за ворот и швыряет в сторону. Тот с коротким криком взмывает в воздух, описывает дугу и с хрустом врезается в невидимую преграду над рекой, неестественно складываясь пополам. Григорий склоняется над нечистым и, глядя в тускнеющие глаза, долго бьёт его ножом, пока ряса не начинает хлюпать от пропитавшей её крови.

Дома Григорий срезает припёкшуюся к ноге штанину, промывает рану под краном и перематывает обрывком простыни. Находит в своём гардеробе брюки посвободнее и с трудом натягивает их на чужие ноги, пропитанные болью от артрита. Достаёт из сейфа охотничье ружье, кажущееся игрушечным в новых руках, набивает карманы патронами.

Заглядывает к сыну. Алёшка сидит на кровати, а за окном виднеются уходящие вдаль коробки домов, за которыми алым нимбом садится солнце. Сын поворачивает голову к двери, и мёртвые глаза смотрят сквозь Григория, не видя его. Сапнов тихо закрывает дверь и запирает её на ключ.

Он еле умещает тело за рулем, кое-как захлопывает дверь, а во время пути то и дело не рассчитывает силу, давя на педаль, и машина резко рвет с места, распугивая других водителей. Ему сигналят вслед, но он не слышит, думая лишь о том, как поскорее доехать, пока не случилось непоправимое, пока не закончилось служение, и безликий святой в старом теле Григория не вышел из церкви, чтобы навсегда затеряться на просторах этого мира.

Заспанный священник в монастыре на окраине долго не может взять в толк, что от него хочет Григорий, и лишь когда Сапнов суёт ему в руку пачку денег, соглашается освятить патроны.

Когда Григорий выходит из ворот монастыря, то видит, что дорогу к машине ему преграждает тёмная фигура. Ряса на ожившем протоиерее поблескивает в лунном свете, мокрая от крови. В этот раз служитель не заводит разговоров, а молча бросается вперёд.

Григорий мысленно проклинает себя, что оставил ружьё в машине. Еле успевает увернуться от удара вилами и коротко бьёт протоиерея кулаком в оскаленную пасть. Тот валится на землю, и Григорий не даёт ему встать, припечатывая сверху ногой в грудь. Вырвав из ослабевших рук вилы, он замахивается и вонзает их протоиерею в живот. Тот кричит от боли. Григорий надавливает на вилы сильнее, проворачивает их в чреве нечисти, и протоиерей затихает. Изо рта его течет тёмная кровь.

К церкви Сапнов подъезжает в ведьмин час. Дома и пустые дворы вокруг скованы той тишиной, что рождается лишь страхом. Григорий чувствует, как за мутными стёклами в тёмных квартирах замерли люди, не спящие, затаившиеся, надеющиеся, что страшное минует, не заметит их, если не высовываться.

Окна церкви и дверной проём озарены красным бесовским светом. Григорий слышит доносящиеся изнутри визг и нестройные песнопения, отдалённо напоминающие литании. Зарядив ружье, он глушит мотор и направляется ко входу.

Когда Сапнов ступает внутрь, его захлестывает неистовый, хаотичный водоворот шабаша. На секунду Григорий замирает, остолбенев, и тут же его хватают под руки две молодые, смеющиеся бесовки и влекут через храм по выщербленным сотнями каблуков иконам. Храм полон прихожан, да не тех, для которых его строили. Ведьмы, ряженые в бесчисленные цветастые юбки, с непокрытыми головами, молодые, лукаво подмигивающие девицы и изборождённые морщинами полубезумные старухи, скалящие белоснежные клыки или последние гнилые пеньки зубов, с горящими взглядами и слепыми очами, с кривыми каменными ножами и резными деревянными посохами в руках, перемазанные кровью и чистые, словно ангелы, пышущие здоровьем и безнадёжно увечные, щёлкающие в неуклюжем танце костяными и деревянными протезами и отбивающие стройными ножками чечётку, тонкие, как ветка ивы, и грузные, раскрасневшиеся, как торговки сдобой на базаре, исступлённо выкрикивающие хулы, поминутно харкая на пол чёрной слюной, и благоговейно замершие, устремив взгляды к алтарю, сливающиеся прямо на полу в противоестественном соитии и дерущие друг другу волосы в драке — все они проносятся мимо Григория, как безумный хоровод. Вокруг рыскают хромые псы и визгливые коты, из трещин в стене ползут склизкие черви, в щелях половиц подрагивают лапками жирные белые пауки, а в тенях верещат клубки крыс.

Григорий, оцепеневший и растерявшийся, обеими руками сжимает ружье. Подхвативший его поток тел выносит Сапнова на пустое пространство перед алтарем. На алтаре, устеленном хоругвями, сидит, властно закинув ногу на ногу, абсолютно нагой, блестящий от елея, вина, крови и женских соков человек. Григорий с неведомой ему до того смесью ярости и испуга смотрит на него, не сразу узнавая в нем себя. На Сапнова устремлён взгляд чужих, горящих потусторонним пламенем глаз, словно выжженных на некогда его лице. Человек в его теле вздымает в воздух руку и вихрь шабаша вмиг затихает.

— Пришёл, значит, — рот растягивается в улыбке. — Пришёл, не убоялся. А почто пришёл? Прихвастнуть, как обманул меня? Али мстить? Если мстить, то не за что — только себя можешь корить за опрометчивость. Знал, с чем связался — нечего было договор нарушать. Теперь тебе бежать только до конца дней твоих. А после смерти тебя уж встретят, будь уверен. Как положено, встретят. Не полез бы туда, где тебе и делать нечего, получил бы сыночка, как и просил — живым и здоровым. Через час, когда закричат первые петухи, окончится шабаш, и я смогу выйти из осквернённых стен. До этого момента у тебя есть время уйти. После — не обессудь.

— Не собираюсь я уходить, — сквозь зубы цедит Григорий. — И тебе не дам.

Он вскидывает ружьё и целится в нечистого, нацепившего его личину, а нечистый лишь смеётся в ответ:

— Ни свинцом, ни сталью, ни даже осиной — ничем не возьмёшь. Стреляй, не стреляй — всё одно, я ступил на эту землю, и не тебе меня с неё прогонять.

За спиной у Григория раздаётся топот и голос протоиерея, тревожный и испуганный:

— Хозяин, он патроны освятил!

Нечистый застывает, глаза его округляются от удивления, и в ту же секунду Григорий жмёт на спуск. Звук выстрела разбивает тишину, и Сапнов видит, как залп дроби врезается в его бывшее тело и отбрасывает его во тьму за алтарь. Григорий оборачивается в поисках протоиерея, но тот юркает в сторону и прячется за спинами ведьм. Сапнов стреляет по ведьмам, и те бегут к выходу, на бегу оборачиваясь воронами, сталкиваясь в полёте и падая от выстрелов. В воздухе висит пороховая гарь. Медленно кружась, оседают на пол смоляные перья и пух, на полу лежат мёртвые и умирающие птицы, а их товарки, взбудоражено молотя крыльями и переругиваясь, вылетают в подкрашенную рассветом ночь. Протоиерей бросается на Григория, вынырнув из-за иконостаса, и Григорий стреляет ему в голову, упокоив нечистого в третий и последний раз.

Шагнув за алтарь, он видит лишь лужу крови там, куда упало тело. В этот же миг гаснут свечи, все до единой, и Григорий остаётся в темноте, лишь узкие серые полосы света тянутся от окон и входа. В наступившей тьме Сапнов слышит вкрадчивый злой шёпот:

— На что покусился, человек? Всё одно — ко мне попадёшь! Уходи, и я буду милостив. Останешься — день за днем после смерти будешь смотреть, как твоего сына черти истязают!

Слышится топот босых ног по полу, и на свету мелькает силуэт. Григорий стреляет навскидку, и вспышка выстрела озаряет нечистого на долю секунды. Сапнов успевает заметить рваную рану на его груди.

— Не жалко свою же шкуру портить? — спрашивает шёпот. — Каково это, в себя самого стрелять?

Григорий бьёт на голос, но шёпот уже звучит за спиной:

— Нельзя поймать во тьме того, кто тьмой рождён.

Короткий свист, и в спину Григория входит нож. Сапнов чувствует, как лезвие пробивает кожу, с противным скрипом врезается в подкожный жир и глубоко входит в плоть. Боль выбивает дыхание из груди, и Григорий падает на одно колено, едва не выпустив ружьё.

— Вот и всё, человек, — слышится над ухом. — Вот и пришло твое время. Второй раз, но уже навсегда.

Григорий чувствует сталь на горле, и в этот же миг видит перед собой стену, на которой горят два уголька, отмечающие глаза на образе святого без лица. Прежде чем невидимая рука успевает перерезать ему горло, он стреляет в эти глаза. Освящённая дробь ударяет в образ, сыпется штукатурка, а над головой Григория раздаётся пронзительный крик. Нож падает на пол. Григорий стреляет в стену, пока не кончаются патроны. Крик смолкает, захлебнувшись болью, и в церкви наступает тишина. На улице кричат первые петухи.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Утром мучающийся похмельем следователь войдёт в квартиру, из которой соседи слышали выстрел. Разогнав оперов, криминалистов и экспертов, накричав на участкового, он пройдёт в комнату и увидит лежащих в обнимку мужчину и ребёнка. Ребёнок по документам — Сапнов Алексей Григорьевич, сын владельца квартиры, а мужчина — Рохлин Геннадий Станиславович, чья жена полночи рыдала в горотделе, требуя начать поиски не вернувшегося с работы мужа у равнодушных патрульных. Мужчина и ребёнок лежат в верхней одежде, а за кроватью валяется отброшенное отдачей ружьё. Пуля шестнадцатого калибра прошила обоих насквозь. Самоубийство. Следователь пойдёт на кухню, откроет дверцы шкафчика, достанет хозяйский коньяк и украдкой приложится к бутылке.

Во второй половине дня он поедет к старому интернату, на территории которого ночью тоже слышали выстрелы. Внутри церквушки, давно разгромленной местными хулиганами, следователь обнаружит множество дохлых ворон и отца мальчика — Григория Владимировича Сапнова, голого, покрытого кровью, чужой и своей, убитого выстрелом в грудь. Взгляд следователя лишь мельком скользнёт по одной из стен, отметив следы нескольких выстрелов в одном и том же месте. Он не обратит внимания на остатки рисунка на стене и не увидит, как еле заметно на ней замерцают две точки, будто глаза зверя в лесной чаще.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Однажды, на каком-то застолье моё внимание привлёк один из гостей — он задумчиво ковырялся ножом в куске мяса, то и дело поднимая взгляд на шею своего соседа слева, и разглядывал её с каким-то странным напряженным интересом, а тот, напротив, выглядел спокойным и расслабленным, доверчиво-беззащитным рядом с другом, знал его, наверное, „целую вечность", своего друга, у которого неожиданно заволокло взгляд, а в руке поднялся и блестит острый обмасленный…»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ночь отхлынула, как море, оставляя сырой песок на асфальте, сумерки впитались в окна и разлеглись по теням, рыжее солнце поднималось в размазанной у горизонта дымке. Внизу ходили люди, с высоты пятнадцатого этажа совсем крохотные, как разноцветные рачки на мокрой отмели. Они шли к машинам, к остановкам автобусов, выбираясь из одних дверей и забираясь в другие. Промокший за ночь большой город подсыхал в термоядерных лучах горящего в ста пятидесяти миллионах километров Солнца.

Рома сидел на кухне. Тёплые полосы густого света тянулись через всю квартиру, начинаясь на восточном вертикальном склоне дома и заканчиваясь на западном, где была кухня, и упирались в стену косым прямоугольным пятном. На пути лучей стоял горшок со замиокулькасом, его чёрная тень падала на стену несуществующим иероглифом.

— Ром, дай нож, — попросила Нина, разворачивая пакет с вафельным тортом, — ты о чем всё время думаешь? Не проснулся ещё?

Это был риторический вопрос. Рома отодвинул стул, встал из-за стола, сделал два шага к столешнице и взял нож. Между углом стола и краем столешницы было сто семьдесят шесть сантиметров. Преодолевая их, Рома представил себе, как нож, что он держит в руках, проникает в мягкое тело Нины, входит плавно, как в масло, как он медленно погружается, со скрипом ниток разрезая ткань тонкой блузки, и проходит между рёбрами. Обязательно между, ему представилось именно так — нож проходит над поясницей справа от позвоночника, рука Ромы, его кисть и предплечье чувствуют незначительное сопротивление от преодоления кожи, едва ощутимое, как если бы нож погружался в мешок с полутвёрдым сыром — плавное, совсем простое и безвредное для его пальцев сопротивление, в чём-то даже приятное.

Такие фантазии не напугали Рому, он был уверен, что никогда не причинит Нине вреда, совсем никакого. Уже давно они муж и жена, и он совершенно здоровый человек, с уравновешенной психикой, взрослый, и он её по-прежнему безусловно любит. Поэтому он мысленно усмехнулся странному финту своего воображения: он прекрасно контролирует себя — своё тело и мысли, абсолютно — и поэтому простил себе подобную глупость, как старого друга, с доброй улыбкой пославшего его к чёрту.

Он пронёс нож за Ниной и положил его на стол:

— Держи.

— Спасибо, — Нина взяла нож. — Что делаешь сегодня?

— Пятница, у меня выходной, — ответил Рома, склоняясь над горячей чашкой, — надо страховку переоформить, ещё хотел на почту сходить, квитанцию прислали.

— Посылка? — под ножом хрустнули вафли и защёлкали, крошась, орешки.

— Непонятно, — он сделал глоток, — заказное письмо, кажется. А ты когда домой?

— Мы тут с Викой хотели посидеть, — кладёт нож в сторону, — у неё дома, она снова с кем-то рассталась, ну, ты понимаешь.

— Опять?

— Ну да, а что? Не везёт ей.

Рома откусил торта, губы почувствовали прохладный шоколад, в нос нырнул горький кофейный запах вперемешку со сладким шоколадным, язык погрузился в сладость.

— Сегодня же пятница, верно? — спросила Нина.

Рома кивнул, разжёвывая кусок, он же только что об этом сказал.

— Мы посидим немного, поболтаем, заедешь за мной?

— Заеду, — согласился Рома, рассматривая повреждения вафельных слоёв, наделанных его челюстью. — Вкусный тортик.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Она позвонила примерно в половине второго ночи. Рома спустился вниз, завёл машину, выехал на улицу и под инструментальные переливы медленного чиллаута почувствовал себя подводником в батискафе на дне Марианской впадины: ночь затопила город, для верности напустив густого влажного тумана, он выбирается из грота и бесшумно плывёт вдоль светящихся жёлтых мачт; безлюдная ночь, как сон, покачивает его застывшие мысли в такт движениям морских литосферных плит, Тихоокеанская плита ползёт на Охотоморскую, и на Камчатке курятся вулканы. Весь день он просидел за компьютером. Одно цеплялось за другое, и почему-то были ножи.

В памяти медленно поднялось, что промелькнуло за день перед глазами: смешные видео, забавные фотографии, аналитические статьи, новости, анекдоты, саркастические демотиваторы, успешные друзья, спортивные машины, анатомия человека, немного эротики и ножи. Перебирая всё это, он преодолевал тягучее расстояние.

Девушки стояли на пустой остановке, дыша туманом. Рома остановился, Нина открыла дверь и села рядом. Её подружка проводила её скованным взглядом с едва заметной, дрогнувшей на губах завистью. Проводив подругу, она задумчиво посмотрела себе под ноги, и направилась к своему подъезду, слегка пошатываясь в неторопливой хмельной походке — её раскачивало красное итальянское вино. Рома поймал его терпкий вкус на губах Нины, и кондитерскую сладость на её языке. Она была слегка пьяна и восхитительно

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В шесть часов сорок минут стало светлеть, на горизонте плавилось утро, Рома смотрел на тень замиокулькаса, восковое пятно света медленно ползло по обоям, повинуясь восходящему Солнцу. Движение пятна свидетельствовало, что Земля по-прежнему крутится вокруг своей оси, а зелёные листья за окном — что, меняя сезоны, она вращается вокруг Солнца, а кроме этого, заодно с ним и другими планетами, все они летят в невообразимо огромном звёздном рукаве вокруг пожирающего материю и пространство ядра галактики. Рома посмотрел в окно: людей было меньше, на Земле — суббота.

— Опять застыл, — сказала Нина. — Порежь лучше хлеб.

Она благоухала ароматом своего любимого фруктового шампуня, на волосах у неё, свернувшись, сидело пышное белое полотенце. Когда она его снимет, Рома увидит Анхель её золотистых волос. Они тоже фруктовые, Нина любит съедобные запахи, любит кофе, бутерброды с помидорами и сыром.

Чтобы хорошо порезать мягкий помидор, нужен достаточно острый нож.

Рома подошёл к столешнице, взял свежий батон хлеба и пошарил пальцами в сушилке над мойкой. Вилки, ложки и металл отзывались сухим жестяным скрежетом. Он вынул нож, перехватил, замыкая пальцы на холодной рукоятке, и повернулся к Нине.

Она сидела за столом, как обычно, к нему спиной. Её душистый халат походил на мягкую булку с хрустящей корочкой. Рома представил, как в неё плавно входит нож. И тут же сам себе удивился, этой спонтанной нелепой мысли, и отвёл руку за спину, и взялся за хлеб. Сталь нырнула в желтоватую корку с привычной бытовой обреченностью. Режущая кромка этого ножа была прямая, как у пилы, голомень ровный и пустой, невыразительный, тонкий обух уходил в остриё безопасным полукруглым скосом, словно сутулый клюв альбатроса, рукоять, будто из того же куска дерева, что и ободранная кухонная доска, по которой он стучал и царапал. Не нож, а недоразумение, такой даже не проткнёт её кожу.

— Ро-ом? — вопросительно протянула Нина, заглядывая через плечо. — С тобой всё в порядке? Ты зачем весь батон изрезал?

— Эм… чёрт…

— Ты чего? Опять в облаках витаешь?

— Да… я…

— Придумал, кстати, что своей маме подаришь? У неё ведь день рождения скоро. Ты же не забыл?

Рома отодвинул нарезанный хлеб и взялся за помидоры. Томатные капли не похожи на кровь, слишком прозрачные и водянистые. Про мамин день рождения он действительно забыл.

— Давай подарим ей цветок в горшочке, — продолжила Нина, разворачивая сыр, — я видела в «Оби» очень симпатичные фаленопсисы.

— Давай, — согласился Рома и забрал у неё сыр.

Для сыра больше подходил другой нож, но такого у них не было, к этому никчемному шпателю сыр бесстыдно прилипал. Рома кромсал его, сталкивал пальцами, отлеплял. Настоящий сырный нож, словно змея с раздвоенным ядовитым хвостом — в нем должны быть отверстия, как сырные дырки. И вообще, специальный нож достоин особого уважения, как офицер или как самурай.

— Мне нужен хороший нож, — сказал Рома и сам себе удивился.

— Ну, — Нина пожала плечами, раскладывая помидоры и сыр, — а чем тебя эти не устраивают?

Рома не ответил, он смотрел, как её тонкие красивые пальцы опускают на хлеб сыр и кружки помидоров, щиплют и сыплют соль, и трясут над бутербродами бумажный пакетик с надписью: «Прованские травы».

— Нет, если хочешь, купи, конечно, — согласилась Нина.

— Да нет, — Рома махнул рукой, — не нужны, передумал.

— Ну, смотри, — Нина спрятала в шкафчик «прованские травы», положила доску с готовыми бутербродами на стол, у Ромы в животе заурчал нетерпеливый аппетит.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Днём в парке была отличная погода и много людей. Дети мельтешили под ногами, словно белки по деревьям. Над землёй висели рыхлые кучевые облака — белая водяная пыль, слипшаяся высокими ватными кучами в восьмистах семидесяти метрах над лесом. Обширные течения воздушных масс тропосферы гнали эти комья на запад, к далёким атмосферным фронтам, где бушевала вечная схватка титанических евразийских циклонов.

— О чем задумался? — спросила Нина, глядя как Рома рассматривает облака.

— Да так, — он остановился, пропуская велосипедистов: двух родителей и мальчика лет восьми.

— Чёрт, — скривилась Нина, — вот же повылезали. Суббота, блин.

— Кто?

— Грёбаные мамаши со своими выпердышами.

Рома не ответил, смущённо оглянулся. Сзади никто не шёл, к счастью.

— Не знаю. Как ты можешь хотеть эту мерзость? — продолжила Нина.

— Какую?

— Как какую? — она хмыкнула. — Детей.

Рома взял паузу. Они прошли до пруда и остановились, рассматривая камыши и уток.

— Мои родители, — сказал Рома, — всю жизнь мечтают о внуках.

— И что? — спросила Нина с едва заметным напряжением.

— Ну, — вздохнул Рома. — А мне уже за сорок.

Одно из облаков заслонило солнце, пруд побледнел под наплывшей тенью.

— Ром, — улыбнулась Нина, — у тебя всё есть: крутая работа, клёвая тачка, квартира, друзья…

— Этих, считай, нет, — хмуро возразил Рома, вспоминая фотографии детей одноклассников, раз за разом напоминавших ему то его выпускной десятый «бэ», то институтскую группу, лица их детей напоминали ему тех пацанов и девчат, с которыми он учился.

— Ты же сам ещё как ребёнок, — Нина приблизилась к нему и обняла, прижимаясь всем телом, он почувствовал на себе её руки и нежный запах её волос, и её в меру твёрдую грудь, — я тебя люблю, неужели тебе этого недостаточно?

Он тоже обнял её, они постояли так тридцать пять секунд и пошли в обход пруда.

— Домой придём, я тебе твой любимый супчик приготовлю, грибной, — сказала Нина, — хочешь?

Рома кивнул и начал думать о работе.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Прошло шесть дней, наступила пятница, выходной день для Ромы. Он проснулся позже Нины, лёгкий сквозняк от распахнутого Ниной балкона гулял по пустой квартире. Позавтракал в тишине. На столе перед компьютером нашёл бумажку с надписью: «Котя, я тебя люблю», и рисунком щекастого кролика. Хотя, может, и зайца. Рома не смог вспомнить, в чём разница, сел за компьютер, бумажку с трогательной надписью он аккуратно переложил на стол Нины, ещё раз улыбнувшись кролику. Стол Нины стоял рядом. Полку над ним украшали четыре керамических поросёнка: мама, папа, сын и дочь. Нина говорила, что эти поросята — как её семья, очень похожи на родителей и брата. Брата она любила особенно, его поросёнок носил синий полукомбинезон с карманом на фартуке. Сам стол был завален самыми разными Ниниными вещами: заколки, шкатулки, моточки разноцветных ниток, какие-то бумажки с короткими записями от руки, разнообразные тюбики, книги, журналы, и под самым монитором — крохотные конфетки из тех, что бесплатно раздают на презентациях и в приёмных. Рома задумался, потёр большим пальцем подбородок и полез в нижний ящик огромного стенного шкафа. Согласно записям в бортовом журнале его памяти, там должна была находиться «финка». Доставшийся ему от отца нож. Дарить ножи нельзя, — так он сказал, и потребовал у сына какую-нибудь монетку. Роме было тогда примерно двенадцать лет, он ходил в школу и деньги не зарабатывал, и откупился пятаком, сэкономленном на обедах, решив, что отец просто «валяет дурака».

Вообще-то, это была не финка, если и потомок финского пуукко, то очень далёкий — слишком широкий и без гарды, но его окрестил «финкой» один Ромин одноклассник, рыжий сопляк с суровым видом разбирающегося в ножах хулигана. Отец сказал, что клинок выточили по его личной просьбе из какой-то танковой стали. Его отец был военным.

Вспоминая всё, что вертелось вокруг этого ножа, Рома целеустремлённо расковыривал слои хлама, смиренно стареющего в шкафу, и, наконец, докопался.

Настоящий серьёзный нож, а не какая-нибудь кухонная стамеска, способная проткнуть лишь помидор. Это был тяжелый крепкий нож со всеми признаками опасного оружия: по клинку шла чёткая грань ребра заточки, скос обуха имел внятный агрессивный наклон и был у самого острия заточен, рукоять начиналась от упора и будто стекала увесистой смоляной каплей к затыльнику, худея на брюшке, а затем снова расширяясь. С одной стороны клинка шел длинный и вместительный дол, две массивные потайные заклёпки удерживали на хвостовике чёрную полированную рукоять. Рома с уважением повертел нож, вытер клинок о штанину и всмотрелся в сумрачную сталь, мерцавшую золотыми отблесками и жаждой кровавых жертвоприношений. Однако, не смотря на однозначную крутизну этого ножа, Рома окунулся в грусть — в угольном тумане памяти эта «финка» сверкала драгоценной рыбкой, а сейчас, несмотря на все свои достоинства, казалась аляповатой деревенской поделкой на фоне тех великолепных ножей, которые продавались в Интернете.

Рома измерил длину, рост клинка «финки» оказался сто тридцать шесть миллиметров.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Утром следующего дня они вдвоём готовили обед. Нина заняла место у каменной столешницы между плитой и мойкой, и, стуча кухонным ножом по деревянной доске, крошила сельдерей. Рома сидел за столом и возился с салями. Колбаса была твёрдая, плотная, и не слушалась. Особенно ей, видимо, не нравился нож, которым Рома кромсал её жирную кровавую палку. «Финка» обладала бритвенным сечением от середины клинка, неподходящим для нарезания колбасы. Кусочки выходили разной толщины, мятые, комканные и неровные.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Расправившись с салями, Рома повернулся к Нине. Она стояла к нему спиной, и спина её находилась как раз на уровне Роминых глаз. На ней были короткие свободные шорты кремового цвета и белый застиранный топик, похожий на огромный дореволюционный бюстгальтер. Между шортами и топиком находилось голое тело. Рома присмотрелся к пояснице и прикинул место, куда можно вонзить «финку», чтобы достать ею одну из почек. Ему вспомнилась фраза из методички: «…повреждается почечная артерия, возникает сильнейший болевой шок и смерть от внутреннего кровотечения».

— Ты чего затих? — спросила Нина. — Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Что ты делал вчера, пока меня не было. На почту сходил?

— На почту? — Рома отложил нож и принялся вытирать руки. — Нет.

— А что делал?

— Читал.

— Про что?

— Про что? — он задумался на пару секунд. Она стала мыть огурцы. — Представляешь, Солнце, оказывается, не первая наша звезда.

— Как это?

— Вот так. До неё здесь была другая, намного больше и ярче, она сгорела и взорвалась, разбросав по космосу всякие тяжёлые элементы.

— Это какие?

— Ну, углерод, азот, кислород, калий, магний, железо, да почти всё.

— А их разве не было раньше?

— Раньше? — улыбнулся Рома. — Нет, конечно, откуда? Всё, из чего состоит наш мир, и даже наша вторая звезда, всё оттуда, из того взрыва.

— Наша, — хмыкнула Нина, — она была бы наша, если бы мы существовали, когда она взорвалась, а так она не наша, скорее, это мы — её.

Рома поскрёб голову, размышляя над её словами. Нина ловко резала огурец. Он сказал:

— Этот нож, наверное, тоже из частей той звезды.

— Нож? — удивилась Нина.

— Да, — подтвердил Рома, — этот нож — дитя той звезды, Солнца номер один.

— Какое же это дитя, чушь какая, дитя звезды, — передразнила Нина, — салями нарезал?

— Да.

— Возьми теперь варёную в холодильнике, её надо кубиками по одному сантиметру. И убери этот жуткий нож, возьми нормальный.

— Мне нравится этим.

Нина глубоко вздохнула, покачивая головой:

— Детский сад, Ром. Зачем тебе ребёнок, ты сам как дитя.

«Наносится глубокий колющий удар слегка снизу вверх с подворотом в ране, в поясницу, чуть сбоку от позвоночника. При этом следует захватить противника своим левым предплечьем за шею сзади, зажать, отклонить немного назад и удерживать ещё несколько секунд до полного его ослабления».

Рома снова посмотрел на голую женскую спину, присматривая место входа ножа. «Зачем я это делаю, — подумал он, — ведь я вовсе не хочу пырять её ножом, и она вовсе не противник, фу, да ещё с подворотом, снизу вверх, до полного ослабления, бред какой-то». Он взял из холодильника розовый батон варёной колбасы и отрезал от него кусок. «Финка» вошла так мягко и так приятно, что Рома снова представил, как он толкает нож в мягкое податливое тело Нины, рядом с небольшой родинкой. Которая расположена как раз в том месте, где будет правильней всего нанести удар, представил, как остриё проходит её кожу, как появляются первые капельки крови, сверкающие, словно кремлёвские рубины после дождя.

Он встал и подошёл к Нине, и коснулся заточенным стальным остриём её душистого тела, снизу вверх, рядом с родинкой. И надавил.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Древние люди знали меньше нашего, но были уж никак не глупее. Отсюда в мой рассказ перекочевали некоторые их представления об устройстве мира. Их космология сложна, страшна, но логична. Ну а любовь… Каждый человек понимает по-своему это чувство. Чаще всего — это именно чувство, хотя и сильное. У отдельных особей любовь доходит до голого генетического дна — и становится инстинктом. Вот об инстинкте, который гораздо старше разума, мой рассказ. Вспомните рыб, идущих умирать на нерест».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Дверца шкафа бесшумно отворилась, и наружу выступила лишённая плоти нога человека. Затем показались фаланги пальцев левой руки, и через миг на коврике перед шкафом стоял стройный мужчина среднего роста. Выходец из шкафа явился не целиком: на коврике стоял Скелет, лишённый волос, кожи, сосудов и прочих мягких частей организма. Лишь обглоданные дочиста кости сохраняли форму тела. Они светились зловещим фосфорическим блеском.

За окном бушевала поздняя осенняя гроза — в поднебесье метались зелёные молнии, косые струи дождя хлестали по стёклам с такой силой, что они прогибались внутрь квартиры.

Скелет, не имея глаз, отлично видел в темноте; точнее сказать, он отлично ощущал окружающий мир. Он казался уродливым биологическим механизмом, управляемым кем-то откуда-то издалека. Его сознание было с ним, но, вероятно, не в нём.

Величественно, как цапля, пришелец проследовал к широкой кровати, на которой безмятежно спали мужчина и женщина. Из-под одеяла высунулась хорошенькая ножка. «Сделала педикюр», — с нежностью подумал Скелет, разглядывая ноготки бывшей жены.

Обойдя кровать, гость осмотрел любовника. «Умаялся, бедный», — лицемерно пожалел соперника бывший муж и с неожиданной злобой пястными костями правой руки зажал ему рот и нос. Левой рукой убийца обнял торс жертвы. Красивый мужчина некрасиво вытаращил белки, выгнулся, но совладать с неимоверной силой Скелета не мог.

Спустя несколько минут всё было кончено. Женщина не проснулась. Оставив холодеюший труп рядом с ней, Скелет забрался в шкаф, скрючился за платьями, с наслаждением вдохнул аромат родных запахов и отключился от сознания.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Очнулся он от женских всхлипываний и мужских голосов.

— Анафилактический шок, — бубнил бас. — Удушье во сне, частое явление. Никаких следов насилия, ни царапинки.

— Разве так бывает?

— Увы, чаще, чем хотелось бы. Возможно, болел астмой. Или курил много. А тут ещё секс, перенапрягся малость. Впрочем, вскрытие покажет.

— Это ваш муж?

— Нет, приятель по работе, — жалобно ответила хозяйка. — Господи, что я скажу его жене!

— Она знает, что он ночевал у вас?

— Нет, что вы. У него как бы неплановое дежурство.

Ещё какое-то время в комнате что-то передвигали, раздавались сдержанные голоса, затем приехали, видимо, санитары, тело унесли, и наступила мёртвая тишина — почти мёртвая, если бы её не нарушал тихий плач хозяйки. Никто не заподозрил, что произошло убийство, а потому никто и не догадался заглянуть в шкаф, где прятался убийца…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как он оказался в гробу, Скелет не знал. Люди не помнят коллапсов рождения и смерти. Он очнулся от глухого рыка. Перед ним маячило кабанье рыло с грозными клыками и крошечными красными глазками. Однако рыло не принадлежало кабану, поскольку над харей возвышались бычьи рога с острыми, как шило, кончиками.

— Отдай мне её! — прорычало рогатое мурло.

— Кого?

— Душу, детка! Ведь она тебе больше не нужна, хе-хе, — чудовище изменило устрашающую интонацию на ироническую.

— Где я?

— На том свете, детка. Ты же умер. Забыл разве? Хе-хе, ты за полями плоской карты человеческого мира.

— Кто ты?

— Рцысь. Таких, как я, у вас зовут чёрными копателями. Только те бродят в подземных кладовых в поисках вещиц, а я ищу товар иной, можно сказать — мистический. Слышу — булькает в тебе душонка, вот и открыл домовину. Эх ты, беспокойный покойничек! Заценил игру слов?

— Почему ты, Рцысь, такой… непонятный?

— Хо-хо! Это как глянуть! Скажем так, я нарочно притворился жутким — на твой лад, чтобы ты, детка, изрядно струхнул. Давай мне свою душу и спи дальше, тебе спать полагается.

— Возьми сам, Рцысь.

— Не могу. Душа — вещь хрупкая. Нельзя брать её силой, почернеет, протухнет. Сам отдай — выдохни её в меня. К тому же, дорогой покойничек, при тебе, извини, лишь половина души. Вторая половинка — возле твоей второй половинки, хе-хе! Заценил новую игру слов?

— Что ты несёшь, скотина? Зачем тебе мой последний выдох?

— Не ругайся, дурачина ты, простофиля, — Рцысь окончательно перешёл на дружелюбно-покровительственный тон. — Душа — это энергия, а значит пища, устроенная особым образом. Согласно теории квантовой запутанности она может находиться одновременно в двух местах, например, в тебе и подле твоей стервозной жёнушки. Квантовая когерентность, сечёшь? Про кота Шрёдингера слыхал? Суперпозиция живого и мёртвого кота одновременно?

— При чём тут квантовый кот?

— В двух словах — я ведь копатель, а не академик. Вот вы, люди, жрёте животных и растения, толстеете и процветаете. А мы, обитатели высокочастотного мира, извини, кушаем души — проще говоря, потребляем феноменальное сознание человека, сотворённое в течение его дурацкой жизни. А что такое сознание, то бишь душа, если не устойчивая квантовая суперпозиция сознания человека на длинных дистанциях? Сечёшь, друг?

— Не секу, монстр!

— Да и не надо тебе. Главное — сам дурак полный, а сам меня в дураки пишет, — обиделось вдруг чудовище. — Отец-то создал поначалу наш, верхний мир, и нас поселил в нём — для своего развлечения. А мы быстренько подъели здесь всё. Пришлось папочке дополнительно трудиться — творить животный мир, чтобы выращивать в нём вкусненькие душонки — диетическое питание, так сказать, для нас, его возлюбленных ангелов. Тело, детка, — лишь одежда души, как раковина — одежда для жемчужины. Согласись, ценность раковины и ценность жемчужины несопоставимы.

— Обидны мне твои слова, Рцысь. Но вот что. Я вижу, ты мужик деловой, хотя и рогатый. Давай договариваться. Про жену ты правильно сказал. Мне надо попрощаться с ней, я ведь внезапно умер. Проезд к ней оплачу тем, что просишь.

— Здесь трамваев нетути, детка, чтобы ехать, — забормотало рыло. — Папочка постарался — разделил миры пограничной рекой. Стиксом называется. А в реке той бродят, скажем так, погранцы. Стерегут рубежи, хе-хе, детка.

— Хочешь получить душу — помоги перейти реку.

— Э-э, детка, ангелы и демоны по ней не ходят. Но подсказать кое-что могу. Однако дай честное слово, что позовёшь меня, как только попрощаешься с жёнушкой.

— Как же ты переберёшься в человеческий мир, если не ходишь по Стиксу?

— Не боись, детка! — Рцысь уже шипел по-змеиному, его вишнёво-алые глазки разбойно сверкали. — Существует связь — что-то вроде телепортации в один конец. Ты меня позвать можешь, я тебя — нет. Для понимания скажу, что двойник твоего сознания, квантовый слепок, останется со мной; любой трепет твоей души я услышу одновременно с тобой. Но твои мысли — твои скакуны, а не мои. Я могу только подключиться и хранить твоё сознание, но ничего поделать с ним против твоей воли не могу. Скажем так, у меня пин-кода нет. Так устроен мир. Иначе бы мы все ваши души досрочно слопали, как в верхнем мире. Ты повели — прикажи или подумай: «Рцысь, ко мне!» — и квантовый вихрь мгновенно перенесёт меня на твой зов. Влечёт меня к тебе неведомая сила! Фокус такой, хе-хе.

— А если обману?

— Ты, видно, в гробу плохо соображаешь, детка. Понюхай — ты воняешь. А скоро станет ещё хуже. Портится сначала тело, а после душа. Она смертна, детка: твоя драгоценная душа имеет срок хранения. Но пока ещё она булькает. Сюрприз, хе-хе? Большинство людей расстаются с разумом и памятью сразу, как откинутся в мир иной, но тебя держит в сознании ненасытная похоть к твоей бабе. Соглашайся скорее! Видишь, от голода я оброс щетиной, личико моё превратилось в рыло, ножки в копыта, а уши свернулись трубочкой. Мне требуется покушать! А душа прокиснет — ни тебе, ни мене. Ты ж не собака на сене?

Кабан явно ёрничал, хитрил, юлил; он пропитался хитростью, как чебурек маслом; нечисть — откуда в нём взяться чистым мыслям?

— Ладно, давай подсказку и веди к реке. И не называй меня деткой.

— Навигатор — твоя ненаглядная жёнушка, детка. Ты должен сейчас вспомнить её во всей красе, запечатлеть её для меня в квантовых суперпозициях, и всю дорогу видеть её перед собой, воображать её, любить её и желать, — сладострастно шипел Рцысь. — Тогда Стикс пощадит тебя и выведет прямо к её постельке, хе-хе. А погранцов не шугайся: они против влюблённого мужчины — глупые миражи, хотя и мерзкие…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Перед Скелетом качалась зыбкая стена красного тумана. Он шагнул в марево и едва не упал от натиска огненного вихря. На лице, на руках мигом вздулись волдыри, и кожа полезла лохмотьями. Ужасающей температуры пар сжёг волосы, губы, щёки. Живой человек мгновенно умер бы, но ведь Скелет уже был покойником. Он с трудом сделал ещё один шаг и замер, упёршись ногами в то, на чём стоял. Дно реки зыбилось. Ладони сгорели до костей, похоронный пиджак и рубашка спеклись с кожей, из обугленных рукавов торчали бледные фаланги пальцев. Брюки дымились, на коленях образовались дыры.

Скелет скрипнул зубами и сделал очередной шаг, и ещё один, и ещё один.

Сзади кто-то вцепился в бедро и выдрал кус мяса. Скелет повернул голову — рыжий шакал давился его плотью. Морда зверя напоминала человеческое лицо, разрезанное поперёк громадным ртом. Вокруг рта плотоядно шевелились неопрятная борода и усы. Из-за фигуры шакала летела стая гнусных тварей с тремя рядами зубов и скорпионьими жалами. Они бросились на добычу — не все сразу, а поодиночке, чтобы сдирать без помех пузырящиеся кровью шматы плоти. Порыв ветра примчал тучу шершавого песка, разметал стаю и довершил начатое ею, оголив покойника до костей.

Скелет сделал ещё пару шагов, и перед ним из сумрака возникла массивная жаба с петушиной головой и змеиным хвостом. Жаба закукарекала по-петушиному, подпрыгнула по-лягушачьи и в одно мгновение вышибла медным клювом белые яблоки человеческих глаз. Сквозь пустые глазницы хлынула наружу кипящая кашица мозга, пламя тут же выжгло и вылизало черепную коробку изнутри. Скелет вновь вынужден был остановиться.

Жаба захохотала по-бабьи, заухала по-совиному и пропала в багряной мгле. Скелет сфокусировал внутренний взор на милом лице девушки: это была фотография того периода, когда она ещё не стала его женой. Девушка кокетливо улыбалась, хитро поглядывая на него из-под русой чёлки. Скелет улыбнулся в ответ, слегка дрогнула его нижняя челюсть.

— Ты куда, пешеход? — спросил его кто-то. В кровавом тумане белел костяк человека. Такой же путник ада, как и он сам.

— К людям, — прохрипел Скелет. Никаких звуков он, конечно, не произнёс: в реке действовал, как и вообще в потустороннем мире, иной интерфейс для передачи информации. Достаточно было думать, что говоришь, и собеседник отлично ловил мысли.

— Жаль. А я назад. Поквитаться кое с кем. Дорогу знаешь?

— Вперёд?

— Нет, к людям надо поворачивать вправо. Всё время держаться правой стороны. Ты идёшь прямо, а прямая линия ведёт вниз, на дно. Так устроен Стикс: правый берег — люди, левый берег — призраки, а прямо — дно. Держись правее, друг.

— Спасибо, путник. Прощай.

— Может быть, свидимся, пешеход!

Путник двинулся влево, Скелет вправо, и скоро они исчезли в пурпурном мраке…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

После ночного убийства минула неделя. Осень удалилась в чужие края, снег упал на деревья и крыши домов. Скелет иногда скучал по своему просторному гробу. В шкафу приходилось подгибать ноги, и от неудобной позы они болели, фаланги пальцев ныли от подагры. Скелет боялся напугать жену и выбирался из убежища, когда она покидала квартиру. Он ложился на твёрдый пол и с удовольствием вытягивал ноги во всю длину — и бедренные кости, и берцовые, и плюсны; затем укладывал крестом на грудине лучевые кости рук и воображал, что он совершенно здоров и находится дома, при этом путаясь, где истинный его дом — в этой квартире или в засыпанном глиной ящике. Призывать чокнутого вепря он не спешил, да и навеки проститься с женой тоже не торопился. Однако энергии в нём оставалось всё меньше.

Скелет плохо думал, его мыслительные функции слабели; приходилось делать усилие, чтобы вспомнить подробности прошлой жизни. Вроде бы он имел когда-то рыжую шевелюру, и пышная причёска покачивалась в такт быстрым шагам, когда он летел по коридорам офиса, дабы поскорее увидеть Людмилую, как он её называл. Над нею посмеивались подружки: мол, как там керосиновая лампа на плечах? Светит покамест, отшучивалась она.

Всё было замечательно!

И свадьба стала роскошной страницей в альбоме их жизни: музыка, улыбки, весна, теплоход, крики друзей и чаек. Потом… осенние листья.

Потом что-то разладилось.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Раскаяние накатывало на молодую вдову, как землетрясение, и казалось столь же страшным своей непредсказуемостью. Когда пол уходит из-под ног, и стены шатаются, и штукатурка с треском валится с потолка, человеку жутко, ибо не дано знать — обрушится ли мир в следующий миг или блаженно затихнет. Людмила жмурилась от острого сожаления, от боли в скрученных нервах и чувствовала, что не вынесет муки, если тоска возрастёт ещё хотя бы на полтона. За окном опять бесновалась буря, но уже зимняя. Свирепый Дед Мороз швырял пригоршни снега в стёкла спальни. Тёмные вихри носились по улицам.

«Что? Почему? — стонала дама. — Зачем я его отравила? Разве нельзя было просто убежать, скрыться, бросить? От себя не убежишь, да ещё хуже, чем отправить мужа в небытие, хуже всю жизнь ожидать, что найдёт, отыщет, упадёт к ногам со своей непосильной ношей — нелепой идиотской любовью. А теперь что? Виновата ли я, что ненавижу его, и ненавидела тем более, чем назойливее он домогался меня? Виновата ли я? Хищник он, а не я! Он, а не я».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Развязка наступила неожиданно. В солнечный и морозный воскресный день вдова хлопотала на кухне, мурлыкала песенку. В дверь позвонили. Бородатый козёл с верхнего этажа припёрся пощипать нежные листочки на яблоньке. Яблонька нуждалась в общении — хотя бы и с соседским козлом! Скелет расслышал характерное чмоканье и чавканье. Он бесшумно отворил дверцу шкафа. Перед ним в полуметре над полом колыхалась резиновая задница соседа. Бывший муж хлёстко стегнул кистевыми костями по танцующим ягодицам. Козёл взблеял и замер.

— Ты чего? — недовольно спросила женщина откуда-то снизу, из-под него.

— Кто-то ударил!

— Никого здесь нет! — хрипло возопила дама. — Продолжай!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Разъярённый мертвец, скабрезно осклабившись, отвесил козлиному заду такого здоровенного пинка, что любовники повалились на пол. Скелет высоко поднял ногу и направил ступню на искажённую гримасой морду кавалера. В последний миг дама перехватила страшную пяточную кость и дёрнула её так, что Скелет промахнулся. Хахаль крутанулся и стремительно уполз в прихожую, оставив на линолеуме извилистую мокрую строчку. Испуганно стукнула дверь.

Женщина неуклюже поднялась, выпрямилась в полный рост и замахнулась. Но не ударила. Так они и стояли некоторое время: обнажённая дама с гневным взором, с белыми полосками от лифчика и трусиков на загорелом теле — и Скелет с пустыми глазницами в отшлифованном черепе. Наконец женщина отступила, шагнула к столику, налила в бокал вина и жадно выпила.

— Ты! — выдохнула она с горечью. — Так я и знала. Мерзавец, восставший из ада.

Скелет застенчиво склонил желтоватый лоб.

— Каждый носит ад в себе. Прости, что я делюсь моим адом с тобой. Я люблю тебя, — хотел сказать он, но не умел.

— Ты любишь только свою похоть! Тебе при жизни мнилось, что здесь во всяком углу по мужику, так ты и с того света явился мучить меня! Ревнивый упырь! Привратник борделя!

— Разве я не прав? Это уже второй!

— Так это ты? Ты!? Ты задушил?

— Посмотри на меня, Людмилая: я пришёл к тебе сквозь огненные вихри Стикса; мантикоры рвали мою плоть на куски; василиск выклевал яблоки моих глаз…

— Мне не нужен вечный раб, мне довольно обычного мужчины! — с ненавистью выкрикнула женщина. — Ты ведь догадываешься, муженёк, ты ведь знаешь, что это я, я — вот этими самыми очумелыми ручками, — она покрутила в воздухе узкие ладошки, — отравила тебя, да, отравила, подсыпала зелье, чтобы избавиться навсегда от ослиных упрёков. Я!

— Нет, нет, не ты! Не ты! Что ты! У меня лопнуло сердце, я вспомнил — у меня просто лопнуло сердце, — хотел воскликнуть Скелет, но не издал ни звука.

— Ты высосал из меня кровь, стыд, совесть. Твоё гадкое залюбливание — да, залюбливание, а не любовь — отвратительно. Если бы ты знал, как я ненавижу твоё пошлое лицемерие! Я укокошу тебя вторично, дорогой муженёк, если ты не покинешь меня сейчас же. Возьму самый большой молоток и расшибу твой поганый череп. И вышвырну их в окно. Высыплю, как мешок дерьма с восьмого этажа!

Крупная дрожь била женщину; она смотрела на остов умерщвлённого ею мужа с такой яростью, что воздух клубился перед её взором. От его костей побежал едва видимый пар.

— Рцысь, иди сюда, возьми долг, — лязгнули челюсти Скелета. — Я согласен.

Немедленно из воздуха шагнуло чудовище — обросший бурой щетиной двуногий вепрь с бычьими рогами. Дама глянула на него, охнула и испустила дух. Кабан неимоверно широко распахнул клыкастую пасть и с великой осторожностью поймал лёгонькое облачко — последний выдох несчастной женщины.

Скелет, не шелохнувшись, смотрел на любимую, теперь уже мёртвую любимую. А Рцысь опустил голову и начал стремительное преображение. Словно колдовской художник одним жестом стер гадкую картину и на чистом листе создал другую — солнечную. Рядом с упавшей неверной женой стояло юное создание с ангельскими чертами лица и золотыми крыльями над хрупкими плечиками. Прелестные глазки блистали торжеством.

— Рцысь, ты взял ЕЁ душу? Не мою?

— Конечно, Скелет! — зазвенел серебром чудный голосок. — Твоя душа — плевок болотной плесени. Какой с неё прок? Скоро и она засохнет. Договор исполнен: ты простился с женой, а я сыт. Прощай, детка!

Ангел присел в реверансе и растаял, исчез. С отчётливым скрипом Скелет опустился на колени перед распростертым телом.

— Плевок болотной плесени? Засохнет? Я — её убийца?! Я!!! А ты намерен жить с её душой, Рцысь! С её румяной, наивной, яблочной душой? Так не будет же этого никогда!

Красное вино Стикса мутило сознание. Оно ещё жило, оно ещё пульсировало — в самом Скелете или где-то в другом месте, но запечатленная душа скелета ещё окончательно не распалась на фотоны. С минуту Скелет лежал рядом с телом жены, чувствуя, что умирает, умирает вторично и бесповоротно.

Булькала вода в забытой кастрюльке. Скелет пополз на кухню. Перед ним сиял образ той, любовь к которой поддерживала его силы. Он добрался до газовой плиты. Опрокинул кастрюльку на огонь, и розовый лепесток увял. Газ наполнил квартирку кислым запахом. Скелет приподнялся, нащупал на столике и зажал в непослушных пальцах маленький предмет.

— Рцысь, я зову тебя! Рцысь, иди сюда! — грозно прошептал дважды обманутый и дважды убитый мужчина.

Зашелестели ангельские крылья, и одновременно крутанулось колесо зажигалки. Взрыв газа вышиб двери, стёкла, стены и выбросил на асфальт, на заснеженные деревья ошмётки костей и перьев.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Автор о себе: «Родился в 1987 г. Отец, муж, журналист, преподаватель, коренной москвич, заядлый путешественник, книжный червь, редактор дружественного онлайн-журнала DARKER, автор программ и занятий по занимательной науке для детей. В детстве познакомился, благодаря отцу, с мрачной фантазией Эдгара Алана По; леденящими кровь русскими народными сказками о нежити и чертовщине; извращенными японскими легендами, в которых красавицы оборачивались паучихами; и кровавым бурлеском „Зловещих мертвецов" Несмотря на то, что было страшно, аж жуть, сразу осознал любовь к жанру. Данной публикацией начинаю творческий путь».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

И вот Петрович умер.

Он даже не сразу понял это. Ощущение было такое, словно в горле стоит ком, который никак не сглотнёшь, а глаза залила ледяная вода.

Последующие дни заняли хлопоты. Его бездыханное тело увезли в похожей на пенал машине, которую трясло на ухабах. В тёмном и прохладном помещении его клали на холодную жёсткую перевозку. Где-то между всем этим он слышал, как голосит баба. Но ни лица её не видел, ни окружения. Догадывался, что это плачет его жена. Но стылая вода сменилась едким дымом, который застилал глаза и жёг лёгкие; грудь больше не вздымалась и не опадала.

Пришёл он в себя от острой боли. Словно в центре его была застёжка-молния и вот её резко раздёрнули.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Валера любил не свою работу, с трудным греческим названием, а тот комфорт, который она дарила. Тишину и спокойствие, которые стали привычными настолько, что любое постороннее волнение, вторжение очередной перевозки, воспринималось особенно сильно. Любил размеренность и плавность действий, чёткий порядок. Любил за то, как близко сошёлся с главным интересом своей жизни.

А интересовала его смерть.

Есть она? Нет? Что там, за гробовой доской? Ведь это именно он, Валера, встречал их, покойников, на самом пороге. Он должен был провести с ними последние часы перед тем, как гроб опустят в тучную землю.

И выполняя привычные движения, проводя осмотр и вскрытие, он вопрошал.

Он закидывал мертвецов вопросами. Надеялся, и искренне верил, что однажды получит ответ.

Он спрашивал лёгкими прикосновениями пальцев до гуттаперчевой кожи. Он спрашивал, подолгу вглядываясь в затянутые матовой пеленой глаза. Он спрашивал, прислушиваясь к посмертным бурлениям тела. Он спрашивал, укачивая на руках каждый изъятый орган.

Но трупы молчали.

А Валера не расстраивался, и зла них не держал. Только продолжал аккуратно выполнять свою работу, ожидая, что однажды и он, наконец-то, заразится смертью. Как неосторожный хирург может подцепить инфекцию, так и Валерий примет смерть в себя и поймёт всё окончательно.

Валера сделал первый разрез.

Под скальпелем разошлась плоть. Не влажно и аккуратно, со смаком, как то происходит на операционном столе, когда врачи ещё на что-то надеются, а по-особенному. Как будто распороли старую серую половую тряпку. Тело мертвеца раскрылось нехотя; его не жизнь распирает, а сила тяжести оттягивает мясистые края.

Валера спросил брюшину и спросил укрытую синеватой, как целлофановой, плёнкой грудину: «Смерть есть?»

И взялся за пилу.

Пусть он и получил медицинское образование, но искра мистики продолжала гореть в беспросветной тьме его знаний. Её порождало сомнение. Очень простое, человеческое. Неужели мы уходим — и с концами? Такая прорва мыслей, чувств, страхов и неуверенности. И всё — на корм червям?

Он отделял внутренние органы, осматривал, взвешивал и снова углублялся в разверстое чрево. На прозекторский стол натекла медленная ленивая кровь мертвеца.

Валерий пытался понять, где, в каком уголочке, в какой пустоте или, наоборот, прижизненной мозоли, сохранялась частичка того… Того… Он каждый раз волновался, даже думая об этом слове.

Душа.

Он выбрал кишечник толстый и тонкий, промыл его гибкие трубы холодной водой, и осмотрел на предмет язвы или других повреждений.

Древние греки полагали, что душа человека в сердце.

Мы сегодня предпочитаем ассоциировать себя с сознанием, с мыслью, с разумом. То есть со склизким серым полуторакилограммовым грецким орехом, что теснится в черепе.

Валерий часто думал о мироощущении, которое должны формировать такие убеждения. И если подумать о себе повседневном, то представляешь своё «Я» парящим в полутора метрах над землей. А как думали о себе греки? Не парил ли их внутренний взор на уровне груди?

Так, мысль за мыслью, Валерий спокойно и неторопливо перетёк к трепанации. Работа успокаивала его. Дарила ощущение насыщенности, ведь он не прекращал поисков. И в то же время руки были надёжно заняты. Он провёл скальпелем от уха до уха через макушку: точно, быстро и уверенно, как инженер чертит линию на строительном плане. Нырнул пальцами под кожный край и вывернул скальп на лицо.

На глаза Петровича опустилась плотная вуаль. Взвизгнула электропила и в воздухе, напоённом резкими химическими запахами и холодом, запахло жжёной костью.

Мозг был извлечён и теперь лежал рядом с опустевшей скорлупой. Весь покрытый паутинкой синих сосудов. Но ведь не здесь, не в этой мозолистой массе?..

Валерий продолжал задаваться вопросами и надеялся, что однажды найдёт ответ. А может, соберёт головоломку из разрозненных кусочков, таких разных, таких непохожих друг на друга и плохо подходящих один к одному. Он внимательно посмотрел на труп. Все они похожи. Уже не люди, а человеческие оболочки, будто спущенные воздушные шарики. И всё же, в каждом, где-то, неизвестно где, заключена жемчужина с ответами.

Перед ним на эмалированном столе с чёрными оспинками, где покрытие скололось, лежал мужчина. На вид за пятьдесят. Поседевшие виски, жёсткая щетина, которая после смерти пробилась сильнее. Валерий завернул обратно с лица кожаный край и заглянул в глаза, полуприкрытые расслабленными веками.

Что-то было в этом взгляде. Болотный огонёк, светлячок, горящий со дна бездны. Свет такой слабый… Чтобы различить его, нужны не зоркие глаза, но фантазия. И тогда Валера задрожал от знакомого возбуждения.

Да. Эта одна из тех жемчужин, которые он соберёт все вместе, нанижет на нитку и сможет, перебирая как чётки, по тысяче раз за раз задаваться своими вопросами.

Он не отпускал взгляд мёртвых глаз. Дотянулся до столика с инструментами и не глядя выбрал стальной щуп и скальпель. Несколько простых и уверенных движений и вот глазной шарик лёг на ладонь патологоанатома.

«В отчёте напишу, что повредили во время перевозки. Придумаю что-нибудь», — привычно подумал Валерий.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Петрович всё чувствовал.

Как его разрезали от кадыка до паха, как порезы появились и на плечах. Он даже представил себе этот узор — будто след от птички на снегу, у которой только два пальца спереди. Патологоанатом бесцеремонно шарил в его внутренностях.

Петровичу было не больно, но мучительно. Словно его тянули-тянули, изматывали. И как только эскулап отдирал очередной орган, наступал момент облегчения. Как больной зуб вырвали — р-раз, вспышка, отходняк и только через минуту наступала непрекращающаяся ноющая боль.

Хуже стало, когда ему на лицо положили какой-то шерстяной обрезок. Он и так мало что мог различить — с глазами что-то случилось, зрение стало мутным, словно смотришь из-под воды. Но хотя бы видел свет, яркие полосы ламп. А тут наступила тьма. И стало страшно.

Вскоре повязку сняли, но мир накрыла тень. Тень мигнула и половина зрения Петровича погрузилась во тьму. Он так и не понял что произошло.

Впрочем, все это не вызывало у Петровича удивления. Пока что жизнь после смерти была лишь продолжением, которое имело свой быт и понятные правила. Но как обстоят дела с тем, что рассказывали люди? Рай, Ад, Бог, а может, гурии или перерождение в корову? Что может с ним случиться завтра и случится ли? Неужели это конец или что-то будет после? От мыслей Петрович погружался в смертельную дремоту.

Очнулся вновь на своих похоронах.

Один глаз по-прежнему не видел, а в остальном, как истинный верующий, он различал лишь свет и тьму. Вокруг было шумно, суетливо и раздражал скрежет колченогих стульев по истёртому паркетному полу.

Людская масса бродила, раздавалась вширь разговорами полушёпотом, кряхтением и покашливанием; бессильно всхлипывала женщина.

Гроб с Петровичем поставили посреди комнаты, и смертью своей он занял всё свободное пространство. Живым оставалось тесниться по стенам. Кое-как внесли и установили на оставшемся пятачке стол, поставили водку и чем закусить. Свет люстры множился в коричневых лакированных стенках шкафов и проливался сверху на запрокинутое лицо покойника. Собравшиеся взглянули на него и, не чокаясь, выпили.

«Пока не меня», — подумал каждый.

Потянулись слова прощания, поцелуи в холодные губы, за окном просигналила белая буханка «пазика» с табличкой «Ритуал». Люди набились в прихожую, толкались, мешали друг другу, каждый искал то свой шарф, то бобровую шапку, надевали тяжёлые пальто на согнутые спины.

Петровича зарыли на кладбище за городом.

Гроб опустили в прямоугольную яму, края которой дышали октябрьской землёй, ещё помнящей бабье лето.

Петрович лежал на неуютных жёстких сосновых досках и слушал, как с мягким стуком падают комья земли на крышку гроба. Его тело распирало от трупных газов. Он чувствовал, как по всем его членам идут особые процессы умирания, которые неизвестны никому из живых. Разве только прокажённым, которые гниют заживо. Он мучился.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Который день, неделю, месяц Петрович был заточён под землёй? Он ощущал, как тело разрушает само себя. Клетка за клеточкой, ткань за тканью. Словно его бросили в пасть ненасытному демону, и он варится в его желудочных соках. Невозможно стерпеть.

Под кожей завелись мириады прожорливых тварей, настолько мелких, что никогда не увидишь без микроскопа. Кожа лопалась, сочилась гноем и вонючими жидкостями, слезала лохмотьями. Обнажилось мутное позеленевшее мясо человечье. Почти вся кровь собралась на спине и пудовым гнётом давила, растягивала сосуды, тщилась порвать спину.

Завелось червиё.

Теперь он понял доктора, резавшего его на части. Вспомнил каждое слово из его бормотаний. Где жизнь? В каком закоулке она прячется? Хотелось поднять руки, растерзать себя, размять, раздавить и развозить по доскам гроба то укрытие, где хранилась искра. Прекратить боль. Живое гниение, острое жевание тела.

Сознание путалось, сворачивалось в шипящие змеиные клубки, завязывалось узлами бесконечности. Мысли крутило и мутило, но они не прекращались. Непрерывный зуд охватил само бытиё.

Но руки не поднимались.

Даже кричать было нечем.

Десны усохли и обнажили вампирские зубы. Губы натянулись в узкую полоску и лопнули. Живот провалился, и было слышно, как кто-то там лакомится обмякшей плотью.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Бога нет. Дьявола нет. Никто не заберёт его с продлёнки жизни. Петрович хотел кричать от отчаяния. Но рот и связки не подчинялись. Только он сам, во плоти, в теле, и непрекращающаяся боль умирания. Он мыслил, а, следовательно…

И тогда он услышал отдалённый гул, как от надвигающегося на пустой чёрный ночной полустанок локомотива. Гул приближающегося урагана. Гул сотен и тысяч голосов. И все они кричали. Все они были рядом, по-соседству, и каждый пронумерован на своём месте на кладбище.

И Петрович завыл вместе с ними.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Автор о себе: «Родился в 1989 г., вырос на севере, в Ханты-Мансийске, сейчас живу в Тюмени. Образование и род занятий — математик-программист. Женат. В 14 лет пытался написать fantasy-роман, вышло странно. В жанре ужасов больше всего ценю интересный сеттинг и эффект погружения».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Чёрт…

Он отбросил потухшую спичку. Жёлто-чёрная свеча не загоралась.

— Ну, давай же, давай!

Вновь раздался протяжный скрежет, и кромешную темноту озарило мерцающее сияние. Наконец, на кончике обожжённого фитиля зародился крохотный янтарный огонёк. Чёртова сырость! Юноша глубоко вздохнул и опустился на колени. Он был совершенно голый, высокий и худощавый. Тонкие руки от плеч до локтей покрывали глубокие царапины, живот пересекали длинные рваные шрамы.

— Взываю к вам, владыки, взываю на коленях… Явитесь по зову плоти, явитесь на запах…

Поскуливая, он впился острыми ногтями в свои плечи.

— Явитесь по зову плоти! Явитесь на запах.

Свеча чадила, наполняя воздух гарью и запахом жжёной шерсти. Дыхание юноши стало тяжёлым и судорожным, на бледной коже выступили капельки пота. Из потревоженных царапин потекли вязкие тёмно-бордовые ручейки.

— Явитесь на зов!

Из темноты донёсся нарастающий стрекот, свеча разгорелась чуть ярче.

— Червь…

— Воззвал.

— Владыки! — радостно воскликнул юноша.

— Один пришёл…

— Без угощения.

— Скоро, владыки! Нашёл уже, скоро! Как просили, владыки, как просили. Только… Владыки… Умоляю!

Раздался утробный, булькающий смех.

— В последний раз…

— В долг.

Комнату огласил сдавленный визг, быстро сменившийся глупым беззаботным смехом. Жёлто-чёрная свеча потухла.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Добрый вечер. Ваше имя?

Саша представился. Коренастый охранник прошептал что-то в рацию и, дождавшись ответа, попросил его заглянуть в объектив небольшой камеры.

— Хорошо, можете проезжать.

Тяжёлые ворота поползли в стороны, открывая вид на бледное пятно двухэтажного особняка. Сквозь плотно завешенные окна пробивался тусклый свет.

Он оставил машину под широким навесом, поднялся на порог и постучал. Послышались шаги, дверь приоткрылась и в полумраке прихожей он разглядел высокую, стройную девушку, одетую в строгое вечернее платье.

— Александр? — с улыбкой спросила она.

Саша кивнул.

— Рада вас видеть. Меня зовут Мария. Прошу за мной.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Они шли по длинному узкому коридору.

— Могу я узнать, отчего вы решили посетить нас, Саша? — спросила Мария, не оборачиваясь.

— Любопытство, в основном. Филипп уверял, что у вас бывает очень интересно.

— Разумеется. Но что именно он рассказывал?

— Честно говоря, ничего конкретного. По большей части, «приходи — не пожалеешь».

— Филипп себе не изменяет. Так или иначе, в нашем заведении мы стремимся поддерживать атмосферу интимности и взаимоуважения, вне зависимости от интересов гостей. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — ответил он с лёгким раздражением. Ох уж этот пафос…

— Хорошо, — они остановились у лестницы, ведущей на второй этаж. Сверху доносился тихий шелест человеческих голосов. — Здесь я вас оставлю. Добро пожаловать в «Омут». Желаю вам приятного вечера.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он поднялся в просторную залу, освещённую тёплым светом старомодных электрических ламп. Гости «Омута» — мужчины и женщины самых разных возрастов, — занимали глубокие кресла и мягкие кожаные диваны, небольшими островками раскиданные по всей комнате. На бежевых стенах гнездились в резных рамах старые чёрно-белые фотографии, в дальней части пылал матово-чёрный камин, неподалёку от которого высилась барная стойка. Приятно пахло табаком и дорогими духами.

— Саш, привет! — он повернулся на голос. Размашистой походкой к нему направлялся Филипп. — Очень рад тебя видеть!

— Привет, — ответил Саша, пожимая протянутую руку. — Уютно здесь…

— О, ещё как! — Филипп подхватил его под локоть и повёл вглубь залы. — Как ты, нормально доехал? Проблем не возникло?

— Нет, всё нормально.

— Скажи, за такие деньги, ещё бы и проблемы!

Саша хмыкнул, припоминая размер вступительного взноса. Не сказать, чтобы он был разочарован, но явно ожидал чего-то большего, чем ретро-интерьер и симпатичная девушка-администратор. Филипп, будто прочтя его мысли, весело махнул рукой:

— Расслабься, не всё сразу. Скоро сам поймешь.

Они остановились у небольшого диванчика, на котором пара молодых людей обсуждала что-то с низенькой, толстоватой девушкой.

— Добрый вечер, дорогие собратья! — звенящим от восторга голосом обратился к ним Филипп. Девушка удивлённо посмотрела на Сашу, мужчины переглянулись. Затем один из них встал и, поправив пиджак, пожал Филиппу руку.

— Добрый, Филипп Евгеньевич. Чем обязаны?

— Да вот, ввожу новичка в нашу тёплую компанию.

Мужчина нахмурился, а затем повернулся в сторону Саши:

— С кем имею честь?

— Саша.

— Приятно познакомиться. Вадим, — он вновь перевёл взгляд на Филиппа. — Общительный вы какой.

— Не меньше вас, Вадим Андреевич. Кстати, всё хотел спросить, как дела в сфере высокого искусства? Татьяна, как поживают ваши хрюшки? — Филипп посмотрел на низкорослую девушку.

— Хорошо поживают. Честно говоря, не ваше это дело, — ответил за неё Вадим.

— Разумеется, нет. Куда уж нам до больших художников! — тем же добродушным тоном сказал Филипп и, манерно раскланявшись, утянул Сашу в сторону пары свободных кресел.

— Что это было? — озадаченно спросил Саша, присаживаясь в кресло и поглядывая в сторону странной компании.

— Так, небольшая постыдная тайна… — Филипп откинулся на мягкую спинку. — И даже немного скучная. Эта девочка, Таня, вроде как художница, портретист. Замороченная, со своей философией, большими идеями и прочей лабудой. Ну и как-то она решила, что для её художеств краска — плохой проводник. Типа, для картин живых людей нужна органика. Сперва она перебрала всё, что можно выдоить из человека, ну, там слюна, моча, сперма… Да бог знает, что ещё! И пришла, предсказуемо, к крови. Человеческой. Коровья, говорит, совсем не то. Сперва себя резала, потом у знакомых покупала, а потом, каким-то чудом, повстречалась вот с этим Вадимом. Ну, и нашла себе покровителя, он-то её сюда и привел. Теперь у него, говорят, целая коллекция портретов, — Филипп подмигнул. — И того, второго, Глеба, тоже он привел. У них тройное увлечение: Глеб ищет шлюху посочнее, глушит и привозит на ферму — это у них, вроде, подвал такой, где-то за городом, — время от времени туда заглядывает Вадим, выбирает очередную «хрюшку» — и на крюк, свежевать, кровь сливать, ну, а Танька потом рисует. Как-то так.

— Это серьёзно? — хмуро спросил Саша.

— Куда уж серьёзнее… — ответил Филипп, отворачиваясь в сторону камина.

Несколько минут они сидели молча, Саша обдумывал слова Филиппа. Глупости…

Но Филипп заговорил вновь и его лёгкий, шутливый тон окончательно сменился мрачной серьёзностью:

— Ты пойми, все эти художники-эстеты — это всё ерунда, мелочь. Вон там, видишь двух парней у бара? — он указал на высокую стойку, за которой двое прилизанных молодых людей неспешно потягивали коктейли. — Ценители женского тела, точнее, лучших его частей. Собирают их, по живым и мертвякам, а потом сшивают вместе. И, заметь, не абы как, а ровно, аккуратно. Так, чтоб красиво было, понимаешь? Ну, и трахают потом то, что вышло, на глазах друг у друга. Занятные ребята, но не вполне адекватные. А, к примеру, вон те дамы, — он махнул рукой в сторону троицы женщин, на вид, лет пятидесяти, — с ума сходят по трупам, особенно детским, особенно кривым. Травмированным, обгорелым и так далее. Я бывал у них в гостях — целая кунсткамера. В общем, тут у многих есть свои, так скажем, нестандартные интересы. И есть люди опасные, как те парни, а есть относительно безвредные. Будь общительным — и узнаешь много нового.

Он посмотрел на часы.

— Впрочем, есть и совместные увлечения. Увидишь, с минуты на минуту.

Саша невольно поежился. Да что за бред этот Филипп несёт? Они общались около полугода, и для Саши Филипп был всегда в меру весёлым, легкомысленным ребёнком очень богатых родителей. Таким, какие обычно и составляют основной контингент всяких непомерно элитных ночных клубов вроде этого «Омута». Сегодня он впервые показался ему стариком, уставшим от жизни и, что самое жуткое, совершенно искренним. Но эти его байки… Чушь же, ей-богу! Вадим этот со своими «хрюшками». Ерунда какая-то.

— Знаешь, я пойду. В другой раз… — сказал Саша, вставая.

— Поздно, Саш. Как друг тебе рекомендую, сядь.

Саша хотел было ответить, но двери распахнулись, и в зал вошла Мария. Шум голосов притих.

— Дорогие гости! Как вы знаете, сегодня у нас особый вечер. Сегодня мы можем разделить кулинарный триумф и гастрономическое наслаждение с одним из самых искусных мастеров Европы. Этот человек не в первый раз балует нас своим присутствием, но каждый его визит — большая честь и огромное событие для нашего скромного заведения. Прошу приветствовать — Мастер Вэйно.

Раздались жидкие аплодисменты.

Вслед за Марией вошёл невысокий мужчина средних лет, облачённый в белоснежный поварской костюм. Он был седоват, коренаст и имел кавказские черты лица. Из-под лохматых бровей поблёскивал острый и тяжёлый взгляд.

Неспешным, уверенным шагом они прошли к барной стойке, туда, где в окружении диванов и кресел пряталось некое подобие сцены. Повернувшись к зрителям, Мария несколько раз громко хлопнула в ладоши: двери вновь раскрылись и четверо мужчин внесли в комнату широкий поддон с тремя крупными овальными предметами, наглухо закрытыми полотнами темно-синего бархата.

Резким движением Мастер Вэйно сорвал два полотна. По залу прокатилась волна одобрительного шёпота, а Саша от неожиданности опрокинул на себя бокал, который держал в руках.

Под бархатом оказались две металлические клетки, выполненные в форме взрослого человеческого тела, поставленного на четвереньки. В одной из них находился стройный, атлетичный мужчина, совершенно голый, с маской-кляпом во рту. Его руки, ноги и торс были привязаны к тонким прутьям широкими красными лентами. Мужчина остервенело вращал глазами и вяло подёргивался. По соседству, в таком же положении стояла белокурая девушка, полноватая и розовощёкая. Под клетками были установлены стальные раковины, сплошь покрытые темными разводами.

Саша резко дернулся, вновь собираясь встать, но Филипп схватил его за руку и зло прошипел:

— Последний раз прошу: успокойся. Не поймут.

Он опустился обратно в кресло. Сердце клокотало где-то у самого горла.

В это время Мастер Вэйно торжественно скинул полотно с третьего предмета — под ним был серебристый кухонный столик с небольшой газовой плиткой, сковородками, парой мисок с зеленью, батареей соусов и подносом с набором сверкающих ножей и горкой резиновых жгутов.

Продемонстрировав свой арсенал, повар отошёл на край сцены, пропуская Марию к клеткам.

— Уважаемые гости, напоминаю: Мастер Вэйно приготовит для каждого из вас одно-единственное неповторимое блюдо. Вы можете выбрать пол, а также любую часть на ваш вкус. Мы готовы начать, Мастер?

Повар кивнул.

— Прекрасно. Прошу вас, дорогая! — с улыбкой Мария обернулась к хрупкой девушке, сидящей неподалёку от сцены. На вид гостье было не больше двадцати — с короткой стрижкой, редкими веснушками и робким, невинным взглядом. Она встала, неловко помахала кому-то рукой и прошла к клеткам. Деловито погладив обнаженные бедра белокурой девушки, она ущипнула пленницу за бок, а затем обошла вокруг и глянула в глаза. Пленница ответила жалобным хриплым рыком, вырвавшимся из-под маски-кляпа. Гостья ухмыльнулась и подошла к клетке с мужчиной. Вновь последовали поглаживания и щипки. Затем, будто подводя для себя некий итог, она отошла на несколько шагов назад, сказала что-то Мастеру Вэйно и, с той же невинной улыбкой, вернулась к своей компании. Повар взял со стола узкий филейный нож, пару жгутиков, и направился к клетке с мужчиной. Просунув длинное лезвие через прутья, он быстрым движением срезал с правой ягодицы толстый слой кожи, отогнул его и, ловко орудуя инструментом, принялся вырезать кусок мышцы. Несмотря на плотный кляп, по зале разнеслись приглушённые вопли. Саша в ужасе закрыл глаза, но, спустя пару секунд, открыл их вновь — в темноте ему вдруг показалось, что все гости «Омута» разом обратили к нему свои взгляды.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Между тем Вэйно отошёл к своему столику, положил парное мясо на бумажное полотенце, развёл газовую плитку и, не обращая на гостей ни малейшего внимания, занялся готовкой. Через несколько минут до Саши донесся тяжёлый и, что самое жуткое, аппетитный мясной аромат.

Слегка обжарив кусок, повар сервировал блюдо и взмахом руки подозвал официантку. Гостье был подан слабой прожарки стейк, украшенный веточкой розмарина и парой листьев салата.

— Господа, не стесняйтесь! — подала голос стоявшая чуть поодаль Мария.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Тщетно пытаясь унять дрожь, Саша, бледный и взмокший от ледяного пота, наблюдал за гостями: они, как ни в чем не бывало, по очереди подходили к клеткам, выбирали понравившиеся части, сообщали Мастеру свои пожелания и, в томительном ожидании, возвращались на свои места. Художница Таня — теперь-то он уже не сомневался в истории Филиппа, — задумчиво возила по тарелке небольшим полусырым кусочком, набрасывая бледно-красными линиями какой-то рисунок. Прилизанные «ценители женского тела», сидевшие за барной стойкой, с интересом ковыряли вилками что-то мягкое и желеобразное. Сдавленные вопли живых угощений становились все более вялыми. У мужчины, помимо ягодицы, уже отсутствовал крупный кусок бицепса и часть левого плеча, а у девушки не хватало правой икроножной мышцы и правого же уха, а левая грудь пустым мешочком спадала прямо на металлические прутья — каким-то образом, повар умудрился вырезать из неё кусок.

Филипп, к счастью, заказ не сделал. Он всё также сидел напротив, молча прихлёбывая из своего бокала. Кажется, происходящее его нисколько не заботило.

— Да ладно, чего расстроился? Это же не ты в клетке сидишь.

Перед Сашиными глазами предстал образ: он стоит на четвереньках, голый и беспомощный, а хмурый повар орудует в нём длинным острым ножом. В памяти всплыли слова Вадима: «Общительный вы какой».

— Не знаю. Мне кажется, в этом есть что-то естественное, в пищевой цепочке, — продолжал Филипп. — Люди порождают общество, которое пожирает людей… Общество, в свою очередь, порождает гостей «Омута», и те, как видишь, пожирают общество. Ну, а из гостей «Омута», рано или поздно, выходит следующее звено — и угадай, кем питаются они? Всегда есть тот, кто хочет тебя сожрать…

— Ну, а я-то здесь причём? — дрожащим голосом спросил Саша.

Филипп одним глотком осушил бокал и прищурился.

— Саш, ты мне нравишься, честное слово. Не стану врать, сперва я тебя, как человека, не понял. Какой-то ты был скучный, напряжённый… А потом ничего так, можно сказать, расцвел. Вот я и подумал: «Наверное, этот парень именно тот, кто мне нужен!».

— Да о чём ты? — Саша почувствовал, как липкая капля пота стекла вниз по виску.

— О себе! И о своей маленькой, невинной тайне, которой я очень хочу с тобой поделиться. Ведь на самом деле мы с тобой очень похожи, ты и я. Но ты пока этого не видишь, а вот я, можно сказать, нутром чую.

«Ни хрена мы не похожи», — пронеслось в голове у Саши.

— Ладно, я смотрю, ужин тебя не радует. А зря, Мастер Вэйно у нас не часто бывает. Ну, тогда, может, отойдем ненадолго?

Саша ощутил новую волну страха — идти за Филиппом ему совсем не хотелось. Присутствовать в этом кошмаре, впрочем, хотелось ещё меньше — как раз в этот момент молчаливый повар быстро и методично орудовал в глазнице девушки длинным спиральным инструментом. Обречённо кивнув, Саша поднялся с кресла и на ватных ногах отправился вслед за приятелем.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Филипп вёл его вглубь особняка.

— Я снимаю тут одно помещение, оно, конечно, тесновато, но выбирать не приходится. Больше Они никуда не приходят. Как и сказал, одни следуют за другими. Пищевые цепи, знаешь ли…

Саша почти не слушал, просто шагал следом, как во сне.

Они миновали несколько узких коридоров и спустились по небольшой крутой лестнице, ведущей в подвал. Вдоль серых стен тянулись одинаковые металлические двери. Филипп подошёл к одной из них и достал ключ. Звонко щёлкнул замок, и дверь приоткрылась, выпуская в коридор густой запах плесени. Филипп скользнул в проём, поманив за собой Сашу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Комната была низкой и тесной. С потолка на коротком кабеле свисала тусклая лампочка. В центре, прямо на полу стояла толстая жёлтая свеча, в её мутном воске чуть заметно чернели какие-то мелкие вкрапления. Обильные следы сажи говорили о том, что свечу часто зажигали. Мебели, не считая стоявшего у двери деревянного стула, не было.

— Добро пожаловать в мою скромную келью! — бодрым голосом объявил Филипп. — Теперь расслабься и ничему не удивляйся.

С этими словами он начал быстро раздеваться, складывая одежду на стул.

— Ты чего? — спросил Саша.

— Да погоди ты…

Обнажившись, Филипп щёлкнул выключателем и комната погрузилась в непроглядную тьму. Вспыхнула спичка, слабо осветив контур его худощавого тела. Спустя пару попыток фитиль с треском разгорелся.

— Просто стой и молчи, ладно?

— Я хочу уйти.

— Да твою ж мать, ты можешь просто пару минут помолчать? — взвизгнул Филипп, вставая на колени.

От едкого дыма кружилась голова, а тело быстро наполнялось тягучей слабостью. Саша попытался отойти к выходу, но не устоял и беспомощно осел на холодный пол. Со стороны Филиппа донеслось тихое бормотание. Послышался глухой треск — будто кто-то надорвал кусок марли. Голова кружилась всё сильнее и сильнее.

Внезапно Филипп вскинул голову и посмотрел прямо перед собой, в темноту.

— Владыки… — проговорил он.

Саша перевёл взгляд туда, куда смотрел Филипп — ничего. Его затрясло в ознобе. Он услышал, как на бетонный пол падают капли его пота. Кап. Кап. Тук. Он попытался расстегнуть пуговицы рубашки, но пальцы не слушались. Тук. Тук. Тук. Слишком часто. Он прислушался — в комнате нарастал глухой стрекот.

— Владыки! — повторил Филипп.

Пламя свечи стало ярче. Мутным взглядом Саша разглядел в глубине комнаты очертания двух высоких существ. Он услышал голос — низкий, гортанный, обволакивающий.

— Сосуд…

— Угощение.

Одно из существ направилось к Саше. Словно тень из кошмаров, в полумраке проступило грузное тело, блестящее подтеками желтоватой слизи. Раздутую гнойную плоть оплетали тонкие нити, беспрестанно скользящие вдоль узких огрубевших канавок, вместо лица был скомканный пучок волос и тонкой, покрытой синими прожилками кожи, скрученной в узкие глубокие расщелины на месте глаз и рта. Короткая, непропорционально худая рука сомкнулась на Сашином горле. В глубине чёрных глазниц на мгновение мелькнул сине-зелёный зрачок.

— Сочный…

Медленно приблизилось второе создание. Низкое и худое, словно огромное насекомое, сплошь поросшее гладким серым хитином и, подобно собрату, совершенно безликое: голова походила на смятый, раздавленный пчелиный улей, испещрённый мелкими круглыми сотами, из которых тонкими струйками вытекало что-то чёрное и смолистое.

— Годится….

Тонкой трехпалой лапой оно сжало Сашино плечо. Одна из серых пластин с хлюпаньем приподнялась и откуда-то из недр мягкого, желеобразного тела, отчаянно выскребая маленькими острыми лапками, выбралось нечто, отдалённо напоминающее кузнечика. Оно огляделось по сторонам, а затем с противным стрекотом бросилось в сторону Саши, пробежало по его руке, перескочило на плечо и метнулось вверх по шее.

С ужасом Саша почувствовал, как эта мерзость пытается втиснуться в маленькую щель его ушной раковины. Стрекот и шуршание, казалось, заполнили собою весь мир.

Неожиданно отвратительное чувство пропало. Он без сил рухнул на пол, ощущая, как комната вокруг начинает плыть. Последняя картинка: распластанный на коленях, измазанный кровью Филипп что-то кричит, в полумраке мелькает несколько бледных точек — наверное, всё тех же мелких насекомых, — и подвал заполняет протяжный сладостный стон.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Просыпайтесь, Саша.

Он открыл глаза — вокруг вновь был зал «Омута», но вечер, видимо, уже закончился: не было ни гостей, ни жуткого Мастера Вэйно, ни клеток с живым угощением. Лишь мягкая, бархатная тишина. Саша ощупал правое ухо — никаких царапин или ссадин, никаких следов подвала.

— Что случилось? — он озадаченно потёр глаза, прогоняя остатки дрёмы.

— Видимо, вы утомились и заснули прямо в кресле, — Мария стояла рядом.

— А Филипп?

— Он ушёл. Простите, но и вам пора, — девушка мягко подхватила его под локоть, помогая подняться.

Они вновь шли по длинному коридору, слабо освещённому тусклыми темно-зелёными светильниками. Воздух, казалось, стал влажным и густым. Саша пытался вспомнить, в какую дверь повёл его Филипп. А, да вот же она. Машинально он надавил на изогнутую ручку и дверь приоткрылась. Саша посмотрел на Марию.

— Конечно, как член «Омута», вы можете посетить внутренние помещения.

Он кивнул и шагнул за дверь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Перед ним была скромная гостиная: старый, облупленный коричневый стол, потрепанный тряпичный диван и широкая люстра, украшенная нелепыми пластиковыми алмазами. В памяти шевельнулся образ старой, полузабытой квартиры из далекого детства. Раздался до боли знакомый скрип двустворчатых дверей и в комнату вошла щуплая черноволосая девочка. Саша охнул — это была Ольга, соседская дочка и его самая близкая школьная подруга. Заводная, вечно-весёлая Ольга, в четырнадцать лет скончавшаяся от лейкемии…

Он навещал её в больнице и страшно переживал, когда подруги не стало, но на всю жизнь запомнил её именно такой, какой она сейчас стояла перед ним — улыбающейся и беззаботной. Вот только в улыбке её не было того счастья — наоборот, она была как будто натянута на девичье лицо, отталкивающая и страшная.

— Привет, Сань. Давно не виделись… — девочка улыбнулась ещё шире.

Саша попятился назад, но вместо двери нащупал за спиной сплошную стену.

— Ну вот, только пришёл и сразу убегаешь, — обиженно сказала Ольга. — А я вот, представь, соскучилась.

Она ухмыльнулась и подошла к Саше вплотную. Тонкие холодные ручки, подобно тискам, сжали его запястья.

— А помнишь, что мы с тобой творили, там, за гаражами? Я помню… — прошептала она сладким голосом. — Я бы повторила…

И, не дожидаясь ответа, она впилась в его губы ледяным, скользким поцелуем. С отвращением он почувствовал, как ворочается у него во рту нечто, совсем не похожее на человеческий язык. Он попытался вырваться, но Ольга сильнее сжала его руки, издав низкий, полный наслаждения стон. Наконец, она отстранилась.

— Сочный…

— П-пошла ты… — выдавил Саша.

Призрак в ответ хохотнул, а затем вцепился зубами в его нижнюю губу. В затылок ударила острая, режущая боль, ручеёк тёплой крови заструился вниз по шее, стекая на грудь и затекая под рубашку.

— И такой вкусный, — она похотливо облизнула окровавленные губы, а затем лёгким движением оттолкнула Сашу в сторону, повалив его на пол.

— Саш, солнышко! — раздался женский голос.

Двери вновь распахнулись, и в проёме показалась статная темноволосая женщина, одетая в длинное бордовое платье — его покойная мать. За спиной призрака клубился чёрный туман.

— Сын, ты чего на полу?

Ольга хищно оскалилась. Призрак матери подошёл ближе.

— Давай помогу.

Саша быстро замотал головой, одновременно пытаясь отползти подальше.

— Ну, не хочешь — не надо… Тогда ты мне помоги, Саш, — призрак опустился на колени.

— Мне бы волос…

Собравшись с силами, Саша отпрянул подальше. Мама на четвереньках поползла следом.

— Ну, или зубов… Ногтей… Да всё равно… Что-нибудь!

— Не дам, — выдавил из себя Саша.

Призрак улыбнулся, обнажая кривую челюсть.

— Дашь. Ещё и взять попросишь.

Он закричал, но тотчас его рот зажала холодная, мягкая ладонь. Из-за спины вынырнула Ольга, обхватила Сашу за голову и уставилась в его глаза. В карих зрачках вспыхнули два сине-зелёных огонька. Очертания комнаты померкли, растворяясь в изумрудно-лазурном вихре беспокойного кошмара, сотканного из хаотичных обрезков его памяти.

Словно пятнадцать лет назад, он ощутил, как тонет в глубоком деревенском колодце, не в силах выбраться наружу, и затхлая вода наполняет рот и нос, невыносимо обжигая и сдавливая грудь. Темнота колодца исчезла — и вот он в глухой лесной чаще, наступает на гнездо земляных ос, и рой злобных насекомых беспощадно жалит его истерзанное тело. Он отмахивается, зовёт на помощь, пытается бежать, но… На очереди следующая картинка, источник которой, быть может, лежал среди прочитанных когда-то книг или запавших в душу фильмов — его, связанного по рукам и ногам, медленно полосуют острыми ножами, срезая длинные лоскуты кожи, а затем, полуживого, сбрасывают в глубокую песчаную яму, где он ворочается, словно в битом стекле… Жестокость образов нарастала, словно подпитываясь его мучениями. Он горит в пылающем сарае, замерзает на холодной мостовой, сгнивает заживо, терзаемый полчищами плотоядных тварей, не в силах вырваться, не в силах скрыться. Это был истинный ад, без надежды на смирение и покой.

В недрах сознания раздался знакомый голос: «Отдашься. Разделишь страдание. Разделишь наслаждение», Двое демонов — словно звери, сбившиеся в стаю, — были рядом с ним. Они питались, с удовольствием вытягивая из него горячий, густой поток боли и ужаса, не торопясь и смакуя каждый обрывок его чувств, каждый порыв его эмоций. Кто он для них? Сосуд. Угощение. Невероятная, черная смолистая жижа заполняла собою весь мир. Был ли смысл страдать? «К чёрту вас. Берите», — услышал он собственный голос. Из тёмной бездны донёсся смешок — низкий, клокочущий. «Да берите же, берите!» — звенели в сознании его мольбы. «Всего берите! До конца! Умоляю!» — и, чем больше он упрашивал, тем медленнее становился чёрный поток образов.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он очнулся. Вокруг по-прежнему были холодные стены подвала, горела свеча, а рядом с ней на полу лежал Филипп. Демоны по-прежнему были здесь, еле различимые в полумраке. Один из них указал на Филиппа: его худое, израненное тело сотрясалось в немом плаче, из рваной раны на животе прямо на голый бетон вытекало содержимое брюшной полости.

«Разделишь страдание. Разделишь наслаждение».

Саша подошел к Филиппу, присел на корточки и нежно приобнял.

— Ну-ну, всё хорошо, — он погладил приятеля по волосам, а затем с силой вонзил свободную руку прямо в распоротую рану, разрывая тёплые скользкие внутренности и проталкивая её вверх, туда, где должно было быть сердце. Вот и оно — слабый, умирающий комочек. Он сжал кулак — Филипп дёрнулся и замер.

Саша вынул руку и выжидающе посмотрел в полумрак. Раздался удовлетворённый смех и в воздухе мелькнуло несколько белых точек. Мощным потоком Сашу захлестнула волна чувств и видений, вновь он ощутил неземную боль и страдание, но, на сей раз, это было иначе — так, словно кто-то собрал все эти страшные, острые эмоции в один огромный шар, а затем вывернул наизнанку, переиначив саму суть их восприятия. Одним словом, это было… наслаждение. Абсолютное, высшее, ни с чем не сравнимое. Весь опыт его жизни — всё самое сладкое и приятное, что испытывало его сознание и его плоть — всё прежнее до этого мгновения сделалось тусклым и бесцветным, пресным и неинтересным. Все желания, весь мир вокруг — всё собралось в пылающем белом зареве. И ради этого нового был готов на всё.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Жёлто-чёрная свеча потухла. Саша поднялся на ноги и ощупал под рубашкой длинный шрам, пересекавший его грудь. Он улыбнулся, вытер руки о лежавшую на стуле одежду Филиппа, поправил пиджак и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «О — это воплощённая в жизнь идея о том, что читатель — непосредственный участник создания произведения. Это попытка максимально связать в одно целое форму и содержание.

Этим рассказом я хотел приблизить самого читателя к тексту как таковому и показать, что иногда это может быть страшно».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Книга лежала среди банановой кожуры, яблочных огрызков, бумажек и прочего хлама, которым мы кормили пакет для мусора последние сутки. Жёлтая страница смотрела на меня через тонкую оболочку, будто спрашивала — возьму ли я книгу в руки или позволю ей присоединиться к океану бумажного, пластикового и прочего мусора на свалке. Точно не знаю, почему Егор её выкинул… Хотя догадаться не сложно. Кому сдался ветхий томик с оторванной обложкой и потрёпанными страницами? Это я не привык выкидывать книги. Даже когда рвались в клочья дешёвые томики в мягкой обложке, что я покупал по сто рублей в книжном на Мечтателей двадцать пять, я оставлял их. Не заклеивал, а просто втискивал на полку между более надёжными томами в твердых переплетах, где они продолжали собирать пыль.

У меня не было никакого особого трепета перед книгой. Я не испытывал удовольствия от запаха бумаги или типографской краски, скорее, даже наоборот. Не был я и сторонником теории, что информация куда лучше усваивается с бумаги, нежели с экрана. Книга для меня оставалась просто книгой, убежищем информации, иногда полезной, иногда нет, но я никогда не выкидывал прочитанное и не отдавал друзьям.

Мне просто казалось странным и неправильным выбрасывать пусть даже самый изорванный том, из которого выпадали листы или обложка отклеивалась от корешка. Странно, но это было похоже на предательство. Отнюдь не предательство имени автора или его труда. Скорее, предательство текста как такового.

Все те сюжеты, что я пропускал через себя, будь они плохими или хорошими, что-то всё равно меняли во мне, а потому я сохранял всё, что покупал или получал в подарок, пусть даже знал, что никогда не вернусь к уже прочитанным историям.

Я вовсе не думал оставлять книги в наследство детям, если они у меня когда-нибудь будут. Большинство из дешёвых томиков рассыпались прямо в руках и годились разве что на растопку. Однако небольшая, заполненная разнородной литературой полка служила мне чем-то вроде маркера, или, если угодно, якоря, за который я мог зацепиться в не самые лучшие дни, и найти в этом совершенно обыденном зрелище покой, а взяв случайную книгу в руки, внезапно отыскать там ориентир, банальный свет в конце туннеля.

Так я и сидел за столом, медленно потягивая горячий кофе, и глазел на страницу, спрятавшуюся за тонким слоем темного полиэтилена, все думая, забрать ли увечный томик или же отправить его в утиль. Наверное, Егор будет хохотать, узнав, что я вытащил выброшенную им книгу из мусора.

Я допил кофе, почистил зубы и стал собираться на улицу. Делал это медленно, все еще решая, как поступить с книгой. Я даже не осмотрел её, чувствуя странную тревогу, будто стоит мне её вытащить из мусора, и вернуть её на место я уже не смогу, а ведь, допускаю, что она того не стоит.

Натянув свитер и джинсы, я ушёл в прихожую, накинул куртку, обулся, и только тогда направился в кухню за мусором. Ещё немного посмотрел на книгу и, наконец, решившись, присел на корточки, развязал пакет и вытащил томик на свет. Он потянул за собой прилипшую к странице банановую кожуру, которую я брезгливо стряхнул и стёр пальцами липкие остатки фрукта.

Обложки не было, но поскольку книга была сделана на совесть, жёлтые страницы ещё крепко удерживал корешок, впрочем, на нём никаких надписей не нашлось, он был просто грязно-бежевого цвета. Буквы оказались слегка размытыми, отпечатаны нечётко, а первая страница обозначалась номером пятьдесят семь, что только утвердило меня в правильности решения Егора. Я невольно представил, что она месяцы, а может, и годы валялась в чьем-нибудь сортире, служа запасным вариантом, на случай, если кончится туалетная бумага. И, похоже, этим вариантом активно пользовались. Но что-то привлекло мой взгляд, когда книга ещё лежала в пакете. И теперь, уже вблизи, я с удивлением глазел на страницу.

Текст был набран крайне неэкономично, узкой колонкой, оставляя по краям листа огромные пустые поля. Казалось, поля эти зажали текст в рамках и пытаются его раздавить. Ещё больше я удивился, когда, пролистав книгу, заметил, что на некоторых страницах текст становился ещё уже, едва вмещая одно короткое слово в строке, а затем снова возвращался к заданной на пятьдесят седьмой странице ширине.

Вспомнилась история, которую любила рассказывать мама. Как однажды, будучи ещё совсем малышом, я разрисовал одну из папиных книг. Точнее начиркал цветными карандашами прямо на белых полях нескольких страниц. Она вспоминала это с улыбкой, посмеиваясь, но, по её словам, отец тогда совсем не обрадовался. Самое забавное, говорила она, что я изрисовал именно поля, не тронув текст, будто боялся зацепить его. После шутил и отец, рассказывая, что чтение той довольно унылой книги стало куда веселее, когда он увидел цветастые линии на полях. Правда, после того случая рисовал я только под присмотром, а книги убирались подальше.

Устав сидеть на корточках, я придвинул стул и уселся на него. Снова вернулся к начальной странице и прочёл:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

…Ольга не пришла. Опустошенная, измотанная, она не верила, что я жду её там. Предпринять что-то я не мог, оставаясь пленником того места, о котором уже говорил выше. Но та печаль, что я углядел в её глазах в последний приход ко мне… В то финальное свидание, единственное, с которым у меня была связана рухнувшая теперь надежда, уже не оставляла места для сомнений.

Она смирилась и старалась теперь забыть меня и тот образ, что я тщетно пытался подарить ей. И что оставалось мне?

Только сдаться… Плыть по течению в ожидании, когда рухнет и оболочка, по какой-то причине сохраняющая меня на этом свете. Осколки бывшего меня, тень сомнений, переживаний, забытых чувств… Моё вечное падение в бездну, которой нет конца.

Всё, что осталось. Всё, к чему я пришёл.

Весь смысл, который у меня теперь есть, сузился до размеров швейной иглы.

И ужас, так и не покинувший меня, бил в мозг этой иглой, пристрачивая меня к оболочке нового, чуждого мироздания.

Я так долго ждал, что неугомонная швея уколет палец или нить её наконец закончится. Но надежды умерли.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я положил книгу на стол и глянул на пакет с мусором. Теперь, прочитав этот вязкий и непонятный абзац, я все ещё не видел причин оставлять книгу у себя. Видимо, Егор был прав. Такое чтение явно не по мне. Тем более пытаться вникнуть в смысл, начиная с пятьдесят седьмой страницы, было дело гиблым.

Перевернув книгу, я убедился, что и в конце страниц не хватает. На триста двадцатой предложение обрывалось на полуслове. Однако я не торопился выбросить томик. Я всё не отводил глаз от широких полей. Никак не мог взять в толк, что именно меня так притягивает в них.

Они не давали ощущения воздуха, как, наверное, предполагалось. Напоминали, скорее, оболочку, которая сжимала текст, не пуская буквы за грань, за неё вырвалась лишь нумерация страниц. Я ощущал едва уловимую инверсию, будто это не светлые поля листа и тёмные буквы на нём, а наоборот. Я мог с лёгкостью представить, что поля чёрные, а текст белый, и так мне казалось даже проще понять причину, по которой было избрано такое странное типографское оформление. Но всё-таки нет, я не мог найти ответа. Не сейчас.

Потому, оставив книгу на столе, я встал, схватил пакет с мусором и покинул квартиру. Я слишком загнал себя с этими дурацкими мыслями, пора на свежий воздух.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вернувшись с улицы, я переоделся, сварил кофе, и снова схватился за книгу. Именно тогда я понял, что на протяжении всей недолгой прогулки только и думал о ней. И это понимание вызывало во мне противоречивые чувства. Абзац, прочитанный ранее, не заинтересовал, и до сих пор казалось, что тратить время на чтение истории, не имеющей ни начала, ни конца, лишено смысла, однако что-то заставило меня в тот день вернуться к ней, чтобы потратить на чтение добрых два часа, пока Егор не вернулся из института.

Что-то подобное, в общем-то, уже случалось со мной. Бывало, что я снова и снова возвращался к книгам, которые сначала ничем не цепляли, пока я не преодолевал некий рубеж и все-таки не втягивался в историю. То ли это и правда было характерно некоторым вещам, то ли оказывалось странной шуткой мозга, который в определенный момент сдавался, будто говоря: «Чёрт с тобой, читай эту нудятину!». Но, как ни странно, именно такие книги в итоге запоминались надолго и оставляли внутри самый глубокий след, который я осознавал не сразу. В то время как захватывающее, лёгкое чтиво, несмотря на доставленное удовольствие, забывалось уже через неделю. Однако во всех прошлых случаях я знал, что у книги есть финал, а здесь меня неизбежно ждало разочарование, как однажды это случилось с «Замком» Кафки. Но как сказал один литературовед: «Незаконченный роман — это своего рода отдельный жанр». Так что я решил, что, может, это и есть тот самый случай. Как я уже говорил, от чтения меня оторвал Егор, позвонив в дверь. Не раздайся этот звонок, я, быть может, так и просидел бы до самого вечера, читая почти через силу и, ожидая, когда же наступит тот самый рубеж. Я сильно сомневался, что моё непонимание текста кроется в отсутствии начала книги. Скорее, сама манера, в которой она была написана, лишала читателя возможности с первого захода осмыслить всё то, что хотел сказать автор. К тому же, вечно скачущая ширина колонок этому только способствовала.

До прихода Егора я читал этот фрагмент.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

…Я вспоминал дни, когда мы с Ольгой только начали жить вместе. Самое счастливое время моей жизни, и, как я думаю, в её — тоже. Она готовила по рецепту какое-то замысловатое блюдо, а я всё пытался вклиниться в процесс, предлагая свою помощь.

Но поранил палец, нарезая лук, и едва не перевернул сковороду с раскалённым маслом.

Тогда Ольга заявила, что больше толку от меня будет, если я просто посижу на месте и посмотрю телевизор.

Глупенькая. Она не понимала, что причина моей неуклюжести в том, что я без конца смотрел на неё.

Тогда, в лучах заходящего солнца, что падали через открытую балконную дверь.

Купающаяся

в освежающем потоке легкого ветерка.

Не бегающая, порхающая по кухне. Боже, она была прекрасна.

Теперь всё это кажется, далёким сном. Полузабытой грезой.

Она была моим миром, пока они не нашли меня.

Пока не лишили мечты, нашего дома… Утащили в это тёмное место. В безликий мир. Заточив меня в тюрьму. А ведь тогда она была Моей единственной

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я как раз смотрел на эту огромную «О», единственную букву, сумевшую потеснить тяжёлые, непробиваемые поля страницы. Наверное, в этот момент и наступил тот рубеж, когда мне уже не терпелось продолжить чтение, но раздался звонок.

Я встал и направился в прихожую, чтобы открыть дверь.

— Привет, — устало сказал Егор, входя в квартиру.

Я кивнул в ответ, занятый разглядыванием его штанов и куртки, покрытых мириадами мелких грязных точек.

— Что это с тобой?

— Какой-то мудила на джипе обрызгал, пока я на светофоре стоял. Причём у самого универа. Так что в метро я ехал как свинья.

— Обидно, — сказал я.

— Обидно, — повторил Егор. — Сам-то чем занят?

— Читаю, — ответил я. — Кстати, спросить хотел…

— Да погоди ты, я сначала в душ, потом побазарим.

Егор направился в комнату, а я вернулся в кухню. Глянул на раскрытую книгу, где чёрным кольцом выделялась огромная «О», но недавнее жгучее желание продолжить чтение как отрезало. Загнув уголок страницы, я захлопнул книгу. Затем поставил греться воду в чайнике, включил плиту и вытащил из морозилки пакет с пельменями.

Из ванной послышался шум воды. Дождавшись, пока согреется чайник, я всё ещё продолжал размышлять над странной книгой. Что самое удивительное, волновала меня сейчас не история как таковая, а, скорее, сам факт существования её на бумаге. По желтоватым страницам, мелкому и нечёткому кеглю, даже запаху, она напоминала мне издания советских времен, те самые, каких было полно в библиотеке отца, и где на задней обложке всегда мелкими буквами печаталась цена. Таких изданий и сейчас хватало: он пылились на старых антресолях и в забитых хламом тумбочках, их выкидывали в подъезды, их за копейки продавали выпивохи рядом с супермаркетом неподалеку от нашего дома. Только странное оформление, огромная буква «О» и путаное повествование не давали увязать эту книгу с остальными изданиями тех времен. Удивляло, что нечто подобное вообще могли напечатать в таком виде. Возможно, это был какой-то низкокачественный самиздат, что вполне объясняло ту легкость, с которой автор размещал текст на странице и без особых на то причин делал буквы чуть ли не во всю страницу. О, О, О… Ольга?

Чайник закипел. Перелив воду в кастрюлю, я поставил пельмени вариться, а сам направился в комнату, откуда притащил на кухню ноутбук и стал рыскать в интернете в поисках автора книги, а если повезёт, то и самой книги в полном виде. Однако это ни к чему не привело. Я нашёл несколько романов, в которых использовались различные типографские хулиганства, но это всё было не то. Я пытался вбивать несколько цитат в строку поиска, но и это ничего не дало, что лишь утверждало в мысли, что это явный самиздат, и, вполне возможно, в единственном экземпляре.

Когда Егор помылся, и в домашних трико и плюшевых тапках-зайцах прошоркал на кухню, я показал ему книгу и улыбнулся.

— На кой черт ты её из мусорки вытащил? — спросил он. — Она порвана, толку никакого.

— Откуда она у тебя? — спросил я.

Егор взял тарелку и стал выкладывать пельмени.

— Когда папа умер, я в его вещах разбирался, захватил некоторые книги, а эта, видать, как-то в общей куче оказалось. Ну, я как дурак, возил её туда-сюда со всеми этими переездами, даже не замечая. Вчера вот наткнулся на неё, да выбросил. Нахер этот лишний груз… Ты чего не ешь?

— Сейчас буду, — ответил я. — Слушай, а кто автор, не знаешь?

Егор пожал плечами. Перенёс тарелку с пельменями на стол, уселся, захватил один пельмень вилкой и стал на него дуть.

— Она так и была порванной, — сказал он. — Сдалась она тебе…

— Да вот интересно оформлена. Никогда такого не видел.

— Хер знает, я не рассматривал, — ответил Егор и, положив пельмень в рот, принялся с аппетитом жевать.

А вот мне есть перехотелось. Понятно теперь, что от соседа ответа не получить, да и, собственно, чего я и правда к этой книге привязался? Ну, ударился автор в эксперименты, это ещё ничего не говорит о качестве текста. Взгляд привлекает, а на деле, может, и совсем пустышка, да ещё бесконечные рефлексии по какой-то Ольге. Вот только что имел в виду автор, написав, что его героя утащили в тёмное место? Кто утащил, и о какой-такой оболочке он писал, что сохраняет его на этом свете? Быть может, это какой-то странный фантастический роман, а, может, и просто унылая графомания? По крайней мере, добравшись до сто тридцатой страницы я увидел только переливания из пустого в порожнее и топтание на одном месте.

Я всё никак не мог окончательно определиться со своим отношением к странному тексту. Более того, думая об этом под чавканье и сопение Егора, я вдруг ощутил, что прочитанная этим утром часть мне уже знакома. Узнавалось даже не то, что написано, а, скорее, стиль изложения. Это чувство пришло внезапно и почти сразу улетучилось, отогнанное разумом. Точно так бывает с дежа вю.

— Ты чего задумался? — спросил Егор.

— Да так, вспомнил кое-что.

Меня вдруг замутило. К горлу подступил комок, а запах пельменей из аппетитного показался мерзким… тошнотворным. Я поднялся и вышел из кухни. В коридоре остановился, опёрся рукой о стену и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Тошнота не проходила, хуже того: в голове застыл комок необъяснимого страха. На секунду я будто увидел себя со стороны. Вот он я, стою, согнувшись, а за спиной обои на стенах чернеют, стена начинает двигаться подобно желе, вздрагивает, переливается волнами, тянется ко мне чёрными руками, чтобы схватить… Втянуть в себя…

Я резко обернулся. Но стена оставалась прежней. Оранжевые обои, мелкие линии рельефного рисунка, будто полосы, оставленные на песке ползущими змеями. Сотнями ползущих змей. А, быть может, поверхность дерева, изъеденная короедами. Этот образ вызвал новый приступ необъяснимого страха. Но затем всё прошло — и страх, и тошнота. Осталась слабая тревога и чувство бесконечной пустоты, где-то там, под желудком. Пустоты, какая бывает после тяжёлой потери. Такой же, какую я ощущал после смерти мамы.

Я направился в комнату. Нужно просто поспать.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Проснулся я поздно вечером. За окном уже стемнело, свет в комнате был выключен, но стены, пол и потолок озаряло мерцание телевизора. Егор играл на приставке, нацепив подключенные к геймпаду наушники, и что-то тихо бормотал под нос. Явно недоброе, поскольку за ту пару минут, прошедших с моего пробуждения, экран телевизора уже дважды украшала крупная надпись: «Вы умерли».

— Тварь такая! — выругался Егор, стянул наушники и выключил игру.

— Который час? — зевая, спросил я.

— Начало седьмого. Я через часик свалю, со мной пойдёшь?

— Куда?

— В бар, договорились с парнями встретиться. Ты их помнишь, они с моего универа. На прошлый новый год вместе тусили.

Я на секунду задумался. Выпить не хотелось, но перспектива выбраться из дома и развеяться все-таки манила. Однако я вспомнил тот самый новый год, заполненный унылыми беседами, что вели его друзья, пока я всё больше молчал и пялился в телевизор, где показывали ещё более унылый «Голубой огонек».

— Не, я пас, — ответил я.

— А чего так?

— Лень мне.

— Ну, как знаешь…

Егор покинул комнату, на выходе щёлкнув выключателем. Яркий свет резанул по глазам. Я зажмурился и застонал, а Егор в коридоре залился хохотом.

Из комнаты я направился прямиком в душ, где долго пытался отойти ото сна, а когда вышел и переоделся, Егор уже обувался в прихожей.

— До скорого, — сказал я. — Я, конечно, вряд ли спать рано лягу, но ты захвати ключи.

— Конечно, счастливо!

Дверь закрылась, ключи в замке провернулись дважды, и я снова остался один в квартире. Точнее не совсем один, со мной была странная книга, к чтению которой я тут же приступил, мгновенно забыв о том, что минуту назад думал только о еде.

Открыв следующую страницу после огромной буквы «О», я прочёл:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

…болочкой.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Всего одно слово, даже не слово, а продолжение той самой буквы. Оболочка? Перевернув страницу, я ожидал снова наткнуться на очередной сюрприз, но меня встретила всё та же узкая колонка текста. С уже слегка угасшим интересом я принялся читать и, пока продвигался, ощущал себя всё хуже и хуже. Нет, тошноты, как после возвращения Егора, не было, но ужас вернулся. Я физически ощущал застывший в голове комок страха. Как по спине бегут мураши, и — клянусь — я бы даже обернулся, чтобы убедиться, что всё ещё один в квартире, вот только сам же автор меня от этого и предостерегал.

Это было отупляющее, кошмарное чувство: мне было страшно читать, не видя того, что происходит вокруг, и вместе с тем я боялся прекратить, боялся поднять голову. В любом случае, отчётливая уверенность, что меня ожидает нечто ужасное, при любом исходе — не проходила.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В эту тайну я проник, сам не желая того,

А теперь мне уже не спрятаться.

Они всегда знают, где меня искать.

Я пытался бежать, но от себя не убежишь.

Они всегда рядом, возможно, прямо сейчас за моей спиной, пока я пишу, а, может, и за вашей, пока вы читаете эти строчки. Если их вообще кто-то читает.

Я не вижу их, только воображаю, но порой кажется, что они именно такие, какими мне видятся.

Я замечал движения на периферии зрения, но разве могу быть уверенным, что это правда? Они дали мне проклятую пластиковую ручку «Бик» и этот бесконечный рулон тонкой бумаги, которая рвётся, стоит чуть сильнее надавить на неё стержнем.

И что я должен тут писать?

Когда слова мои кончатся. Когда я устану изливать душу, покончу с воспоминаниями, примусь ли заполнять все однообразными прочерками? А могу ли я иначе? Бесконечно медитировать над бумагой, растворяться в её белизне, будто утопая в глубоком снегу, что, в конце концов, затянет меня, набьётся в рот, уши, нос. Заморозит каждую клеточку тела.

Мне не уйти отсюда. Осталась только тёмная

оболочка и эти слова, бесконечные слова.

Буквы и штрихи. Я пишу печатными, иногда письменными. Сколько нас тут?

Запертых в такие же оболочки. И однажды они придут за кем-то ещё…

Тут так холодно, и я вспоминаю те летние дни,

но воспоминаниям мешает бесконечный шум.

Шум глушит твой сигнал и приводит

к неполадкам в цепи.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

И вот тут я остановился. И не только потому, что последняя фраза была подчеркнута, я узнал её. Это были чужие слова, их я точно где-то встречал. Я резко встал, и кровь ударила в голову, заставив пошатнуться. Я ухватился за стол, кружка с недопитым чаем упала на бок и горячий напиток медленно, будто в вязком сне, потёк из неё по белой поверхности стола, густым киселем повис на краю и плюхнулся на пол. Будто и не чай, а желе. Глянув на настенные часы, я увидел, что уже девять часов вечера. Но это было невозможно, я провел за столом не больше двадцати минут. Где-то с краю зрения, на самой периферии мелькнула тень. Я вздрогнул, и чёрные точки поплыли перед глазами, напоминая о множестве одинаковых грязных пятен на куртке Егора. Нелепые странные связи роились в мозгу, детали собирались в конструкт неясной формы, чтобы тут же рассыпаться, измениться и запутать меня ещё больше.

Я поспешил в комнату, стал рыться на полке с книгами в поисках той самой, где я мог встретить увиденную цитату, но я не помнил, что это за книга, думал, что подскажет интуиция, и наугад выхватил какой-то томик в твёрдой обложке, я даже не глянул на неё. Раскрыл и непонимающе уставился на страницу..

…было написано там крупными буквами. Нет, нет, нет. Не было у меня такой книги, никогда не было.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

И тут

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я закричал, бросил книгу на пол, и она захлопнулась. Я отбежал назад, глядя на потрёпанную обложку. Я не мог разобрать слов, книга стала единственным предметом в комнате, оставшимся вне фокуса. Я ждал, что её страницы сейчас пропитаются кровью от раздавленного глаза, но ничего не происходило. Да и обложка вдруг стала разборчивой, словно на неё навели резкость, и читалась вполне хорошо. Поэма «Москва — Петушки». Книгу мне подарила на день рождения сестра, а у меня всё не доходили руки взяться за неё. Но Глаз? Шутка сестры? Да что за вздор?

Боже, я схожу с ума…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я не знаю, что надоумило меня взяться писать на полях книги. Чего я добивался? Это происходило само собой. Я просто взял ручку, вернулся на кухню и стал заполнять поля, начиная с пятьдесят седьмой страницы, хаотично, криво, совершенно не заботясь — сможет ли это кто-то прочесть. Только перед этим я выкинул проклятую книгу с глазом. Больше не заглянул внутрь, а чтобы не отсвечивала, отправил её прямо в окно, где она теперь лежала во влажной от дождя траве. Забавно: вот и первая книга, которую я выбросил. А ведь сестра так хвалила её, но, похоже, к прекрасному мне уже не притронуться.

Мелькали тени? Бывало, я что-то замечал краем глаза, но не могу быть уверен до конца. Я просто писал. Писал начало безумной книги, всё то, что происходило с героем и с Ольгой. Я просто выдумывал на ходу, не имея понятия о том, что же там было на самом деле. Как там говорят? Читатель — обязательный участник. Важно не только написанное автором, но и то, как читатель воспринимает текст. Я всего лишь пошёл дальше. Решил дописать книгу. Придумаю начало, а там и до финала доберусь. Я не мог этого не делать.

Вот так меня и застал Егор, вернувшись утром домой. Точнее не застал. Почему-то, войдя в квартиру, когда уже давно наступил рассвет, а может и пришло время обеда — сказать наверняка трудно — он меня не увидел. Посмотрев прямо в моё лицо, когда я поднял голову, отвлечённый от бесполезного занятия, Егор не поздоровался. Снял обувь, куртку и направился в комнату. Только когда я окликнул его, он заглянул в кухню и удивленно посмотрел на меня.

— О, а я думал, тебя дома нет.

— Ты же прямо на меня смотрел, — ответил я.

Егор нахмурил брови и цокнул языком.

— Видать, я вчера перебрал. Пойду прилягу.

И он молча ушёл, оставив после себя запах перегара.

А я вдруг почувствовал, что проваливаюсь в бездну. Я не помнил ни единого слова из написанного за ночь. Кинув ручку на стол, я встал и, пошатываясь, побрёл к чайнику. Он оказался пуст. Фильтровать воду я поленился, и набрал воды прямо из крана. Вернув чайник на место, щёлкнул кнопкой и опустил тяжёлую голову, направив тупой взгляд в пол. Спать мне не хотелось, но я чувствовал дикую усталость, понимая в то же время, что должен продолжать писать.

Однако сделать это сейчас мне было не суждено. Чем дольше я смотрел на ламинат, тем темнее он становился, пока, в конце концов, не стал угольно-чёрным и… живым. Чёртов пол шевелился. Тёк подобно воде, замирал, вздымался и опадал. Но когда я попытался отойти от чёрного пятна, ощутил, как чьи-то ледяные руки обхватили лодыжки и не отпускают. Резко дернувшись, я попытался высвободиться из хватки, но лишь грохнулся на пол и вскрикнул, ударившись локтем, который тут же прострелило, будто электрическим током. Егор не прибежал на помощь, наверное, он уже крепко спал.

Я перевернулся на спину и понял, что никто меня не держит. Я лежу на полу, на самом обычном ламинате, чуть холодном. Ощущаю, как дует по полу и, повернув голову, вижу, что за окном уже закат. И лучи заходящего солнца наполняют кухню, а в них купается она. Её талию обхватывают тесёмки зелёного фартука. Ольга порхает бабочкой, держа в руках деревянную лопатку. Она такая красивая и такая хрупкая, что хочется взять её и запереть под стеклянным куполом, чтобы никакое зло на свете не тронуло этой красоты. Её волосы блестят в свете лучей, переливаясь фантастическим цветами, а в широко открытых, таких добрых и искренних глазах горят искорки, она хохочет, заливается смехом, но вдруг падает и руки её охватывает огонь. Она кричит, пока языки беспощадного пламени лижут ладони, затем предплечья, перекидываются на лицо. И я вскакиваю, бегу к ней, но она пропадает. Развеялась дымка миража. И вместо Ольги теперь плачу я, стоя на коленях там, где только что была она. Хмурый дневной свет, в котором летает пыль и хлопья пепла, укутывает меня в объятьях. Что-то тащит меня вниз. В темноту.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я не знал, сколько прошло времени, но Егор меня больше не видел. Он бродил по кухне, пил чай, портил воздух, жрал вонючие пельмени и всячески избегал садиться на мой стул, будто ощущал, что я хоть и незримо, но еще там. Я даже не пытался докричаться до него. Наверное, он думал, что я просто ушёл. И плевать, что мои кроссовки в прихожей, а куртка висит на крючке. Он же не знаменитый сыщик с Бейкер-стрит, такие мелочи его мало волнуют.

Я продолжал писать. Поля в книге давно покрыты мелкими буковками, я истратил все свои тетради и блокноты, которые отыскал. В ход пошли даже чеки из магазина, любая бумага, где я мог оставить хотя бы букву, каждый свободный миллиметр. Вот тут у меня спичечный коробок и на нем я уместил целое предложение. Вот тут чайный пакетик и на нем буква «О», а на другом «Б». Я не тронул только стены и свои книги, и даже не из уважения к ним, мне просто было страшно открывать их. В итоге я вспомнил о туалетной бумаге. Под раковиной нашёл упаковку на четыре рулона и теперь писал на них. Их хватит надолго, только бумага тонкая и всё время норовит порваться.

Лишь бы хватило чернил в ручке. Иногда я замирал, вертел её в руках, разглядывая логотип «Бик», грыз колпачок и снова принимался писать. А Егор всего этого не видел. Ему было плевать на бардак, который я развел, тот оставался вне поля его зрения. Он куда-то уходил, вернулся с новой пачкой сигарет, и кинул на стол промокшую от дождя книгу «Москва — Петушки». Наверное, для меня. Хороший он все-таки человек.

Я уже написал начало книги, всю историю, вплоть до пятьдесят седьмой страницы и теперь пишу продолжение, но я понимаю, что финала не будет. У этой истории нет конца.

Я слышу, как они сопят в спину, как мелькают их тени на периферии. И с каждым часом мир вокруг всё темнее и темнее.

Иногда чьи-то холодные руки — не руки даже, а лапы — касаются плеч, сжимают их и будто тащат меня в пучину, на самую глубину, хотя я всё ещё остаюсь сидеть за столом и писать, и писать, и писать. Вот только вокруг почти одна чернота. Но почему-то белая бумага передо мной всегда белая. Иногда я теряю мысль и просто заполняю бумагу метр за метром точками и тире, вот так:

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Или так:

тире тире тире, тире точка точка точка, тире тире тире, точка тире точка точка, тире тире тире, тире тире тире точка, тире точка тире точка, точка тире

Иногда вывожу огромные буквы на всю ширину бумаги, и делаю прочие глупости. Но, в основном, я заполняю её воспоминаниями. Я больше ничего не выдумываю, просто вспоминаю. А чтобы вспомнить, закрываюсь от мира, как когда-то закрылся от Ольги. Как же глупо это было, почему я испугался тогда? Почему не смог вынести любви, которую она дарила? Я, как идиот, искал выход… и нашел его.

Она смирилась и больше не приходила, я отгородился стеной. А когда она потеряла надежду — умерла. Умерла по моей вине. Ведь кто мы, в конце концов, без надежды? Пустые склянки? Если нет ничего внутри, то оно появляется снаружи. Я сам становлюсь смыслом, наполнением чей-то чужой, пугающей оболочки. Становлюсь для неё всем, кормлю её воспоминаниями, невысказанными словами, сдержанными слезами, затаенными обидами, сиюминутными капризами, потерянными целями, бессмысленными спорами, поиском истины, тошнотворными пельменями, отходами жизнедеятельности, соплями, криками, беседами с соседом, который меня не слышит, и которого я уже не вижу за тёмной стеной. Бесконечными записями в попытках понять, как допустил всё это. Вот этим дневником на другом рулоне туалетной бумаги.

Я комментирую собственные записи, путая их. Жую и глотаю бумагу, лишь бы оставить что-то себе, сохранить хоть частичку. И они злятся. Они тянут меня всё ниже. Смотрят мне прямо в затылок, и от холода их взгляда волосы встают на затылке.

Где Ольга?

Почему она не приходит?

Когда я смогу выйти отсюда?

Их липкие лапы сжимают плечи. Я боюсь повернуть голову, боюсь увидеть мерзкую лапу с длинными когтями, кожу в чешуйках как у змеи. Змеи, оставившей длинные борозды на обоях в квартире. В какой квартире? Ольга, наверное, ждёт меня там. Может, эти твари совсем не такие, но я их такими представляю и пишу об этом. Наверное, для них это смешно. А, впрочем, так ли важно, что я пишу? Всё еда.

Иногда я чувствую на плечах другие руки, на моем затылке — другой взгляд. Он согревает меня, а руки нежные, такие знакомые. Но потом они становятся горячее, пока кожу на плечах не начинает жечь, и вот тогда она уходит, и возвращаются они.

Я вспоминаю Ольгу.

Она умерла?

Как это случилось?

Это я виноват или эти твари, что прячутся во тьме?

Ты была моей оболочкой.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мне снятся сны, где мы снова и снова на кухне в нашей съемной квартире. Я случайно режу палец и кровь, густая, будто и не кровь вовсе, а желе, тягуче капает на пол. А Ольга смеётся и сгорает, снова и снова сгорает. Ведь пожарные не успели вовремя, а меня не было рядом.

Где я был?

Затем всё пропадает. Tabula rasa. Чистый лист. Незамутнённое сознание. И я слышу их голоса. Да и не голоса, это вовсе — чистая энергия. Порой кажется, что я, как чертов радиоприёмник, передаю чьи-то послания на бумаге, которая никогда не кончится, так же, как и чернила в ручке «Бик».

Но я думаю, что однажды это прекратиться — оболочка треснет. Нужно лишь одно: больше слов, ещё больше знаков и букв. Мне не нужно это читать и перечитывать. А значит — больше путанных, глупых, осмысленных или нет фраз, чтобы они объелись, чтобы их внутренности набились мною, и они лопнули, разлетелись на куски, забрызгав ошмётками стены моей камеры. И когда оболочка рухнет, я выйду на свет.

Когда-нибудь.

Когда я всё отдам и всё забуду.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Хотелось написать что-нибудь о бессознательной секте. Наведённой, незаметно вползающей в жизнь».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я не заметил, когда всё началось. Шёл первый месяц лета, в городе воцарилось тепло, и небо стало чуточку светлее. Я одержимо мечтал об отпуске, которого не видел уже третий год, и всё свободное время висел в телефоне, проглядывая различные предложения туроператоров. Приценивался. Разочаровывался. Вновь искал.

И крутился в ежедневной суете, как лемминг в центрифуге. Работа и мечты о путешествии, дорога домой с прикованным к экранчику смартфона взглядом, поздний отход ко сну, ранний подъем и новый цикл. Жизнь шла своим чередом по протоптанной колее, никак не соприкасающейся с окружающим миром.

Поэтому когда в лифте мне сказали:

— Дашенька моя тоже убегла, — я вздрогнул от неожиданности и бесцеремонности чужого вмешательства в мой отработанный ритм. А также удивленный тем, что в лифте есть кто-то ещё, кроме меня.

Со мною поднималась крошечная старенькая Савельева с третьего этажа, когда-то давно я даже дружил с её внучкой. В школе ещё. В памяти осталась только фамилия.

— Найдется, не волнуйтесь, — выдавил я из себя растерянно.

— Нет, Юрочка. Третий день её нет. Всегда на второй возвращалась, лапушка моя. Никогда так долго не гуляла. Скорее всего там же она, где и остальные.

В тот момент я не понял её слов. Для меня это всё было банально и скучно. Старушка переживала за свою кошку, как и положено женщине, чьи дети давно улетели из гнезда и звонят лишь по праздникам, а муж, прожившей с нею почти полвека — ушёл на встречу с всевышним после инсульта.

— Ничего, вернется, — сказал я. — Это же кошка. Они всегда возвращаются.

Она покачала крошечной головой в смешной шапочке, посмотрела мне в глаза:

— На сердце неспокойно что-то, Юрочка. Дурное грядёт, — устало и ужасающе серьёзно произнесла она, вновь перепутав мое имя. Двери лифта открылись, Савельева вышла на площадку, и мы пожелали друг другу доброго вечера.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Только на следующий день, во вторник, я понял о каких «остальных» говорила старушка с третьего этажа. Доска объявлений у парадной пестрела сообщениями о пропаже домашних любимцев. Собачки, кошки, попугаи. На самой двери на уровне ручки скотчем кто-то прилепил записку с сердечками и фотографией пушистого персидского кота. Детской рукой на ней было старательно выведено: «Помогите найти Барина!».

В среду объявления покрывали дверь целиком. Здесь искали даже крысу Пирата и шиншиллу Шушу. Будто чья-то злая воля высосала из окрестных дворов всех любимцев разом, не глядя на породы и виды. А в четверг за ярмарку несчастья принялся наш дворник, коротышка откуда-то из Средней Азии. Я возвращался домой, когда увидел, как тот обдирает с дверей пугающие призывы о помощи.

— Черт знает что происходит, а? — сказал я, остановившись.

Он вздрогнул, испуганно посмотрел на меня, затем быстро отвернулся и, втянув шею в плечи, принялся с ожесточением скоблить металл, отколупывая намертво прилипшую бумагу.

— Нелюбители домашних животных какие-то у нас объявились, похоже, хе. Есть любители, а есть, хе-хе, нелюбители.

У меня было настроение поболтать. Однако дворник что-то забормотал на своем тарабарском, и веселья не разделил. Наоборот, его затрясло ещё сильнее. Решив, что он просто не понимает меня — я приложил ключ к домофону и посмотрел на азиата в профиль. Коротышка был бледен, по лицу текли крупные капли пота, в глазах стоял такой ужас, что мне захотелось броситься наутек. То, что жило в зрачках дворника, страдало безумием.

— Дарахт… Дарахт…Ба гурба! Ороиш дарахт, — лихорадочно повторяли потрескавшиеся чёрные губы. Меня он не видел. — Ба начот. Дарахт.

Я ушёл. Захлопнул за собой дверь в парадную и почти минуту стоял, слушая захлебывающий голос, беспрестанно повторяющий «Дарахт» и ритмичные скребки по металлу.

Шшш. Шшш. Шшш.

Будто у дворника выросли кошачьи когти, и он стачивал их о железо. Мои пальцы заныли, и я потер кончики, разминая, прогоняя ощущение забившейся под ногти краски. Потом поспешил домой, на шестой этаж, с испорченным отчего-то настроением и неприятным чувством тревоги.

Чертов скрежет преследовал меня весь оставшийся вечер. Я проходил по коридору мимо входной двери и не мог отделаться от мысли, что дворник до сих пор стоит там внизу и скребет, скребет, скребет. Куски засохшей бурой краски забиваются под ногти, пальцы кровоточат, оставляют полосы на железе, колкие шипы вонзаются всё глубже, глубже, а он бормочет свое «Дарахт» и не останавливается.

Я даже вышел на лестничную площадку, как будто вынести мусор, но на самом деле — прислушаться. Лязгнула крышка мусоропровода, стеклянные банки из-под томатов застучали по грязному ходу, удаляясь, раскалываясь, исчезая в горе помоев там, внизу. Я же слушал молчание парадной. Было тихо. Очень тихо. Непривычно для подъезда шестиэтажного дома. Скрежет раздавался только у меня в голове.

А еще в соседней квартире очень жалобно мяукала кошка.

Я постоял у окна, глядя на темнеющий двор и черные коробки гаражей, а затем вернулся домой, планируя быстро поесть, свалиться в кровать и посмотреть какую-нибудь драму. Я люблю драмы. Когда их смотришь один, в особо прочувственные моменты можно и слезу пустить, на душе сразу легче становится, светлее. И никакого удара по репутации — для всех ты по-прежнему суровый мужчина.

А после фильма (или под его звуки) было не менее ценным повернуться носом к стенке, обнять подушку (об этом тоже не хотелось бы никому говорить) и уснуть. Мой обычный вечер.

Но не сегодня. Кино показалось пресным, несмотря на Де Ниро и Брэдли Купера. Сон не шел. Зудели пальцы. Под ногтями будто что-то застряло.

Город уже спал, под окнами почти затихли автомобили, оставив пустые дороги с мигающими жёлтым светофорами для ночных гонщиков, а я лежал на спине, под одеялом, и смотрел в потолок. Мне казалось, что внизу опять заскребли по железу заскорузлые ногти. Я приподнялся на локте, вслушиваясь и кляня себя за богатое воображение.

Ночь изменилась. Я вдруг отчетливо услышал в ней голос. Он шел не с улицы, не из соседского телевизора. Невнятный, с мужской хрипотцой и женской мелодичностью. Но сколько я ни вслушивался — не мог разобрать ни слова. Пульсирующая, неразборчивая речь пропитала ночь, стала темнотой. Проникла и в меня тоже.

И я восторженно замер, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и мне откроется истина, которую доносил до меня неведомый. Ещё самая капелька, и мне станут известны ответы на все вопросы. Вообще на всё. Слова вот-вот должны были обрести смысл, и изменить мою жизнь. Дыхание замерло в груди, сердце сладко заныло. Боже, как я ждал этого осознания. Как тянулся к нему!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Пьяный крик с улицы выдернул меня из объятий темноты, и я в гневе бросился к окну и, только распахнув его, очнулся. Сильно тряслись руки. Я стоял мокрый от пота, задыхающийся. От частых ударов в груди кружилась голова. Ноги подкосились, я сел на пол, держась рукой за грудь. Сердце заныло, застучало. Голос исчез, и оставил после себя лишь липкое ощущение страха. Ужаса перед тем, что этот неведомый, обещающий волшебство, вернётся.

И мне это понравится.

Борясь с дурнотой, я побрёл на кухню, где влез в коробку с медикаментами. Порылся в ней немного и вытащил упаковку фенозепама. Остаток с последнего нервного срыва. Дурное средство. Но мне помогало. Всегда.

Я забросил крошечную таблетку в рот, запил её водой, вслушиваясь в темноту. На улице запел пьяный мужчина, и его заунывное, и при этом маршевое, «Звезда по имени солнца» казалось воплощением одиночества в ночной мгле.

Он ведь спас меня. Гулящий пьяница в сонном мегаполисе. С этими мыслями я забрался под одеяло, и когда пришла теплая волна феназепама — провалился в сон.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Утром на лестничной площадке мне повстречался сосед. Мы иногда здоровались за руку, но даже не знали имён друг друга. Выглядел он неважно: под глазами в мешки собрались плохие мысли, лоб хмурился.

— Привет…

— Доброе, — максимально бодро ответил ему я.

Лифт дополз до нашего этажа, хрустнул, остановившись. Двери распахнулись, и я прошёл внутрь.

Сосед остался на площадке. Он смотрел прямо перед собой и шевелил губами.

— Едешь? — спросил я. Он вырвался из плена дум, торопливо шагнул в лифт.

— Ночью кот окно разбил, представь? — вдруг сказал он. — На кухне. Там у меня не стеклопакеты стоят. Высадил форточку! Вот как?!

— Ничего себе!

— Жена говорит — весь день норовил слинять. Я когда с работы пришёл — она его даже в комнате заперла, чтобы между ног не прорвался. Вечером чуть не рехнулись от его канюченья. Я бы выпустил, но ты читал, да? Внизу? Вот, не стали выпускать. А ночью скотина выпрыгнул. Насмерть. Фигня это все, что они на четыре лапы падают. Фигня. Я вышел… И… Там увидел…

Он резко замолчал. Мы вышли на первом этаже. Спустились по лестнице. Он посмотрел на меня с сомнением, будто хотел чего-то спросить, но я опередил его:

— Доброго дня. Все будет хорошо!

И торопливо, делая вид, что безмерно опаздываю, поспешил на автобусную остановку. Я не хотел, чтобы он сказал лишнее. Не хотел ни минуты больше пребывать в его компании, чтобы не коснуться тёмной паутины, окутавшей соседа. Она была у него в волосах, она высовывалась из рукавов и вязкими дорожками оплетала ноги.

Сосед её не видел. Да и была ли эта липкая субстанция на самом деле — мне знать не хотелось.

Иногда, пока важные слова не сказаны, можно сделать вид, что ничего не было. Можно немножечко оттянуть неприятный момент.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В течение занятого заботами рабочего дня я то и дело возвращался в памяти к ночному страху. И каждый раз шумно вздыхал, прогоняя мысли. Коллеги притворялись, что не замечают этих резких, свистящих вздохов, но я-то видел, какие косые взгляды они бросали в мою сторону.

Начальник несколько раз поднимался из-за своего стола и вопросительно поднимал левую бровь, а я лишь виновато улыбался. Тревога грызла сердце. Предвестники старых, почти забытых панических атак бродили вокруг меня и сжимали грудь. Мне казалось, что на этот раз это не нервы. Что на этот раз мне ударит прямо в сердце. Что сейчас-то оно и содрогнется в последний раз. Под конец рабочего дня, страшась остаться в офисе в одиночку, я быстро собрался и поспешил на улицу, к людям, и бродил по летним проспектам допоздна. Когда же ноги сами вывели меня к моему двору, я торопливо пересек его, поднялся к себе и сразу же принял таблетку.

После чего около часа лежал на кровати, вслушиваясь — пробьется ли сквозь пелену седативных тот странный зов. Гул не вернулся. Да и дом молчал, лишь урчали под окнами двигатели пролетающих мимо моей жизни автомобилей. Я даже не заметил, как уснул.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

А ночью меня разбудил крик на лестничной площадке. Я открыл глаза. Во тьме мигали зелеными огоньками электронные часы. 03.43. Приснилось?

Словно в ответ мне вопль повторился, но сейчас он звучал как-то тише… Слабее. Я опустил ноги на тёплый ковер у кровати, нащупал тапочки и, стараясь не шуметь, прошел к двери, прислушался.

Подъезд молчал.

Может, все-таки, показалось?

Я вслушивался в тишину, не смея открыть дверь, и в какой-то момент мне послышалось жалобное всхлипывание. Кто-то там, снаружи, тихо-тихо плакал, из последних сил, а потом вдруг отчетливо проскулил:

— Не надо… Я никому не скажу…

Я узнал соседа, у которого ночью выпрыгнула кошка. Взялся за ручку двери, планируя выйти на площадку, но не решился. Сжался весь, вслушиваясь. Всхлипывания прекратились.

Показалось? Если бы крик мне не послышался, то наверняка кто-нибудь уже бы и выбрался проверить. Ведь не может весь подъезд стоять, как я, у двери и трястись от неуверенности?

Игра воображения?

Отстояв так несколько минут, в тишине, я вернулся назад и забрался под одеяло. Затем вновь поднялся и запер дверь в комнату. На всякий случай.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Наутро я не воспользовался лифтом. Что-то потащило меня по лестнице пешком, и, пробегая пролеты, я озирался, в страхе, что увижу причины ночного крика. Мне хотелось найти доказательства собственного безумия. Успокоиться и начать его лечить. Так много проще жить, когда все определено. Когда все знаешь.

На площадке между первым и вторым этажом пол ещё не высох от недавней уборки. Редкой, надо сказать, у нас в подъезде.

Мне стало дурно. Запах хлорки смешивался с каким-то сладковатым ароматом, от которого, тем не менее, кишки скручивались в тугой комок. Я когда-то был на бойне и… Там пахло так же.

Не помню, как оказался у выхода из парадной. Не помню, как вышел наружу. Свежесть утра чуть привела голову в порядок, и я услышал, что слева от меня кто-то возится. Обернулся. Дворник запирал дверь в мусоропровод, и, увидев меня, поспешно отвел взгляд. Вытер руки о штаны спецовки и заторопился к себе в гараж, выделенный под домовые нужды. Застучала металлом старая тележка, которую он с видимым усилием толкал перед собой. На ней подпрыгивал пластиковый бак, накрытый мокрой мешковиной.

Я чуть было не подскочил к нему, чтобы содрать грязное тряпье. Я был уверен, что найду в баке труп соседа.

Но ничего не сделал, лишь проводил дворника испуганным взглядом. Вызвать полицию? Что я им скажу? Арестуйте его, пожалуйста?! Он азиат, он странно себя ведет? Потому что мне так кажется? Потому что я принимаю седативные? Просто поверьте мне?

Я же сам себе не верил. Но сосед…

Дворник почувствовал мой взгляд и обернулся, испуганно втянул шею в плечи и налёг на тележку.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Соседа я больше не видел. Несколько раз звонил в дверь, один раз даже заполночь, но мне никто не открыл. Хотя я был уверен — там кто-то дышал. Кто-то смотрел в глазок на меня и дышал.

Я стал следить за дворником. Осторожно, памятуя о возможной судьбе соседа. По вечерам выходил на лестничную площадку, вроде бы просто покурить (хотя до этого даже не пробовал сигарет), но на самом деле наблюдал за двором. За моим притихшим и опустевшим двором, в котором по-прежнему появлялись ночные собачники. Как и раньше ползали в поисках парковки разнообразные автомобили и возвращались с работы люди. Но при этом все было уже иначе, уже не так.

Жители двора теперь всегда торопились. Иногда даже срывались на бег, чтобы побыстрее оказаться в парадной. Хозяева волокли рвущихся с поводков питомцев по газонам и спешили назад, под защиту стен. Никто ни на кого не смотрел. Никто не спрашивал друг друга — что происходит. Каждый был поглощен чем-то…

Несколько раз я сталкивался с соседями по парадной, и они будто не замечали меня. Торопливо открывали замки, звеня ключами, и скрывались в квартирах. Пару раз я прислушивался к тишине в их жилищах, но не мог различить ни звука.

Они словно прятались, и этажи больше не знали ни звука ссор, ни крика детей, ни какой-либо музыки. Это пугало меня. Я не прекращал пить феназепам, и даже добавил таблетку утром, но все равно не мог перестать думать об этих странностях. На работе вел себя как настоящий зомби, и дошел до того, что начальник решительно отправил меня в отпуск.

Я не сопротивлялся, хотя уже и не хотел никуда ехать. Потому что мне нужно было следить за дворником. Потому что на фоне удивительного страха, поглотившего людей, по двору смело перемещался только азиат! У него даже осанка выправилась.

И уже через несколько дней наблюдений я отметил для себя отдельную схему в его жизни, отличную от обычной.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Очень часто и подолгу он пропадал за гаражами. Там ещё с моего детства образовался мёртвый угол между старым бетонным забором (начинающимся от жилого дома и до гаражей), самими гаражами, школьным забором и школьной же хозяйственной постройкой из белого кирпича. В детстве, когда школу ещё не обнесли заборами, я похоронил там хомяка. А в подростковом возрасте мы постоянно бегали туда в туалет, и, по-моему, с тех пор иначе этот закуток я и не воспринимал.

Поначалу я было решил, что и дворник ходит туда по нужде, но иногда он находился там часами.

После недели наблюдений я решился, и, пока никого не было рядом, торопливо спустился, как был — в домашних тапочках, и заглянул в этот закуток. Под моими ногами что-то хлюпало, воздух пропитался удушливой кислятиной нечистот, но я упорно прошёл глубже, пока не увидел будку, высотой метра три, сколоченную из фанеры и досок. На двери висел большой замок. Я приблизился, чувствуя, как в воздухе проступает запах гниения. Когда до строения оставалось метров десять — смрад уже выворачивал мне желудок. Я остановился, закрыл нос рукавом и всмотрелся в странное строение, вокруг которого росла непомерно пышная для каменного города трава. Высокая, изумрудная, и чудовищно вонючая.

Она извивалась. Сначала я подумал, что это ветер, но после пригляделся, и понял, что зелёные стебли тянутся ко мне. Они чувствовали меня.

И, клянусь Господом-Богом, в зелени, облепившей будку, что-то шевелилось!

Я торопливо попятился, не отводя взгляда от извивающейся ярко-зелёной травы. Мерзкие изумрудные волосы скользили по фанере будки, будто оберегали её, гладили.

В себя я пришёл лишь на детской площадке, напротив злосчастного забора. Сел на скамейку и уставился на бетонное сооружение, за которым лизала будку жуткая трава.

Что-то скрипнуло совсем рядом, и я даже подпрыгнул от неожиданности. В нескольких шагах от меня на старых качелях сидела маленькая девочка, лет девяти. Из-под натянутой до бровей красной тканевой шапочки сверкали бирюзовые глаза.

— Привет! — сказал я. — Почему ты одна?

Мне безумно хотелось отвлечься беседой, пусть и с ребёнком. Тем более что здесь не было того липкого страха, преследовавшего меня эти дни.

— Мама сказала, что нельзя говорить с незнакомцами, — очень серьёзно ответила она и шмыгнула носом. — Кроме дворника.

— Да я живу во-он в той парадной!

Она посмотрела в указанную сторону и одинокое недоверие содрогнулось. Во взгляде появилась надежда.

— А почему вы в тапочках?

Я посмотрел на отсыревшие ноги в зелёных шлепанцах из Икеи. Содрогнулся.

— Так получилось…

— Вы странный…

— Да, наверное, — растерянно согласился я. — Наверное, странный. А почему ты одна тут?

— Никого не отпускают гулять. Говорят, эпидемия свинки. Что такое свинка?

— Это такая болезнь… — всё вокруг было как во сне. Как чёрно-белое кино, необычайно унылое на фоне той зелёной травы.

— Покачать тебя?

Она закивала, и я поднялся со скамьи. Взялся за холодное сидение. Качели жалобно заскрипели.

— Почему тебя мама отпускает, раз эпидемия?

Я смотрел на её затылок в красной шапочке с мордочкой зелёного дино-заврика. Яркое детство на фоне серого забора. Мои ноги пропитались чужой мочой, в ноздрях застрял смрад будки, таящейся по ту сторону, и я все ещё чувствовал живой интерес травы к себе.

— Я не знаю. Мама сказала, что я уже взрослая и могу гулять одна. А других мне слушать не надо. Что так я буду самодостаточной! Что за мною присмотрят. Дворник присмотрит.

Она второй раз сказала о нем. Второй раз!

— По-моему, это больше не моя мама, — тише сказала девочка. Качели скрипели, каркала одинокая ворона, а с проспекта по ту сторону моего дома пролетали автомобили.

— Почему?

— Она не улыбается. Они все не улыбаются. И все смотрят туда.

Не нужно было указывать направление. Я понял, о чём она.

— Как и вы, — добавила она. — Но вы другой, у вас смешные тапочки.

Я хмыкнул.

— И вы улыбаетесь.

Девочка повернулась, вцепилась тоненькими пальчиками в качели.

— Вы слышите дерево?

— Кого?

— Дерево. Оно там, — в этот раз девочка ткнула рукой в сторону забора. — Мама говорит с ним во сне, но потом говорит, что я всё придумываю. Что я должна молчать, иначе оно разозлится.

— Почему ты думаешь, что она говорит с ним?

— Я его видела. Оно растет в ящике, пушистое-пушистое, и на нем игрушки. Тоже пушистые. Оно меня зовёт, но я притворяюсь, что не слышу.

— Ты была… Там? — я имел в виду будку.

— Во сне! А вы его разве не слышали? Если не спать ночью, то его все слышат. Но не признаются! Им нравится.

— Полина! Немедленно домой! — прервал нас недовольный окрик из окна.

— Мама зовёт, — девочка спрыгнула с качелей и побежала к парадной. Потом вдруг обернулась и звонко крикнула:

— До свидания.

Я стоял, ошеломлённый странным разговором, и смотрел на забор. Внутри меня останки смелого юноши, которым я был когда-то, требовали пойти немедленно к той будке и вскрыть её. Перебороть отвращение перед запахом и увидеть правду. Убедиться, что нет ничего инфернального, и мне просто выпала судьба поговорить с больным ребёнком. Больной мужчина нашёл больную девочку. Так бывает.

Потому что нет никого, зовущего по ночам. Нет голоса, не было тех криков в парадной, и все мои заморочки — это всего лишь результат стресса.

Однако бунтарь внутри притих, и я отправился домой, где под работающий телевизор сидел на кухне за кружкой остывшего чая и пытался понять, что же происходит. Пытался разобраться в себе и отыскать хоть капельку отваги, способной выдернуть из сомнений. Сделать шаг.

«Ты болен», — говорил внутренний голос.

«Нет, что-то определенно происходит. Ты видишь это?»

«Это болезнь! Борись с ней. Осознав её — ты уже на пути к выздоровлению. Тебе надо обратиться к специалисту. Таблетки не панацея».

«Но дворник, девочка…»

«Мнительность. Ты в синяке на ноге теперь увидишь проявление рака!»

Подобные безмолвные монологи преследовали меня и до этого, утихая только после таблеток. Но на этот раз я понял, что говорю вслух. И замолк в испуге. С трудом дождался десяти часов вечера, проглотил лекарство и запил его стаканом воды.

Мне приснилась Полина с качелей, и её красная шапочка с зелёным дино-завриком. Девочка шла по ночной улице, взявшись за руку дворника, и оборачивалась на стоящую под фонарём маму.

Которая уже не была её мамой.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Наутро я, прихватив с собой ледоруб (остался ещё со студенческих туристических времен) отправился к будке. На лице моем играла улыбка, потому что когда перестаешь думать и начинаешь действовать — всегда становится легче. Просто надо найти опору для первого шага.

Пусть даже это будет сон.

Я быстро миновал спящий двор, свернул за синий гараж, проскользнул по натоптанной тропке за школьный хозблок и встретил дворника. Он стоял на коленях перед распахнутой дверью будки. Жалкий, перепуганный и благоговеющий. Я крадучись подходил к нему, и чем ближе становился, тем отчетливее слышал запах гниения. Азиат же в священном восхищении беспрестанно лопотал что-то на своем языке и не замечал моего приближения.

Вонь стала нестерпима. От неё крутило наизнанку, и я терялся в догадках, что же могло вызывать столь ужасный запах. Трупы? Боже, тот крик ночью!

Мне вдруг вспомнился ночной сон, и образ убитых детей ясно возник перед глазами. Я живо представил себе разлагающиеся тела подростков в ящике дворника. Несмотря на утреннюю июньскую прохладу — рубаха моментально вымокла от пота. Рукоять ледоруба скользила в ладони. Ритмичные причитания безумца в тишине родного двора погружали в потустороннее состояние, когда балансируешь на грани и не понимаешь где сон, а где явь. Плюс ещё этот чертов шум в ушах от таблеток.

Я заглянул в будку, поверх головы дворника.

Полина была права. Там, укрытое от солнечных лучей, росло похожее на ёлку дерево. На пушистых ветвях извивались многочисленные гирлянды, и по лампочкам бегали сине-зелёно-красные волны. Мне стало жутко от вида растения, запертого листами фанеры в убогом подобии гроба. Больше всего на свете захотелось, чтобы дверь в будку захлопнулась.

Однако я подошел ещё ближе и увидел те самые меховые игрушки, о которых (как она могла знать? Как?) говорила Полина. Дворник заплакал, опустил лицо в ладони, а я сделал ещё шаг и застыл. На ветвях висели отрезанные кошачьи головы. Пасти скалились в посмертной агонии, и сквозь них торчали неестественно длинные иглы дерева.

— Какого… — хрипло сказал я, и дворник замолчал. Спина его напряглась, и сам он весь будто собрался перед прыжком.

— Я звоню в полицию! — жалко предупредил я, и свободной рукой полез в карман.

— Нет! — фальцетом воскликнул он. — Нет!

Он резко обернулся и кинул мне в лицо ворох хвои. О, она оказалась совсем не мягкая, наоборот — я вскрикнул от боли. Кожа вспыхнула от множества ядовитых уколов. В голове помутилось, будто в ней включили профилактику с белым шумом, но дурнота ушла. Я отпрянул, выставил перед собой ледоруб, вот только когда пришёл в себя — азиат все ещё стоял в дверях будки и в ожидании смотрел мне в глаза. Испуганно, с надеждой.

— Тебе конец, — сказал я и шагнул к нему.

Он пронзительно закричал в отчаянии, сел на корточки и закрыл голову руками. Лишь в последний момент я удержался от того, чтобы не вонзить остриё ледоруба в затылок азиата. Вместо этого ударил его ногой в лицо. Дворник повалился на бок и поджал колени к животу, заслонился руками, отражая мои побои и жалобно взвизгивая.

Боже, никогда в жизни не испытывал подобной слепой ярости. Перед глазами болтались на ветвях головы кошек, мне в лицо вновь летела колючая хвоя, и все напряжение последних дней изливалось в череде ударов по извивающемуся на земле человеку. В висках кузнечными молотами барабанила кровь, и каждый пинок немного унимал алое безумие, делал всё сильнее далёкий голосок разума, который вопил: «Стой! Остановись!».

Однако прекратил я только, когда меня оттащили в сторону. Это были два парня из соседнего подъезда. Мы с ними никогда не дружили, а в школьные времена даже сталкивались лбами. Один лохматый, вечно набычившийся, с белёсыми бровями, почти незаметными на выгоревшем от солнца лице, а второй в кепке на стриженом затылке.

— Стой, сук! Стой! — непрестанно повторял Бык. Он со времён школы набрал как минимум полсотни веса. — Стой, сук! Стой!

— Эй, братишка, ты как? Ахмет-Махмуд? Слышь? — говорил за моей спиной второй. Потом он как-то странно и страшно ахнул.

— Сань? Ты чё? — спросил Бык.

— Ничё, — немного растерянно ответил тот. Меня рванули назад, что-то вскрикнул Бык. Перед глазами возникло лицо Сани. Я уставился на множество красных свежих оспин, будто ему в морду сунули что-то колючее.

Что-то с иглами.

Взгляд стриженого был пуст.

— Дарахт заифтар, — услышал я позади всхлип дворника. — Лозим духтари.

И тут меня вырубили под возглас:

— Сань, сук, вали его!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я не знаю, когда прибыла полиция, и кто вызвал скорую. Но когда пришёл в себя — хмурый, небритый врач неотложки задал мне несколько вопросов, посветил в глаза ручкой-фонариком и махнул рукой двум патрульным. Те подняли меня с газона и без лишних церемоний повели к припаркованному неподалёку полицейскому «Патриоту».

Я выворачивался из их хватки и кричал о дереве в будке. Я кричал об обезглавленных кошках, но на меня старались не смотреть. Взгляды плавали вокруг, и замирали на мне, только если я отворачивался. Случайные прохожие и зеваки шептали про себя: «безумец-безумец, смотрите, это сумасшедший», и только сидящий у машины «скорой помощи» окровавленный дворник не прятал глаз. Он смотрел на меня с удивлением, с настороженностью и молчал. Полицейские же не просто игнорировали мои вопли, но и держали как-то брезгливо, с опаской. Из меня рвались проклятья, вызванные страхом и отчаяньем. В такие моменты понимаешь, что стоит помолчать, но тебя уже несёт, и ты в панике повторяешь самому себе: «Нет! Не вздумай этого говорить, не надо!» и сразу же выкладываешь мысли на всеобщее обозрение.

Но потом я увидел кое-что и заткнулся. Бык и Саня-Стриженый, стояли у гаража, у тропинки к будке, уверенно перегородив проход к Древу. «Это они», — запоздало понял я. Они что-то наговорили про меня полицейским, пока я валялся на загаженном собаками газоне. В чём-то убедили их, а мои крики лишь усугубили ситуацию. Я сыграл на руку Древу.

Исколотые лица парней были направлены в мою сторону все то время, пока автомобиль полиции выезжал со двора. Во взгляде ребят появилась чуждость, схожая с безумием азиата. Яд… Дерево взяло их, но у него не вышло подчинить меня своей воле. Почему?

«Может, все дело в таблетках?»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В отделении я уже не спорил, не сопротивлялся. Сказал, что был не в духе, что слегка повздорил, был не прав и обещал исправиться. Я винился так истово, как мог. Меня отпустили поздним вечером, незадолго до закрытия метро, (дворник не стал писать заявление), хотя после навязчиво бодрого лейтенанта со мною долго говорил не менее навязчиво добрый мужчина в штатском с мягким, но невероятно цепким взглядом, за которым таились белые стены и успокаивающие уколы. Мне удалось убедить его в своей адекватности. Хотя, признаюсь, сам я в ней сомневался.

Когда я покинул участок и вышел на ночную улицу, то минут пятнадцать стоял под фонарём, неподалёку от крыльца отделения полиции, и боялся сдвинуться с места. Мне казалось, что исколотые рядом, что они ждут меня. Что стоит ступить во тьму и дороги назад не будет.

Июньская ночь дышала теплом и покоем. По улицам, несмотря на поздний час, прогуливались туристы, приезжающие в мой город каждое лето. Они улыбались, смеялись, а меня била дрожь ужаса перед будущим. Я не понимал, как бороться с Древом и его стражами. Мне даже некому было рассказать о своих опасениях. Я оказался совершенно один против родного двора. Против места, которое должно придавать сил, а не тревожить. Дарить ощущение безопасности и чего-то неотъемлемого. Ведь на крыше того самого гаража я когда-то болтал ногами, будучи ребёнком. Сто раз заглядывал в закуток, где теперь выросла дьявольская будка, а школьником постоянно колотил мячом о белый кирпич хозблока. Что у меня оставалось теперь?

Ночь я провел на вокзале. А утром позвонил оттуда в ЖЭК и оставил жалобу на незаконные посадки во дворе. Весь вечер метался по городу, желая вернуться домой, но не решаясь на это. Они ведь ждали меня, наверняка ждали!

Вечером же ещё раз позвонил в ЖЭК, и приятный женский голос в телефоне рассказал, что нарушений по моему адресу не выявлено. Я спросил у девушки, не было ли на лице проверяющего, когда тот вернулся в бюро, красных точек от игл. Та повесила трубку, а я рассмеялся так, что привлек внимание прохожих. Они старательно отводили глаза от хихикающего незнакомца с мобильным телефоном в руках.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Меня всегда страшили книги и фильмы о безумцах. Есть нечто инфернальное в том, как человек уходит в несуществующий мир и не понимает этого. Для всего остального он лишь очередной псих в лечебнице, но его-то вселенная меняется. Он-то остается в ней. И ему никуда не деться.

Мой визит вспугнул дворника, это очевидно. И он что-то сказал такое тогда, торопливое, нервное. Что-то проговорил, обращаясь к Быку и Саше… Проклятое «дархат» и что-то ещё. И это значило — нельзя останавливаться, нельзя сомневаться. Надо действовать. Надо остановить его. Даже если они ждут меня — я обязан что-нибудь сделать.

Двор встретил молчанием. Он пропитался тревогой, и прохожие старались в него не заворачивать. Я торопливо проскочил мимо забора и юркнул за гараж. Где столкнулся с Быком. Он преградил мне дорогу, многозначительно скрестив руки на груди. В правой был зажат мой ледоруб.

— Я хочу увидеть его, — сказал я и соврал. — Оно звало меня.

— Иди отсюда, сук, — отрезал Бык. Пустой безумный взгляд бегал по моему лицу, на губах подрагивала улыбка человека, который знает многое, но не спешит делиться. Улыбка приближённого к тайне. — Ещё рано.

Я сделал шаг вперёд, стараясь заглянуть ему за плечо. Рука с ледорубом напряглась, Бык пошевелился, и мне не оставалось ничего, кроме как отступить. Я услышал шаги сзади и обернулся. Женщина лет сорока, с припадающей на задние лапы немецкой овчаркой, остановилась у угла гаража, окинула нас, стоящих на тропе, измученным взглядом и ушла прочь.

— Оно соберёт вечером. Мы всё сделали. Теперь будет как надо, — сказал Бык. — Но сейчас рано, сук. Вечером. Ты должен знать.

Я кивнул, невероятно напуганный тем, как легко он принял меня за своего. Сделал несколько шагов прочь.

Мне вновь показалось, будто в траве вокруг будки что-то шевелилось. Но теперь оно было больше. Точно. Значительно больше.

Чудовищно больше.

И рядом с изумрудными зарослями лежала какая-то красная тряпка с зелёным пятнышком. Я никак не мог понять, почему она меня так тревожит. Почему кажется такой знакомой. Снедаемый тревогой, вернулся в квартиру, последний оплот моей старой, хорошей жизни. Запер вторую дверь, накинул цепочку. А потом ещё и придвинул стул к ручке.

Что это была за тряпочка? Почему она меня так зацепила?

Около полуночи в парадной одновременно захлопали двери квартир, провожая покидающих их владельцев. Я забился в ванную, но даже там слышал эти проклятые удары. Эти призывные там-тамы.

Началось. Что-то началось. И я не нашёл в себе сил спуститься. Вскоре всё резко утихло, и дом словно вымер.

А потом мне в дверь постучали.

Резкий звук в темноте бросил меня в ледяную испарину. Первым желанием было притвориться, что меня нет дома, но эта трусость вдруг возмутила меня. Весь вечер сердце нагревала ненависть к себе и презрение, и неожиданно пришло понимание, что, спрятавшись, я предам последнее, что у меня осталось — родные стены. Поэтому я, не скрываясь, подошёл к двери, захватив с собой нож. Поджилки тряслись, в горле стало сухо, но я выцарапал из него: «кто?»

Никто не ответил. Мои пальцы, будто по чужой воле, скинули цепочку. Глухо стукнул отодвинутый стул, чавкнула дерматином, открываясь, вторая дверь. Через глазок я увидел, что на площадке стоит бабка Савельева. Седые лохмы торчали дыбом, обкусанные губы шевелились. Она затравленно озиралась по сторонам и, заметив мою заминку, прижалась к двери.

— Юрочка, откройте! Откройте, умоляю вас!

Я впустил её внутрь, почувствовав себя заговорщиком. Плотно прикрыл дверь. От Савельевой пахло старостью и немытым телом. Она подслеповато щурилась, разыскивая во тьме моё лицо.

— Вы знаете, что с моей кошечкой? Знаете что с Дашенькой, да? — забормотала она, и, не дав мне ответить, продолжила. — Элла Леонидовна говорила, что знаете. Что вчера, когда вас увозили, вы кричали… О Дашеньке. Вы знаете? Она мертва?

— Я не уверен… Вы слышали… Двери?

Перед глазами вновь возникли кошачьи головы в ветвях. Белые зубки оскаленных мордочек. И следы от иголок на мясистом лице Быка.

— Она каждую ночь мяучит на балконе. Что-то говорит, но я не открываю. Мне кажется, это не она. Что она теперь с ним.

— С кем?

Она отшатнулась, заискивающе улыбнулась, отчего состарилась ещё лет на двадцать. Я напугал её глупым вопросом, бросил назад в сомнения. В думы, что не реальность изменилась, а сознание. Столкнул с табуретки разума, на которой и сам-то с трудом держался.

— С деревом? — поспешил я уточнить, но Савельева уже открыла дверь и спиной вывалилась на площадку. Слепо нашарила кнопку вызова лифта.

— Скажите же! С деревом, да? Вы тоже его слышите? Вы слышали двери? Вы знаете, что происходит?

Она перестала улыбаться и устало сказала:

— Всё меняется, Юрочка, — лифт захлопнул пасть, проглотив её, и потащил вниз, на третий этаж.

Я смотрел на закрывшиеся двери и трясся, как в лихорадке.

— Я видел её голову на том дереве! Я видел её! — вырвался крик. Эхо прокатилось по немым лестничным пролетам. Секунды прошли как часы. Снизу донеслось старческое шарканье, и грохнула железная дверь.

Страх и любопытство провели меня на пол-этажа ниже, к окну во двор. Я привычно прижался к стенке и посмотрел вниз.

Двор был переполнен людьми. В сумерках, под одиноким фонарём у помойки я видел почти всех жителей нашего микрорайона. Я узнал уборщицу из школы, где учился, увидел бывшую одноклассницу, к которой когда-то питал нежные чувства, но удостоился лишь пьяного секса на десятилетии выпуска. Увидел ту женщину, что гуляла с собакой сегодня.

Они толпились у синего гаража, где стоял проклятый дворник и два его новых помощника — Бык и Саня-Стриженый. Они чего-то ждали.

Через открытое окно не доносилось ни звука. Двор молчал. Впитывал. Я вернулся назад в квартиру, запер все замки и принял двойную дозу лекарства, чтобы забыться, но всё равно ворочался до двух ночи, слушая тишину и страшась шагов на лестничной площадке. Шагов и звонка тех, кто был когда-то моими соседями, но теперь служили Древу и пришли за мною. В момент засыпания мне почудился далекий вскрик, но химия уже подействовала, и я ушёл в темноту.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Тем вскриком была вышедшая в окно хозяйка Дашеньки.

Мне сказал об этом участковый. Он, бледный, нервный, все утро крутился в поисках свидетелей и к десяти часам присел на лавочке возле парадной и закурил. Я увидел это со своего наблюдательного поста и торопливо спустился, сделав вид, что просто вышел подымить сигареткой. Сел рядом, в своих чертовых зелёных тапочках, и мы разговорились. Охотно, как солдаты после боя. Солнечный день прогнал ночной ужас, и я уже не мог гарантировать, что те люди во дворе были на самом деле. Однако смерть Савельевой…

Мы с участковым болтали, а из окон на нас смотрели соседи. Молчаливые, внимательные. Я старался не показывать вида, что замечаю их силуэты.

— Будто никто не работает, — сказал мне участковый после короткой беседы. На вид ему было не больше двадцати пяти, приветливые голубые глаза смотрели весело и с легкой хитринкой. — Все по домам сидят, едритые колобахи. Никто ничего не видел, не знает. Лишь смотрят. У меня, клянусь, в груди ёкает от этих взглядов. Жуть какая-то, а не подъезд. Вроде не так раньше было. Ты сам-то здесь обитаешь?

Я кивнул. Он внимательно посмотрел мне в глаза и хмыкнул:

— Порядочный, раз не сталкивались. Я-то всех шумных тут уже повидал. И теперь, смотрю, все смирные стали. Молчаливые. Хорошо, конечно, что не дебоширят, как раньше, а всё равно жутковато.

— Она часто ссорилась с дворником, — мой взгляд упал на кобуру участкового. — Савельева. Что-то они не поделили.

— Да? И что?

— Не знаю, что-то там, за гаражами, — идея вывести представителя закона на будку показалась мне интересной.

— Да? — опять повторил он. Глянул в сторону гаражей. — Ну, пойдем, посмотрим, что они, колобахи, могли не поделить.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я шёл следом, едва сдерживаясь от того, чтобы не подгонять неторопливого участкового. Мне страшно хотелось рассказать про исколотых, про дерево в будке, про кошачьи головы в ветвях, про людей на улице ночью. Про что-то в густой траве.

Но скажи я хоть слово — он наверняка бы озаботился вызовом «неотложки». Поэтому я молчал. Молчал, когда участковый свернул за гараж. Молчал, когда Бык без лишних слов ударил удивленного полицейского ледорубом в голову, и та с жутким хрустом и хлюпаньем раскололась надвое. Кровь брызнула в лицо «исколотому», труп участкового упал на землю и его ноги заплясали в агонии, а я в тот же миг рванулся к кобуре. Схватил пистолет, дёрнул его на себя и оторвал оружие вместе с цепочкой и хлястиком на штанах. Отбежал прочь от окровавленного Быка, который нарочито медленно стряхнул серо-красную кашу с лезвия ледоруба.

Мне хотелось заорать так громко, как не способен кричать человек. Я обернулся, в поисках прохожих, и увидел уже знакомую собачницу с овчаркой. Но она и её пес безучастно смотрели на труп полицейского, словно на земле развалилась куча мусора, а не человек.

Из окон дома на меня пялились люди. В каждом проеме, со второго по шестой этаж, стояли женщины и мужчины, старики и подростки, и все они следили за мною. Все как один.

Палец сам щёлкнул предохранителем «Макарова». Я передёрнул затвор, поднял оружие и направил ствол в грудь Быка. В глазах того появилось удивление.

«Не дёргайте, жмите плавно», — когда-то сказал мне инструктор по стрельбе, и я сделал так, как он учил. Отдача наполнила меня восторгом. Пуля отбросила Быка на землю и я, не колеблясь, пошёл к будке.

Уже недалеко от неё я вновь увидел ту красную тряпку, так запавшую мне в память. Она лежала на границе с изумрудной травой. И только в этот момент я узнал в ней шапочку с динозавриком. В глазах потемнело.

Позади раздался рык: хозяйка пса, оскалившаяся от гнева, бежала ко мне. Я вскинул пистолет.

Бах!

Она споткнулась и ткнулась лицом в землю. Затихла. Пёс с визгом убежал.

А я застонал от ужаса.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Потому что в траве у будки, оплетённая стеблями, лежала Полина с качелей. Хищная зелень опутала её с ног до головы, проткнула кожу во многих местах и… питалась.

А вокруг в траве шевелились иссушенные, оплетённые, и всё ещё живые домашние любимцы. Те, которые пока не украсили собой ветви Древа. У девочки под стянутыми веками лихорадочно метались глаза, будто она видела плохой сон, но никак не могла проснуться.

Сверху послышался звон, и из окна выпрыгнул пожилой мужчина с воплем:

— Назад! Назад, святотатец!

Он грохнулся на землю в пяти шагах от меня, и я услышал хруст переломанных костей. Прыгун взвыл от боли.

Бах!

Я промахнулся мимо дужки замка, пуля пробила фанеру и исчезла в будке.

Бах!

Замок лязгнул, и я рванул дверь на себя. Запах гнили чуть не сбил меня с ног. Древо ощетинилось иглами, встречая меня. Десятки кошачьих голов оскалились, закачались. Я стоял в зловонии и смотрел на врага, внезапно осознав, что у меня нет никакого плана. Что я лишь догадываюсь, как бороться с растением, поработившем мой двор. Нужно было подумать об этом заранее. Купить бензина или хотя бы взять с собой топор.

Древо почувствовало мою слабость и восторжествовало сквозь многоголосый вой слуг, спешащих ему на помощь. Пенсионер со сломанными ногами орал от боли, но подползал ближе, извергая проклятья. Люди в окнах исчезли, никто не повторил его прыжка, и сейчас они толкались на лестницах. Торопились ко мне.

Четыре патрона в обойме…

Я шагнул в будку, и иглы впились в меня. Вонзились в ладони, охватившие теплый ствол. Яд сцепился во мне с химией феназепама, и разум вновь устоял. Ранки зажглись болью, и я рванулся назад, ломая дерево. Ветви оплели тело, трава била по ботинкам и жалила кожу, проникая под штаны, а я обхватил ствол руками и раскачивался взад-вперед. Иглы тонкими пальцами искали мои глаза, лезли в ноздри. Древо вопило о помощи, и ему обезьяньими криками отзывались его слуги, бегущие со всех концов двора.

Ствол треснул, дерево поддалось, но тут в глазах потемнело от страшного удара в голову. Я обмяк, и меня потащил прочь здоровенный бугай, живший в доме за детской площадкой. Он визжал от ненависти, а я цеплялся за ветки, и те извивались под пальцами, выскальзывали. Древо треснуло ещё раз; мужик выдернул меня из будки и бросил на землю.

От удара из груди выбило дыхание, я лягнул великана ногой в живот, перевернулся на спину и прострелил ему голову. У гаража появился растрепанный дворник. Он стоял на четвереньках и по-звериному скалился, безумный взгляд цеплялся за Древо в будке. Хрипло крикнув, азиат обезумевшим животным, не вставая на ноги, поскакал в мою сторону.

Бах. Он взвизгнул и скорчился на земле. Я же пополз к будке. Из неё торчала одна из ветвей и длинная хвоя на ней, попав под лучи дневного света, извивалась, как брошенные на угли черви.

— Не нравится, — сквозь туман в голове прошептал я, ухватился за ветку левой рукой. Направил пистолет в сторону прохода у гаража.

Слуги уже не бежали. Они стояли с ошеломлённым видом, плечом к плечу и не понимали, почему оказались здесь. Не понимали, что видят перед собой и зачем так спешили. Древо не питало их больше. Не кружило им головы. Оно умирало.

Я потянулся выше, схватился за следующую ветку и потянул её к себе. Никогда в жизни не слышал ничего мелодичнее этого треска.

Дерево вывалилось из будки, стукнуло меня по голове и оцарапало лицо. Движение игл замедлялось.

— Дяденька, — послышалось откуда-то снизу и слева. Я повернулся и увидел открытые глубоко запавшие глаза девочки Полины.

— Оно меня ест… — испуганно и чуть слышно прошептала она бледными губами. Трава вокруг неё обмякла, ослабила хватку.

— Оно больше не будет, — сказал я.

У гаражей завопила от ужаса женщина. Где-то завыла приближающаяся сирена.

Рука с пистолетом опустилась сама собой.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

После долгих и утомительных экспертиз, следствий, судов я перестал сомневаться в своём здравомыслии. Воспаленный мозг не придумает столько бюрократии. Но, в конце концов, дело закрыли, и мне удалось избежать принудительного лечения. Не стану зачитывать вердикты врачебной комиссии и следственного комитета. Я их и не помню, если честно.

Куда важнее для меня было желание разобраться в том, с чем я столкнулся там, за гаражами. Но у меня не вышло. Никто не смог дать мне внятного ответа. Ни биологи, ни зоологи. Чаще всего над моими вопросами просто смеялись, иногда выставляли вон с охраной. В интернете моими вопросами интересовались лишь натуральные безумцы. Поэтому я перестал искать, решив довольствоваться личными выводами.

Скорее всего, тот дворник был лишь первой жертвой Древа. Может, бедолага нашёл его где-то, прикоснулся, и оно взяло его. Заставило служить себе. Заставило кормить животными (их полуразложившихся тел много нашлось в той пышной траве вокруг будки), а потом найти пищу повкуснее, сытнее. Дерево впитывало в себя жизнь и росло, становилось могущественнее. Если бы не таблетки, я тоже нашёл бы себя в служении ему.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

И тогда оно переварило бы девочку Полину, высосало бы её до конца.

А потом слуги притащили бы следующую жертву. Затем ещё одну… А дальше? Оно бы зацвело? Дало бы плоды?

Мне страшно об этом думать. Я рад, что победил его. Да, оно отравило мой двор и, в конце концов, пришлось продать квартиру и переехать (я не мог больше смотреть в глаза соседям, которые уже побывали на той стороне).

Теперь я живу в кирпичном коттедже на холме, в двадцати километрах от Дубово (какое, оказывается, жуткое название). Вокруг моего дома нет ни одного дерева, а в аптечке всегда лежат спасшие рассудок лекарства. Конечно, пришлось пойти на нарушение закона, чтобы приобрести нужные запасы — но зато теперь я спокойнее сплю.

И почти не думаю о самой будке, о том, что Древо не могло вырасти в ней самостоятельно. Что кто-то его там посадил, оберегая от губительных солнечных лучей. Что в мире сотни тысяч таких тёмных закутков, где уже сейчас из-под земли может тянуться тонкий стебелёк с шевелящимися мягкими иголками.

Почти не думаю.

Но всегда готов.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Автор о себе: «29 лет. Живу на Урале: Челябинская область, город Коркино. Образование средне-специальное. Последние 2 года занимаюсь продажей бытового и профессионального инструмента. Основную часть рабочего времени провожу в офисе или в нашем магазине, что позволяет заниматься писательством. Еще увлекаюсь музыкой: игрой на гитаре; в студенческие годы играл в любительском рок-коллективе».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Его появление сопровождалось испуганным перешёптыванием. Местные жители пришли посмотреть на того, кого так страшились последние недели. И сложно упрекнуть людей в той злобе, с какой они изрыгали проклятия, встречая пойманное чудовище.

— Оборотень. Оборотень идёт, — гремел суровый бас, а когда хозяин отворил ворота, и трое крепких мужчин ввели закованного в цепи человека, мне стало по-настоящему жутко.

События разворачивались во владениях Митрофана и его жены Маргариты.

Детей у них не было, так что их скромное жилище идеально подходило для предстоящего дела.

Дом их — низенькая покосившаяся изба, обнесённая высоким забором — гнездилась на последней улице, на границе болот, простирающихся до самого леса. Глядя на Митрофана, почти двухметрового верзилу, с трудом верилось, что он способен протиснуться в крохотное жилище. Бедняге постоянно приходилось пригибаться, чтобы попасть в дом или выйти наружу.

С противоположной стороны к забору примыкал сарай с инструментами и прочей, необходимой в хозяйстве утварью. В дальнем конце двора, где я, собственно, сейчас и находился в иступленном состоянии, располагался хлев. Несколько свиней в нём мирно сосуществовали через тонкую перегородку с курами, и ещё оставалось место для хранения соломы.

— Оборотень, — снова пробасил один из троицы и толкнул пленника в угол двора.

Мурашки ледяной волной окатили мое тело, а руки, сжимавшие однозарядное ружье, затряслись, как листья на ветру. Даже с оружием я не чувствовал себя в безопасности, зная, что нас ожидает долгая и мучительная ночь в компании зверя.

Передав пленника из рук в руки, мужчины потолковали с хозяином дома и двинулись прочь. Но только когда деревянные створки с грохотом захлопнулись, а на кованые петли опустился тяжёлый засов, я в полной мере осознал ужас предстоящих событий.

Вместе со мной и Митрофаном остались ещё три человека. Все — огромные бородатые мужики возрастом за пятьдесят, и я, едва обросший первым пушком юнец.

На фоне этих могучих и бесстрашных охотников я выглядел жалким котёнком, путающимся под ногами. Но, так уж сложилось, что моё двадцатилетие совпало с поимкой оборотня, который терроризировал наше село уже несколько недель. А мне, как сыну охотника, по старому дедовскому обычаю, в этот день предстояло доказать, что я стал настоящим мужчиной. При других обстоятельствах я бы отправился за своей добычей в лес, но судьба распорядилась иначе. И вот я здесь.

Небо сплошь затянуло плотным кольцом туч. Начинало смеркаться, отчего всё происходящее представало моему взору в сером цвете. Я, не отрываясь, наблюдал за оборотнем, боясь пошевелиться. Зная из легенд природу этих существ, их силу и выносливость, я опасался, что ни ружье, ни четвёрка бравых охотников не смогут защитить меня, если ситуация выйдет из-под контроля. Никто из нас ранее не сталкивался с подобным зверем.

Наверняка знаем только одно — убить оборотня способна обычная пуля, можно не транжирить лишний раз серебро, такое дорогое и редкое при нашей жизни.

Медленной поступью, с ружьем наперевес, ко мне подошел Ипполит и положил руку на плечо:

— Что, малец, замер, как вкопанный? Испугался?

Я прекрасно видел, что этот бравый охотник сам напуган до ужаса, но держит эмоции под контролем. Однако блестящие глаза, дрожащее правое веко и едва уловимый скрежет зубов указывали на истинные чувства.

Что я мог ответить этому здоровяку, когда он сам едва держал себя в руках?

— Нет, — твердо сказал я, словно бросая ему вызов. — Просто замёрз немного. С болота тянет сыростью.

Это было правдой лишь отчасти. С заходом солнца, действительно, похолодало, и усилился ветер.

Я с достоинством выдержал оценивающий взгляд Ипполита, ни разу не моргнув. Он натянуто улыбнулся, похлопал меня по плечу и двинулся к остальным.

Шум толпы за забором постепенно стихал. Народ, понимая, что с наступлением темноты лучше держаться от опасного места подальше, принялся расходиться. Я недоумевал, почему те трое охотников, которые поймали и привели оборотня ко двору Митрофана, не остались с нами? С тремя лишними ружьями было бы намного спокойнее.

Может, я переоцениваю возможности чудовища?

Как бы то ни было, я боялся отвести от него взгляд. Мне казалось, что, как только я это сделаю — он превратится. И даже понимая, насколько эти мысли глупы (рано еще для подобных метаморфоз), ничего не мог с собой поделать. Сильно хотелось по малой нужде, но я продолжал торчать поблизости и сверлить взглядом пленника.

Он был выше меня примерно на голову. Такой же высокий, как Митрофан и Ипполит, но значительно моложе и не так крепок в плечах. На вид ему около тридцати: ясный взгляд говорил о внутреннем спокойствии, на выразительном смуглом лице — ни страха, ни паники. Он выглядел обычным человеком: встретишь такого на улице — ни за что не догадаешься, что скрывается у него внутри.

Я думал: а как, собственно, охотники определили, что этот мужик — оборотень? Не могли ли они ошибиться? Может, потому пленник и ведет себя спокойно, понимая, что ему ничего не грозит?

Тем временем Митрофан с Ипполитом вынесли из сарая большой деревянный стол и поставили его посреди двора. Толстые берёзовые сучья заменяли ему ножки; столешница сбита из сосняка, покрыта несколькими слоями лака и отполирована овечьей шерстью.

Пока они занимались приготовлениями: искали подходящие поленья для сидений, доставали из погреба бутыли с самогоном, подбирали подпорки под ножки стола, чтобы он не шатался, двое других мужчин — Григорий и Всеволод, так же, как и я, не отрываясь, следили за оборотнем. Тот, в свою очередь, не обращал на нас никакого внимания. А из наших, каждый, хотя и вооружен, но при столкновении с чертовщиной даже оружие не придаёт уверенности.

— Не спускайте с него глаз, — наказал Ипполит. — Особенно, когда мы к нему спиной.

— Пусть только попробует дёрнуться, — оскалился Григорий. — Я всажу ему картечь в брюхо.

Но верил ли он сам в свои слова, сказать затрудняюсь. И почему так опасался Ипполит, если луна ещё едва проглядывала над верхушками деревьев, и по всем правилам (какие я когда-либо слышал), покамест оборотень не представлял опасности?

Не в силах больше терпеть, я быстрым шагом направился к туалету, надеясь, что пока меня не будет, ничего не произойдёт. Оперев ружьё на угольник, и кинув последний взгляд на пленника, я опрометью бросился внутрь, молясь сделать свои дела как можно быстрее. Я прислушивался к каждому звуку, а сердце порой замирало, когда слышались резкие вскрики охотников, или когда что-то с грохотом падало.

Справившись, вновь занял свой пост. Подходить ближе я не решался, намереваясь простоять на этом самом месте вплоть до утра, если потребуется.

Тогда-то и раздался громкий рык Митрофана:

— Снимите с него цепи.

Поначалу я подумал, что ослышался, или что-то не так понял, но по не-доумённому выражению лица Ипполита, быстро сообразил, к кому именно обращён этот приказ.

— Митрофан, это не разумно.

— Этими ржавыми цепями мы его не удержим, а только разозлим, — ответил хозяин дома. — Тем более, ещё слишком рано, чтобы его опасаться. Пусть проведёт это время как человек, а не как животное.

В тот момент, когда Ипполит осторожно двинулся в сторону оборотня, я крепче сжал ружье. Оно было заряжено и готово к использованию.

— Боишься этого парня? — С усмешкой бросил вслед Митрофан. — Что же будет, когда увидишь зверя?!

— Не боюсь я его, — после этих слов походка Ипполита стала заметно решительней. Он подошёл к оборотню и, наклонившись, вытащил шплинты из оков. Загремев, цепи рухнули ему под ноги, а мужчина, гордо выпятив грудь, двинулся обратно.

Оборотень продолжал сидеть, уставившись в одну точку. Изредка окидывал взглядом охотников, пару раз останавливаясь на мне, и я поспешно отводил глаза, боясь, что какая-нибудь зараза сможет прицепиться через этот взгляд.

Теперь оборотень был свободен, но не предпринимал попыток спасения.

Меня разрывало от любопытства: о чём он думает, что может рассказать (если пожелает того) и прочее. Каково это — быть оборотнем? Раньше я никогда не видел этого человека. Не из нашего села, это уж точно! Должно быть, пришёл из соседних деревень, когда вода отступила в начале лета, и появилась возможность обойти топи с северной стороны.

На столе, между делом, появились кружки и тарелки. На резном подносе — наломанный вручную хлеб, над которым сразу же стала виться мошкара. В огромном казане источало чудный запах (от которого побежали слюнки) тушёное мясо с картофелем. Как обычно, сложившись едва ли не пополам, Митрофан протиснулся в маленькие двери, больно ударившись лбом. Громко выругался, и чуть не уронил ароматное, источающее нежные запахи приправ, блюдо.

Охотники радостно загудели и, побросав свои занятия, сгрудились возле стола. Казалось, никому более нет дела до одиноко сидящего в постепенно темнеющем углу оборотня. Про него попросту забыли. Расслабились, предвкушая хороший ужин и выпивку. Ипполит потирал ладони, высматривая подходящий для своего аппетита кусок.

— После такого ужина и помирать не страшно, — весело проговорил Григорий, первым усаживаясь за стол.

— Не торопись помирать, — махнул на него рукой Митрофан, — будет тебе ещё.

Последним штрихом стала кастрюля салата из огурцов и помидоров, принесённая Ритой. После чего женщина сразу же удалилась, подгоняемая сердитым окриком мужа. На сегодня их двор стал загоном для зверя, и это обесценивало всё остальное.

— Я разолью, — вызвался Всеволод и схватился за бутыль, наполненную мутной жидкостью.

Ловким движением он выдернул пробку и закряхтел от удовольствия, унюхав аромат выдержанного самогона.

— Напиток богов!

— Два раза прогонял, — с гордостью заметил Митрофан, усаживаясь.

Огромной ложкой он принялся накладывать мясо в тарелку, блаженно принюхиваясь, и едва не макая бороду в подливу. А я всё стоял, не зная, как поступить. С одной стороны, я очень проголодался, но…

Но страх перед зверем (освобожденным от оков) удерживал на посту. Лицо оборотня было уже не различимо, оставался лишь неясный силуэт. С заходом солнца темнело быстро, сумрак, сгущаясь, обволакивал мир.

— Малец, а ты чего стоишь? — махнул мне рукой Митрофан. — Не бойся, оборотень сейчас не опасен. Иди за стол. У тебя же сегодня особенный день.

Мне пришлось присоединиться к остальным, и оставить свой пост. Нельзя показывать страх. Пусть думают, что я осторожен, а не труслив. Не выпуская ружья из рук, аккуратно сел за стол. К моему разочарованию, место осталось лишь со стороны дома, а это означало, что мне предстоит сидеть спиной к оборотню. Приходилось постоянно озираться, чтобы не подпустить опасность с тыла.

Пока охотники обсуждали ядрёный самогон, я быстро положил себе два куска мяса, отломил хлеба и жадно принялся есть. В животе заурчало — я даже не представлял, насколько голоден.

— Та-ак, — стукнул по столу Ипполит, — Малец, давай-ка, сперва выпьем! За здоровье. Чтобы встретить рассвет живыми и невредимыми.

Я даже не заметил, как на дне моей кружки заплескалась ядовито пахнущая жидкость. От одного её запаха меня едва не стошнило. То была гремучая смесь, способная свалить с ног носорога.

Охотники посмеялись над моей гримасой, а затем вскинули кружки вверх.

— Эта ночь будет долгой, — Митрофан поднялся на ноги, бросив беглый взгляд на оборотня, — но… У нас есть оружие, — он демонстративно потряс ружьём, — и у нас есть правда. Мой дед однажды встречался с оборотнем, как вы, должно быть, слышали…

Охотники закивали, соглашаясь со словами хозяина. Даже я знал, каким суровым мужиком был дед Митрофана. О нем до сих пор ходили различные байки, хоть и помер он лет тридцать назад.

— …и он выжил! — продолжал хозяин. — Более того — он убил зверя! Знаете, что он тогда сказал?

Охотники покачали головами, послушно ожидая окончания тоста.

— Эта тварь чертовски сильна… Но не бессмертна! Эти слова я вспомнил сегодня, когда узнал о поимке оборотня. Так уж сложилось, что именно мой дом стал временной узницей для зверя. Но это не проклятие для меня, а возможность стать таким же отважным человеком, каким был мой дед. Это возможность для всех нас. И для тебя, в первую очередь, — Митрофан указал на меня пальцем. — И мы не посрамим наших предков трусостью или отчаянием. После сегодняшней ночи нас будут знать героями. Не забывайте этого! — Последние слова он прокричал.

Охотники одобрительно засвистели, захлопали, мы сдвинули кружки, чокаясь, и выпили. Горло мое обожгло, словно адским пламенем, а из глаз брызнули слезы. Большую часть содержимого я успел проглотить, но остатки выплеснулись на землю. А меня скрутило пополам.

Мужики заржали, Ипполит похлопал меня по плечу.

— Ничего, малец, в первый раз у всех так бывает, — сказал он.

Отставив кружку, я набросился на мясо, желая поскорее избавиться от привкуса самогона. От второй кружки я отказался, но обещал позже присоединиться к остальным и нагнать по мере возможностей.

— Почему нельзя убить его сейчас? — негромко спросил я Ипполита, сидящего рядом. — Зачем ждать, пока он превратится?

— Потому что нам надо убить зверя, а не человека, — ответил охотник. — Если убьём его сейчас — убьём того парня, что сидит в углу, а не чудовище. Злой дух переселится в его убийцу, и всё начнется заново. Ты понял, малец? Нужно… убить… зверя!

— Понял, — я кивнул, не отрывая глаз от Ипполита.

— Ещё нужно убедиться, что он на самом деле оборотень, а не сумасшедший, считающий себя им, — вставил Митрофан. — А для этого, как ни крути, придётся дождаться превращения.

— Нельзя ошибиться, и убить невиновного, — добавил Всеволод.

Я всё равно не понимал… Как же люди в селе определили, что этот человек — оборотень? Но задать ещё один, наверняка глупый вопрос не решился. Глядя, как охотники жадно пожирают свой ужин, как выпивают кружку за кружкой, я не хотел отрывать их и портить аппетит своими расспросами. Да и мой рот был занят тушеным мясом и рассыпчатым картофелем, так что разговоры я отложил.

После сытного ужина хотелось откинуться в уютном домашнем кресле перед камином…

Но необходимо быть начеку. При каждом подозрительном шорохе я нервно озирался. Так недалеко и до паранойи.

Потом я заметил, что и остальные поглядывают в угол двора. Чем темнее становилось, тем чаще беспокойство мелькало на лицах. Охотники пытались скрыть свой страх, но он нарастал, и это было видно. Вот кто-то из них смеётся, что-то говорит, а в следующее мгновение дрожь охватывает его тело, улыбка становится натянутой, но не исчезает, чтобы никто ничего не заметил, но полные ужаса глаза косятся на оборотня. Затем всё встаёт на свои места.

Я не осуждал их. Только сумасшедшие ничего не боятся.

Но было ли мне спокойнее от моих наблюдений?

Я считал, что они понимают, на какой риск идут, но, похоже, до охотников только теперь стало доходить, на что именно они вызвались.

— Однажды был случай… — завёл очередную басню Ипполит, и принялся в красках расписывать, как спас красну девицу из лап медведя, и как она его потом отблагодарила на сеновале. И как он в итоге подхватил от неё заразу, и три месяца пил вонючие отвары и ходил в туалет со слезами.

Меня разморило: должно быть, самогон подействовал. Эти ощущения были в диковинку, поскольку крепких напитков я отродясь не пробовал. Бывало, что с соседскими ребятами выпивали из родительских запасов немного браги, но, по сравнению с тем варевом, которое «посчастливилось» испить сегодня, она казалась парным молоком.

В одном стало легче — страх постепенно отступал. Я всё реже оборачивался посмотреть, что делает пленник; пару раз даже рассмеялся после очередной байки Всеволода, а затем подпер голову руками и едва не захрапел.

На улице холодало, но в моём нынешнем состоянии это ощущалось как приятная свежесть. Докучали лишь мошки да комары, с противным писком они кружили над столом и назойливо лезли в лицо.

Где-то вдалеке ухала сова, чуть ближе, на болоте квакали лягушки и стрекотали насекомые. Ночь с каждой минутой приближала нас к неизбежному — к схватке с чудовищем.

В какой-то момент я чуть не отключился, но голос Митрофана, прозвучавший, как гром среди ясного неба, едва не заставил меня вскочить с места.

— Пусть оборотень поест последний раз по-человечески! — без предисловий заявил он, чем поверг всех присутствующих в шок.

Разговоры оборвались, наступила гробовая тишина. Ипполит забегал глазами. Григорий вынул из ножен длинный зазубренный клинок и положил на стол рядом со своей тарелкой. Ипполит последовал его примеру — тем самым показывая, что они не возражают против затеи Митрофана.

— Пусть садится с нами, — в итоге согласился Григорий. — Он всё-таки ещё человек.

Я не мог поверить своим ушам. Они либо уже напились (хотя, держались достаточно ровно на своих местах), и у них отключился инстинкт самосохранения, либо решили сыграть в какую-то игру, о которой я не имел ни малейшего представления. Чего они добивались? Пощекотать друг другу нервы? Кто первым выкажет свой страх, или что-то другое?

— Эй, оборотень, — окликнул Митрофан. — Иди к нам за стол. Голодный, поди?

Не моргая, я смотрел на пленника и молился, чтобы тот отказался от побратимства со своими палачами. Но, вопреки моим ожиданиям, он молча поднялся, откинул ногой ржавые цепи, лежащие у ног, и направился к столу. Я задрожал, но не сдвинулся с места, и лишь рука сама собой потянулась к ружью.

— Полено вон там возьми, — указал рукой Митрофан.

Я не хотел сидеть с ним за одним столом, но что я мог поделать в этой ситуации? Не вставать же; остальные могут неправильно понять подобный жест, а мне, кровь-из-носу, сегодня необходимо держаться.

Поставив чурбак рядом с хозяином дома, пленник молча сел и обвёл всех взглядом. После чего взял предложенную вилку, достал из казана кусок мяса и принялся жадно насыщаться.

— Кто ты? — нарушил молчание Григорий.

— Оборотень, — ответил человек.

— Это я знаю. Как тебя зовут?

— Игнатом.

Передо мной сидел обычный человек с обычным голосом и обликом.

Любопытство и страх боролись во мне: я выискивал отклонения, указывающие на его отличие от нас, но тщетно.

— Как ты стал обо… — начал Всеволод, но его резко прервал Митрофан.

— Дайте ему поесть спокойно!

Повисло молчание. Охотники вновь принялись за самогон. Отыскали пустую кружку, налили оборотню — он и не думал отказываться.

Я наблюдал, как мужики невольно косятся на пленника, как рука Ипполита дёргается в сторону ножа, едва оборотень совершал резкое движение. Напряжение нарастало, и воздух за столом наэлектризовывался.

Что они задумали? Сыграть в русскую рулетку?

Я не хотел в этом участвовать, но и не мог придумать ни единой правдоподобной отговорки, чтобы покинуть место действия.

А лицо Игната вдруг скривилось, и в этот момент меня как током поразило. Пальцы судорожно заскребли по гладко отполированному корпусу ружья, и тут он резко поднялся и, отвернув голову от стола, громко чихнул.

Только тогда я осознал, что вскочил вместе с ним, и с ошарашенным видом что-то бормочу, сжимая в руках оружие. Вот так позорище!

Охотники засмеялись. Крошки хлеба полетели изо рта Ипполита, у Григория потек по бороде самогон, и только оборотень молча стоял, впившись в меня бесстрастным взглядом. Я не знал, что делать и чего ждать. Посмеется ли он вместе со всеми или бросится на меня через стол и вцепится в горло?

— Малец-то шустрый, — сквозь смех проговорил Митрофан, затем повернул голову и обратился к Игнату. — Ты и обернуться не успеешь, как он на тебя наскочит.

Я недоумевал: что их так забавляет? А если бы он и в самом деле начал превращаться? Хотя, быть может, для оборота необходимо какое-то время, и я просто чего-то не знаю? Тогда уж лучше спросить, чем выставлять себя на посмешище.

— И как быстро это всё произойдет? — я обращался скорее к оборотню, поскольку глаза мои были прикованы именно к нему.

И он ответил, тогда как остальные ещё не отсмеялись.

— Быстрее, чем ты успеешь поднять ружье, — спокойно ответил он, не спуская с меня глаз. — К тому времени я дотянусь до двоих своими когтями.

Смех за столом прекратился. Сглотнув ком, подступивший к горлу, я сел на место и выпустил из рук ружье. Постепенно приходило понимание, с какой целью Митрофан позвал зверя за стол. На улице окончательно стемнело, а охотники всё больше пьянели, хотели они того или нет. Держа оборотня на глазах, мы сможем заметить, когда начнется превращение.

Вдалеке послышался протяжный волчий вой. Не сговариваясь, каждый обернулся на Игната, который, словно под гипнозом, всматривался в сторону леса и, как показалось, внимательно прислушивался…

— Не хочется ответить? — поинтересовался Ипполит, махнув головой на источник звука.

— Не хочется, — ответил оборотень и сел на место.

Он превосходно держался, его хладнокровию оставалось лишь позавидовать; не поддавался на провокации, не суетился — вёл себя спокойно и непринужденно, словно сами охотники пришли к нему в гости, и он снисходительно позволил им сесть за стол. Я не мог не удивляться, наблюдая за ним.

— А, знаете, что?.. — заговорил Ипполит, и до моих ушей донёсся странный звук.

Приглядевшись, я пришёл в ужас: это дрожала его рука, до белых костяшек сжимавшая кружку, отдаваясь тремором по всему столу.

«Он перепуган до смерти, — пронеслась мысль в моей голове. — Едва сдерживается, чтобы не свалиться в обморок».

— Ведь, скорее всего, мы умрём этой ночью, — прошептал Ипполит, понурив голову.

Всеволод поперхнулся хлебом и громко закашлялся.

— Что ты несёшь? — хозяин гневно воззрился на охотника. — Не пугай зазря людей.

— Я и не пугаю, а говорю то, что вижу… и чувствую, — ответил он и указал пальцем на Игната. — Взгляни на него.

Все взоры моментально устремились на мирно жующего мясо пленника.

— Он ведёт себя так, словно ему дела до нас нет. Ты бы смог так держаться, находясь в компании пяти вооружённых человек? Зная, что они в любой момент могут тебя пристрелить, как только одному из них покажется, что превращение началось?

— Мы больше напуганы, чем он, — добавил Григорий.

— Дело говорит, — закивал головой Всеволод.

— Да, — тихо произнёс Митрофан, — ты прав.

Меня затрясло. Я не мог поверить: они готовы «опустить руки»?! Они не просто боятся — они смирились с неизбежностью! Храбрятся друг перед другом, а на самом деле трясутся!

— Он совершенно не боится нас, а значит, чувствует превосходство. Так, оборотень?

Но Игнат продолжал грызть мясо, не удостоив Ипполита даже взглядом.

— Но и убить его прямо сейчас мы не можем, — напомнил Митрофан, затем посмотрел на меня так, что слезы навернулись на глаза. — Прости, малец, что так вышло.

Я лишь хлопал глазами, не в силах ничего ответить.

— Я могу открыть ворота, и ты уйдешь, — продолжил он. — Ты ещё слишком молод для такого.

— Если я уйду, то уже никогда не стану мужчиной, — слова сорвались прежде, чем я успел подумать. Но сказанного не воротишь и, горько вздохнув, я добавил:

— Я останусь с вами. Мы сможем его убить!

По неловкому молчанию охотников я понял, что это не так. Они напивались, чтобы забыться; чтобы потерять чувство времени; чтобы умереть, не ощутив ни боли, ни страха.

— А поскольку мы все умрем, — подвел итог Ипполит. — И всё, что произойдёт этим вечером, навсегда останется за этим забором, раз малец никуда не собирается, я бы хотел кое-что вам рассказать. Вот тебе, Митрофан. Очистить, так сказать, душу напоследок.

— Ну-ка, ну-ка, — хозяин уселся поудобнее и скрестил руки на груди. — Я тебя внимательно слушаю.

— Помнишь, год назад у тебя подохла вся скотина на дворе? — Ипполит поднял кружку и сделал большой глоток.

— Помню, — Митрофан прищурился, ещё не до конца понимая, к чему клонит собеседник.

— Так знай — это я её потравил.

Густые брови Митрофана поползли вверх. Он ожидал услышать очередную версию случившегося, на крайний случай, имя злоумышленника, но то, что им окажется сам Ипполит, не мог и вообразить.

— У тебя же тоже всю скотину потравили? — Он непонимающе уставился на товарища, пытаясь собрать в голове всю картину целиком.

— И я тогда на тебя подумал, потому и решил отомстить тебе. Помнишь, мы поспорили, у кого боров больше?

— Помню.

— У меня он оказался больше. А через неделю — сдох вместе с остальными свиньями. Я и решил, что это ты…

— Зачем бы мне так поступать из-за какого-то борова?

— Я разозлился, и не мог думать ни о чём другом. Но ты прав: вскоре я узнал, что это не твоих рук дело, но было уже поздно. Как оказалось, жена перепутала мешки с подкормкой и накормила животных крысиным ядом. Представляешь? А я сгоряча уничтожил всю твою скотину…

— Да-а-а, — Митрофан сжал кулаки до хруста в костяшках.

Я приготовился к самому худшему. Если Митрофан кинется на своего обидчика, то перевернёт стол, и даже не заметит этого. И тот всей тяжестью обрушится на нас с Ипполитом. А мне не хотелось получить несколько переломов, чтобы потом остаться беспомощным перед чудовищем.

Даже в темноте я видел, как напряглись стальные мышцы Митрофана, как пульсировала вена на его лбу, как раздувались ноздри. Он пришёл в бешенство, и сгоряча мог наломать дров. Зачем Ипполит затеял этот разговор? На самом ли деле очищал душу, или хотел чего-то другого?

Григорий и Всеволод не спускали с хозяина глаз, ожидая начала действий. Никто из присутствующих не сомневался, что Митрофан кинется на Ипполита, если и не с ножом, то с кулаками точно.

Я перевёл взгляд на оборотня — тот чуть заметно ухмылялся. Видел ли это кто-то ещё, я не знал, но нарушить тишину не решился.

— А, знаешь, что?.. — воскликнул Митрофан. И это было добрым знаком — он пошёл на диалог — возможно, драки удастся избежать. — Мне тоже есть, о чем тебе рассказать…

Ипполит в мгновение обмяк, точно медуза, выброшенная на берег. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Уж не хотел ли он намеренно спровоцировать драку? Зачем? Может, подобным способом он рассчитывал выйти из игры?

Я не сразу заметил, что к волчьим голосам примешались и голоса сельских псов. Они скулили, лаяли, протяжно выли, вторя своим диким сородичам. Ничего хорошего это не предвещало; животные словно чуяли приближение беды. Я представлял, как собаки рвутся из загонов, роют землю и вертятся волчком, приходя в неистовство.

Близился час, и внутри пленника пробуждался ужас, готовый осквернить всё, до чего сможет дотянуться. Чудовище уже рвётся на волю, ведомое магнетизмом луны и необузданным голодом. По мере его приближения мы ощутим запах псины, исходящий от Игната; из его рта изольётся отвратительная смесь греха и непотребства…

— Выкладывай, — насупив брови, прохрипел Ипполит и подался вперёд. Ему не терпелось узнать, что натворил этот великодушный Митрофан, который мухи в своей жизни не обидел.

— Помнишь, когда мы были детьми, у вас сгорел амбар? — проговорил Митрофан, смакуя каждое слово.

— Только не говори, что…

— Да. Я его поджёг. Неумышленно, конечно, но признаться побоялся. Помню, как бежал, сломя голову, а в спину мне летел пепел от соломы. Ветром его разнесло на десятки километров, и небо потемнело, как при грозе. Я нёсся через поле, запинался и плакал, не помня себя от страха, и молился всем богам, чтобы меня никто не увидел.

— В ту зиму мы чуть не умерли с голода, — зло прошипел Ипполит. — Нам пришлось побираться, как бродягам, чтобы выжить. Весь наш урожай сгорел подчистую, сдохли все собаки, и нам пришлось их съесть, чтобы мясо не пропало. Родители считали, что пожар произошёл из-за засухи. Моя сестра едва не умерла от кори, потому что мы не могли платить лекарю.

— Да, всё так, — согласился Митрофан. — Мой грех, не отрицаю.

— Ты чуть не убил всех нас, — рука Ипполита легла на рукоять ножа, но в это же самое мгновение послышался щелчок взведённого курка.

Митрофан целил из ружья в сидящего напротив Ипполита. Под столом, так, что никто не мог этого видеть. Поняв, что не успевает поднять клинок, охотник скривил лицо в зловещей гримасе и демонстративно убрал руку.

— РИТА-А, — прокричал Митрофан так резко, что я подскочил.

Через некоторое время со скрипом отворилась дверь, и в проёме показалась жена хозяина дома. Глядя на Митрофана, любой несведущий мог решить, что Рита его младшая сестра, либо дочь. Она была моложе супруга лет на двадцать, небольшого роста, кареглазая, с правильными чертами лица. Ее внешность нравилась мужчинам и вызывала зависть у женщин. Лишь одно в ее облике смущало окружающих — на руках и на ногах у неё было по четыре пальца…

— Принеси керосинку, а то мы уже друг друга не видим.

Рита молча вернулась в дом, притворив за собой дверь.

Доев очередной кусок мяса, Игнат со звоном бросил вилку на стол и протяжно отрыгнул. Казалось, о нём уже все позабыли в ходе последних событий, чуть не закончившихся дракой. Я единственный, кто следил за всеми.

Тяжёлые тучи внезапно расступились, и нас озарил лик полной луны. Она нависла над нами в безмолвном ожидании, словно высматривая своё дитя, спрятанное под личиной человека. Чёрные пятна на её идеально круглой поверхности напоминали очертания некоего лица: уродливого, но живого. Бледно-жёлтый свет разлился по двору. Это был лишь обман зрения, но мне виделось, что на Игнате свет лежал ярче, чем на всём прочем. Оборотень не мог сопротивляться; подался вперёд, изогнув шею, и закатил глаза к небу. Мне показалось, что он вот-вот завоет, но в самый последний момент тучи сомкнулись, закрыв луну.

— Что ты чувствуешь? — поинтересовался Григорий.

— Она зовёт, — ответил Игнат, не спуская глаз с небосвода. Он надеялся, что луна появится вновь, но тучи сплелись плотным кольцом, за которым различался лишь неясный силуэт ночного светила.

А я готов был поклясться, что лунный свет подействовал и на меня. Внутренние стенания и тревога уступили место безмятежности; неконтролируемый страх сменился спокойствием и умиротворением. Луна воздействовала гипнотически, приковывая к себе взгляд, переворачивая мысли и сознание. Теперь я представлял, почему люди сходят с ума, наблюдая за ней долгое время.

Тишину нарушил скрип открываемой двери. Из тёмного проёма показалась Рита, неся перед собой керосиновую лампу. Пламя слегка притушено, но его хватало, чтобы сносно видеть на расстоянии нескольких метров.

Женщина поставила лампу на стол и начала собирать посуду.

— Сейчас вернусь за остальным, — сказала она и двинулась в дом, шелестя тапочками по гравию, которым были присыпаны самые низкие участки двора.

Стало светло и как будто немного теплее. Свет керосинки рассеивал тьму, выхватывая из неё задумчивые лица охотников.

Митрофан снял с пояса кисет, вынул трубку и упаковку табака. Не торопясь, прочистил трубку тонким металлическим шомполом, хорошенько продул, обстучал о край стола и наполнил чашку курительной смесью. Как только спичка разожгла табак, в воздухе разлился приятный аромат, и кольца дыма взметнулись в черноту ночи. Несколько раз затянувшись, хозяин пустил трубку по кругу.

— Я тоже хочу кое-что рассказать, — ни с того, ни с сего заявил Григорий. — Это напрямую касается тебя, малец.

Сердце моё сжалось. За свои годы я не успел ещё натворить ничего безрассудного, да и мне, если припомнить, никто гадостей не делал. Потому слова охотника меня обескуражили.

Но тут Игнат разразился приступом кашля, тем самым заставив каждого схватиться за оружие. Зазвенела сталь, защёлкали взведённые курки, даже пламя в керосинке заметно заколыхалось. Оборотень поднялся с чурбана и, не в силах откашляться, согнулся пополам.

— Что с ним? — В панике заголосил Всеволод. — Начинается? Он превращается?

Митрофан жестом приказал успокоиться. Но все были уже на пределе.

— Табак… — сквозь кашель проговорил Игнат. — Не переношу… запах.

Мужики облегченно вздохнули. Ножи и ружья вернулись на свои места.

Григорий затянулся и передал трубку Всеволоду.

— Так вот, что я хотел вам рассказать, — успокоившись, продолжил он. — Когда-то мы были друзьями с твоим отцом, малец. С Семёном…

— С отцом? — переспросил я. Должно быть, выглядел как дурачок.

— Да, с твоим отцом. Мы дружили до самой его смерти, чтоб ты знал. И не было для меня человека ближе. Ты тогда ещё под стол пешком ходил.

— Он утонул на болоте…

— Правильно. Он утонул на болоте…

— Оно разлилось в тот год шире обычного. Он охотился…

— Всё верно, — согласился Григорий. — И я был с ним в тот день…

— Что?! Так ты это скрывал! — возмутились охотники.

— Заткнитесь! — рявкнул Григорий. — Да, да!

Я почувствовал, как дрожит нижняя губа… И стряхнул слёзы рукавом, сделав вид, что в глаза попал дым от трубки.

— Он угодил в топь и застрял. Его засасывало. Сначала по колено, потом по бедра… по пояс…

Никто не решался перебивать рассказчика.

— Он кричал мне, звал на помощь. А я стоял и смотрел, как он погружается в вонючую жижу. Я не знал, как ему помочь; стоял и кричал, умоляя его выбраться. Но в болото лезть боялся. Боялся, что и меня засосёт. И только когда на поверхности осталась лишь голова, с меня спало оцепенение. Я бросился за помощью, но сзади донёсся гортанный захлёбывающийся голос твоего отца, малец. Он позвал меня по имени, и я вернулся, и продолжал наблюдать. Лишь когда последние пузыри исчезли с водной глади, я кинулся в село…

— Вот почему мы нашли его тело, — догадался Митрофан. — Ты участвовал в поисках, и ты нашёл то место. Изобразил, что нашёл… его следы, ведущие в топь, и носовой платок с инициалами.

— Да, всё так и было… — Григорий опустил голову.

В глазах у меня потемнело, руки налились свинцом. Я жаждал разорвать этого человека на кусочки, растерзать его у всех на виду…

Григорий весил раза в два больше меня, и был выше ростом, но слепая ярость притупила разум и заглушила инстинкт самосохранения. Он должен ответить за всё. Я сжал кулаки в полной готовности броситься в атаку. И сделал бы это сию же секунду, если бы не открылась дверь, и не вышла Рита за оставшейся посудой.

— А где оборотень? — Митрофан словно очнулся от сна.

— Вон он, в своем углу, — Ипполит бросил пьяный взгляд в темноту. — Да чёрт с ним. Луна уже высоко, сейчас начнётся…

— Точно, — согласился хозяин, затем крикнул жене. — Иди в дом, быстро. И закройся на щеколду.

— Зачем сразу в дом? — Ипполит изобразил на лице удивление. — Скоро мы все тут подохнем, а перед смертью я был бы не прочь потрахаться, — и он шлёпнул проходившую мимо него женщину. Та вздрогнула и отскочила в сторону, ища защиты у мужа.

— Что?! Скотина! — с медвежьим рёвом Митрофан поднялся с места.

Суровое лицо налилось кровью, заскрежетали зубы, готовые рвать, если придётся, любого. Ипполит поднялся тоже и опёрся кулаками о стол.

— Ты ещё не понял? Мы умрём! И она умрёт — никакие щеколды не удержат зверя. Так чего добру зазря…

— Недоносок! Я тебя убью голыми руками! — хозяин бросился на гостя. Мне не оставалось ничего, как отойти в сторону и позволить им разбираться между собой. Всеволод и Григорий последовали моему примеру. Сам того не ведая, я оказался возле Риты. Со стороны выглядело, будто я прикрываю её собою, но на самом деле я не сразу понял, что она находится за моей спиной.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Григорий поднял над головой тяжеленный чурбак и с размаху опустил его на затылок хозяина, не ожидавшего удара с этой стороны. Раздался громкий хруст, от которого внутри у меня всё оборвалось, и могучий Митрофан рухнул на стол. Чурбак прокатился по его спине и упал на землю.

Череп охотника раскололся; кровь потекла из раны, окрашивая волосы в красный цвет. От удара левый глаз выбило из глазницы, и он повис на тоненьком нерве, как на поводке.

Рита завизжала (в этот момент я осознал, что она стоит за моей спиной).

— Просил же по-хорошему, — произнёс Ипполит и подмигнул Григорию. — Ну, что? Я первый! — и он ногой столкнул тело Митрофана со стола.

Безвольное тело сползло на землю, оставляя за собой кровавые разводы.

Ошарашенный Всеволод подошёл ближе и присел рядом с мёртвым.

— Что вы наделали? — прошептал он. Вскочил на ноги… и наткнулся на выставленный нож Ипполита.

Охотник рывком протолкнул клинок глубже, по самую рукоять, не спуская глаз с товарища и с любопытством наблюдая, как доходит до того осознание смерти. Всеволод хлопал глазами, открывал рот, пытаясь набрать в лёгкие воздуха, а из живота на руки Ипполита закапала горячая кровь. Ипполит, улыбаясь, провернул нож сначала в одну сторону, потом в другую, разрывая внутренности, превращая их в месиво. Затем резким движением вынул клинок.

Всеволод потерял равновесие и упал, прижимая ладонь к животу, а Ипполит направился к перепуганной Рите. Ко мне! Я выставил перед собой руки от отчаяния и безысходности.

Перед глазами мелькнул огромный кулак, а следом наступила темнота. Мне снился оборотень, кружащийся волчком по двору. Он выискивал добычу, отравляя воздух зловонным дыханием, и ослеплял всё живое, смотрящее в его сторону. А сверху на это безумие взирала полная луна гигантских размеров.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сквозь пелену мрака я слышал мужской смех и женский плач. Голова раскалывалась, перед глазами все расплывалось, меня крутило из стороны в сторону. Я не чувствовал рук и ног и не мог подняться. Я отчаянно надеялся, что все случившееся мне приснилось… Но то, что я сумел разглядеть, едва не лишило меня рассудка навсегда…

Второй раз я очнулся от крика петухов. Приоткрыв глаза, увидел занимающийся рассвет. Ужасно хотелось пить. Первая попытка приподняться не удалась; никогда в жизни я не чувствовал себя более беспомощным. С трудом перевернувшись на спину, я какое-то время пролежал в ожидании.

Потом услышал женский смех — и всё во мне замерло от ужаса — таким безумным он мне показался. Я выпрямился в полный рост. Рита сидела под столом и тихонько хихикала, а дальше…

Я увидел тела охотников, раскиданные по всему двору. Если с Митрофаном и Всеволодом всё было предельно ясно, то два других тела, принадлежащих Ипполиту и Григорию… Их изуродовали до неузнаваемости. Из растерзанного живота Ипполита тянулась длинная вереница кишок, оторванная левая рука валялась в пыли у сарая, а сквозь разорванное горло виднелся позвоночник. Поблизости лежал труп Григория. Его лицо, руки и ноги обгрызли до костей… Никогда и никому не доводилось видеть ничего подобного.

Осторожно ступая между телами, над которыми уже роились стаи мух, перешагивая лужи крови, я осмотрел место происшествия…

— Куда делся оборотень? — спросил я у Риты, опустившись перед ней на колени. Но она все так же раскачивалась из стороны в сторону и тихонько хихикала, не обращая на меня внимания.

Тогда я отправился искать помощь. Ворота оказались выломаны. Разнесённые в щепки створки едва держались на вывороченных петлях, протяжно поскрипывая на ветру.

Неимоверной силой обладал зверь… Но почему он оставил меня в живых? А Риту?

Остановившись, я ещё раз окинул взглядом двор и увидел то, что ускользнуло от моего внимания с самого начала…

Не помня себя от страха, я понесся по улицам, оставив позади злополучный двор Митрофана. Перед глазами мелькали дома, люди… — Меня окликали, но я не останавливался. Я бежал, сам не зная, куда. Дальше, дальше от проклятого места!

То, что я увидел на теле Ипполита… Я не представляю, как с этим жить теперь. На трупе охотника, выпотрошенном с невыразимой жестокостью и силой, я увидел след укуса… человеческих зубов.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Мне в голову пришла идея написать рассказ-притчу вроде индийских или китайских, но в условиях современной России. Главный герой — этакий Кай из „Снежной Королевы" или Сизиф из древнегреческих мифов, обреченный постоянно заниматься бессмысленным делом, раз за разом останавливаясь за шаг до его полного завершения, а затем начиная всё сначала. Любовь же должна была придать всему происходящему смысл и спасти „Сизифа" от его вечного цикла…»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

После пятого урока Полина впервые увидела фотографию, которую выложили на местном городском сайте. Машина лежала на крыше, её развороченный капот обнимал толстый клён, а чудом уцелевшие фары освещали изрытую колёсами землю, всю в опавших листьях, еле присыпанных первым снегом. Рядом с машиной на земле лежало два накрытых серой тканью тела.

— Говорят, он больше часа там лежал, — сказала Вика. — Горчаков. Выполз из машины и лежал там. Никуда даже не звонил, прикинь? Хотя мобильник у него работал.

— А почему именно «выполз»? — Полина пролистала остальные фотографии из новости, но больше интересных не было. Просто фотки счастливой семьи, ещё до аварии.

— Ну, ноги кажется, сломал. Ты представляешь — он листья переворачивал!

— В смысле? — удивилась Полина. — Какие листья?

— Какие-какие… кленовые! Ползал — и переворачивал их. У Алёшкина мама в скорой, она говорит, на вопросы даже не отвечал — всё листья переворачивал.

— А чего так? Зачем он… — Полина убрала телефон. — Слушай, а он головой не ударялся?

— Ударялся. У него закрытая травма какая-то.

— Ну вот, от того и спятил… — она взяла поднос с посудой и поднялась на ноги. — Ладно, пошли наверх. Шесть минут осталось.

Некоторое время все в городе обсуждали эту новость, но потом какая-то девочка в Стрелково спалила дом, и об аварии забыли.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В больнице он снова увидел перевёрнутые лица. Сергей заметил их, когда его выписали из реанимации. Там он видел только лица в бледно-зелёных масках, с серьёзным, озабоченным взглядом поверх. Только когда его перевели в терапию, он увидел лица без масок — и понял, что с ними что-то не так. В больнице Горчаков до этого никогда не бывал, только в поликлинике, поэтому сначала его это испугало.

Уголки их губ всегда были направлены вниз, тёмные веки тяжёлыми мешками тянули лицо вниз. Тогда он понял, что это нормально для больницы — носить маски поверх лиц.

Первое перевёрнутое лицо он встретил через две недели. Девочка с остриженной, залитой зелёнкой головой, появилась у них в один из мрачных, серых вечеров. Её привезли на коляске и стали подготавливать постель, оставив девочку сидеть у окна. Девочка сначала не двигалась, а затем повернула лицо к Сергею и улыбнулась.

Сергею сделалось жутко. Стараясь шуметь поменьше, он передвинулся к краю кровати, наклонился вперёд, упёрся ладонью в паркетный больничный пол, и, свесив вниз голову, взглянул на девочку.

Так и есть. На перевёрнутом лице её взгляд стал осмысленным — злым и ищущим, губы теперь кривились в оскале.

Сергей забрался обратно в кровать. Девочка через несколько секунд отвернулась к стеклу, и её лицо вновь стало безучастным. Вскоре медбратья переложили её в расправленную кровать и вышли из комнаты.

Её увезли в ночь на субботу, и больше она не возвращалась. Уже потом Сергей узнал, что она пострадала в пожаре, который сама же и устроила. В пожаре погибли её брат и бабушка с дедушкой, сгорело два соседских дома. Зачем она это сделала, так никто и не узнал.

Сергей начал проверять всех, в особенности, когда ему разрешили перемещаться на коляске по больничным коридорам. Стараясь делать это незаметно, он свешивал голову и смотрел на мир «перевёрнутым» взглядом, но у большинства людей почти ничего не менялось. Кто-то был испуган сильнее, чем хотел показать, кто-то скрытно радовался болезни родственника. Очередного «перевёрнутого» он встретил в холле, рядом с автоматом, выдающим шоколадки. Он общался с врачом, а точнее — слушал и кивал. Врач говорил, что его сыну после падения с велосипеда будут нужны костыли. Возможно, на всю жизнь. Мужчина был расстроен.

Его перевёрнутое лицо светилось торжеством и яростью.

Сергей испугался и, стирая ладони о колёса, направил свою коляску к лифту. Он понял, что ни с какого велосипеда сын этого мужчины не падал. А, скорее всего, и не было у него велосипеда…

Потом он ещё часто видел перевёрнутые лица, глаза на которых перевёрнуты не были. Санитар из ожогового. Старушка, навещающая свою невестку и ждущая, пока та умрёт. Репортёр с федерального канала, листающий фотографии детей, забранных у матери-алкоголички, которые ему под мигающими лампами дежурного освещения протягивала нервничающая медсестра.

В марте Сергея, наконец, выписали, и он вернулся в свой дом, где теперь жила тётя и две старших сестры. Тётя встретила его с искренним радушием, но на её перевёрнутом лице читалась и затаённая радость от переезда в большой просторный дом из своей тесной квартирки, где им приходилось ютиться с бывшим мужем.

Было решено, что со следующего года Сергей вернётся в школу. Опять в восьмой класс.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В мае, на огоньке, Полина избила Лизу, и все это видели. Лиза была неприятной девочкой, с грубым лицом и проблемной кожей, из какого-то нелепого посёлка рядом с городом, или, может, военного городка. Полине не было её жалко, но и ненависти к ней она тоже никогда не испытывала.

Лиза сидела рядом с ней — так уж получилось, когда мальчики сдвигали парты, — и всю дорогу пожирала рулетики, до которых могла дотянуться своими лапами, чем вызвала у Полины отвращение. Она одна — Полина это видела — умяла целый шоколадный рулет, но сделала это по-хитрому — переложила несколько кусочков на одноразовую тарелку, как бы всем с этого края стола, а затем два куска положила себе. Затем она съела всё с одноразовой, и вытянула ещё один кусок из нарезанного рулета. После этого съела два куска на собственной тарелке, и, чуть позже, один за другим, съела последние куски, оставив на месте рулета только усыпанную крошками бумажную подкладку. Между делом она пробовала и другие рулетики. Черничный ей понравился, но не так, как шоколадный, от которого она сожрала аж четыре куска. Она оценила с варёной сгущёнкой, карамельный и крем-брюле — по три куска каждого. Клубничный и абрикосовый ей вовсе не понравились — всего по одному куску. Шоколадных конфет набрала ладонью и положила себе на тарелку, откуда они перекочевали по карманам. Затем она положила ореховый, два куска, себе на тарелку, попробовала — и сморщилась. С трудом доев первый кусок, она пальцами взяла второй и положила его обратно на общую тарелку.

— Сожри его, — вырвалось у Полины.

Дурында повернулась к ней и неуверенно улыбнулась.

— Что? — спросила она, показав испачканные в шоколаде зубы.

— Не ложи обратно, если своими говёным пальцами трогала, — Полина взяла кусок орехового рулета и переложила к ней на тарелку. — Жри давай.

— Ну, я потом поем, когда ещё чай вскипятят, — Лиза пододвинула к себе тарелку, вздыхая, будто её заставляют делать что-то неприятное. — Без чая не могу, он сухой.

— Шоколадный ты без чая жрала, — Полина взяла пластмассовый стаканчик и налила туда тархун. — На, запьёшь, как сожрёшь.

— Нет, спасибо, я пока…

— Жри, — сказала Полина, и Лиза перестала улыбаться. Она обернулась в поисках помощи, но все были заняты кто чем, и на девочек внимания не обращали. Тогда она вдруг успокоилась — столько людей ведь наблюдает, и повернулась к Полине с презрительной улыбкой.

— Сама жри, если так хо…

Полина признавалась потом себе, что внутри она даже надеялась на какой-нибудь бунт этой поселковой курицы. Как только та начала говорить, Полина с каким-то даже облегчением схватила кусок рулета и изо всех сил влепила его в лицо Лизы, заставив ту охнуть, а затем ещё пару раз ударила ладонью, вминая бисквит в крупные провалы ноздрей. Лиза закрылась руками и закашлялась. Полина с омерзением вытерла пальцы об её волосы и, подцепив пластмассовый стаканчик, вылила тархун Лизе на голову.

— На, колхоз, запей, — сказала она, после чего расплющила стаканчик о Лизин лоб.

В следующий момент рука учительницы вытянула Полину за шкирку из-за стола, за которым Лиза высмаркивала рулет с кровью из своего жирного носа.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мама, конечно же, не приехала, потому что у неё был выходной, и к четырём вечера она обычно успевала уже уработаться, поэтому забирал её из школы дядя Слава. Лизавет Херовна минут двадцать что-то втирала ему в своём кабинете, про её поведение и четвёртую четверть, но Полине было плевать. С дядь-Славой всегда можно было договориться, это ж не мама.

Пару раз он ей всё-таки вдарил, прямо при Лизавет Херовне, которая осталась этим весьма довольна. В машине он быстро расспросил Полину про произошедшее, и они двинулись к дому.

— К матери твоей заходил, — дядь-Слава вздохнул. — Расстроится она, когда узнает. Не бережёшь ты её.

— Дядь-Слав, — шмыгнула носом Полина. — А может, и не надо тогда? Рассказывать?

— Ну, не знаю, — покачал он головой. — Это всё-таки право матери — знать, что её дочь в школе наделала…

Полина умела играть в эту игру и знала все правила наизусть. Она освободила ремень, нагнулась и погладила дядь-Славу по колену.

— Ну, дядь-Слав! Пускай спит! Я ж это просто со зла натворила, а так-то я вообще добрая…

Дядь-Слава свернул к водохранилищу, улыбнулся и, протянув руку, перевернул иконки, лежащие на приборной доске. Это был их общий знак. На обратной стороне иконок белела надпись «Спаси и сохрани».

«Нагнись и расстегни», — подумала про себя Полина, и опустила голову под руль.

Во рту со школьного «огонька» ещё оставался вкус шоколада, поэтому сначала было даже не противно.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

4. Перевёрнутое лето

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Этим летом Сергею можно было делать всё, чего раньше было делать нельзя. Сидеть часами в интернете, ложиться спать после полуночи, вставать, когда сам захочет, есть прямо в своей комнате. Зато нельзя было делать того, что раньше — купаться, ходить на стадион, кататься на велике, играть в квадрат. Ноги теперь болели меньше, синяки на месте уже извлечённых штырей почти исчезли, и лишь толстые нитки шрамов всё также белели, расходясь бледной паутиной по коже лодыжек. Бегать тоже было нельзя, но Сергей уже, не уставая, ходил до супермаркета и обратно. Сёстры, глупые и шумные создания, уехали на лето в деревню, тётя каждую пятницу, а иногда даже и в вечер четверга, уезжала к ним, поэтому весь дом был в его распоряжении.

В супермаркете рядом с домом Сергей и встретился с Полиной. Она ругалась о чём-то с мамой прямо на кассе. Мама у неё была кассиршей, толстой и неопрятной, с плохой кожей и сальными волосами. Сергей встал на кассу за Полиной, поняв по обрывкам разговора, что Елена хочет устроить дочь на остаток лета в упаковщики. Полина, которой едва стукнуло пятнадцать, этого, конечно, не хотела.

— …как заработаешь? Как ты заработаешь-то?

— Двенадцать-то тысяч? — фыркнула Полина. — Как нефиг-нафиг. И побольше заработаю, да толку-то? Всё равно ведь отнимешь.

— Зарабо-отает она! — Елена закатила глаза. — Тоже мне, работница! Отойди, клиенту мешаешь!

Полина уставилась на стоящего позади неё Сергея. Тому стало неловко.

— Я могу подождать, — сказал он.

— Да проходи уже, — девушка отошла от кассы, с интересом его разглядывая. — Это ты, что ли, Горчаков?

— Я, — Сергей стал выкладывать продукты из корзины на ленту, зажав трость подмышкой.

— Ты к нам со следующего года? А сколько тебе?

— Не знаю.

— Как так? Не знаешь, сколько тебе лет?

— Лет мне шестнадцать. Я не знаю, к тебе я пойду, или нет. Ты в каком?

— Бэ.

— Значит, не к тебе. Я в «а» попросился.

— А чего так?

— Он профильный. По алгебре. У меня хорошо с алгеброй.

— А в «бэ», значит, тупые, что ли?

— Не знаю. Я вообще плохо про восьмиклассников знаю.

— Восьмикла-ассников, — рассмеялась Полина. — Ты и сам теперь восьмиклассник, если что. Давай помогу! — она схватила один из пакетов и пошла на выход. Смущённый Сергей захромал за ней.

— Полина! — закричала ей в спину мать. — Мы ещё не договорили!

— Я инвалиду помогаю, — крикнула, не поворачиваясь, Полина. — Благотворительность, слышала о таком?

Пока они шли до дома, Полина не замолкала ни на секунду. Выпросила у Сергея подержать трость. Попросила показать телефон. Спросила, знает ли он ответы на тесты за восьмой класс, и сильно расстроилась, узнав, что он уже не помнит. Узнав, что он живёт в доме один, она обрадовалась и напросилась в гости.

— Кру-уто! — дала она общую оценку, осмотрев все комнаты на двух этажах. — Тут можно всем классом тусовки устраивать.

— У меня немного друзей, — Сергей перевернул сосиски на сковороде. — А ты с кем живёшь?

— С мамкой, младшим братом и ещё с сестрой. Ещё дядь-Слава иногда у нас ночует, это наш сосед, но это обычно по выходным. Он нам денег даёт, мне вот — на телефон иногда ложит, иногда чего покупает…

— Он с вашей мамой…

— Трахается, ага… — Полина достала телефон. — Слушай, я сфоткаюсь у тебя на втором? У тебя там спальня крутая, шторы, все дела…

— Это родительская спальня… ну, теперь уже тёткина. Фоткайся, только осторожно.

— Вот спасибо! — Полина выскочила из кухни и застучала тапками по лестнице.

Сергей повернул ручку на плите, и огонь под сковородкой, вздрогнув, пропал.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Остаток лета Полина забегала к нему несколько раз в неделю, когда тёти не было дома. Иногда оставалась у него одна, пока Сергей ходил до супермаркета — соваться в «логово матери» Полина отказывалась напрочь. Деньги у неё водились — как говорила сама Полина, она зарабатывала через инет. То ли администрировала какой-то форум про косметику, то ли консультировала в каком-то интернет-магазине — Сергей так и не понял, где. Иногда она приносила алкоголь, но Сергей пить не мог — всё ещё принимал таблетки «для головы».

— Психопат ты, — с горечью говорила тогда Полина. — Только психопатам пить нельзя.

Сама она напивалась быстро, и тогда делала селфи с полупустыми бутылками, много и бездарно. Эти селфи она куда-то отсылала, а потом «ловила лулзов с комментов».

— Самцы все озабоченные, — она подошла к Сергею, села ему на колени и, обняв рукой за шею, сделала несколько селфи, затем спохватившись, вскочила на ноги. — О, сорри, у тебя там как, ничего не поломалось?

— У меня всё нормально с коленками, — улыбнулся Сергей. — У меня ступни были переломаны.

— Я заслала в тред фотки с тобой, написала, что ты мой парень, они давно хотели моего парня увидеть. Хочешь, потом комменты пришлю?

— Нет.

— А покажи ноги, — её настроение менялось быстро и необратимо. — Давай, сделаем криповых фоток!

— Ну тебя, — Сергей попытался спрятать ноги, но Полина бросилась вниз, вытянула его ступни из-под стола, положила к себе на колени, стянула тапки, а затем и носки.

— Круто, — она провела пальцем по одному из швов. — Тебе не больно?

— Нет, только щекотно немного, — Сергей попытался убрать ноги, но Полина вдруг приподнялась и, положив ладони ему на колени, поцеловала его в губы.

— Тебе когда-нибудь отсасывали? — спросила она, оторвавшись от него, но всё ещё очень близко.

— Нет, — Сергей отодвинул стул, наклонился и стал натягивать на ноги носки. Полина, хмыкнув, вновь включила телефон.

— В треде говорят, что такой урод, как ты, никогда бы со мной не переспал.

Сергей, продолжая натягивать носок, посмотрел на неё перевёрнутую. Несколько секунд рассматривал, а затем отвернулся и стал надевать тапки.

— Ты часто плачешь? — спросил он.

Полина оторвалась от телефона.

— Что?

— Ты часто плачешь? — повторил Сергей. — Не от боли, или там чего-то ещё, а просто так?

— С чего ты взял?

— Я не взял. Я просто так спрашиваю.

Она ещё некоторое время смотрела на него, а затем, держась за столешницу, поднялась на ноги.

— Мне пора, — она забрала со стола полупустую бутылку.

— Хорошо.

— И это… скоро в школу, — она отхлебнула ещё коньяка прямо из горла, — давно хотела сказать… Ты ко мне там не подходи, хорошо?

— В смысле?

— В смысле мы с тобой не знакомы, — Она заткнула бутылку и направилась к выходу. — Ты странный и с тростью, как мелкий доктор Хаус. Ещё и на таблетках сидишь. Не подходи, короче, окей?

— Окей, — сказал он, помолчав.

Полина сунула ноги в балетки и, не прощаясь, вышла. Сергей поднялся и стал убирать со стола.

Был самый конец августа.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

5. Перевёрнутая шапка

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Писец пришёл в конце октября.

Сначала Полина не поняла, почему все на неё оборачивались, пока историчка рисовала какие-то даты на доске. Маслюев даже привстал и, сделав колечком ладонь, подёргал ею рядом с пахом, что вызвало всеобщий смех. Тогда Полина начала что-то подозревать. Прямо на уроке, вытащив телефон, она вошла в общий чат, и весь мир вокруг неё с шумом ухнул куда-то вверх, оставив её в самом низу, в темноте и холоде.

Они были там. Не все, но большинство.

Убрав телефон, Полина схватила рюкзак и выбежала из класса. Историчка даже не успела спросить, куда это она. И лишь злорадное, счастливое «шлюха» от коровы Лизы успело выскочить за ней в коридор, пока дверь ещё не захлопнулась.

Полина, спускаясь вниз по лестнице, удалила все переписки из вотсапа, затем начала удалять фотографии, и уже почти добралась до школьной раздевалки, как вдруг подняла лицо и замерла. У дверей, рядом со столом охранника, стояла завуч, а с ней Лизавет Херовна и её мать. У матери, растерянной и плачущей, на голове, словно в насмешку, красовалась надетая завязками на лоб бобровая шапка, пальто было накинуто прямо на красную форму кассира. Охранник, сидящий за своим столом, заметил Полину, и, усмехнувшись, указал на неё остальным.

Даже этот жирный хрыч всё видел, — поняла Полина.

— Полина! — Лизавет Херовна, кажется, была действительно расстроена. — Эти фотографии…

— Это моему парню! — Полина лихорадочно заговорила. — Я их отправляла своему парню!

— Какому парню, тварюга! — мама попёрла на неё, как борец на ринге. — Ты же, шмара, их в компьютер кому-то слала!

— Это из облака…

— Какого облака?!

— Елена Владимировна, — завуч взяла маму под локоть. — Может, стоит её послушать…

— Я парню своему посылала, на телефон, а кто-то взломал облако — и всё выложил, я не знаю, кто, они в интернете были где-то запаролены, а его взломали и выложили, я правда парню слала… — затараторила Полина.

Мама оказалась рядом, завязки на её шапке раскачивались туда-сюда, пока она лупила Полину по щекам.

— Какой парень! Что у тебя за парень?! Какому мужику ты свою голую жопу отсылала, а?! Чьё там у него облако сломалось?!

Плача и закрываясь ладонями, Полина назвала имя.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

6. Перевёрнутые фотографии

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Когда завуч зашёл в класс и позвал его, у Сергея похолодело в груди. Вспомнились тётя и две сестры. Сёстры всё ещё большую часть времени сидели у себя наверху, но уже не боялись его, и иногда даже смотрели с ним на кухне фильмы. Если с ними что-то случилось, если он и их решил забрать…

Завуч ничего не стала объяснять, а лишь окинула Сергея взглядом с ног до головы, хмыкнула и приказала идти за ней.

В кабинете он увидел Полину. Теперь ему можно было даже не напрягаться, чтобы увидеть её перевёрнутое лицо. Разбитая губа, заплаканные глаза, опухшие щёки, растрёпанная причёска и ужас, стыдливый ужас во взгляде. Теперь все могли увидеть то, что раньше видел только он.

— Этот? — спросила её мама и вскочила со своего стула. Сергей только сейчас заметил её и Елизавету Петровну. — Это ты её заставлял фотки эти грязные выкладывать?

— Простите? — не понял Сергей.

— Елена Владимировна, — завуч вышла вперёд. — Успокойтесь, пожалуйста. Сергея трогать я вам не позволю.

— А ему трогать позволяете? — она повернулась к дочери. — Давала ему трогать себя?

— Полина, что происходит? — спросил Сергей, но та съёжилась под его взглядом.

— Сергей, мы насчёт фотографий… которые тебе посылала Полина, — Елизавета Петровна протянула ему телефон Полины. — Вот эти, которые перевёрнуты… Не знаю, почему они перевёрнуты…

— Так бывает, когда на старых телефонах делаешь фото с нижнего ракурса. Удобнее нажимать, — Сергей листал фотографии, затем отвёл глаза. — Да, это сделано в моём доме, на втором этаже — сказал он.

Полина спрятала лицо в руках.

— Он ещё и в дом её водил! — Елена Владимировна зарыдала. — Что ты с моей девочкой сделал? Это всё в фильмах подсмотрели они! Поколение извращенцев! Только о сексе и думают, твари!

— Сергей, она для тебя фотографии делала? — Елизавета Петровна заглянула ему в глаза. — Вы с ней встречаетесь?

Ситуация показалась Сергею довольно ироничной.

— Да. Я попросил её сделать несколько фотографий.

— Зачем, извращенец? — вновь подала голос Елена Владимировна. — Мало, что ты её домой водил?

— Да, мало, — согласился Сергей. — Хотелось, чтобы что-то было при мне, когда её нет дома.

— Телефон! — закричала Елена Владимировна. — Телефон его заберите!

— Телефон я вам не дам, — спокойно сказал Сергей. — Я отдам его тёте Свете, когда домой приду. Но фотографий там давно нет. Я их удалил, когда мы поссорились с Полиной…

Елена Владимировна всё-таки ударила его, вытянув руку из-за плеча завуча. Сергей наклонился, поднимая телефон, выскочивший из его рук, и, не удержавшись, кинул взгляд на Полину.

На перевёрнутом лице Полины была искренняя благодарность и что-то ещё, чего он не смог разобрать.

Сергей выпрямился и протянул телефон Елизавете Петровне.

— Позвоните, пожалуйста, моей тёте, — сказал он. — Она за мной заедет.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

7. Перевёрнутый Горчаков

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Горчаков её избегал. В школу она пока не ходила, ждала, пока всё поуляжется, мать из дома не выпускала, телефон отобрала. Каждый день брала с собой на работу, где громко жаловалась людям о том, как её дочку совратил «этот хромой ущербок». Полина в это время упаковывала продукты. Как бы там ни было, а всё в итоге вышло по-маминому. Вот пакеты, вот продукты, вот она.

Улизнуть удалось только через две недели, когда мать в очередной раз перебрала вина из коробки и уснула. Полина по-быстрому накинула свитер и рванула к дому Горчакова. Перелезла через забор, бросила несколько камешков в горящее на первом этаже окно. Через несколько минут он, в пуховике поверх майки и незашнурованных ботинках, вышел во двор.

— Привет, — сказала Полина.

— Привет, — Горчаков был хмурым и серьёзным. — Что-то случилось?

— Да нет, — Полина пожала плечами. — Всё, наоборот, устаканилось.

— Чего-то ты с одеждой не угадала. Замёрзнешь.

Полина рассмеялась, сама не понимая, почему.

— Я это, поблагодарить хочу. Тебе сильно досталось?

— Нет. Меня же всё ещё жалеют. А пацаны наоборот — зауважали.

— А чего тебя жалеть?

— Да думают, что это ты меня совратила. Я же мальчик-инвалид, родителей лишился, а ты решила жениться на мне и в дом въехать.

— Вот ведь, — Полина сплюнула. — Не буду я на тебе жениться!

— Вообще-то «не выйду я за тебя замуж»…

— Ты же первый и сказал «жениться», умник!

— Я их цитировал. Понятно же было, что просто тупость повторяю.

— Н-да, хромоножка, — Полина покачала головой. — А ты не изменился. Всё такой же. Я тебя как облупленного вижу.

— И я тебя. И вся школа теперь тоже… как облупленную…

Полина помолчала, кусая губу.

— Что, ты тоже думаешь… что я…

— Шлюха? — просто спросил он.

Полина отвернулась. Отчего-то только сейчас ей стало больно от этого слова.

— Дура ты, — Горчаков вздохнул. — Теперь понятно, откуда ты деньги брала. Рассылала фотки всяким извращенцам, да?

— Почему извращенцам? — Полина двинулась на него, сжав кулаки. — Я что, только извращенцам нравлюсь?

— Я не это…

— То есть, нормальному человеку я понравиться не могу, да? Одним извращенцам?

— Мне нравишься, — сказал Горчаков, и Полина осеклась. — Но скоро это всё неважно будет. Ладно, Полин, пойду я.

— Куда? — спросила Полина. — А я?

— И ты иди. Домой, — он направился к двери, затем остановился. — И ты это… в школе ко мне не подходи, хорошо? А то — мало ли…

— И не надо! — закричала Полина ему в спину. — Очень хотелось! Меня теперь все мальчики в школе хотят! Вообще все, и учителя даже! Все теперь обо мне думают!

Он вошёл в дом и закрыл за собой дверь.

Полина постояла ещё немного, затем замёрзла и пошла домой.

Чёртов Горчаков. Выдумал о себе, с этой тростью и крутыми шрамами… Куртку он на майку надел, выпендрёжник… будто я без него умру…

Дома она тихонько пробралась в комнату, разделась и легла под одеяло. Перед тем, как выключить свет, она оглядела комнату, заваленную хламом, колготки младшей сестры, висящие на покосившихся дверцах шкафа, рваный рюкзак в углу, выцветшие плакаты, записку «заходил дядя Слава, хочет с тобой поговорить», лежащую на столе, и абсолютно ясно, чётко поняла, что всё-таки умрёт, если завтра будет так же, как вчера. Потому что сегодня был первый день за последние несколько месяцев, когда произошло что-то хорошее.

Чёртов Горчаков. Когда он успел стать таким… неправильным?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

8. Перевёрнутые листья

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

С утра было морозно. Сергей проснулся, сделал небольшую зарядку, затем стал собираться. Сердце то колотилось в груди, то вновь успокаивалось.

Он спустился вниз, и, отказавшись от завтрака, стал натягивать ботинки. Подошла тётя Света.

— На кладбище? — спросила она.

— Да, — соврал Сергей, взял куртку и вышел на улицу.

До конечной он доехал на восемнадцатом автобусе, дальше пошёл пешком. Через час вышел к клёну, спустился с дороги, взял два выцветших венка, стоящих у дерева, и зашвырнул в кусты. Теперь это было уже не важно.

На клёне, словно флаг, трепыхался последний листок. Низкие облака неспешно тянулись над его вершиной, постепенно темнея. Скоро пойдёт снег.

Сергей осмотрелся, и заметил вдалеке маленькую тёмную фигуру.

— Ну что, — крикнул он в её сторону. — Я готов! Начинаем!

Порыв ветра сорвал последний листок с клёна и кинул Сергею под ноги.

Тогда он наклонился и перевернул его.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ей открыла тетя Света, неприязненно посмотрела и сказала, что Серёжи нет, и что заходить к нему больше не надо. Затем она закрыла дверь.

Полина ещё некоторое время постояла у двери, затем направилась на улицу. Было холодно. Ну, и где его теперь искать? Просто бегать по городу было глупо, да и холодно. Она вспомнила, что по радио передавали первый снег, и встрепенулась.

Точно! Сегодня же тот самый день!

Какой автобус идёт до кладбища, она не помнила, поэтому побежала до вокзала. Там должно быть расписание маршрутов.

«Эх, жаль, телефон так и не вернули… Посмотрела бы в инете».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Через час его руки были чёрными от земли, а пальцы окоченели. Фигура лишь слегка приблизилась — явно не торопилась.

Сергей перевернул кленовый листок. И ещё один. И ещё. Здесь в землю вмяты сразу несколько. Вытащить, расправить, перевернуть и аккуратно выложить.

Ветер усиливался. Ноги в ботинках замерзали…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ноги без ботинок замерзали. Сергей, плача, полз к автомобилю, из которого его вышвырнуло, предварительно перемолов между сидениями.

— Отойди! — кричал он ему. — Отойди от них, слышишь?

Фигура повернулась, и её рот под тёмными глазами расплылся в улыбке.

— Мальчик зрячий, он меня видит, — в его голосе, глубоком и ровном, слышалось удивление и довольство.

В неверном свете фар его силуэт был тёмным и тяжёлым, словно небо, затянутое в серые облака.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Денег как раз хватило на один билет. Полина двадцать минут тряслась в маршрутке, а затем выскочила и побежала к кладбищу. Искать пришлось недолго — могила была свежая, к тому же двойная и с мраморным памятником.

Вот только никого живого здесь сегодня не было. Цветы завяли, свеча лежала на боку, вмёрзнув в землю, присыпанную опавшими листьями.

Полина огляделась. Никого.

«Да где может быть этот придурок? Сегодня же его родители умерли, он должен…»

Она замерла. Затем бросилась к выходу с кладбища.

«Дура! — думала она на бегу. — Надо было сразу туда ехать! А теперь, может, и не успею, и тогда…»

Что «тогда» она бы и сама не смогла объяснить, но почему-то ей это и не требовалось. Ей надо было срочно попасть к нему, а иначе «тогда» случится. Этого было вполне достаточно, чтобы нестись изо всех сил.

— Эй, малая! — крикнул дядя Слава. Он стоял у своей машины, небритый, улыбающийся. — Куда сбежала? Мать волнуется! Я на вокзале спросил — сказали, на кладбище поехала.

«Только не он». Полина подумала, а не рвануть ли через кладбище к лесу, но потом поняла, что можно его использовать.

— Дядь-Слав, а подвезёте меня? — она мило улыбнулась. — Меня парень ждёт…

Дядь-Слава перестал улыбаться.

— Парень? — он открыл пассажирскую дверь, приглашающе махнул рукой. — Ну что ж, поехали, посмотрим на твоего парня.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Фигура стала ещё ближе, пока Сергей ползал на коленях и переворачивал листья. Если приноровиться, то получалось довольно быстро. Вот только сверху собирались тучи, а значит, скоро пойдёт снег.

— Вернуть всё назад, — фигура подошла к мальчику, нависла над ним. — Это возможно. Но это очень сложно, понимаешь? Так же сложно, как перевернуть все упавшие листья с этого дерева, пока не упадёт первая снежинка.

— Сделай, — Сергей попытался подползти к его ногам, но фигура, смеясь, шагнула назад от его рук. — Верни! Всё верни!

— Тогда начинай, мальчик, — его перевёрнутое лицо склонилось к окровавленному лицу Сергея. — Начинай переворачивать, и поторопись!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Так что, давно вы встречаетесь? — спросил дядя Слава, пока они ехали. Полина пожала плечами.

— Да так, несколько месяцев.

— И я даже ничего не знал… — дядя Слава был задумчив. — А скажи, мама ведь не отдавала телефон в полицию?

— Я все переписки удалила, — Полина вздохнула. — Ничего никто не узнает, дядя Слава. Не беспокойтесь.

— А чего это мне беспокоиться? — улыбнулся он и прибавил скорости. — Я знаю, что никто ничего не узнает. Да и узнавать-то нечего, да, Полин? Ничего ж не было.

Полина впервые подумала, что ей не надо было садиться к нему в машину.

Впереди показался тот самый клён.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Не-ет! — мальчик заплакал, загрёб охапку листьев и бросил их в фигуру. — Так не честно! Это слишком быстро!

— Снег уже идёт, малыш! — фигура направилась к машине. — Ты не успел.

— Так нельзя! У меня ноги не ходят! Это не честно!

— Хочешь попробовать ещё раз? — фигура обернулась.

— Не надо, сынок… — хриплый, прерывающийся голос отца, висящего на ремне безопасности. — Не верь… ему…

Фигура присела на корточки, рядом с водительской дверью, разглядывая перевёрнутое лицо отца, испачканное кровью, вытекающей из-под воротника.

— Хорошо! — заорал Сергей. — Я хочу попробовать ещё раз!

— Не… не… — отец попытался поднять руку, но не смог.

— Тогда встретимся через год, мальчик, — сказала фигура, а затем перевёрнутый рот выдохнул что-то тёмное отцу в лицо, и поднимающаяся рука упала на крышу машины, замерла и застыла.

Плача, мальчик пополз дальше, продолжая переворачивать листья, уже испачканные в снегу.

Кровь всё ещё текла из-под отцовского воротника.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он не проиграет.

Осталось всего ничего, а снег так и не пошёл. Фигура теперь была рядом, наблюдала за ним. Всё меньше и меньше листьев. Всё ближе и ближе счастливый конец.

Сзади остановилась машина. Обернувшись, Сергей увидел, как какой-то мужчина вытаскивает за руку Полину из машины.

— Смотри, твоя подружка тоже здесь, — зашептала фигура. — Может, она присоединится к тебе? Или, может, к кому-то другому?

Сергей посмотрел на землю и отчётливо понял, что перед ним — последний листок. Он огляделся — чёрные полосы земли, проложенные его коленями и сотни, тысячи перевёрнутых листьев. Сколько он уже здесь? Кажется, уже темнеет…

— Давай, мальчик, — фигура склонилась над ним. — Переверни. Ты заслуживаешь счастливого конца.

— Ну, и где парень твой, а, шлюха? Кого ты обмануть думала? Менты видели номера, на которые ты слала? Говори давай!

— Не обращай внимания, — фигура шептала прямо в ухо Сергея. — Они тебя не видят. Они даже не настоящие. Давай. Смелее. Переверни свой мир.

Сергей взялся за край листка и оторвал его от земли. Под ним копошились черви.

Переверни свой мир…

Живые родители.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Тётя Света никогда не занимает их спальню. Глупые сёстры, почему-то боящиеся мужчин, всё также живут в тесной квартирке с отцом…

У Полины нет никакого парня, да и не знакомы они с ней.

— Не надо, сынок… — тихий, далёкий голос в дрожащем свете фар.

— Переворачивай, — шептала фигура, — давай же, вернись в тот вечер, скажи, что этот пьяница, выскочивший под колёса, сам виноват, не надо сворачивать, пускай его размажет по асфальту, он же сам виноват… Он даже не извинился перед тобой! Даже не пришёл показать своё лицо!

— Кому ты рассказала? Матери? Кому ещё? — мужчина бросил Полину на землю, та поползла от него, поминутно оглядываясь в поисках Сергея — и не видя его.

Не надо…

— Не обращай внимания, они все не настоящие, они все исчезнут и будут жить своей жизнью, как жили без тебя. Оживи своих родителей, вытащи их из небытия… Всё перевернётся, слышишь! Абсолютно всё!

Мужчина нагнулся и, схватив Полину за ногу, подтянул её к себе. Она закричала, но не громко — кто бы здесь её услышал?

— Не хочу, — Сергей с трудом выталкивал из себя слова. — Я не хочу, чтобы… не хочу переворачивать некоторые вещи, — он поднял голову и взглянул в перевёрнутое, бледное, словно больничная маска, лицо. — Под некоторыми штуками, если их перевернуть, только грязь и черви.

Он вскочил на ноги и, оттолкнув зашипевшую фигуру, направился к Полине, пытающейся столкнуть с себя мужика.

— Эй! — крикнул им Сергей. — Я всё заснял, слышишь! И загрузил в облако!

— Откуда ты… — мужик вскочил на ноги.

— Залезай в машину, — сказал Сергей, и, достав телефон из кармана, покрутил им в воздухе, — и убирайся из города. Сегодня же. Иначе из облака оно разлетится по всем адресам из моей книжки. Ты же знаешь, что такое облако, так? Вижу, что знаешь, по глазам вижу. И ты знаешь, что оттуда ничего не удалить.

— Ты, сраный хромой…

— Пять…

— Думаешь, я испугаюсь?

— Четыре..

Мужик шагнул вперёд и двинул Сергею в нос. Рот заполонила кровь, Сергей бухнулся на спину, вытер кровь и приподнялся на локтях.

— Три, — сказал он.

Мужик посмотрел на машину, стоящую на дороге.

— Два.

— Ладно, с-сука! Уезжаю! — он сплюнул. — Скажи своей суке, что если кому проболтается — я вернусь, понял?

— Один.

Он бросился к машине. Сергей опустил голову на землю.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

9. Перевёрнутый мир

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Полина присела рядом с ним.

— Тебе больно? — спросила она.

Сергей оглянулся на клён, но там никого не было. Фигура, кем бы она ни была, растворилась, ушла туда, куда уходят все перевёрнутые. С потемневшего неба падал первый снег.

— У тебя кровь, — Полина засунула руку в карман, вытащила платок и попыталась засунуть его в нос Сергею. — Задери голову и глотай.

Тот человек, появившийся на ночной дороге, пьяный и испуганный — где он сейчас? Благодарен ли за подаренную ему жизнь? Или также перебегает перед несущимися машинами поздней осенью, не понимая, как легко переворачиваются миры на скользкой дороге?

— Не важно, — сказал Сергей.

— Что не важно, придурок? — Полина приподняла его голову. — А вдруг он тебе что-то сломал, и у тебя кровь прямо в мозги вытекает? Ты ж и так псих.

Перевернуть свой мир могу только я, и никто другой, — понял Сергей. — Не надо фигур, не надо пьяниц, не надо мужиков и облаков — низких осенних или далёких виртуальных. Не надо мертвецов и не надо червей под листьями, не надо вторых этажей и завучей, чатов и тредов, клёнов и неба.

Надо только понять, в какую сторону переворачивать.

Сергей запустил пальцы в траву и сжал их, он взялся за землю, взялся за всё, что поместилось в его руки, — и перевернул весь мир, всё небо и всего себя.

Полина ойкнула, когда он лёг на неё, потом рассмеялась.

— Ты чего на меня перевернулся, придурок, а? — затем она перестала смеяться, взглянула ему в глаза, едва улыбаясь. — Чего ты, а?… Серёж, ты думаешь…

Тогда он наклонился и поцеловал её, пачкая губы в своей крови. А когда он, наконец, оторвался от её лица, по её щекам бежали слёзы, в которых так быстро таял первый снег.

Её лицо больше не выглядело перевёрнутым. Теперь оно выглядело счастливым.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Загадочной космической миниатюре Александра Авгура в 194 слова (1244 знака с пробелами) противостоит не менее загадочная вирд-миниатюра Александра Подольского всего в 620 знаков с пробелами!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Они были соседями. Зи временно зажигала свет у себя, а потом стучала в стенку. Ка проделывал то же самое, и зеленый с красным чередовались точно по городскому расписанию.

Но однажды Ка заболел. Напуганная Зи слушала у стены: сначала тяжелые хрипы, затем — тишину. С тех пор красный свет сочился из окон Ка всегда, распространяя заразу.

Их домик на столбе больше никому не помогал. Зи смотрела вниз, где красный пожирал всё. Лежащих на дороге людей, разбитые машины. Даже темноту. На улице кружились снежинки, и Зи, давясь кашлем, из последних сил прижималась к стеклу. За ее спиной умирал зеленый свет, а с ним и весь мир.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В этот раз нашу комнату допросов посетила сама Ирина Епифанова, ведущий редактор издательства «Астрель-СПБ» и дорогих нашему сердцу мистических и хоррор-серий «Тёмная сторона» и «Самая страшная книга». Ирина ответила на вопросы, заданные Виктором Глебовым.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ирина, скажите, кроме хоррора и тёмного фэнтези, что ещё входит в сферу ваших профессиональных интересов?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Виктор, я, как тот швец и жнец, стараюсь успевать всё.:) Мой написанный-дцать лет назад диплом был посвящён детской литературе, её я тоже стараюсь не забывать. Кроме того, как ведущий редактор, занимаюсь современной прозой, книгами для семейного чтения, работаю с такими замечательными авторами, как Наринэ Абгарян, Тинатин Мжаванадзе, Владимир Зисман и другие.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вы также являетесь переводчиком с большим стажем. На вашем счету более 20 книг, в том числе «Последнее слово за мной» Паулы Уолл и «Милые чудовища» Келли Линк. Пишете ли вы сами прозу? Если да, то в каких жанрах. Если нет, то почему и планируете ли начать писать?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Пока мои писательские амбиции реализуются через переводы и блоги (в Живом Журнале и на Фейсбуке):). Иногда пишу стихи, небольшая их подборка была опубликована в 3-м номере альманаха «Redrum». Что касается прозы… Видимо, это профдеформация, связанная с тем, что вокруг меня пишут все или почти все. У меня с годами атрофировался священный трепет по отношению к писательству и публикациям. Мне кажется, хорошему писателю необходимы две вещи: понимание того, как писать, и о чём. Как — я немножко умею. А вот о чём поведать человечеству — пока не придумала. Если придумаю — может быть, напишу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Давайте сосредоточимся на практической части — на той кухне, которая скрыта от читателей, но так интересует писателей, в особенности начинающих.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Давайте. В помощь начинающим авторам могу дать ссылку на рубрику «В издательство пишут» в моём Живом Журнале — там собраны посты по теме книгоиздания. Уж не знаю, насколько это может быть для авторов полезно, но кое-что познавательное, наверное, почерпнуть можно.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ирина, сейчас много говорят о «русском хорроре». Что это такое, по вашему мнению? Есть ли у русского хоррора своя специфика? Он принципиально отличается чем-то от западного? И нужны ли эти отличия?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Дабы не множить сущности, предположим очевидное, что «русский хоррор» — это литература ужасов, написанная русскоязычными авторами. Явление это, с одной стороны, имеющее глубокие корни в литературной традиции (тут принято вспоминать Гоголя, Толстого, Грина и т. п.), а с другой — довольно молодое. Долгое время хоррор в России был в загоне, считалось, что нашим читателям он не интересен, что талантливых отечественных авторов в этом жанре нет, и издатели не рисковали за него браться. Но как-то вдруг оказалось, что и таланты есть, и читатели ждут новых книг, и, что главное, есть люди, энтузиасты и подвижники, много делающие для развития этого жанра, поэтому сейчас уже, пожалуй, можно сказать, что русский хоррор набирает обороты, и, простите за дурацкий каламбур, перспективы у этого тёмного жанра вполне светлые.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Каким направлениям хоррора отдаётся предпочтение при составлении сборников «ССК»? Почему?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Если речь о ежегодных антологиях, то тут спрашивать о принципах формирования нужно не меня, а читательскую таргет-группу, по результатам голосования которой и составляются сборники. У нас с создателем и бессменным составителем серии «ССК» Михаилом Парфёновым есть лишь право исключить каждому по три (или менее) рассказа из отобранного читателями, и тут мы обычно стараемся руководствоваться соображениями качества текста. Но некие тенденции, своеобразную моду на темы и поджанры, анализируя состав сборников, заметить можно. Например, в «ССК17» превалирует исторический хоррор. Рассказы, исполненные в исторических декорациях, встречались в ежегодниках с самого начала («10 фунтов» Игоря Кременцова и «Навек исчезнув в бездне под Мессиной» Владимира Кузнецова из «ССК14», «Никогда» Владислава Женевского из «ССК15» и др.), но если раньше авторы чаще апеллировали к зарубежной истории, то сейчас они, в основном, обращаются к нашему прошлому.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ирина, вам самой нравится хоррор или вы занимаетесь им только, так сказать, по долгу службы? Если нравится, то чем? Какие направления вам нравятся больше всего и почему?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В нашей редакции царит если и не полная демократия, то, во всяком случае, свобод у ведущих редакторов много:). И я имею счастливую возможность не работать из-под палки над проектами, спущенными свыше, а самой выбирать направления деятельности, жанры, возрастные категории и т. п. С отечественным хоррором я работаю довольно давно, и одной из первых ласточек в этом жанре была серия «Городские легенды», открывшаяся в 2010 году книгой Марии Артемьевой «Тёмная сторона Москвы». Как человеку, старающемуся следить за литературным процессом, хоррор интересен мне как один из самых «живых» и динамично развивающихся сейчас жанров: литературные эксперименты, свежая кровь (в смысле новые имена, конечно:)… попытки нащупать свою интонацию — всё это безумно увлекательно.

Если говорить о каких-то течениях внутри хоррора, то мне, пожалуй, ближе всего так называемый бытовой хоррор. В привидений и жутких монстров я не очень верю, меня больше всего пугает то, что кажется наиболее достоверным.

И у авторов я ценю умение взять какую-то реальную ситуацию и представить её под таким углом, чтобы обыденность пугала (в качестве примера могу привести рассказ Александра Матюхина «Дальние родственники» из «ССК17»).

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сейчас серия «Самая страшная книга» решила отметить юбилей публикацией в сборнике только новых текстов. Будет ли это новшество сохранено в дальнейшем, или в следующем году снова будут рассматриваться тексты, ранее публиковавшиеся?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вполне понятная корректировка правил: уже сформировалась некая аудитория постоянных читателей — поклонников жанра, которые следят не только за выходящими сборниками, но и за тематическими литературными конкурсами, сетевыми публикациями. И вот они порой ропщут, увидев в антологии уже не раз читанные где-то рассказы. Хорошо, если таких рассказов один-два, а если больше, то впечатление от книги действительно получается смазанным. Поэтому теперь мы принимаем только новые рассказы; надеюсь, на качестве сборников это не скажется. А что будет дальше… Поживём — увидим.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Велико ли число присылаемых на рассмотрение текстов, и какой примерно процент оказывается одобрен?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Я так понимаю, сейчас мы говорим уже не об отборе в «ССК», а вообще о поступающих в издательство рукописях, так называемом самотёке? Сказать, что число присылаемых текстов велико — это ничего не сказать. В одну только нашу маленькую редакцию ежедневно присылают несколько десятков текстов, в среднем от 20 до 50, то есть за год несколько тысяч. А выпускаем мы порядка 200–250 книг в год. Процент можете подсчитать сами.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Какие основные ошибки совершают авторы, чьи тексты не проходят отбор?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

О, это тема для целой обширной лекции. Одна из главных ошибок, причина отсева большинства рукописей прямо на старте — это нежелание перед отправкой рукописи ознакомиться хотя бы со сферой деятельности издательства. Скажем, мы занимаемся только художественной литературой, но регулярно получаем письма от авторов с предложением опубликовать написанные ими учебники, путеводители, книги по психологии и философские эссе.

Поэтому несколько простых советов начинающим авторам: прежде чем отсылать рукопись, попытайтесь очертить круг издательств, которые выпускают книги, похожие на вашу (например, зайдите на сайт какого-нибудь интернет-магазина, найдите серии, в которые можно было бы включить вашу книгу, посмотрите, какие издательства выпускают эти серии). Отправляйте рукопись только туда, не занимайтесь «ковровыми бомбардировками» абсолютно всех найденных в Сети издательств.

Не называйте ваше письмо как-нибудь типа «Уникальное предложение», чтобы его не перепутали со спамом. Напишите: «Новый автор Иван Иванов, роман „Драконы и магия“, жанр — фэнтези». Текст лучше присылать в одном из вордовских форматов (не pdf, не архив с двадцатью отдельными рассказами, не какой-нибудь и вовсе неведомый формат) и назвать, опять же, не «Документ 1» или «Роман» (так текст имеет все шансы затеряться в тоннах самотёка), а «Иван Иванов. Драконы и магия». В письме напишите пару слов о себе и своём тексте, не оставляйте тело письма пустым. Не присылайте вместо файла с текстом ссылки на интернет-ресурсы, где выложен ваш текст — получателем это обычно трактуется как «буду я ещё возиться с отсылкой файлов, вы там сами по Сети поползайте, собирая мои тексты в кучу, вам же всё равно делать нечего».

Не зацикливайтесь на одном издательстве: тексты обычно из-за нехватки кадров рассматриваются долго, по несколько месяцев, поэтому не тратьте время, отправьте текст параллельно в несколько подходящих издательств.

Получив отказ, не обижайтесь и старайтесь отнестись к этому конструктивно. Редакторы — тоже люди, у каждого свои вкусы, свой взгляд на литературу, свой редакционный портфель, в конце концов, они тоже могут ошибаться; не подошло одному редактору, вполне может подойти к другому. Так что не спорьте, не переходите на личности и не пишите у себя в бложиках или на издательских форумах: «Редактор Вася из издательства „Издательство“ — дебил, завернул мой гениальный роман», книжный мир тесен, такие вещи часто потом всплывают. И какой-нибудь другой редактор, скажем, Лёша, увидев, как вы кидаетесь какашками в его коллегу Васю, вряд ли захочет работать с таким обидчивым и скандальным автором.

Участвуйте во всех возможных литературных конкурсах, победа может оказаться козырем, когда издательство будет решать вопрос о публикации. На этом, пожалуй, остановлюсь, хотя продолжать можно ещё долго.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как появляются темы сборников «ССК»? Книг в серии выходит всё больше. Какие ближайшие планы издательства в отношении этой серии?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Темы будущих сборников обсуждаются куратором и составителем серии Парфёновым М. С. и редакцией. В обозримом будущем, помимо ежегодника «Самая страшная книга 2018», мы планируем выпустить тематический сборник «13 монстров», так называемый «гендерный сборник» (авторы-мальчики против авторов-девочек), подарочное издание «Самая страшная книга: Лучшее», куда войдут избранные рассказы за все годы существования серии. Также ждите персональный сборник Парфёнова М. С. «Зона ужаса», а ещё мы планируем в этом году запустить в рамках серии линейку романов.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Как вы думаете, какова судьба периодических изданий, посвящённых литературе хоррора, в России? Есть ли у журналов перспективы?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Есть такое расхожее выражение «Я за любой кипеж, кроме голодовки». Мне нравится начинание группы энтузиастов во главе с Марией Артемьевой, моим давним другом, коллегой и талантливым писателем. Речь о журнале «Redrum». Сейчас, когда масса периодических изданий, наоборот, закрывается, это очень смелая затея, и уже хотя бы поэтому вызывает интерес. Но она достойна уважения не только поэтому: прежде всего это не просто любительщина, а действительно профессионально сделанное издание с хорошими рассказами, статьями, иллюстрациями и качественной полиграфией. Каковы перспективы — опять же поживём — увидим. Но сам факт существования «RedrumA», вебзина «DARKER» и т. п. меня радует. Пусть расцветают сто цветов.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ирина, поделитесь, пожалуйста, своими соображениями о тенденциях развития русского хоррора.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Если позволите, я бы здесь лучше передала слово серьёзным умным дядям и тётям, любящим теоретизировать. А я, скорее, практик и благодарный читатель, не берусь загадывать на будущее, мне интереснее наблюдать за уже происходящим.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Что ж, спасибо за интервью. Надеюсь, оно окажется полезным для писателей — как опытных, так и начинающих.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Писатель. Автор романов «Нежилец», «Дыхание зла», «Красный дождь». ивет в Санкт-Питербурге

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

В литературе ужасов встречается множество персонажей, придуманных человечеством ещё в древние времена. Подобные существа относятся к числу так называемых архетипов — культурных концептов, трансформирующихся со временем, но сохраняющих при этом свои основные черты.

Одним из наиболее часто встречающихся в литературе (и не только) персонажей «тёмной стороны» человеческого бытия является Голем — человекоподобное существо, созданное, по легенде, пражским раввином для защиты еврейского гетто. Этот сюжет литературно обработал Майнринк в своём знаменитом мистическом романе «Голем», по праву считающемся одним из самых ярких образцов такого направления, как мистический реализм. Хотя, конечно, произведение Майнринка является сатирой на массовое сознание, охваченное неясной подсознательной жаждой освобождения из-под власти «создателя», «отца». Человек в данном романе так же обречён на поражение, как и Голем, который служит метафорой мелкого и среднего буржуа, чья жизнь постепенно механизируется в результате борьбы за существование в условиях капиталистического строя.

В целом же, архетип Голема, скорее, можно рассматривать как пример стремления человека к власти над своей жизнью, к избавлению от третьих сил. Эта тенденция нашла отражение и в теории Фридриха Ницше о сверхчеловеке, по которой человек должен занять место Бога, став, таким образом, фактором, определяющим свою судьбу.

Голем, конечно, как мифологическое существо, имеет свои «монструозные» черты и привлекает писателей и читателей как тот, кто восстаёт против своего создателя. Будучи априори сильнее человека, он символизирует неотвратимость гибели для того, кто пытается принять на себя божественные функции творца, подателя жизни. В то же время Голем нарушает определённое религиозное и социальное табу — ниспровергает основы человеческого бытия, совершает поступки, противоречащие представлениям о гармонии общественных отношений.

Архетип Голема трансформируется в литературе довольно свободно, избавляясь от «глиняности» и приобретая порой черты, свойственные настоящему человеку — например, интеллект, способность чувствовать.

В западноевропейской литературе архетип Голема нашёл наиболее яркое отражение в произведениях так называемого «чёрного романтизма», или готики. Например, созданное из трупов существо в романе Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» заявляет о своих «человеческих» правах, восстаёт против своего творца, относящемуся к нему всего лишь как к продукту эксперимента.

Архетип Голема широко представлен и в творчестве Гофмана, где он служит для разработки романтического мотива двойничества. Например, механическая кукла девушки, выполненная настолько виртуозно, что влюблённый молодой человек не замечает подмены — её безжизненности и механистичности.

С развитием прогресса Голем получает новые черты — он превращается в плод науки, кибертехнологий. Проще говоря, становится роботом. Например, Станислав Лем написал в 1973 году рассказ «Голем XIV», в котором боевой робот обращает свою огневую мощь против своих создателей.

В современных фильмах «Я, робот», «Живая сталь» и многих других големы-роботы служат своеобразными «зеркалами», в которых герои-люди могут увидеть отражение себя самих, пройти тест на человечность.

Иногда архетип Голема разрастается до невероятных масштабов. Подобный сюжет бунта машин изображён, например, во франшизе о Терминаторе. Первая часть данной серии представляла собой, в первую очередь, фантастический ужастик, в котором героиню преследует непобедимый убийца. Родился сценарий этого фильма, как известно, из ночного кошмара Джеймса Камерона.

В фильмах о Чужом проводится идея создания идеального биологического оружия, обращающегося не только против своих творцов, но и против всего мира — этот «голем» подобен вирусу, истребляющему всё живое. Однако образ Чужого сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Если в традиционном сюжете создатель, как правило, стремится уничтожить своё творение, то в фильме Ридли Скотта люди, зная об опасности «голема», намереваются его использовать — то есть игнорируют опыт своих предшественников.

Таким образом, мы видим, что суть архетипа в том, чтобы трансформироваться, подстраиваться под требования времени и автора, сохраняя при этом основные черты.

В чём же секрет «популярности» подобных концептов? Почему они снова и снова появляются в культуре и произведениях искусства?

Дело в том, что архетипы — и этим они отличаются от штампов и клише — заключают в себе вечные сюжеты и образы, не теряющие актуальности по сей день. Кроме того, они привносят в произведение «багаж» — все те смыслы, которыми успели обрасти за прошедшие тысячелетия.

В связи с этим приходится говорить не столько об использовании архетипов, сколько об их разработке. Каждый автор старается трансформировать приглянувшийся концепт так, чтобы создать что-то своё.

Продолжая разбирать Голема, давайте определим его основные — так сказать, неприкасаемые — черты.

Первая из них — это искусственное происхождение. Голем не рождён естественным образом, он создан. Из глины, металла, плоти, дерева или является продуктом кибертехнологий (компьютерная программа — как в фильме Бретта Леонарда «Виртуозность») — не важно. Все эти элементы вторичны и не меняют сути. Это как раз то, чем «обрастает» архетип по мере его использования в художественном произведении.

Вторая основная черта Голема — он сильнее своего творца. Физически или интеллектуально — опять же, не существенно.

Вот, пожалуй, и всё. Остальное может свободно подвергаться переработке.

Будет ли Голем восставать против создателя или нет, окажется ли он просто монстром, несущим угрозу, или станет мерилом и зеркалом человечности — вот те ракурсы, которые писатель выбирает сам в соответствии со своими художественными задачами.

В любом случае, архетипы используются по сей день, причём довольно активно, так что умение обращаться с ними для писателя является немаловажным навыком — в том числе и потому, что знание существующих архетипов поможет избежать банальности в их разработке. Ведь каждый стремится создать что-то своё, по возможности новое и уникальное.

Теперь перейдём к практике создания монстра на основе архетипа Голема.

Допустим, мы хотим написать рассказ в духе бодихоррора — субжанра, основной чертой которого является трансформация человеческого тела. Рычагом, создающим ужас, в бодихорроре служит страх физического уродства, неприятия физических отклонений обществом, а также потери своей личности.

Давайте набросаем сюжет.

Начнём с завязки. Некий учёный стремится создать существо, обладающее особым качеством, недоступным самому герою. Возможно, позднее он планирует развить его в себе и для начала проводит эксперимент. Здесь требуется мотивация. Сейчас у нас нет цели создать шедевр, так что не будем слишком изобретательны. Допустим, что учёный потерял жену и ребёнка и теперь хочет их воскресить. У него есть теория, что человек, развивший в себе определённое качество путём неких физиологических изменений, становится способен оживлять умерших. Он называет это «ген Иисуса» (вы же помните притчу о воскрешении Лазаря?).

Главный герой решает создать подобие человека — гомункула — наделив его соответствующей способностью. Естественно, с дальним прицелом: если всё получится, проделать такие же изменения с собой. Подопытный же подлежит уничтожению.

И вот гомункул создан — возможно, это тяп-ляп созданное существо, не очень-то даже и похожее на полноценного человека. А может быть, учёный использовал умирающего от алкоголизма или наркомании соседа. Это зависит от способности главного героя создавать живых существ — то есть, от авторской фантазии.

Сразу разобраться, на что способен гомункул (будем так его условно называть), трудно. Нужно провести опыты. Учёный заставляет его оживить кролика-лягушку-мышку и так далее (ну, или что-то одно).

Убедившись в том, что результат есть, главный герой радуется и намеревается уничтожить более не нужного гомункула. Однако тот в корне не согласен с подобным намерением своего создателя. Он хватает его и проводит с учёным те же изменения, которые тот проделал с ним, только действуя более радикально — полностью перекраивает его тело, чтобы добиться нужного эффекта. Оказывается, у него есть и такая способность — назовём её побочным эффектом (на неё вполне можно намекнуть чуть раньше, примерно в последней трети рассказа — чтобы для читателя это не стало слишком уж надуманным сюрпризом).

Пока я это писал, мне пришла в голову идея… Сюжет, вроде получился вполне сносный. Пожалуй, пойду накропаю такой рассказ — чего добру пропадать?

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На майские праздники 89 года я с приятелями отправилась в Крым. Пеший поход от Бахчисарая до Ялты. Измученные холодом и шумом столицы, мы долго предвкушали это приключение. И… Вкусили по полной программе. Всю неделю, пока мы шли по крымским горным и лесным тропам, вместе с нами шел дождь. И было холодно. Холоднее, чем в Москве.

Разумеется, я тут же простудилась. Горло драло и жгло, как мне тогда казалось, до самого желудка. Идти было непривычно и тяжело — не только мне.

И фактически только один человек в группе — а именно наш руководитель, Андрей Спиридонов, начинающий театральный режиссер — пребывал в неизменно прекрасном расположении духа. Хлюпая под дождем по грязной дороге, он тихо напевал себе под нос: «Хорошая погода, погода что надо! Что надо, что надо, мне ничего не надо…»

Он был оптимистичен. Со словами: «Хочешь выздороветь?» — он заставил меня в 6 утра пробежать вместе со всеми два километра по горе, чтобы окунуть босые ноги в обжигающую холодом горную речку… А потом бежать обратно. «Понимаешь, — говорил Спиридонов, — иногда чем хуже — тем лучше! Важен контраст!»

Он оказался нрав: уже на следующий день я была здорова, а впечатления от той поездки не забылись до сих нор.

Контраст работает.

В хорроре (да и в искусстве в целом) та же история: нет ничего абсолютного, все относительно, и потому важнее всего — контраст. Именно резкие перепады темного и светлого, ужасного и приятного, злого и доброго — вызывают у нас наиболее сильные эмоции.

Впереди сезон отпусков (в этот раз редакция тоже будет отдыхать до конца августа). Кто знает, что готовят нам стихии… Помните: чтобы по-настоящему ощутить радость жизни — надо увидеть ее кошмары.

Холодное начало лета 2017 года и наш альманах предоставляют вам эту возможность: ужасайтесь на здоровье!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «У меня есть знакомый, который боится скопления кластерных отверстий. Это такие множественные дырочки, как на сыре. От него я узнала, что есть такой страх — трипофобия, правда, насколько мне известно, официально ее не признают. В общем, эта фобия вдохновила меня написать рассказ».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Много историй об утопленниках слышал Михаил Фомин от бывалых рыбаков небольшого приволжского города, но сам никогда их не видел, хотя рыбачил чаще и больше других, и на старенькой резиновой лодке изучил все водоемы в области. Рассказы приятелей о мертвецах всегда заканчивались одинаково — одни сообщали куда следует и дожидались наряда полиции, другие проплывали мимо, не желая ввязываться не в свое дело. К жутковатым приключениям товарищей с трупами Фомин относился с недоверием, но всегда спрашивал себя: как бы он поступил, если бы, не приведи Господь, выловил мертвого? И судьба предоставила шанс узнать — как…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Михаил смотрел на голое тело у правого борта лодки в размышлении — вытащить на берег или оставить в покое: «…пусть плывет, куда хочет».

Густой смрад разлагающейся плоти накрыл небольшое озеро, удаленное от поселений, и поглотил все запахи природы. Разбухшая женщина плавно качалась на волнах, ее длинные рыжие волосы, подобно чернильной капле, клубились в воде. Речная живность до костей выжрала правую грудь и прогрызла левую щеку, в огромной дыре виднелись два ряда коренных зубов. Серо-зеленую кожу покрывали глубокие ямки, оставшиеся от челюстей рыб и клешней раков, неровные края укусов расползлись и обнажили червивое нутро утопленницы.

От вида обезображенного трупа и едкой приторной вони Михаила затошнило. Он перекинулся на левый борт лодки. Брюшные мышцы сократились и вытолкнули завтрак наружу.

«Каково ее родственникам? Мучаются, поди, не зная, как жить дальше: ждать и надеяться или смириться и отпустить», — рассуждал про себя Фомин, осторожно подталкивая незнакомку к берегу. Он боялся случайно отломать руку или ногу, боялся, что вздутый живот лопнет и вскроет набитые опарышами потроха. Ему казалось, она уже дошла до той стадии разложения, когда хрупкому гнилому телу ничего не стоит от малейшего прикосновения распуститься, как созревшему бутону, и развалиться на куски.

Вытолкав труп на берег, Фомин достал из внутреннего кармана куртки телефон и набрал 112. Он впервые пользовался номером службы спасения и был удивлен и раздражен, что уже больше минуты никто не принимает вызов.

В ожидании ответа Михаил мельком взглянул на утопленницу и остолбенел, наблюдая, как рушатся законы мироздания. Еще несколько секунд назад женщина лежала на спине лицом к озеру, а теперь ее голова была повернута к берегу, глаза открыты. Тусклые зрачки, обрамленные блеклыми радужками, истерично бегали по серым белкам, пока не уперлись в оцепеневшую сутулую фигуру рыбака в восьми шагах от берега.

Фомин смотрел на раздутое тело и убеждал себя, что это галлюцинация, что вонь разложения задурманила мозг, и только поэтому рыжеволосая ожила, на самом деле ничего этого нет. И хотя Михаил знал, что испарения трупного яда не опасны для человека и токсины в нем не вызывают видений, поверить в отравление было проще, чем в живой труп.

Обездвиженный то ли страхом, то ли неведомой силой Фомин не мог сойти с места, будто ноги вросли в землю, а сам он окостенел.

Утопленница медленно поднялась. Пошатываясь, словно волны все еще раскачивали ее тело, она неуверенно шагнула в сторону Михаила, ненадолго замерла, а затем тяжелой поступью зашаркала к рыбаку. Разбухшие ступни почти не отрывались от земли, оставляя мокрый непрерывающийся след. Длинные волосы, налипшие на лицо, шею и плечи походили на шлепки грязи. Из бесчисленных рваных дыр на коже вываливались желтовато-белые жирные личинки.

Женщина подошла к рыбаку, схватила одной рукой за горло, другой за правое запястье. От резкого рывка Михаил выронил телефон, и монотонные гудки дозвона прервал камень, торчащий из земли.

Фомин вцепился в предплечье утопленницы, пытаясь освободить шею от сдавливающей пятерни. Крепкие мужские пальцы промяли рыхлую кожу и погрузились вглубь раскиселевшихся мышц и сухожилий, кишащих ползучими трупоедами. Мерзкие твари копошились под ладонью, от их возни по всему телу разбегались мурашки. Мертвая зашевелила губами, изо рта ручьем потекла тухлая зеленоватая вода.

Михаил пытался сорвать цепкую клешню утопленницы с шеи, но ладонь постоянно соскальзывала с расквасившейся плоти, тогда он ударил кулаком один раз, второй, третий… надеясь переломить кости и отделить гнилую конечность у локтевого сустава. С каждым вдохом в легкие опускалось все меньше воздуха. Некогда бледное от страха лицо окрасилось в пунцовый. Очень скоро рыбак понял — ему не вырваться. Разлагающийся труп обладал нечеловеческой силой и прочностью. К тому же Фомин был сильно стеснен в движениях. Он не мог поднять ногу, приросшую к земле, чтобы пнуть гадину в раздутое брюхо; не мог освободить правую руку, чтобы дать отпор в полную мощь. Михаил трепыхался, точно полудохлая добыча в зубастой пасти свирепого хищника. На висках вздулись кривые линии сосудов, он хрипел и с ужасом наблюдал, как серо-зеленое лицо с дырявой щекой и водянистыми глазами теряет четкость, растворяется и меркнет в наступающей темноте…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сознание вернулось вместе с болью, будто кожу и гортань сдавливали холодные кольца стальной удавки, обвитой в несколько раз вокруг шеи. Вслед за болью пришли воспоминания о последних секундах. Точно ужаленный, Фомин вскочил на ноги и заметался, осматривая побережье. Утопленницы нигде не было.

От резких и быстрых перемещений голова закружилась. Михаил обхватил лоб; запах гнили ударил в нос. Он отдернул руки и увидел синие следы вокруг правого запястья и размазанные ошметки серой кожи на левой ладони.

Впопыхах Фомин побросал вещи в машину, привязал лодку к багажнику на крыше и рванул в город.

В продуктовом рядом с домом, в отделе алкоголя, Михаил взял бутылку водки, свинтил крышку и сделал три больших глотка.

— Распечатывать товары и пить в магазине нельзя! — услышал он замечание сотрудницы супермаркета, которая выкладывала пачки риса на полку.

— Как скажете, — Фомин закрыл бутылку и пошел к выходу, провожаемый пристальными взглядами покупателей. Выложив на кассе триста двадцать рублей и получив чек в руки, он снова открутил крышку, прилично отпил и занюхал рукавом грязной рыбацкой куртки.

— У нас в магазине не пьют! Сейчас охрану позову! Совсем алкаши обнаглели! — ругалась кассирша.

— Все, все, ухожу.

Михаил вышел на улицу, выбросил чек и крышку от бутылки в урну у входа в магазин и пошел к дому, опустошая содержимое пол-литровой тары. Он хотел поскорее забыть ужас, пережитый на озере, и спасение видел в алкоголе.

Когда Фомин подошел к двери своей холостяцкой квартиры, мир в глазах мужчины уже потерял твердость, смазался, зашатался.

В прихожей, не выпуская из рук бутылку, Михаил сбросил рыболовный рюкзак, скинул сапоги и куртку, прошаркал в зал и плюхнулся на диван.

Залив в себя остатки водки, Фомин удовлетворенно закрыл глаза.

В дверь постучали.

«Почему не звонят?» — медленно соображал заторможенный мозг Михаила.

— Идуууу, — провыл он себе под нос, чуть привстал, зашатался и повалился назад. После нескольких неудачных попыток подняться Фомин решил больше не утруждать себя.

— Проваливай, — махнул мужчина рукой.

Но настойчивый посетитель не спешил уходить. Тук, тук, тук, тук, тук, тук, тук, тук…

— По голове себе постучи, придурок, — промямлил пьяный Фомин, но все-таки встал, чтобы спровадить наглеца. Он с трудом стоял на ногах, блуждающий взгляд шарил по комнате, пока не зацепил за окном темную фигуру. Теперь он понял, откуда доносился раздражающий звук. Стучали в балконную дверь.

— Пошла прочь, сука! Чего приперлась? — язык Михаила заплетался с трудом выговаривая слова. — Убирайся!

Рыжеволосая женщина с дырявой щекой смотрела безжизненными пустыми глазами на пьяного мужчину и стучала разбухшим кулаком: тук, тук, тук, тук, тук, тук, тук, тук…

— Щас я тебе… — Фомин схватил с дивана пустую бутылку и запустил в утопленницу. — Получи, тварь!

Снаряд врезался в окно. Вслед за сухим колючим треском осколки стекла, переливаясь и звеня, посыпались на пол и запрыгали по ламинату. Шатаясь, Михаил двинулся к балкону с намерением сбросить мертвую с двенадцатого этажа, но рыжеволосой там уже не было.

Обессиленный Михаил вернулся в комнату, упал на диван и отключился.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

После бутылки водки утро Фомина начиналось правильно: ноющая боль в висках, прилипший к небу язык, сильная жажда и отвратительный запах изо рта. Он с трудом поднялся с дивана и с полуприкрытыми глазами, сшибая мебель и ударяясь о дверные косяки, пошел в ванную.

Михаил повернул кран, склонился над струей и стал вырывать из холодного потока по глотку. Затем он набрал в руки воды и… Что-то неправильное почудилось ему в левой ладони. Плеснув несколько раз на отекшее, будто набитое ватой лицо, он посмотрел на кисть, испещренную десятками черных ямок с неровными краями размером с горошину. Они расползлись по всей ладони и забрались на каждый палец.

— Какого черта?! — он задрал рукава водолазки. Вокруг правого запястья скопились точно такие же неглубокие темные впадинки.

Фомин стянул кофту вместе с майкой, осмотрел грудь, живот и плечи. Все чисто. Он подошел к зеркалу.

— Господи! Нет! — страх наконец-то пробился сквозь похмельную вялость и безразличие Михаила, и сердце зашлось от нарастающего ужаса. Всю шею покрывали круглые ямки.

Брезгливо сморщившись, он провел пальцем по коже, пораженной странным недугом, и тихо застонал, когда понял, откуда взялись углубления. Они появились ровно в тех местах, где его тело соприкоснулось с трупом рыжеволосой.

«К врачу! Нужно срочно к врачу!» — как исцеляющую мантру повторял про себя Михаил, быстро переодеваясь в джинсы и толстовку с капюшоном. Намотал на шею шарф, чтобы никто не увидел его уродство, и поспешил в поликлинику.

— Что у вас? — спросила дежурный врач с восковым лицом, в приемном кабинете.

Фомин закатал рукава и показал темные впадинки. Глаза женщины округлились, рот скривился, брови нахмурились, даже профессиональная этика не помогла ей сдержать отвращения.

— Даже не знаю, как это назвать, — сказал он, стараясь не дышать перегаром в сторону терапевта. — Еще на шее… Показать?

— Не надо, — резко остановила она. — Вы пили?

— Да, — смутился Михаил.

— Ну вот… какой-нибудь суррогат вам подсунули, — на ходу придумывала женщина диагноз — лишь бы поскорее избавиться от неприятного пациента.

— Вы уже раньше видели такое?

— Много всего видела, — буркнула она, выписывая рецепт. — Попьете три дня таблетки от аллергии, помажете сыпь, или что у вас там, мазью и пройдет.

— Может, анализы сдать? — робко поинтересовался Фомин.

— Зачем?

— Чтобы убедиться…

— Я вам говорю — аллергия, — перебила женщина. — Будете следовать рецепту, и все пройдет.

— А если нет?

— Тогда пойдете к своему участковому, — она протянула ему клочок бумаги с названием лекарств.

— Скажите, а этим можно заразиться от трупа?

— Что? — брови врача приподнялись.

— Вчера собаку хоронил, думаю, вдруг подцепил чего, — затараторил он, будто оправдывался.

— Глупости не болтайте! Все, идите, не задерживайте очередь. До свидания.

— До свидания, — сказал Михаил и вышел из кабинета.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Фомин открыл первую бутылку пива, закинул таблетку, выписанную врачом, и залпом опустошил пол-литра. После обильно смазал руки и шею белой мазью, наполнив каждую ямку до краев, и обмотал бинтами. Лечение перевязки не требовало, но он не мог без отвращения смотреть на свою кожу.

Михаил принялся за уборку и починку балконной двери, на обратном пути из больницы на строительном рынке он купил новое стекло.

— Хорошо хоть балкон застеклен, а то бы еще покалечил кого, — он собирал осколки в ведро, между делом смаковал вторую бутылку пива и старался не вспоминать о причине погрома. Фомин смирился с тем, что произошло на озере, и даже готов был поверить, что утопленница действительно могла напасть и заразить неизвестной болезнью: в конце концов, может зомби не такая уж выдумка. Но появление разлагающегося трупа на застекленном балконе на двенадцатом этаже сознание Михаила отрицало, и потому даже несколько рыжих волос на полу остались им незамеченными.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

На следующий день Фомин проснулся под вечер со странным ощущением внутренней пустоты, будто из него вырезали несколько килограммов плоти, и он стал наполовину полый.

— Нет, нет, нет! — Михаил смотрел на бинты и беспредельный ужас разрывал на куски его сознание. Он вскочил с кровати и побежал к большому зеркалу в коридоре, на ходу скидывая майку и трусы.

— Нет! Только не это! Умоляю! Нет! — крутился Фомин перед своим отражением и сам не знал, кого просил о помощи. Пока он спал, неглубокие ямки-горошинки выбрались далеко за пределы бинтов, размножились, расползлись по лицу, рукам, туловищу, ногам и превратились в темные тоннели. Кожа походила на пористую вулканическую пемзу, только эластичную и мягкую. Он содрогался от страха и отвращения к самому себе. Глаза застилали слезы, крупные капли срывались с ресниц и утекали в черные дыры на щеках, но соленого вкуса мужчина не чувствовал. Михаил провел языком по внутренней стороне щек, затем открыл рот, высматривая через зеркало сквозные отверстия, и, к своему удивлению, не нашел ни одного жуткого тоннеля.

Фомин побежал в ванную, взял ватную палочку и дрожащей рукой медленно ввел ее в одну из червоточин на щеке. Она погружалась все глубже и глубже, однако по законам этого мира не появилась во рту, будто дыра вела не в тело, а в другое измерение, и при этом Михаил ничего не чувствовал: ни боли, ни дискомфорта, ни прикосновения постороннего предмета. Он толкал палочку до тех пор, пока в пальцах не остался лишь ватный кончик; затем вытащил, и увидел, что вся она покрыта слизью, и за ней из черного провала тянется тонкая ниточка мерзкого вещества.

На этом Фомин не остановил эксперименты — желание разгадать природу червоточин отодвинуло страх, отняло яркость ужаса. Михаил понимал: медицина не поможет, он должен сам что-то предпринять, чтобы дыры в нем заросли, а для это нужно было выяснить, как далеко уходят тоннели и куда ведут.

— Может, та баба не умерла, а заразилась чем? — говорил он сам с собой, пока искал в шкафу покойной матери спицы для вязания. Родительница умерла полтора года назад, но Фомин до сих пор не избавился от одежды и вещей, все время находил причину отложить на потом. — Но воняло от нее, как от трупа! С другой стороны, многие болезни воняют. А как же опарыши?! Ее жрали опарыши! А если это не опарыши, а паразиты какие-нибудь? Нет, эта сука совершенно точно была мертва! Она не дышала! Нашел! — он выхватил спицу из недовязанного шерстяного носка и побежал к большому зеркалу в коридоре.

Михаил глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, и загнал спицу в отверстие на шее под левым ухом. Тонкий стержень полностью скрылся в темном провале, но не вышел с другой стороны — пропал где-то внутри. Фомин вытянул перепачканную в слизи спицу, бросил ее на тумбочку и полез на антресоли. Он выгреб весь хлам, что скопился на полках под потолком, но отыскал баночку с металлическими шариками для пневматического пистолета. Михаил отвинтил крышку, высыпал несколько пулек на ладонь, и они с легкостью нырнули в склизкие дыры и улетели в черные тоннели. Фомин перевернул руку, потряс кистью, но миниатюрные снаряды не выпали обратно.

Мужчина бросился в зал к письменному столу, включил настольную лампу, поднес руку к плафону и заглянул в бездонные колодцы, в которых исчезли пули. И как он ни старался под разными углами рассмотреть, что скрывают черные влажные стены, свет проникал вглубь лишь на полсантиметра, дальше сырая тьма не пускала. Тогда Фомин поднес ладонь к дырявому носу и изо всех сил втянул в себя пустоту тоннелей. Смрад разложения, поднявшийся из темных дыр, врезался в мозг Михаила, отнял реальность и вернул на берег озера. Ужас охватил рыбака, он хрипел и задыхался, чувствуя, как сильные пальцы утопленницы сдавливают горло. Махал руками, пытаясь освободиться от невидимой разлагающейся пятерни. Сознание тонуло в наступающей боли и панике. Фомин отключился и рухнул на пол.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ближе к полуночи Михаил открыл глаза. Из забытья его вывел повторяющийся равномерный звук: тук, тук, тук, тук, тук, тук…

Обнаженный мужчина, пребывая между сном и реальность, поднялся с пола, подошел к балкону и открыл дверь. Рыжеволосая утопленница вошла в дом и вплотную приблизилась к Фомину. Губы на страшном лице зашевелились, и тухлая вода полилась изо рта, стекая по шее, по обвисшей левой груди, по вздутому животу, по ногам, собираясь в лужу на полу. В булькающих, журчащих звуках Михаил отчетливо услышал:

— Не сопротивляйся.

Она присосалась к его губам. Зелёная вонючая вода лилась в рот Михаила, он чуть не захлебнулся, но не оттолкнул рыжеволосую.

После долгого поцелуя мертвая вышла на балкон, залезла на перила и спрыгнула.

Фомин вернулся в комнату, оставив дверь открытой, лег на диван, расстеленный с прошлого вечера, и уснул.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Пить. Пить. Пить! — стонал Михаил на закате следующего дня, мучаясь от жажды в хлюпающей постели. Подушка, одеяло, простыня и диван промокли насквозь и воняли мертвечиной. Спросонья он потер глаза и вяло вздрогнул, когда увидел, во что превратилось его тело.

— Боже! Что со мной?! — вопил Фомин в ужасе, но вместо крика слышался едва различимый шепот.

Из черных тоннелей медленно вытекала тухлая слизь, покрывая его с ног до головы толстым водянистым слоем. Кожа сморщилась, как завядший огурец, оставленный на солнцепеке. Михаил походил на чудовище из канализационных труб. Он попытался встать с постели, но ослабленное тело шмякнулось на пол. Фомин кричал и плакал, но вместо дикого отчаяния слышался лишь жалобный писк.

Нестерпимая жажда заставила Михаила ползти к воде. Малейшее движение стоило невероятных усилий. Медленно, как улитка, он тащился по полу, чвакая зловонной жижей и оставляя за собой мокрый след. Спустя тридцать минут он открыл кран и жадно всасывал воду, но с каждым глотком жажда росла, вынуждала пить больше и больше. Михаил забрался в ванну, лег головой под кран и хлебал прозрачную холодную струю. Фомин кашлял и захлебывался, легкие наполнялись жидкостью, но он продолжал пить, сухость во рту лишила его рассудка.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Немного комковатая, как растаявшее желе, слизь сочилась из червоточин Михаила и затапливала ванну. И чем больше мужчина поглощал воды, тем больше мерзкого вещества выходило из бездонных отверстий.

Когда сморщенный труп Фомина лежал на дне с открытым ртом и вытаращенными глазами, точно заливная рыба под дрожащем студнем, дверь отворилась. Утопленница вошла, выключила воду, залезла в ванну и погрузилась с головой.

Дыры в теле, наполненные опарышами, заросли, кожа стала ровной и гладкой. На месте оголенных ребер появились мышцы, молочные железы и круглые светло-розовые соски. Огромная дыра на лице затянулась и два ряда зубов закрыла пухлая щечка. Почти прозрачные радужки глаз налились цветом морской волны. Длинные волосы заблестели огненно-рыжим. Серо-зеленая мертвая плоть побелела, кожа засияла, как перламутровая жемчужина. Разбухшее тело утопленницы преобразилось и стало стройным, молодым, упругим.

Обновив свою оболочку, женщина вылезла из ванны, обсушилась, надела старомодное платье и туфли покойной матери Михаила и ушла через входную дверь.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От авторов: «Рассказ создавался на конкурс „Коллекция Фантазий-20“ с темой „Быть Нилом Гейманом“ и на фоне многочисленных „Каролин“ смотрелся колоритно и даже вышел в финал. Но не победил».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Удочка была хорошей, телескопической. Самохин купил ее через интернет. Выгодное предложение. И набор розовых желатиновых червячков в подарок. Червячков Самохин выбросил за ненадобностью, а удочкой стал любоваться.

Окончив любоваться, Самохин смотал удочку и сложил ее, как телескоп, вдвинув стальные цилиндры один в другой — складывались они с упоительным щелчком. Крючки хищно отблескивали. От них пахло металлом.

«Отпуск», — подумал Самохин.

В городе особо не порыбачишь. Город пыльный, ржавый и величаво-тесный — будто кандалы, сомкнутые на запястьях Волги. Живой рыбы здесь с огнем не сыщешь — разве лишь в садках, где рыба перезрелая и бесплодная, с мутными розовыми глазками и тусклой чешуей; вся остальная рыба — завозная, из окрестных деревень и рыбхозов, безнадежно мертвая, хоть и свежая — этого не отнять. Свежеубитая, с клеймом «Каспрыбы».

Самохину же хотелось рыбалки.

Он помнил детство в деревне. Розовые рассветы, небо белое и синее, и солнце хищными щупальцами захватывает все новые и новые облака. Они с кузенами сидят на реке и забрасывают удочки в быстротекущие воды. Река лишь называется рекой, на самом деле это канал, но вот рыба в нем самая настоящая. Даже сом на глубине таится, усами шевелит. Речное чудовище, злое божество.

Самохин открыл глаза.

Сейчас он не на рыбалке и не в детстве, а в собственном дачном домике за городом — двадцать лет спустя.

Отпуск.

Вечерело, свежий ветер теребил занавески. Самохин встал и поставил чайник. Хотелось кофе. Он заглянул в бадью и обнаружил, что вода кончается.

Надо набрать еще из бассейна.

Бассейн. Смешное название. Колодцы здесь называются бассейнами. Порой Самохин путал их с настоящими бассейнами — где отечные мужики в резиновых шапочках плещутся кролем под руководством инструктора.

Самохин вышел на улицу и поежился. Ветер был сильным, за алеющим горизонтом медленно набухала кроваво-сизая гроза, полускрытая стеной домов. Он взял два ведра и направился к бассейну.

Затянутый тиной и илом пригород, частный сектор. Сюда еще не добрались нержавеющие лапы Водоканала, поэтому водой их снабжал водовоз, советского построя машина со скошенным лбом кабины и облупленным синим баком. Недавно как раз был завоз, воды предостаточно. Самохин откинул тяжелую, пропитанную сыростью крышку бассейна и заглянул внутрь.

Вместо своего отражения в квадратной рамке он увидел в воде какое-то бурление. Внутри барахтались тени.

Ему это не понравилось.

«Лягушек, что ли, завез?» — подумал Самохин и поежился. Не очень-то хотелось пить воду с лягушачьей икрой. Да и вообще.

— Спасите… Тону! — донеслось снизу.

Самохин, дёрнувшись всем телом, отшатнулся назад. Одно ведро покатилось по земле, другое он прижал к груди, с подозрением и даже с неприязнью смотря на сбитый, влажный край колодца. Потом, опомнившись, бросился вперёд и вновь склонился над тёмным, волнующимся зеркалом, в котором плавали редкие, тонкие травинки да несколько мелких щепок. Сердце Самохина забилось чаще, сильнее, и в то же время как-то спокойнее.

«Ребёнок упал, — подумал Самохин. Однако не покидало ощущение, что его разыгрывают, что кто-то шутит над ним, и сейчас, вынырнув, испугает. — А может быть, и закинул кто ребёнка. Специально».

Самохин вновь увидел серое, неспешное шевеление в глубине бассейна, будто кто-то на секунду поднялся к поверхности и тут же канул вниз. Он стал торопливо расстёгивать рукава, но, расстегнув всего одну пуговицу, выругался и, забыв про рубашку, перевесился через больно врезавшийся в живот цементный край и вытянул руку туда, где вновь мелькнуло что-то живое. Рука почти по локоть опустилась в воду, прошла влево-вправо, зацепила что-то твёрдое, в чём через одну ужасную секунду Самохин с облегчением распознал крупную щепку, а затем под ладонью вдруг пробежало что-то большое, прохладное и мягко-скользкое, будто крупная рыбина. Самохин в ужасе и отвращении выдернул руку из воды, неосознанным жестом провёл ею по рубашке на своей груди и поморщился — рука была вся в слизи.

«Неужто труп? — подумал он, глядя вниз. Там опять не было видно ничего. — Уже разложился и…»

Он помотал головой, вновь вытирая пальцы о рубашку. Затем нерешительно взялся за пуговицы. Мысль о том, что ему придётся опуститься в эту воду, где плавает, возможно, распухшее, склизкое тело, заставила его поёжиться. Мокрый рукав неприятно тяжелил и холодил руку, мелкие струйки затекали на живот.

Самохин решительными, уверенными движениями достал из кармана телефон.

«Позвоню в милицию, — решил он, чувствуя облегчение от того, что больше ему не надо представлять, как он опускается в бассейн. — Может, подшучивают, а может, и труп. Пусть приезжают и смотрят. А я не буду. Я и не должен».

Внизу мягко, осторожно плеснуло.

— Ну, ты чего? — услышал Самохин тот же голос. — Купаться полезешь, или нет?

На тёмной воде, окружённое густой паутиной чёрных, с зелёным отливом волос, светлело женское лицо. Молодое, совсем бледное и неприятное. Если бы не сияющие влажной зеленью огромные смеющиеся глаза, он бы назвал это лицо некрасивым, но с ними оно обретало спокойную, уверенную красоту, которой могут похвастаться испорченные дети из богатых семей.

— Делать нечего, да? — Самохин дал «отбой» и убрал покорно потемневшую «трубку» обратно в карман. — Здесь люди на весь посёлок воду берут, пьют, детям готовят. А ты здесь…

— А я здеся купааюсь, — засмеялась она, и, всплеснув руками, отплыла к противоположной стене. У неё был сильный, очень явный и даже грубоватый деревенский акцент. — Я тута, значит, воду вам попорчу, ну? Это говоришь?

Самохин уже не говорил. Он вдруг понял, что девушка-то голая, и уже далеко не ребёнок — над водою на миг мелькнули, забелели в отражениях сотнями бликов и вновь скрылись в темноте две вполне сформировавшиеся девичьи груди. Самохин растерялся и даже не отвёл взгляда. Лишь после того, как они пропали, он понял, что ему сейчас показали, и тогда уже, рассерженный, отвернулся, всем видом показывая, что абсолютно не впечатлён и ни капли не заинтересован.

«Подростки, — сказал он про себя с презрением и снисходительностью, за которой взрослые всегда прячут свою зависть. — Пороть бы надо их…»

Он откинул некстати полезшие в голову образы, вызванные словом «пороть» и недавними белыми бликами на воде, и вновь посмотрел вниз. Девчонка грызла ноготь на большом пальце.

— А я тебя думала вначале за черпалки твои цапнуть, да к себе утащить. А теперь и сама рада, что пожалела, — она сплюнула кусочек отмеревшей кожи в воду и вновь принялась грызть. — Ладонь у тебя больно мягкая да тёплая. Ладная ладонь, добрая, такой, наверное, хорошо девку за грудь держать. Да и топором махать тоже легко.

Самохин вспомнил прикосновение и сглотнул. Мотнув головой, он грубо произнёс:

— Вылезай давай. А то родителям твоим скажу, что ты голая здесь бултыхаешься…

— Умерли у меня родители, — она на миг погрустнела. — Давно уже умерли. Я и лица их уж не помню, только помню, как отец мне пащелков раздавал, когда не слушалась, — она оттолкнулась от стены и подплыла ближе, — а я часто не слушалась, уж это правда. Там идёт кто-то, — сказала она, сверкнув глазами в сторону и улыбнулась. — Ты только не выдавай меня, Ваня, хорошо?

— Какой я тебе Ваня? — растерянно пробормотал Самохин.

— А я всех своих Ванями кличу, — она пожала бледными плечами с налипшими волосами, и Самохин вновь отвёл взгляд. Невдалеке, с ведром в одной руке и папиросиной в другой, шагал, выбивая сапогами пыль, дядя Миша. — Только ты вот чего, — заговорила вновь девушка. — Не выдавай меня всё же. Пусть воды наберёт, да домой снесёт. А то защекочу, — улыбнулась она. И вдруг, перевернувшись, ушла под воду, показав худую спину, белые, с синевой бёдра — и дальше, и дальше, и дальше.

Самохин весь сжался лицом, повернул от бассейна прочь и несколькими крупными, широкими шагами отошёл на безопасное расстояние, затем замер. Лицо его стало необычно сосредоточено, веки дрожали. Он кривил губы, будто хотел что-то сказать или выругаться, но зубы сжались намертво. Тогда он вдруг весь развернулся к бассейну и вперился в него взглядом, рассматривая, как впервые. Он успокоился теперь, лицо его приобрело торжественное, даже возвышенное выражение. Он знал, что не тронется с места, не заговорит, не позвонит никому и даже не закричит, пока не поймёт, для себя одного не поймёт, что он увидел там. Он понимал всю невозможность увиденного, где-то даже оставалось в нём смешливое, ироничное ощущение ненастоящести, подделки, злой шутки, которую сыграла с ним девчонка с зелёными глазами, но там же внутри него уж пряталось осознание необратимости. Той необратимости, которая появляется у психов и убийц, перешедших черту — теперь уже ничего не будет, как прежде, теперь уже всё в его жизни будет отмечено этим событием, потому что он видел, он видел, что у нее там дальше.

В детстве он читал сказку с иллюстрациями, про трех братьев. Там была еще и русалка, которая зазывала людей своим голосом и затем их топила. Один из братьев залепил глиной уши и стал говорить русалке, как та красиво поёт — да только акустика здесь, на болоте, плоха. Он очаровал её, взял на руки и отнёс к стене замка, положил недалеко у рва. Стена замка отражала ее собственный голос, и русалка поползла на него, останавливалась, пела — и вновь ползла, пока не канула вниз. Художник изобразил тот самый момент — русалку на краю обрыва, зачарованную собственным голосом, прекрасную и не видящую опасности, и стоящего позади смеющего садиста, которому было мало просто сбросить её вниз самому, или заколоть, но который был готов наблюдать за её обречённым движением к смерти. Маленький Самохин изрисовал всю эту картинку связкой зажатых в ладошке карандашей, а потом, из мести — и всю книгу.

Хвост девушки, сидящей в колодце, не был таким, как у той, на картинке. Он был бледным, с прожилками, одновременно и жирный, и плоский. Это был сомий хвост, — ясно понял Самохин, и ему стало несколько легче. Русалки ведь наполовину рыбы, так почему бы и не сом?

Дядя Миша тем временем подошёл к бассейну, опустил ведро на землю и, вытащив папиросу из зубов, помахал дымящейся пятернёй Самохину.

— Здорово, Олеж! Ты чего там нашёл, а? Увидал чего?

— Нет, дядь Миш, — сосредоточенно ответил Самохин. — Просто задумался вдруг ни с того, ни с сего… Сам не знаю. Закурить не дадите, дядь Миш?

— Держи, — пожал плечами дядя Миша и татуированной рукой достал связку папирос, перехваченных ниткой. Он сам выращивал на заднем дворе табак, и папиросы скручивал сам. Вкус у них был грубоватым, но приемлемым.

Самохин раскурил папиросу и закашлялся.

— Дядь Миш, а русалки бывают? — спросил он осипшим голосом.

— Бывают, — неожиданно серьезно ответил тот. — Говорят, что если ночью на речку купаться пойдешь — утащат тебя и сожрут! С костями! А еще они по ночам плачут. Ты этих дурней не слушай, которые говорят, что это чайки орут — русалки это. Вон, Лешу Хаптаханова утащили. Пошел ночью купаться и пропал — его потом баграми раздутого из реки доставали. Морду ему русалки объели до кости, пришлось по штанам опознавать адидасовским. Ничего, опознали.

Заметив, как изменилось лицо Самохина, дядя Миша вдруг ухмыльнулся.

— Небось поверил?

— Нет, — максимально спокойно ответил Самохин.

Докурив папиросу, он пожал руку дяде Мише, развернулся и пошел домой с двумя пустыми ведрами.

«Объели до кости», — думал он по пути.

Надо же.

До кости.

Оставив ведра на пороге, Самохин было взялся за удочку, даже разложил её, но вдруг, выругавшись, схлопнул её обратно и торопливо вернулся к бассейну. К тому времени дядя Миша уже ушел. Ветер утих, однако дело свое сделал — тучи подступили к поселку. В пыль упали первые нерешительные капли. Самохин откинул крышку бассейна и перегнулся через край:

— Эй. Ты здесь?

Из воды показались мокрая голова. Русалка смотрела на него огромными зелеными глазами и выжидала, высунув из воды острый подбородок. Самохин не видел ее целиком, и это нервировало. Он подозревал, что с таким хвостом она и размером и весом сильно превосходит человека. Сом ведь большая рыба. Под пять метров. На мгновенье в его сознание вновь вернулась гадливость.

— Ты здесь? — шепотом повторил Самохин.

— Я спряталась, — издевательски ответила русалка. — Ты меня не видишь, я в домике, от глаз твоих сокрыта.

Самохину было не до шуток.

— Вы правда людоеды? — выпалил он.

— Кто это — «мы», Ванечка? — задумчиво произнесла русалка, на секунду погружаясь в воду, словно для дыхания. — Я одна такая, других нету. Не создал Бог ваш христианский пару для меня — решил, видимо, что одной такой твари на земле предостаточно.

Она улыбнулась, будто пошутила.

А затем, зачерпнув воду маленькими красивыми ладонями, вдруг плеснула ему в глаза.

— Ты чего? — воскликнул Самохин, морщаясь и фыркая.

Русалка звонко расхохоталась и подмигнула ему.

— Уж больно ты серьезным стал! Ладно. А теперь говори, Ванюш — я красивая или нет? — в ее голосе вдруг мелькнули голодные нотки.

— У тебя волосы зеленые, — растерялся Самохин, не зная, что ответить. — И ты — рыба.

— Это плохо?

— Наверное, — ответил Самохин.

Русалка рассмеялась.

— Не так надо отвечать, дурень! Сразу видно, что ты девок не щупал толком.

Самохин оскорбился.

— Много ты обо мне знаешь!

— Много, — охотно подтвердила она. — Несчастный ты. Хочешь, я тебе воду живую дам? Выпьешь, и я сразу тебе красивой казаться начну.

Самохин задумался.

— Не надо. Водки я и сам купить смогу.

— Водки?! Ахахаха!

Русалка в восторге откинулась на спину и шлепнула хвостом по воде.

— Водка! Подумать только!.. Ну-ка, наклонись. Да смелее.

Самохин автоматически наклонился.

Русалка вынула из воды мутную бутылку из-под кока-колы, запечатанную илом, и вложила ему в руки. При этом ладони их соприкоснулись, и Самохин заметил, что кожа у русалки ледяная. Горячих артерий не было — одни лишь вены. Русалка была холоднокровной, как рыбы. Липкой и слизистой.

Огромными усилиями Самохин удержался от гримасы.

Русалка все это время смотрела ему прямо в лицо — будто выискивая в нем любые признаки отвращения — и в конечном итоге не найдя их, с ранящим сердце облегчением вздохнула.

Её пальцы разжались.

Освобождённый Самохин выпрямился и подставил голову подступающему дождю. Его коленки дрожали. В одной руке была зажата бутылка с мутной жидкостью.

— Выпей, Ванюшка, — зашептала русалка из колодца. — Ты не дождь внимания не обращай. Пей и на меня гляди…

— Холодно, — шмыгнул носом Самохин. — Пойду я пока.

— Куда?!

— Домой.

— А как же я? — обиделась русалка. — Я же тебя соблазняю, сил столько трачу, представление целое устраиваю. А ты уходишь? До конца хоть дотерпи.

— Я еще вернусь, — булькнул Самохин. — Вернусь. Я только домой схожу. Дождь все-таки.

Русалка издала разочарованный стон, но все-таки кивнула и помахала ему рукой.

Почти не чувствуя ног, Самохин побежал домой. Бутылка болталась в его правой руке.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Посёлок будто был укрыт тёмной, неприятной пеленой. Самохин шагал по улице, разбитой трактором, и оборачивался, страшась, что его сейчас спросят — что там? Что там он и сам не мог сказать, но боялся, что его спросят. На улицу перед ним выбежала грязная, прихрамывающая собака и залаяла, сильно и громко. Самохин протянул ей раскрытую руку, но собака всё лаяла. Тогда он замахнулся.

Собака убежала, и Самохину стало еще хуже. Никого больше на улице не было. Даже детей, которые обычно матерились и курили рядом с клубом.

Самохин подошёл к продуктовому магазину. Дверь висела на петлях, будто приоткрытая губа, показывающая темноту глотки и блестящие, словно зубы, витрины. Внутри стояла Надежда Теляшка.

Она гладила замороженную рыбу. Всем телом она пыталась это скрыть, локтями закрывала обзор, и украдкой пальцами проводила по камбале, застыв с умилением и стыдом на лице. Но при этом она стояла за витриной, прямо по центру, и это сочетание открытости и стыда в ней испугало Самохина, он соскочил со ступенек и двинулся к дому, потом замер и обернулся.

«Страшно, — подумал он. — Все ведь ею-то, наверное, сегодня напились».

Он стоял рядом с магазином, рядом с табличкой с адресом, и крутил головой, стараясь понять, что именно его так пугает. А потом понял.

Собак было не слышно.

После того, как на него выбежала та, лохматая, в посёлке стояла полная тишина. Да и лохматая уже пропала.

Собакам воду ведь тоже льют из её бассейна.

Дома, наверное, бабка и тётя Надя напились уже вдоволь, и теперь, может, гладят рыб, а может, ещё чего.

Самохин вдруг пожалел, очень пожалел, что вообще находился здесь, на виду. Он подумал, что надо спрятаться — но не мог понять, от кого.

Глаза чесались. Он поднял руку и начал тереть веки. Это было приятно.

Подняв голову, он скривился. Отсутствие людей казалось ему вызовом, презрением к нему. Как будто он ушёл домой на обед, а когда вышел, все ребята разошлись и забрали мяч с собой.

— Э-эй! — заорал он.

Где-то залаял одинокий, ничейный пёс, которого никто не поил водой.

И которому никто в глаза водой не плескал.

Вдали послышался гул, ровный и настойчивый, будто кто-то, просыпаясь, бурчал, чтобы его не будили. Самохин, сначала не поняв, что это за звук, посмотрел в сторону магазина — ему показалось, что это та странная продавщица раскрыла, наверное, морозилку, чтобы достать рыбину или убрать, и морозилка бурчит своим мотором в её отстранённое лицо.

Продавщица вышла из магазина, держа камбалу в руках.

— Это водовоз приехал, — сказала она, смотря рыбине в глаза. Блузка её мокро блестела. — Ты, наверное, хочешь туда пойти. Она тебя ждёт.

Затем она наклонила голову и нежно, очень аккуратно обхватив ртом хвост замороженной камбалы, стала пропихивать её целиком внутрь. Вскоре она начала кашлять.

Самохин отвернулся от магазина и побежал прочь.

Позади него послышался сдавленный, глухой кашель, заглушающий звуки водовоза.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он бежал, что есть сил, не обращая внимания ни на дождь, ни на усталость. Чем дальше он бежал, тем меньше мыслей оставалось у него в голове, и тем легче ему становилось. Надо было лишь не останавливаться, просто бежать и бежать вперёд, пока…

Самохин вдруг споткнулся обо что-то, и со всего размаха полетел прямо в лужу, лицом вперёд. Перед самым падением он смог неловко выставить вперёд левую руку, но удар о землю всё равно выбил из него воздух. Бутылка выскользнула из его руки и, завертевшись, покатилась по грязи прямо в мокрую траву.

— Етить-колотить! — донёсся из-за спины сиплый голос.

Самохин, шатаясь, поднялся на ноги, и некоторое время просто стоял, шумно вбирая в лёгкие воздух. Дышалось ему с трудом, ладони и лоб сильно саднило. Самохин подставил руки дождю, ладонями вверх, и капли, падавшие на них, стекали на землю окрашенными в ярко-красный.

— Олежка, ты, что ли?

Самохин обернулся. То, что он поначалу принял за кучу старой одежды, кряхтя и пошатываясь, поднималось с земли. Из дождя выплыло рябое лицо с огромным красным носом, похожим на крупный подберёзовик. Самохина обдало крепким перегаром.

— Яшка, — у Самохина отлегло от сердца, — ты опять прямо на дороге спать лёг?

— Я туты не ложился, — шмыгнул носом Яшка. — Я вообще-то домой шёл. Только не дошёл отчего-то.

Он вдруг нахмурился, будто бы вспоминая что-то важное. Затем сунул руку в карман своей залатанной джинсовой куртки и извлёк оттуда бутылку «Столичной». На дне её что-то до сих пор плескалось.

— А-а-а, — поморщился Яшка. — Вот отчего.

Самохин нахмурился.

— Будешь? — протянул ему бутылку Яшка. — Я не могу уже, сил нет. Вот уже третий день пью, деньги все спустил, жена домой не пускает — хотя я прихожу… — он икнул. — Ну, или хочу прийти. Не помню.

Самохин со вздохом принял бутылку, открутил пробку и сделал большой глоток. Водка легко пошла вниз по горлу, согревая внутренности, возвращая чувства. Самохин закашлялся.

— Погоди-ка, — до него вдруг дошло. — Какой, говоришь, день ты пьёшь?

— Какой-какой, — обиженно забормотал Яшка. — Какой надо.

— Ты, случайно, из бассейна не пил?

Яшка задумался. Затем неуверенно помотал головой:

— Я, Олежа, водой не запиваю. Хотя деньги-то у меня все вышли… Может, и пил, не помню. Етить тебя налево, — он облизнул сухие губы, — воды-то теперь хочется…

— Ну, а рыбы, — сказал Самохин, — рыбы погладить не хочется?

— Чего? — вытаращился на него Яшка.

Самохин не нашёл слов, чтобы ему ответить. Бег и водка прочистили ему голову, и теперь всё происходящее скорее напоминало ему липкий, предрассветный кошмар, от которого он ненадолго очнулся.

Но стоит только вновь закрыть глаза…

— Яшка, — сказал Самохин. — Поможешь мне кое-что найти?

Он сошёл с дороги в высокую, по пояс, траву, и стал искать укатившуюся бутылку из-под кока-колы, наполовину надеясь, что всё это ему почудилось, что никакой бутылки здесь нет и быть не могло. Зелёная трава колыхалась перед его глазами, волновалась и шелестела, вызывая в памяти воду, плещущуюся на дне колодца. Зелень, всюду зелень, словно её глаза…

— Это, что ль? — Яшка поднял бутылку в воздух и повертел её в руках.

— Только не пей, — предостерегающе поднял руку Самохин, — это из бассейна.

— Из бассейна? — лицо Яшки вдруг просветлело. Прежде чем Самохин успел что-либо сделать, он разом прочистил горлышко бутылки от ила и приложился к ней. Он пил долго и жадно, работая кадыком, словно насосом, и, казалось, он никогда не остановится.

Наконец он оторвался от бутылки, утёр губы ладонью и посмотрел на Самохина.

— Ну? — осторожно спросил тот. — А теперь не хочется?

— Чего? — не понял Яшка.

— Ну, рыбы…

— Съесть, что ли?

— Да нет, — сказал Самохин. — Погладить.

Яшка смотрел на него, не мигая. Затем вдруг улыбнулся во все свои немногочисленные зубы и покрутил пальцем у виска.

— Ты чего, — весело сказал он, — больной, что ли? Чего это ты заладил? Про рыбу, да про колодец?

И, неожиданно для самого себя, Самохин стал рассказывать. Он всё говорил, и говорил, и слова рвались из него, потому что держать их в себе было невозможно.

— Да-а-а, — наконец протянул Яшка. Он поднял голову, утёр лицо последними каплями прекращающегося дождя, затем сплюнул в траву. — Русалка-то дело серьёзное. Могла до костей обглодать, а ты бы и глазом моргнуть не успел.

— Не надо опять про кости, — попросил Самохин. От этих разговоров его уже мутило.

— Я вот только чего в толк не возьму, — сказал Яшка. — Как она в колодец-то попала?

— Не знаю, — пожал плечами Самохин.

И правда, спросил он себя, откуда? Не по земле же она в колодец припрыгала, верно?

Вот если только…

— Водовоз, — сказал он вдруг вслух. — Водовоз приезжал совсем недавно, я же помню. А теперь… Теперь приехал ещё один.

Он круто обернулся и хотел было бежать обратно — но уткнулся прямиком в грустные глаза мёртвой камбалы.

Глаза Надежды Теляшки были не менее грустными. Она попыталась улыбнуться ему — настолько, насколько позволяла зажатая в её рту рыба. Вышло не очень. Самохин неловко улыбнулся в ответ.

Продавщица протянула ему что-то на вытянутой руке. Это была маленькая раковина, вся покрытая тиной и песком, будто бы её только что выловили прямо из речки. Самохин непонимающе уставился на неё, и продавщица показала ему взглядом: бери.

Самохин взял раковину в руки. Она была вся холодная и будто бы отчего-то едва заметно вибрировала.

Продавщица сложила пальцы так, будто бы в руке у неё что-то было. Затем поднесла руку к уху и прислушалась. Взглядом показала Самохину делать то же самое.

Он поднёс раковину к уху.

— А-а-а-а-а! — тут же донёсся оттуда девичий крик. Самохин инстинктивно отдёрнулся, затем снова поднёс к уху кулак — уже на почтительном расстоянии.

— Убивают! — кричала русалка из раковины. — Спаси меня! Ваня!

— Не кричи, — попросил Самохин. Русалка не услышала его, и продолжала надрываться.

Надежда Теляшка показала на Самохина, затем сложила ладонь в подобие губ, которые открывались и закрывались. Потом она показала на камбалу, торчавшую изо рта.

— Что за бред, — сказал сам себе Самохин, наклоняясь ближе к мёртвой рыбьей морде. — У рыбы даже ушей-то нет.

— Эй, — обиделась русалка из раковины. — Я всё слышу!

— Что случилось? — спросил Самохин.

— Меня, — торжественно выпалила русалка, — меня прямо сейчас хотят убить!

— Что?

— Убить! — повторила русалка. — Помоги! Ваня!

— Я же говорил, — поморщился Самохин, — меня зовут не Ваня.

— Да не ты Ваня, — ответила русалка. — Точнее, и ты Ваня, но это другой, прошлый Ваня! Помоги, а? Прошу тебя, ну, Ва-а-ань…

— Прошлый? — Самохин не верил своим ушам.

— Ну, другой, прошедший… Бывший, вот! — Самохин услышал, как русалка забила хвостом и захлопала в ладоши, вспомнив нужное слово. — Бывший Ваня здесь, он увезёт меня на водовозе и погубит, слышишь, Ваня?

Самохин молча смотрел на мёртвую камбалу. Рыба молча смотрела в ответ.

— Так ты, — донеслось из раковины, — поможешь мне или нет?

— Хорошо, — сказал Самохин.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Водовозчик был крепким, сильным мужчиной с огромными предплечьями. Он стоял, упёршись ногами в бетон, и ухающими рывками поднимал со дна колодца нечто тяжёлое. Картуз его был сдвинут на затылок, во рту — зажата зубочистка.

Самохин растерялся. Он думал начать разговор со слов «Не убивайте её» или «Не трогайте её, пожалуйста», но теперь все слова оставили его.

И что говорить?

Самохин подошел поближе — водовозчик коротко глянул на него и молча вернулся к работе. Самохин заглянул внутрь.

В колодце было темно. Вниз спускалась крепко свитая верёвка. Русалка держалась за неё тонкими руками. Её огромное сомовье тело было ещё скрыто под водой — но водовозчик постепенно вытягивал его наружу. Ещё рывок — и вот уже показался длинный спинной плавник.

— Давай скорее! — сказала русалка, озабоченно глядя вниз, на собственный хвост. — А то мы и к ночи не управимся.

— Щас, — коротко ответил водовозчик.

Напрягшись, он богатырским рывком вытянул русалку из воды целиком. Плоский блестящий хвост повис над водой, словно огромная пиявка. Русалка обвила им верёвку и теснее сомкнула человеческие кулачки, чтобы не упасть и не сорваться обратно в воду.

— Эй, — осторожно позвал Самохин.

Она подняла голову и крикнула:

— Погоди! Ну, или помоги ему, давай, Ванюша!

— Не надо, — буркнул водовозчик, когда Самохин робко подступил к нему. — Сам.

Вскоре русалка уже сидела на краю бассейна, ёжась от ветра и дождя. Свой массивный хвост она свесила в воду. Дождь барабанил её по плечам. Водовозчик в это время жевал зубочистку и пытался завести забарахливший двигатель.

— Ты же сказала, что он хочет тебя убить, — тупо глядя на русалку, произнёс Самохин.

— Так и есть, — вздохнула она. — Он вроде как мой водитель. Мой верный рыцарь, который всё возит и возит меня по полям да весям. В конце этого пути я умру. И он знает об этом, но все равно везёт меня. Так что он, считай, смерти моей хочет.

— Не понимаю, — помотал головой Самохин.

— А чего тут понимать? — сказала русалка. — Знаешь, как рыбы размножаются?

Самохин ощутил, что краснеет.

— Ничего непристойного, — заметив это, рассмеялась русалка. — Икру мы мечем, икру. Это нерестом называется. Для нереста мы большие расстояния проходим… Мы — это рыбы.

Она с ожесточением ущипнула собственный жирный хвост.

— Из Каспийского моря поднимаемся вверх по реке, затем — по деревням и сёлам, а в конце пути — в Чёрное море. Там мы умираем. Потому что приходит время умирать. Инстинкт такой у нас. Гонит на нерест. Я же несовершеннолетняя была до этого. А теперь — время пришло взрослеть.

Она помолчала.

— Знаешь, как нерест проходит, Ванюша? Я вижу симпатичного и хорошего парня. У меня запускаются процессы необходимые. Я откладываю икру. В процессе охмурения я выделяю вещества разные, которые ко мне самцов… Да и не только самцов… приманивают — но все они мне отвратительны, знаешь, Ваня… Нужен хороший парень в моем вкусе, чтобы процессы-то запустились, чтобы я икру смогла отложить. Икру откладываю — и тогда-то её и оплодотворяет то скопище самцов, которых мои запахи привлекли. Вода моя живая. Но это бесполезно всё. Потому что человек не может оплодотворить рыбью икру.

Она рассмеялась.

— Ты пришла сюда, чтобы икру отложить? — с отвращением спросил Самохин.

— Ага. А знаешь, что самое интересное? — сказала русалка. — Не нашла я здесь такого вот хорошего и симпатичного парня. Ошиблась. Икру отложить не смогу. Но процесс-то уже запущен. Все они взбудоражены запахами моими. Мне уезжать отсюда надо — а то эти сумасшедшие меня возьмут и убьют. Вот если бы ты полюбил меня, Вань… — она томно посмотрела на Самохина.

Затем осеклась.

— Но ты, наверное, не станешь.

Самохин молчал. Русалка вздохнула.

— Ну что, Ваня, запрягай тогда. Поедем дальше, будем искать того самого.

— Никуда не поедешь, — сказал вдруг за спиной хриплый, злой голос. — Здесь останешься.

Самохин вздрогнул и обернулся. Позади стоял Яшка, слегка покачиваясь. Дождь лупил его по плечам, заливал лицо. Он улыбался. В правой руке он всё ещё сжимал бутылку.

— Бежать надо, — сказала русалка и поёжилась. — Скоро таких, как он, много будет. Уже идут ко мне, я чувствую. Дождь так на них подействовал — повлекло. Надо было раньше уходить, да я всё на тебя надеялась…

Водовозчик схватил русалку под мышки и, матернувшись, потащил к машине. Хвост оставлял на влажной земле толстую извилистую полосу.

— Задержи его пока что, Ваня! — крикнула русалка. — Помоги напоследок!

— Зачем его… — Самохин посмотрел на Яшку, и еле успел поднять руку — бутылка ударила по кисти, осыпала лицо осколками. Вскрикнув, он отступил назад, удивлённо смотря на Яшку с разбитой бутылкой в руке. — Ты чего, а? Успокойся!

— Сейчас я тебя успокою, — Яшка медленно, тяжело двинулся в его сторону. — Украсть решили, да не тут-то было! Меня не проведёшь!

Позади Яшки из пелены дождя стали появляться фигуры.

— В кабину! Клади меня в кабину прямо, а то не успеем, — закричала сзади русалка.

Яшка взвыл и бросился вперёд, размахивая «розочкой». Живот Самохина обожгло болью, и он, зашипев, попытался оттолкнуть пахнущего перегаром сумасшедшего от себя.

— Н-на тебе, — рычал Яшка. — Н-на, жулик! Не проведёшь! Н-на!

Самохин пропустил ещё один удар, и «розочка» прочертила ему по лбу.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Взревев от боли, он оттолкнул от себя Яшку, и тот упал наземь, тут же вскочил — и бросился на водовозчика, засовывающего в кабину русалку. Тот попытался обернуться и прикрыть лицо рукой, но Яшка оказался проворнее, и сильно, с размахом всадил «розочку» ему под затылок. Самохин подхватил камень, бросился к ним. Пальцы нащупали Яшкин воротник, отвели назад голову.

После первого же удара Яшка упал на колени, но не сделал ни одной попытки защититься, продолжая резать водовозчика, привалившегося к двери. Тогда Самохин ударил ещё трижды — и Яшка свалился в грязь. Кровь из его головы потекла в набравшуюся у колеса лужу, смешиваясь с кровью водовозчика.

Тот постоял ещё немного, мотая окровавленной головой, схватился за горлышко, попытался вытянуть «розочку» из своей груди — и в ту же секунду повалился вперёд. Больше он не двигался.

— Эх, Ваня! — с грустью сказала русалка, разглядывая труп, а потом перевела взгляд на Самохина и улыбнулась. — Ну что, Ванечка, едем уже, быстрее!

Самохин посмотрел по сторонам. Теперь он мог разглядеть лица идущих к колодцу людей — вот Теляшка, вот дядя Миша. Позади прочих шла тётя Надя в больших, его же, Самохина, чёрных сапогах. Кто-то нёс в руках мотыгу, у других были камни.

Самохин бросился к водительской двери, дёрнул её на себя и залез в кабину. Русалка лежала на пассажирском месте, вывалив на улицу хвост. Пахло рыбой.

— Втащи меня, Ваня! Быстрее! — она протянула к нему тонкие, белые ладони. — Ну, давай же!

На секунду Самохин хотел вытолкнуть её в грязь, но, посмотрев в её такое прекрасное и наивное лицо, понял, что не сможет. Он подтянул её за руки, уложил головой себе на колени, протянулся к замку зажигания…

— У Вани ключи были! — испуганно сказала русалка. — Быстрее, иди, забери! В кармане у него!

Самохин, чертыхнувшись, открыл дверь и спрыгнул в грязь. Дождь становился только сильнее. Рядом с ним на землю шлёпнулся увесистый камень, обдав штаны брызгами. Самохин подхватил его и побежал к телу водовозчика.

На него бросился Павел Анатольевич — старый, добродушный фельдшер, чуть ли не каждый день жарящий шашлыки у себя во дворе. Самохин ударил его камнем в лицо, чуть пониже носа, и тот повалился на землю. Потом ему пришлось разбить голову дяде Мише, который схватил его за волосы не по возрасту крепкими пальцами. Склонившись над телом водовозчика, он стал шарить по его карманам, пугливо озираясь на приближавшихся людей. Вытащив из кармана куртки ключи, он хотел бежать обратно, но понял, что не пройдёт — их были уже десятки.

— Сюда, Ваня! — закричала русалка. — По мне лезь!

Самохин швырнул камень в сторону толпы, схватился за открытую дверь и запрыгнул в кабину, прямо на лежащую русалку. Затем, уцепившись за руль, он перелез на водительское кресло, приподняв голову с зеленоватыми волосами, уселся на сиденье, вставил ключ зажигания. Теляшка показалась у открытой двери с торчащим изо рта хвостом и безумными, но счастливыми глазами. Она попыталась то ли схватить, то ли погладить русалочий хвост, но тот вдруг изогнулся, поднялся — и опустился ей на голову, резко и жутко, будто мухобойка. Теляшка с болтающейся у груди головой упала под колёса водовоза.

— Поехали! — закричала русалка, и Самохин, включив передачу, тронулся. Правый бок машины на секунду приподнялся, когда под колесо попала Теляшка, затем машина пошла быстрее. Двери захлопнулись.

Чтобы не видеть пропадающих под капотом людей, Самохин зажмурил глаза.

— Правильно, Ваня, правильно… Поехали, Ванечка, куда глаза глядят. А там ты меня в воду окунёшь да покормишь, и всё будет, как и суждено. Хорошо, Ванюш?

Самохин открыл глаза. Слегка повернул руль, возвращаясь на размытую дождём дорогу.

— А что ты ешь? — спросил он.

Русалка приподнялась с его колен и поцеловала холодными губами в небритый, испачканный кровью подбородок. Затем облизнула губы.

— Из икры русалки не получатся сами собой, Ванюша. Человечек нужен, понимаешь?

Самохин включил фары и прибавил газа.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Вечером в кафе «Ручеёк», что в посёлке городского типа Молоченевка, зашёл человек. Он был весь мокрый и взлохмаченный — на улице с самого утра шёл дождь. Человек подошёл к прилавку, устало осмотрел витрину.

— «Юбилейного» дайте два, и газировки вон той, — сказал он усталым голосом.

— Деньги вперёд давай, — сказала продавщица. На лбу у незнакомца краснел длинный глубокий порез. — А то знаю я вас.

В кафе, прикрываясь пакетом, вбежала молодая девчонка, едва ли закончившая школу. Она убрала пакет, потрясла головой и, смеясь, подбежала к прилавку.

— Ну, пошё-ёл! — с восторгом сказала она, имея ввиду, наверное, дождь. Посмотрев с интересом на мужчину, она облокотилась на прилавок и вновь заговорила с продавщицей. — А меня мамка до сахару послала. Варенье варит, нашла же день!

— А когда ж его ещё варить-то, если не в дождь. — пробормотала продавщица. — Сорок два семьдесят ваша сдача.

Мужчина забрал сдачу, печенье и газировку.

— Спасибо, — сказал он, поворачиваясь к выходу.

Изо рта девчонки вырвался восхищённый вздох.

— Это что? — спросила она. — Это линзы, да?

— Какие линзы?

Девчонка показала пальцем на свой глаз, затем — ткнула им в его сторону.

— Глаза зелёные, будто фонари какие! Это от линз?

Незнакомец некоторое время молчал. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Это они у меня просто такие.

— А отчего?

— Не знаю. Наверное, оттого, что влюбился.

Девчонка хихикнула.

— А в кого влюбился-то?

Незнакомец посмотрел в сторону двери, за которой шумно бежала с шифера вода.

— Хочешь, — сказал он неуверенно, — я тебе покажу?

— А она здесь? — спросила девчонка.

— Недалеко. У колодца вашего ждёт. У машины.

— Ну, не зна-аю, — протянула девчонка, не отрывая взгляда от глаз незнакомца. — Меня ненадолго выпустили.

— Вот и не ходи с незнакомцами всякими, — подала голос продавщица. — Хер их знает, кто такие.

— Меня зовут Ваня, — улыбаясь, повернулся к ней мужчина. Продавщица взглянула ему в глаза и поняла, что тоже улыбается. — Вы тоже можете пойти с нами.

— Ну, я не знаю, — засмущалась продавщица. — Мне магазин закрывать долго…

— Правильно. Вы пока закрывайтесь, я за вами скоро вернусь — мужчина вновь посмотрел на девчонку. — Ну, что, готова?

— Мне сахара надо купить, — растерянно сказала девчонка.

Самохин на секунду замешкался, но затем улыбнулся и поднёс руки с «Юбилейным» к её лицу.

— Зачем сахар, когда есть печенье!

На его лицо со лба вновь побежали струйки крови. Ни девочка, ни продавщица этого не заметили.

— Ты когда-нибудь купалась под дождём? — спросил Самохин. — Хочешь попробовать?

— В одежде прямо? — спросила девочка, принимая из рук Самохина печенье.

— Ну, что ты, глупая, — засмеялся он, прикрывая рукой с пакетом её голову от дождя. — Одежду нам придётся снять. Иначе же её ещё найдут потом.

«Вот повезло-то! — подумала про себя продавщица, когда за ними закрылась дверь. Мысли её были просты и спокойны. — Статный какой мужчина, интересный. А мой, наверное, опять с рыбалки пьяный придёт. Говорит, рыба у него в дождь лучше жрёт. Сам он в дождь больше жрёт. Чёрт херов. А рыба-то залежалась. Не пропала, нет?»

Затем она подошла к витрине, наклонилась и долго, жадно нюхала лежащую на ней рыбу.

За окном дождь продолжал наполнять колодцы.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Как пришла в голову идея рассказа? Да мне эту историю приятель рассказал!»

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

— Я просто хочу отомстить! — проговорил Косыгин, обводя собеседников пьяным взглядом. — В конце концов, я что, не имею на это права?

— Не знаю насчёт прав, а понять тебя можно, — рассудительно ответил Черенев, вертя в руках стакан с остатками виски.

— Он трахает мою жену! — взревел Косыгин. Лицо у него было красное от выпитого алкоголя, на лбу проступила пульсирующая вена.

— Бывшую, — спокойно поправил Репников. На его губах играла едва заметная улыбка — он явно получал от этого разговора удовольствие. — Вы уже почти год, как в разводе.

— Пусть так! — процедил, тяжело уставившись на него, Косыгин. — И всё равно он гнида! Мы были друганами с девятого класса, а он… за моей спиной!

— Как же ещё? — пожал плечами Репников. — Не на глазах же у тебя ему было твою благоверную обрабатывать.

Косыгин хлопнул по столу ладонью так, что стаканы подскочили.

— Месть ничего не решает, — покачал головой Черенев. Он был лысоват, с тонким прямым носом и такими же губами. На висках у него время от времени выступали капли пота, и он смахивал их тыльной стороной руки. — И вообще ведёт к саморазрушению, — выговорить последнее слово ему удалось с заметным усилием.

— А мне плевать! — процедил Косыгин. Он схватил своей лапищей бутылку виски и наполнил свой стакан. Потом, чуть поразмыслив, проделал то же самое со стаканами друзей. — Я хочу отомстить.

— Буддисты считают, что неотомщенное оскорбление плохо сказывается на карме, — сказал Репников.

— Вот! — обрадовался Косыгин. — И я так думаю. Надо отомстить, и полегчает!

— А как же «подставь левую щёку, если тебя…», — начал было Черенев, но не договорил, потому что Косыгин демонстративно фыркнул и велел ему заткнуться.

Черенев не обиделся. Просто пожал плечами и опрокинул свою порцию виски в рот.

— Что конкретно ты предлагаешь? — спросил Репников. — Или все эти вопли — просто сотрясание воздуха?

— А? — нахмурился Косыгин. — Ты про что вообще?

— Я говорю, план есть? Как ты хочешь отомстить?

— А-а… — Косыгин расплылся в довольной улыбке. — Теперь понял. Да, у меня есть отличная идейка.

— Ну, выкладывай, — Репников положил локти на стол. Вид у него стал по-настоящему заинтересованный.

— Когда мы с этим уродом ещё были друганами, — начал Косыгин, — я не раз бывал у него на даче. У него дом на берегу Оредежи. И Васька мне похвастался своей системой охлаждения. С участка выведена труба, по которой течёт то ли фреон, то ли ещё какая-то штука. И вот эта труба у него брошена в реку. Жидкость таким образом охлаждается и возвращается уже готовой для нового использования. Дорогущая система, между прочим.

— Это вообще законно? — нахмурился Черенев. — Опускать такое в природный водоём…

— Конечно, нет! — перебил его Косыгин. — В том-то и дело! Он даже пожаловаться не сможет. Потому что его тогда привлекут.

— Пожаловаться на что? — подозрительно прищурившись, спросил Черенев.

— На то, что мы перерезали трубу.

Все трое переглянулись.

— Хм, — сказал Репников. — Заманчиво. Только как мы это сделаем?

— У тебя же есть лодка. Надувная. Мы ездили рыбачить, помнишь?

— Помню.

— Ну, так возьмём её, приедем на бережок, надуем и поплывём. Подцепим кошкой эту трубу, разрежем и забьём с двух сторон пробками.

— Лучше не разрезать, — вмешался Черенев, — а вырезать кусок метра два длиной. Чтобы соединить было нельзя, если Васька этот твой всё-таки допрёт, в чём дело.

— Точно! — обрадовался Косыгин. — Так вообще отлично будет. Ну что, вы мне поможете?

Репников покрутил в руках стакан, выпил.

— Можно, — сказал он, поморщившись. — Почему бы и нет. Будет знать, как жён чужих уводить.

Косыгин вопросительно уставился на Черенева.

— Я всё-таки считаю, что месть — вещь не продуктивная, — ответил тот. — Но раз вы оба так завелись… Не могу же я вас бросить.

Косыгин одобрительно хлопнул приятеля по плечу.

— Молодчага! Значит, решено!

— Когда отправимся? — поинтересовался Репников. — Надо выбрать день, когда…

— Сегодня, — перебил Косыгин. — Сейчас только девять. Мы сможем туда добраться к ночи. Подождём, пока все лягут, и начнём.

— А Васька? — спросил Черенев. — Он, часом, не на даче?

— Откуда мне знать? В последнее время он там редко бывает, по-моему. Всё чего-то перестраивает. Да и какая разница? Он же дрыхнуть будет.

— Тоже верно, — согласился Черенев. — Проснётся, а ничего уже не работает.

Косыгин захохотал.

— Хотел бы я увидеть его лицо!

— Нет уж, давай-ка без этого, — решительно воспротивился Репников. — Палиться я не согласен.

— Ладно-ладно, успокойся. Это я так… В общем, согласны?

— Боюсь, ни один из нас не в состоянии вести машину, — заметил Черенев.

Косыгин задумчиво поскрёб щетину.

— Может, отложим до завтра? — предложил Репников. — Труба за день никуда не денется.

— А если мы остынем? — спросил Косыгин.

— Тем лучше. С трезвой головой-то у нас ещё лучше получится. Или боишься, что раздумаешь мстить?

— Нет. Ваське надо отплатить.

— Ну, за это и выпьем, — подвёл итог Репников, наполнив всем стаканы. — По последней и спать.

— Правильно! — кивнул Косыгин.

Все трое чокнулись и опрокинули виски. Черенев тихонько икнул.

— Пардон, — пробормотал он, поморщившись. — Крепкая штука, однако.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Сумерки сгущались медленно. Вода в реке постепенно приобретала серый металлический оттенок, и только там, где садилось за деревьями солнце, горела красно-оранжевым светом мелкая рябь.

— Дом фасадом выходит на другую сторону, — говорил Косыгин, покуривая сигарету. — Кроме того, на берегу растут ивы. Если, конечно, Васька их ещё не вырубил.

— А собирался? — спросил Репников.

— Вроде, нет. Они его жене первой очень нравились.

— Ну, тогда мог и вырубить, — усмехнулся Черенев. — Чтоб не напоминали.

— Вряд ли, — покачал головой Косыгин.

Он с приятелями сидели на подстилке возле машины. Со стороны реки их прикрывали кусты, между которыми имелся небольшой пологий спуск. Лодку накачали заранее, вёсла, ножовку и кошки сложили на дно.

Прошло полтора часа, и Косыгин решил, что можно выдвигаться. Лодку спустили на воду, забрались в неё и поплыли, работая вёслами. Двигались сначала вдоль берега, а потом постепенно вывернули на стремнину. К счастью, грести против течения не пришлось: дача располагалась вниз по реке.

Все трое были одеты в свободные дождевики с капюшонами, скрывавшими лица. Черенев ещё надел бейсболку, низко надвинув её на лоб. Если бы кто-нибудь увидел их, то наверняка решил бы, что люди отправились порыбачить.

Плыли около четверти часа, когда за излучиной показался двухэтажный дом, окружённый сплошным забором. В реку выдавались короткие деревянные мостки.

Справа темнел небольшой остров, покрытый низкими деревьями и кустами. Вокруг него буйно разросся камыш.

Лодка направилась к берегу.

— Вот тут она и утонула, — проговорил Косыгин, вынимая из реки весло и давая воде стечь.

— Кто? — спросил Черенев.

— Первая Васькина жена. Марина. Красивая баба была. Пошла как-то вечером плавать и не вернулась. Васька после этого долго на дачу вообще не ездил, а потом начал дом перестраивать. То ли веранду ему захотелось, то ли мансарду — уже не помню точно.

— А тело нашли?

— Нашли. Часа три дно прочёсывали. Васька тоже на даче был. Ждал её, ждал, потом искать пошёл. Полотенце и шлёпки на берегу остались, а её не было. Ну, в конце концов, он вызвал кого-то там. Уж не знаю… Пока приехали, пока начали обшаривать реку — в общем, до утра возились.

— Может, он её сам утопил? — предположил, глядя на черневший за прибрежными кустами дом, Репников.

— Не-е, — протянул Косыгин. — Васька её обожал. Глаз не спускал. Всё налюбоваться не мог, — он усмехнулся. — Теперь вот тоже… обожает. Только уже мою.

— А что так ревновал-то? — спросил Репников. — Были поводы?

— Чёрт их знает. Я не в курсе. Вроде, он её подозревал в чём-то. Но не думаю, что Маринка ему изменяла, если честно. Говорю же, он ей шагу ступить без присмотра не давал.

— Но купаться одну отпустил, — заметил Черенев.

— Дом-то на берегу. Вода рядом, — Косыгин привстал, определяя расстояние до берега. — Ладно, ещё метров двадцать и будем на месте. Кошки готовы?

В ответ Репников продемонстрировал пару разлапистых металлических крюков, привязанных к тросам.

— Это, кстати, не первый случай, — сказал Косыгин.

— В смысле? — отозвался Черенев. — Ты о чём?

— Про случаи несчастные.

— Тут ещё кто-то утонул?

— Да. Место гиблое. Не знаю, почему. То ли воронки, то ли течение холодное. Может, ноги судорогой из-за него сводит.

— Так кто утоп-то?

— Мужик один. Сосед Васькин. Вон в том доме жил, — Косыгин показал на одноэтажную постройку с двускатной крышей и кирпичной трубой. — В котором темно. Его тело так и не нашли. То ли течением унесло, то ли зацепился где-то за корягу на дне и до сих пор гниёт. Хотя это вряд ли, — подумав несколько секунд, добавил он. — Рыбы давно всё объели.

— Его что, не искали?

— Искали, да не нашли. Кстати, утонул он на той же неделе, что и Васькина жена. Я его видел однажды издалека. Бегал тут по дорожкам. Спортом занимался, — Косыгин усмехнулся. — Долго жить хотел!

— Да-а, — протянул Черенев. — Судьба! Ничего не поделаешь.

— Если он пропал, то с чего взяли, что он утонул? — спросил Репников.

Косыгин пожал плечами.

— Ну, а что ещё с ним могло случиться? Приехал человек на дачку к себе, отдыхал, а потом исчез. Хотя, может, его потому в реке и искали не очень тщательно, что не было уверенности, что он утоп.

— А почему в доме темно? Родственников не было? — спросил Черенев.

— Без понятия. Да и какая разница?

— Наверное, никакой.

Когда до мостков оставалось метров десять, Косыгин скомандовал остановиться.

Бросили якорь, чтобы не сносило течением, и принялись за дело. Опустив за борт кошки, стали шарить по дну, стараясь подцепить трубу.

— Вот так, наверное, и тогда делали, — пробормотал Черенев, в очередной раз забрасывая крюк. — Ну, когда Васькину жену искали, — пояснил он в ответ на вопросительные взгляды приятелей.

— Не знаю, — отозвался Косыгин. — Меня тут тогда не было.

— Само собой, — пробормотал Черенев. — Кажется, есть! — он потянул, но кошка не поддалась — она за что-то зацепилась. — Помогите-ка!

Репников и Косыгин ухватились за трос. Медленно кошка начала подниматься, явно таща что-то за собой.

Наконец над водой показалась чёрная пластиковая труба, гладкая и блестящая, как пиявка.

— Вон она, родимая! — обрадовался Косыгин.

— Толстая, — крякнул Черенев. — И тяжёлая.

Трубу положили поперёк лодки и сели перевести дух.

— А мы не отравимся? — с сомнением спросил Репников, глядя на неё.

— Чем? — спросил Косыгин, беря в руки ножовку и пробуя полотно большим пальцем.

— Той жидкостью, которая там течёт. Охладителем.

— С какой стати?

— Ну, ты ж сам говорил, что такие системы в естественные водоёмы опускать нельзя. Значит, они опасны.

— Кстати, да, — встрял Черенев. — Может, эта штука ядовитая.

— Мы ж не будем её пить. А если немного в реку прольётся, ничего страшного не будет. Не ссыте, мужики, — Косыгин натянул перчатки, приставил ножовку и взялся свободной рукой за трубу. — Готовьтесь сразу заматывать.

Приятели взяли сантехнический скотч — у каждого было по катушке.

Когда полотно вошло в трубу почти полностью, из разреза потекла прозрачная дымящаяся жидкость.

— Чёрт! — выругался Репников. — Этой дрянью дышать-то можно?!

— Глубоко лучше не вдыхать, — отозвался, не переставая пилить, Косыгин. — На всякий случай.

— Холодная! — добавил он через полминуты. Перчатки защищали руки от жидкости, но не от низкой температуры.

На дне лодки было подставлено ведро, и почти весь охладитель попал в него. Пока Косыгин держал одну часть распиленной трубы, его приятели замотали скотчем второй. Получилась более-менее надёжная заглушка. Во всяком, случае, ничего не текло.

Затем из воды вытащили ещё несколько метров трубы, отпилили приличный кусок и повторили операцию заматывания скотчем.

— Класс! — сдобрил Косыгин, бросая ножовку на дно лодки. — Ведро почти полное.

— Выльем на берегу, — сказал Репников.

Концы трубы опустили в воду, постаравшись развести подальше друг от друга.

— Неохота тащить всё это обратно, — сказал Косыгин, глядя на обрезок трубы и ведро с охладителем. — Может, на острове оставим? Тут недалеко плыть.

— Во всяком случае, ближе, чем до машины, — согласился Черенев.

— Тогда давайте быстренько смотаемся на остров.

Репников потащил из воды якорь. Верёвка натянулась. Похоже, она за что-то зацепилась — должно быть, за корягу или водоросли.

— Застрял, — констатировал после нескольких рывков Репников.

— Дай помогу, — предложил Косыгин.

Они взялись за верёвку вдвоём. Бесполезно.

— Может, ну его? — спросил Черенев. — Обрежем?

— Жалко якорь, — ответил Репников.

— Я тебе новый куплю, — пообещал Косыгин. — Есть нож?

— У меня нет, — покачал головой Черенев.

— Ножовкой давай, — посоветовал Репников. — Только лодку не повреди. Косыгин приподнял верёвку над бортом и провёл несколько раз пилой.

— Готово! — сказал он, когда разлохмаченный конец исчез в воде.

Приятели взялись за вёсла и начали грести.

— По-моему, мы не двигаемся, — заметил спустя минуту Репников.

— Похоже на то, — осмотревшись, согласился Черенев.

— Что за фигня? — Косыгин свесился над бортом лодки, низко наклонившись к воде. — Зацепились, что ли?

— За что тут можно зацепиться?

— Понятия не имею! Ничего не видно.

— Ещё бы.

Косыгин закатал рукав и сунул кисть в воду. Пошарил по дну лодки, сколько смог достать. Резина была скользкой и холодной.

— Ничего не нахожу.

— Похоже, мы застряли, — сказал Репников. — Не хватало ещё, чтобы нас тут и застукали! — в его голосе появились нервозные нотки.

— Придётся вплавь, — проговорил Косыгин.

— Щас! — возмутился Репников. — И бросить лодку?

— А что ты предлагаешь? Оставаться тут до утра? Пока Васька не выйдет на берег и не…

— Тихо! — перебил приятелей Черенев. — Похоже, отпустило!

— Что?

— Мы движемся.

— Ну, слава Богу! — Косыгин с облегчением взялся за весло. — Давайте быстрее. Они направили лодку к темневшему в сотне метров левее острову.

— Раньше он казался больше, — сказал Косыгин, прищурившись. — Выше, что ли…

— Вспомни, какие дожди были всю предыдущую неделю, — отозвался, орудуя веслом, Черенев. — Уровень воды просто поднялся.

— Да, точно, — согласился Косыгин. — У меня на даче всю дорогу размыло. Пришлось хворосту накидать, чтоб в ворота заезжать.

— Приставать будем? — спросил Репников. — Или так выбросим?

— Как ты эту дрянь выбросишь? — спросил Черенев, показав на ведро с охладителем. — Её выливать надо.

— По идее, нам бы лопата пригодилась, — сказал Косыгин. — Вырыли бы ямку и там всё похоронили.

— Ну, трубу и так бросить можно, — возразил Репников. — На кой чёрт для неё могилу рыть?

— А вот охладитель не помешало б закопать.

— Всё равно в конце концов просочится через почву в реку. Можно было не париться, а просто за борт вылить.

— Нет уж, — не согласился Косыгин. — Природу беречь надо.

Черенев усмехнулся.

— Всё, приплыли, — объявил Репников, когда лодка ткнулась носом в камыши. — Ещё немного, и я выпрыгну на берег и вытащу вас.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Остров был даже меньше, чем казалось со стороны. Почти весь он зарос кустами, лишь ближе к центру возвышались три-четыре раскидистых дерева.

— Класс! — восторженно проговорил Черенев. — В детстве я мечтал пожить на таком острове хоть несколько дней. Поставить палатку и прятаться в ней от дождя. Вот здесь, кстати, вполне можно было бы это сделать! — он указал на небольшую полянку между деревьями. Трава здесь была короткая, и из земли торчали узловатые корни — похоже, ливни год за годом вымывали почву, пока они не обнажились.

— Да, остров детской мечты, — согласился Косыгин. — Но сейчас у меня нет никакого желания задерживаться тут надолго. Давайте быстренько закопаем эту дрянь и свалим, — он поставил на землю ведро с охладителем.

— Стоп! — сказал вдруг Репников. — Мужики, а чем мы будем копать? У нас же нет лопаты.

Все трое переглянулись.

— Почему мы об этом вспомнили только сейчас? — с досадой пробормотал Косыгин. — Ну ладно, можно вырыть ямку и кошкой.

— Кошкой? — с сомнением переспросил Репников. — Это неудобно. Возиться придётся минимум полчаса.

— Нам не нужна глубокая могила, — возразил Косыгин. — Небольшого углубления будет достаточно. Я схожу к лодке за кошкой.

Он скрылся за кустами.

— Не могу поверить, что мы страдаем такой фигнёй, — проговорил Черенев, глядя ему вслед.

— Да уж, — согласился Репников. — С другой стороны, чего удивляться? У него дома два фильтра для воды стоят.

— Ах да, точно, — Черенев усмехнулся. — Он же параноик в этом плане.

— Рыть будет сам. Я ковырять землю кошкой не собираюсь.

Появился Косыгин с крюком в руке.

— Ну вот, — сказал он, взвешивая его в ладони.

— Вперёд, — кивнул Репников. — За экологию.

Косыгин хмыкнул и, присев на корточки, вонзил кошку в землю. Его приятели стояли рядом и скучали, глазея по сторонам. От ведра поднималась струя пара и тут же таяла в ночном воздухе.

— Блин! — пробормотал Косыгин. — Что за…?

— В чём дело? — спросил Репников, опуская глаза.

— Кошка за что-то зацепилась!

Крюк действительно не хотел освобождаться. Косыгин потащил сильнее, дёрнул, и из земли показался старый грязный кроссовок. Когда-то он, вероятно, был белым, но теперь с уверенностью судить об этом было нельзя. Кожа подгнила и отошла от резиновой подошвы, шнурки превратились в лохмотья.

— Ничего себе! — повертев кроссовок в руках, Косыгин отбросил его в сторону. — Откуда здесь это?

— Кто-нибудь забросил, — предположил Черенев, зевнув. Он взглянул на часы. — Поздно уже, давай быстрее.

— Стараюсь! — буркнул Косыгин, снова вонзая в почву крюк.

— Бросить никто его сюда не мог, — возразил Репников. — По той простой причине, что кроссовок был закопан.

— Тоже верно, — равнодушно согласился Черенев. — Больше похоже на то, что кто-то из местных устроил тут помойку. Закопал свой мусор. Не удивлюсь, если сейчас ещё что-нибудь попадётся. Консервные банки там или…

— Может, в другом месте покопать? — перебил его Репников, обращаясь к Косыгину.

Тот отрицательно помотал головой.

— Нет уж, с нуля я начинать не собираюсь.

— Может, спьяну просто кроссовки кто-нибудь зарыл, — помолчав, предположил Черенев. — Приплыли на остров, побухали, а потом закопали кроссовки.

— Да без разницы! — отозвался Косыгин.

Он потянул кошку, и из земли вылезла тряпка.

— Блии-и-н! — Косыгин со злостью бросил крюк на траву и встал. — Похоже, тут всё-таки помойка.

— Смахивает на рубашку, — заметил, присмотревшись, Репников.

— Раз уж здесь всё равно помойка, может, выльем охладитель прямо сюда, — предложил Черенев. — Хуже не будет.

— Ладно, — подумав пару секунд, согласился Косыгин. — Давайте.

Репников подал ему ведро.

— Прости, матушка-природа, — усмехнулся он, когда Косыгин начал выливать охладитель, постепенно наклоняя ведро.

По траве потёк белый пар, приятелей обдало холодом.

— Старайтесь не дышать, — посоветовал Косыгин. — На всякий случай.

Через двадцать секунд дело было сделано.

— Всё! — констатировал Косыгин, распрямляясь. — Мотаем отсюда.

— Наконец-то, — отозвался Репников.

Все трое направились к лодке. Только Черенев обернулся, чтобы взглянуть на стелящийся по земле пар — его было много, и он не рассеивался. Белое облако клубилось между окружавшими поляну кустами и поднималось всё выше, увеличиваясь в размерах. Особенно густой туман был там, где Косыгин вылил охладитель — из почвы словно выплёскивалось что-то белое. Похоже, вещество вступило в реакцию с…

Черенев представления не имел, с чем именно. Он немного задержался, потом окликнул своих товарищей.

— Подождите меня пару секунд, — попросил он.

Репников в ответ неразборчиво выругался.

— Припёрло, что ли? — отозвался Косыгин. — Давай по-быстрому.

Черенев вернулся в центр поляны, шагая в клубах тумана. Пар плотно обволакивал его обувь и поднимался почти до самых колен. Из-за него не было видно, что происходит с землёй. Не зная толком, зачем он это делает, Черенев присел и разогнал клочья пара. Теперь ему стало ясно, что земля просела — её будто разъело охладителем.

В чёрной жиже белели какие-то кости. Почва вокруг них пузырилась и тихо шипела — химическая реакция продолжалась. Черенев протянул руку, но остановился на полпути. Ему стало не по себе. Кости напоминали рёбра, причём довольно крупные. И тот факт, что поверх них были закопаны рубашка и кроссовок, наводили на определённые размышления.

— Ну, ты долго там? — из кустов вышел Репников. — Блин, что ты вообще делаешь?!

Черенев резко встал.

— Ничего, — ему захотелось как можно скорее покинуть этот крошеный остров. — Иду.

Они вышли на берег, где в лодке их уже ждал Косыгин.

— Прикинь, он разглядывал пар, — пожаловался на приятеля Репников.

— Делать нечего? — буркнул Косыгин. — Сталкивай теперь нас, — сказал он Череневу.

Репников залез в лодку, а Черенев спихнул её в воду и запрыгнул сам. Раздался тихий всплеск.

— Уже три часа ночи! — проговорил, взглянув на запястье, Косыгин.

— Давно были бы дома, если б тебе не приспичило закапывать эту фигню, — отозвался Репников.

Приятели взялись за вёсла и начали грести. Черенев бросил взгляд назад. Белый туман поднялся над кустами и был отчётливо виден. Его клочья наползали на берег, почти касаясь воды. Откуда-то налетел резкий порыв ветра и всколыхнул камыши. Они закачались с легким шелестом, в котором Череневу послышался едва различимый стон.

— Давайте быстрее, — сказал он приятелям.

— Может, ты сам возьмёшь весло? — с сарказмом предложил Репников.

Черенев промолчал.

Лодка постепенно отдалялась от острова. Белый пар уже просочился сквозь прибрежные кусты и теперь стелился над чёрной поверхностью воды. Репников зябко поёжился.

— Надо было теплее одеваться, — пробормотал он. — Похолодало чего-то…

— Меня греет мысль о том, что Васька лишился своей навороченной системы, — отозвался Косыгин. — А в особенности то, что он никогда не поймёт, в чём дело.

— Ну, рано или поздно, может, и разберётся, — возразил Репников. — Догадается вытащить трубу-то проверить.

— В любом случае, на это уйдёт не один день, а то и неделя, — сказал Косыгин. — Да и ремонт ему вылетит в копеечку.

— Ладно, главное, что ты, наконец, удовлетворён. Полегчало?

— А знаете, да. Конечно, паршивая труба не сравнится с женой, но… — Косыгин махнул рукой. — Чёрт с ним! Пусть живёт.

— Похороним свои обиды… — начал было с ироническим пафосом Репни-ков, но в этот момент весло выскользнуло у него из рук и исчезло в воде.

— Ты чего? — удивился Косыгин. — Зачем весло утопил?

Репников выругался.

— За что-то зацепилось! — сказал он. — Его просто выдернуло у меня из рук!

— Ладно, как грести будем?

— Откуда я знаю? Наверное, поочерёдно.

— Это что значит?

— Ну… гребок с одной стороны, потом — с другой.

— То есть, я один надрываться буду?

— А кто нас сюда притащил? — повысил голос Репников. — И, между прочим, если б не твоя ревность, моё весло сейчас было бы на месте. Я и так потерял за одну ночь и его, и якорь.

— Сказал же, что возмещу, — ответил Косыгин. — Ладно, доплывём. Сейчас погребу, а потом ты меня сменишь, — добавил он, обращаясь к Череневу.

Тот кивнул, глядя на воду. Ему показалось, что ближе к поверхности промелькнуло что-то светлое.

Минуты три плыли молча.

До того места, где оставили машину, было метров пятьдесят, когда погрузивший весло в воду Косыгин вдруг резко качнулся влево, навалился боком на край лодки и окунулся с головой в реку. Его ноги взметнулись вверх, лодка, просев, зачерпнула бортом, и Косыгин с тяжёлым всплеском кувырнулся в воду. Черенев с Репниковым едва удержались, чтобы не последовать за ним. Секунды четыре они были в оцепенении, а потом кинулись вытаскивать товарища.

Косыгин барахтался изо всех сил и орал, как резаный. Ни о какой конспирации больше не могло быть и речи.

— Да заткнись ты! — хватая его за мокрую одежду, прошипел Репников. — Сейчас сюда все местные сбегутся, и Васька твой с ними!

Но Косыгин не слушал. Он лупил руками по воде, выпучив глаза и широко разинув рот.

Череневу удалось вцепиться в его рубашку. Вдвоём с Репниковым они потянули, но Косыгин был слишком тяжёл — он ушёл под воду, пуская пузыри.

— Держи! — крикнул Репников.

— Держу! Блии-и-ин! — Черенев чувствовал, как Косыгин неумолимо опускается на дно, и мокрая ткань выворачивается из пальцев. — Не могу больше!

Репников рядом закряхтел. Похоже, он тоже держал из последних сил.

— Да что такое! — вырвалось у него.

В этот миг Черенев почувствовал, что пальцы больше ничего не сжимают. Он взглянул на Репникова. На лице у того появилось испуганное выражение.

— Ты держишь? — спросил он, повернув голову.

— Нет.

Репников выругался. Тяжело дыша, оба приятеля опустились на дно лодки.

— Неужели утонул? — проговорил Черенев.

— Не знаю. Наверное. Не пойму только, почему. Он же умеет плавать.

— Может, приступ?

— Инфаркт?

— Ну, да.

— С чего бы?

— Откуда мне знать?

Приятели огляделись. У них больше не осталось вёсел, и они не могли управлять лодкой. С удивлением они обнаружили, что от воды поднимается туман — как раз в том месте, где полминуты назад исчез Косыгин.

— Смотри, — прошептал Репников. — Что это за фигня?

— Не знаю.

— Что будем делать? Руками грести?

Черенев с сомнением посмотрел на чёрную реку.

— Видел, как его дёрнуло? — спросил он.

— Ну, и?

— Похоже, его весло тоже за что-то зацепилось, — неуверенно произнёс Черенев. Репников помолчал. Лодку начало закручивать течением. Её сносило на стремнину.

— Знаешь, честно говоря, у меня было ощущение, что весло у меня просто вырвали, — признался он вдруг. — Бред, конечно…

— Смотри на пар, — сказал Черенев.

Белые клубы окружали лодку, становясь всё гуще. Это уже было похоже на плотное кольцо, и оно всё увеличивалось в размерах.

— Я уже берега не вижу, — проговорил Репников. Голос у него предательски дрогнул. — Может, погребём, пока нас совсем на середину реки не унесло?

Черенев осторожно выглянул за борт, разогнал туман и всмотрелся в воду.

— Что ты там ищешь? — нервно спросил Репников.

— Не знаю…

Черенев склонялся всё ниже, не замечая этого. Вот он упёрся ладонями в упругий чёрный край лодки, голова его опустилась.

— Осторожно, — окликнул его Репников, сам не зная, почему испытав приступ страха.

— Холодно, — проговорил Черенев.

Он увидел, как из глубины проступает нечто белёсое, расплывчатое. Оно всплывало, становясь всё чётче, и, наконец, стало ясно, что это мужское лицо. Черенев почувствовал, как тело его леденеет, а сердце начинает биться сильно и гулко. Он не мог оторвать взгляда от уставившегося на него человека, как не мог произнести ни одного слова.

— Ладно, хватит пялиться в реку, — вздохнул Репников. — Давай грести, пока… Он не договорил, потому что увидел, как из воды высунулась голова с короткими мокрыми волосами, а вслед за ней показались руки со скрюченными пальцами. Кожа была бледная и казалась полупрозрачной. Немигающий взгляд был направлен на склонившегося над лодкой Черенева. Бровей не было, а по лбу шла вертикальная рана — словно человека ударили топором.

Синие губы скривились в торжествующей усмешке, а затем руки метнулись к Череневу, схватили и потащили вниз. Тот не издал ни звука и через пару секунд исчез в воде.

Репников вскочил и закричал. Он не орал так никогда в жизни. Его трясло, и он чувствовал, как холод стремительно проникает в него, лишая мышцы подвижности. Туман поднимался вокруг лодки сплошной белой стеной, клубился и казался живым…

Репникову мучительно захотелось, чтобы всё это было сном — просто привиделось ему — и он очнулся прямо сейчас в своей квартире и понял, что никуда они не ездили и не плавали, а напились и заснули в…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Дно лодки качнулось, вода вокруг забурлила и начала заливаться через борта — кто-то невидимый тянул лодку вниз! Так ребёнок, играя в ванне, топит пластмассовые корабли, заставляя их постепенно заполняться водой и опускаться на дно.

Репников покачнулся, взмахнул руками, но не удержался и упал плашмя, но не в реку, а на лодку. Он лежал, не в силах пошевелиться, скованный холодом, понимая, что тонет.

Когда река сомкнулась над ним, он увидел приближающееся белое лицо с синими губами, на которых змеилась зловещая улыбка. Остекленевшие глаза заглянули ему в душу, а затем ледяные пальцы сомкнулись на шее, и дышать стало нечем…

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Андреев бодро шлёпал в резиновых тапках по деревянным мосткам. На шее у него висело полосатое полотенце, на запястье тикали водонепроницаемые пластиковые часы.

Вот уже почти год он был счастливо женат. Правда, это стоило ему дружбы с Косыгиным, но, в конце концов, друзей можно и новых завести, а настоящую любовь, бывает, и за всю жизнь не встретишь.

Андреев остановился на краю мостков, снял с шеи полотенце, повесил его на специальные перила, расправил. Несколько раз вдохнул полной грудью, покрутил руками, глядя вдаль, на островок, торчавший ближе к середине реки. Этот пейзаж вызывал у Андреева смешанные чувства — злобу и удовлетворение. Хотя в последнее время второе преобладало.

Когда он застукал свою жену с любовником — он подозревал эту стерву, но не мог до последнего поверить, что она с кем-то трахается у него за спиной! — что-то затмило его разум. Он схватил топор и ударил гада прямо в лоб! Тот рухнул замертво.

Жену Андреев утопил. Оставил её вещи на берегу, чтобы казалось, будто она утонула, когда купалась.

Труп любовника он расчленил, отвёз на остров и закопал вместе с одеждой, сверху настелил аккуратно срезанный дёрн. Потом он однажды сплавал туда, чтобы посмотреть, всё ли в порядке. Трава прижилась, пустила корни и сцепила дёрн с почвой.

Как его звали…? Андреев не помнил. А может, никогда и не знал. Этот парень просто приезжал время от времени в соседний дом — одноэтажный, деревянный — и бегал по округе, а потом плавал, сильными гребками пересекая реку в обе стороны. Наверное, Марина наблюдала за ним…

Андреев обвёл взглядом речную гладь. Когда-то он купался каждый день, но после смерти жены долго не приезжал на дачу — не хотел сыпать соль на рану. Потом затеял перестройку дома. Дело шло медленно, да он и не торопился: это был повод не проводить время здесь. Однако новая супруга изъявила желание отдыхать на природе, и вот они приехали. Мансарду достроили ещё полтора месяца назад, так что дом был готов.

В это утро воспоминания о той ночи оставили Андреева равнодушным. Похоже, вместе с ревностью к мёртвой жене, вместе со злостью на неё, прошли и все остальные чувства, связанные с событиями той ночи и с островом. Теперь, начав новую жизнь, он был счастлив.

«Пусть прошлое останется похороненным», — усмехнувшись, подумал Андреев.

Зябко поёжившись — утро выдалось на удивление прохладное — он поднял руки над головой и нырнул в реку, взметнув клочья лёгкого тумана, лежавшего в зарослях камыша.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Это первый мой рассказ, идея возникла спонтанно. В принципе, даже идеи-то не было, были лишь образы ведьм из финальной сцены. Начал писать, на ходу придумывая сюжет, и в итоге получился такой результат».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Поднимая пыль, мотоцикл пролетел мимо пруда и с визгом затормозил у покосившегося забора. Леха уже стоял у калитки, издали заслышав рев порванного глушителя.

Федька поставил мотоцикл на подножку, окинул друга оценивающим взглядом:

— Ты чего такой мрачный?

— Да чего-чего… Сестра с центра приехала. Теперь обратно комнату ей освобождать.

— Надолго приехала? — Федька помнил Наташку, старшую Лехину сестру, уезжавшую учиться в педагогический.

— Навсегда. Будет в школе у нас преподавать.

— Ну, здорово же.

— Да что тут «здорово»? Комнату, говорю, обратно ей освобождать пришлось. А с ней еще три подруги приехали на неделю. Я на веранде теперь живу. Охренеть, как здорово, не могу прям.

— Ну, неделя-то это не страшно.

— Не страшно, — согласно кивнул Леха.

— Да и теперь целый гарем у тебя дома.

— В гробу я видал такие гаремы. Мне кажется порой, они тупеют там в своем университете, а не образование получают.

Скрипнула дверь дома, и во двор вышла Наташка в легком цветастом сарафане.

— Привет, Федор! — Она всегда, сколько Федька себя помнил, обращалась к нему «Федор», солидно так, по-взрослому, и он от этого безнадежно краснел.

— Как жизнь? — Лукавая улыбка играла у нее на губах, и Федька уставился себе под ноги, приглаживая вихры потной ладонью.

— Да нормально. Жизнь, как жизнь, ничего нового.

— Поступать куда думаешь после школы?

— Да пока не думаю. Окончить еще надо. Может, в технарь.

Наташка недоверчиво округлила глаза:

— Да ну, какой тебе технарь. Тебе в университет надо, в город. Там-то тебя научат тому, о чем в технаре и не слыхали.

Обдала Федьку любопытным взглядом зеленых глаз и пошла к теплицам за домом.

— Красивая она у тебя вымахала, — завистливо процедил Федька, глядя ей вслед.

Леха недоуменно глянул на товарища:

— И толку, что красивая? Мне ее красота до одного места.

— А подруги у нее тоже ничего? Где они сами-то?

Леха покраснел и ничего не ответил.

Федька расхохотался.

— Что, подглядывал за ними в душе уже, а? Смотри, волосы на ладонях расти начнут.

— Иди ты. Не подглядывал. Странные они. Как приехали, из дому выходят только вечером затемно. А так сидят в комнате, как сычихи, а Наташка им — принеси-подай. Фифы городские. И Наташка сама странная стала. Она ж как с ментом своим рассталась, сама не своя. А он ей все угрожал-угрожал, а потом раз — и пропал, ни слуху, ни духу. С нами она не говорит почти. Пропадает с девками своими по ночам, не пойми где. Шаболды, мать их за ногу.

— Слушай, ну ты не грузись так из-за сестры. Не повод огорчаться.

— Да, не повод, — Леха помрачнел, глядя под ноги. — Еще Булат пропал.

Булатом Леха нарек щенка, которого месяц назад приволок с рыбалки — подобрал где-то в окрестностях озера и, проявив неожиданную твердость, поставил родителей перед фактом, что щенок будет жить у них. Леха был уверен, что вырастет из него настоящая кавказская овчарка, и, судя по габаритам пса, был недалек от истины.

— Куда пропал?

— А кто его разберет. Утром сегодня встал — нет. Звал, звал, всю округу обегал — без толку.

— Может, за сукой какой свалил, прибежит еще.

— Да какая сука, ему месяца три всего! Батя это! Он сразу сказал, что прибьет его. Вот и завалил исподтишка. — Леха, злобно скривившись, пнул калитку. — Я ему это припомню еще. Ладно, давай, до вечера, мне тут по двору дела еще доделывать. Будь готов, я зайду.

Развернулся и побрел в дом, понурившись. Федька завел мотоцикл, дал пятака на узкой улочке и помчал к своей околице, поднимая столб пыли.

Дома он отмылся в летнем душе под холодной, не успевшей прогреться за день водой. Похлебал окрошки, погрыз зеленой еще, кислой антоновки и упал читать книжку про пиратов, да не заметил, как задремал за чтением. Разбудил его разбойничий посвист за окном. Федька распахнул форточку, и из сумерек пахнуло свежестью и вечерней росой.

— Спишь, что ли, там? — Лехино шипение.

— Сейчас вылезу. Жди.

Федька наскоро оделся, прошел через зал, где мать смотрела телек.

— Куда собрался? — услышал он ее голос, обуваясь в прихожей.

— Я в Петровское, на танцы.

— Чтоб к полуночи дома был! И без приключений!

— Ну, мам, разумеется. Все, папке не говори. Я приду, в окно залезу, чтоб вас тут не тревожить. Не скажешь?

— Ладно, не скажу, — сварливо, но с усмешкой протянула мать. — Самогонку не вздумай пить, подлец, опять весь ковер заблюешь.

— Не буду. Все, пока! — и он вынырнул в темную прохладную веранду, а оттуда сбежал по ступеням во двор. Свернул в сторону от дороги к саду, где, сидя под яблоней на корточках, дымил сигареткой Леха.

— Ну что, двинули?

— Двинули. — Леха, притворно кряхтя, встал, и они пошли длинным тенистым садом, вслушиваясь в стрекотание сверчков.

Сад вывел их к полям, раскинувшимся налево до самого горизонта. Впереди мигало огнями Петровское, а слева, невидимая, тянулась дорога. По дороге идти было дольше, она делала широкий круг, огибая огороды и выпасной луг, поэтому вся деревня ходила по заросшему и заброшенному проселку через поля. Перешли, стараясь не наступать на грядки, огород Федькиных родителей, лежащий прямиком за садом, и выбрели к тропке. Небо над головой сгущалось темным киселем, веяло прохладцей, и в воздухе свежо пахло близкой грозой.

— Как бы не накрыло, — беспокойно огляделся Леха.

— Накроет — побежим.

Издалека ветерок принес стук поезда по отполированным рельсам.

Шли молча, вдыхая сладкий запах трав. Через какое-то время Федька вгляделся в полумрак впереди — кто-то шел навстречу. Пять минут спустя они поравнялись с братьями Куравиными. Те шли из Петровского, двое волокли на плечах третьего. Черные, словно в саже, вечно озлобленные, дыхнули самогоном, сверкнули золотыми зубами:

— Что, ребятки, отдыхать?

— Ага, вы-то, смотрю, отдохнули уже! — Федька, ухмыляясь, кивнул на обмякшего посередине.

— Рот закрой, — сказал левый Куравин.

— Ему петровские голову бутылкой разбили, — добавил правый. — Сейчас дома замотаем, наших поднимем и поедем их метелить, так что вы аккуратней там.

Федя сочувственно покивал, пообещал обязательно быть поаккуратнее. Передохнувшие Куравины, крякнув, вскинули брата на плечи и поволокли его дальше.

Вскоре ребята, сойдя с тропки и поплутав темными узкими переулками, вышли на центральный ярмарочный пятак Петровского, ударивший по ушам гомоном и шумом. Из ДК гремела музыка, мимо пронесся «Жигуль» с пьяной компанией, у магазина бурлила очередь за пивом, назревала ленивая драка. Мальчишки обошли площадь по периметру и вышли к крыльцу ДК, выглядывая своих, но знакомых лиц не было, и они зашли внутрь.

Пахнуло в лицо густым сигаретным смогом, под ногами неприятно зачавкал липкий от пролитого портвейна паркет. Узкий предбанник, куда всех выгоняла курить вахтерша, был заполнен петровскими, и Федька ловил на себе недружелюбные взгляды, но обошлось без конфликтов. Они прошли в актовый зал, откуда к субботней дискотеке поубирали ряды скамей и поставили по периметру пластмассовые столики со стульями. Весь дым из холла тянуло сюда, и было ощущение, что кто-то включил дым-машину — резало глаза. Федька заприметил Наташку и потянул растерянно озирающегося Леху за рукав.

— Привет! — он попытался перекричать музыку.

Наташка улыбнулась ему, и указала рукой на свободные места рядом за столиком.

В центре импровизированного танцпола отплясывало пятеро уже явно пьяных девчонок. Все остальные стояли вдоль стенки, лениво потягивая пиво. Народ только начинал собираться, и во всем зале можно было насчитать от силы человек тридцать.

Леха сидел, скованный и напряженный. Федька тоже чувствовал себя неуютно в чужом селе без толпы товарищей, однако виду не подавал. От стоявших у стенки парней отделился один и двинулся к ним. Подошел к Наташке, улыбнулся ей, блеснув из-под черной дагестанской щетины белыми зубами, наклонился и зашептал ей что-то на ухо. Леха набычился, глядя на кавказца исподлобья. Федька тоже напрягся. Наташка, не оборачиваясь к незнакомцу, скептически подняла бровь, и бросила ему какую-то короткую фразу, презрительно скривив губы. Тот потемнел лицом, сверкнул взглядом и двинулся обратно. Леха расслабился и откинулся на стуле.

Наташка извлекла из сумки бутылку вина, протянула ребятам. Леха попробовал было запротестовать, но Федька перегнулся через него и взял пузырь. Отпил, дал Лехе, тот нехотя хлебнул и вернул сестре. Она ободряюще улыбнулась мальчишкам и оставила бутылку на столе, а сама встала и направилась в туалет. Из глубины зала поднялись три темных стройных силуэта и, двигаясь вдоль стены, выплыли за ней. Федька с Лехой посидели, поцедили кислое винище и пошли на крыльцо.

Из крикливой толпы перед ДК выскочил и направился к ним Терех, учившийся на год старше Федьки.

— Привет, пацаны! Есть бабки?

Пацаны с подозрением уставились на него исподлобья.

— Да не ссыте вы. Мы на самогон скидываемся толпой, айда с нами! — и повлек Федьку с Лехой за собой. Сбоку от ДК, устроившись в тени палисадника, на корточках полукругом сидели еще пятеро одноклассников Тереха. Сверкали угольки, звенела мелочь, гудел раздраженный шепоток.

— Толян! — крикнул один из них Тереху. — Еще сотку надо, мы пересчитали все.

Федька вытащил из кармана мятый полтинник. Леха зазвенел медяками.

— О, живем! — крайний слева в полукруге поднялся и подошел, протягивая руку для знакомства. — Вован! — представился он, пыхтя папиросой. — Благодарим, пацаны, выручаете! С нами будете?

— Будем, — ответил Федька за двоих. Леха за его спиной согласно кивнул.

— Это по-нашему! — одобрительно осклабился Вован и, закинув руку Федьке на плечо, поволок знакомить его с остальными.

За ДК всей компанией проскользнули в дыру в заборе. Пробрались через густой сад, заросший бурьяном и дикой яблоней, и вышли к застекленным теплицам. Терех обернулся к Федьке и Лехе:

— Так, пацаны, партзадание. Яблок нарвите на закусон, пока мы ходим. У вас пять минут, — и скрылся с товарищами за теплицами, оставив ребят одних в чужом саду.

— Тупо как-то вышло, зачем только деньги отдали, — пробурчал Леха. — Хрен они вернутся.

— Ну, посмотрим. Давай яблоки рвать, что еще делать, — и они принялись набивать карманы маленькими неспелыми яблочками, шурша ветвями.

Минут через семь за теплицами раздался шорох. Ребята присели, напряженно вглядываясь в темноту.

— Э, пацаны, вы тут? — послышался хриплый шепот Тереха. — Идите сюда, на аллею выскочим.

Прошли через теплицы, миновали покосившийся домишко с единственным горящим окном.

— Тут берем, — Толян ткнул пальцем в дом. — Бабка лучший самогонище делает.

Со двора вышли на тенистую вишневую аллейку, прошли к видневшейся в темноте беседке. На скамьях сидела пятерка тереховских друзей, на столике покоилось ведро самогона, ужасавшее объемами таящегося в нем пойла. Во-ван выдал всем по пластиковому стаканчику.

— Яблок нарвали?

— Да, — содержимое карманов как раз уже выкладывалось на стол.

— Красавцы. Держите стаканы, черпайте прям так.

Запах самогона, кисловатый и пробивной, заставил Федьку поморщиться.

— Что ты там нюхаешь? Его пить надо, — ощерился Вован, пыхтя папиросой.

Федька, выдохнув, опрокинул в себя содержимое стаканчика. Самогон пролетел легко, лишь чуть-чуть обдав пищевод огоньком. Справа от него Леха закашлялся, выпучив глаза. Компания засмеялась.

— Ничего, сейчас привыкнешь, — подбодрил Терех Леху.

Ребятам уступили место на скамейке. Выпили еще, закусили, морщась от оскомины, кислыми яблоками. Завязалась незатейливая беседа, разбавляемая негромким дружным смехом.

Через полчаса, тарахтя мотором старого разбитого «Днепра», подкатили Куравины, злые и заряженные. Третий брат сидел с перебинтованной головой в люльке, хмуро зыркая по сторонам.

— Эти что тут делают? — мотнув головой в сторону Федьки и Лехи, спросил один из Куравиных.

— Да успокойся, это ж наши, накатят с нами, посидят. Без них не купили бы, — вступился Вован.

— Ладно, — сменил гнев на милость Куравин. — Скоро Ильшат подвалит со своими. Поедем петровских ловить. Мелких с собой не берите.

— Да не вопрос, нечего им там делать.

А потом коварный самогон затуманил подростковый разум, и Федька запоминал все смутно. Пойло наподдало ему по голове, и он, пьяно пошатываясь, встал и прислонился к столбу беседки, силясь прийти в себя. А через какое-то время действительно подъехал Ильшат с братьями, и их с Лехой отправили восвояси. Они поплелись обратно к ДК.

— Ну что, на дискач-то пойдем? — борясь с заплетающимся языком, спросил Федька у товарища.

Леха покосился на вход в ДК, откуда громыхала басами музыка, и скривился.

— Значит, не пойдем, — и они свернули к лавочке возле закрывшегося магазина.

Сидели, курили, глазели по сторонам, вдыхая ароматы субботней ночи. Мимо проходили целующиеся пары, веселые компании, грустные одиночки. Кто-то, уже изрядно навеселе, танцевал возле самого Дома культуры. Издалека раздался приближающийся рев мотоциклов, пролетели мимо улюлюкающие Куравины и вечно сосредоточенный Ильшат со своими угрюмыми горцами. Дискотека была в разгаре.

Гроза незаметно обошла Петровское стороной, и теперь вдалеке на западе то и дело появлялись росчерки молний. Над головами же небо было безоблачно-черным.

Докурили пачку на двоих. Леха заклевал носом, Федька начал жалеть, что скинул последние деньги на самогонку, уже успевшую выветриться из головы. Лениво огляделся, выискивая пытливо, у кого бы стрельнуть сигаретку, но кругом были местные, петровские, и он не стал рисковать. Надумал было пойти в ДК, как вдруг оттуда на широкое побеленное крыльцо вышла Наташка. Вслед за ней тремя тенями выплыли ее подруги, о которых говорил утром Леха. Наташка обвела глазами пятак, и взгляд ее каким-чудом выхватил устроившихся в тени ребят. Все четверо направились к ним. Федька пихнул товарища в бок, но тот среагировал лишь невнятной руганью.

— Да проснись ты, дебил, сестра твоя идет.

Леха резко встрепенулся, лупая по сторонам растерянными пьяными глазами. Завидев Наташку, он съежился, втянул голову в плечи.

Девушки подошли к ним. Наташка окинула ребят смешливым взором:

— Что, Федор, споил братца моего? Стыдно-стыдно.

Федька потупил взгляд, и Наташка рассмеялась, по-доброму, искренне и весело.

— Да ладно тебе, не бойся! И ты, Лешка не бойся. Не расскажу никому. Сама, что ли такой не была? — она снова засмеялась и потрепала вихрастую Федькину голову. От руки пахло сигаретами и вином. — Эх, был бы ты, Федор, постарше…

Федька, переборов смущение, поднял голову. Наташка стояла перед ним, глядя сверху вниз, и даже в темноте он видел изумрудную зелень ее глаз, белоснежная улыбка едва не слепила его, а вороные волосы были чернее смородинового неба. Федька набрался смелости и оглядел ее подруг. Все, как на подбор, темноволосы, высоки, ладны и одинаково красивы, а оттого невыносимо чужды такой глухомани. Подруги одарили вконец раскрасневшегося Федьку ласковыми улыбками, одна незаметно от других помахала ему рукой.

Леха сидел, набычившись, и не глядя на Наташку.

— Братик, — обратилась она к нему. — Мы с девочками пошли на озеро купаться. Было бы здорово, если бы ты оказался дома раньше меня. Не расстраивай сестру.

И она, подмигнув на прощанье Федьке, пошла по темной и притихшей улочке, а подружки двинулись вслед. Только сейчас Федька обратил, что все четверо были в одинаковых черных платьицах до колен.

— Леха, слышь, пойдем за ними?

Тот перевел на Федьку осоловелый взор:

— Куда?

— Они же на озеро купаться! Пойдем, поглядим!

— Да ну их к черту. И правда, пойду домой, башка раскалывается. И ты за ними не ходи, не на что там смотреть.

Леха с трудом поднялся и, не дожидаясь товарища, поплелся к выходу на проселок.

Федька с досадой сплюнул ему вслед. Взвился на ноги, будто и не пил, и трусцой отправился догонять девушек.

Если бы не различил их каким-то чудом во мраке впереди, точно бы налетел на бегу — Наташка с подругами шли молча, в абсолютной тишине. Не выпуская из поля зрения четыре темных фигурки, Федька покрался за ними, держась в тени высоких заборов, не сокращая дистанцию и стараясь как можно мягче ступать, чтобы не выдать себя предательским хрустом веток под ногами. Вышли на дорогу. Тут прятаться было уже негде, и Федька просто пошел следом за девушками, держась метрах в пятидесяти позади, чтобы не потерять их из виду. Благо, они так и шли, не оглядываясь. Командирские часы показывали час ночи. Домой он опоздал, хотя и не мог взять в толк, как так быстро пролетело время. Небо начало светлеть, из иссиня-черного становясь свинцово-серым. Федьку одолевало возбуждение в предвкушении грядущего зрелища. Накатившую возле ДК сонливость как рукой сняло. Ватные недавно ноги налились силой и пружинили при каждом шаге. Шли в тишине. Дорога пустовала. Лишь за спиной гудело пьяным граем Петровское, да ровно шелестели, перешептываясь, деревья у дороги.

Вопреки ожиданиям, девушки свернули не к озеру, направо через поля, а в тополиные посадки, налево. Полоса деревьев уходила от дороги метров на сто, а за ней раскидывался бескрайний луг, где никаким озером и не пахло. В недоумении Федька свернул за ними, пристально вглядываясь в переплетения веток: авось, заметили, да одурачить хотят, кто их, девок, знает. Но нет — четыре силуэта бесшумно шли через сырой сумрак, аккуратно ступая на влажную землю и беззвучно, так что не шуршал ни единый листок, отводя ветви. Федька со всей своей сноровкой не мог так тихо передвигаться и крался, морщась при каждом хрусте из-под ног. Идя за ними след в след, едва не наткнулся на гнездо шершней, лишь по размеренному гулу угадав его в паре метров перед собой. Пришлось сворачивать и огибать опасное место. Вскоре деревья поредели, и Федька увидел луг, ровный, как столешница, покрытый высокой до колена травой, колышущейся под порывами ветерка. Девушки стояли на кромке леса, лицом к лугу, взявшись за руки. На головах их красовались невесть откуда взявшиеся венки, плетенные из ярких полевых цветов. Федька замер и присел, а после и вовсе прилег на прохладную сырую землю. Одолеваемый любопытством, он тихонько раздвинул ветви кустарника перед собой и смотрел, не отводя взора.

Девушки разделились. Наташка развернулась и двинулась обратно в лес, пройдя метрах в пяти левее затаившего дыханье Федьки. Он снова не услышал ни шороха шагов, ни шелеста ветвей, будто и не шел никто вовсе. Трое оставшихся на лугу пришли в движение. И такого движения Федька отродясь не видал. Ломано, неестественно выгнулись они в спинах, раскинули в стороны руки, растопырив пальцы с длинными ногтями. Наклонились вперед, стелясь к самой земле. Головы их раскачивались над самыми верхушками трав. Влево-вправо водили они черными своими головами, словно силясь унюхать что-то утекающее, убегающее от них по ветру. Федька увидел, как шевелятся их бледные губы, раздраженно и озлобленно, и тут же до него донесся почти неразличимый шепоток, нарастающий, вкручивающийся невидимым буром в уши. Две, что стояли по бокам, начали расходиться в стороны, все так же низко наклонившись и остервенело шепча что-то беспокойным травам. Глаза их были широко распахнуты, но шли девушки будто сослепу, шаря расставленными руками в потоках ветра, шевеля когтистыми пальцами. Черными хищными птицами они встали в широкий треугольник. Задрожали, словно озябнув. Шепоток стал громче, добавились нотки хрипотцы, готовой сорваться визгом. Хрипели, шептали они всего одно слово, обомлевший от ужаса Федька теперь это слышал. Жадно дергая головами, принюхиваясь и прислушиваясь, вопрошали они у ветра и трав:

— Где?

— Где?

— Где-где?

— Где?!

— Где-где?!

Не было им ответа. Все так же молчал равнодушный ветер, и играла под ним безразличная трава. Гримасы злобы и бессильной ярости все сильнее и отчетливее перекашивали некогда прекрасные лица, и они нетерпеливо выкрикивали:

— Где же?

— Где-где? Где?

— Где-е-е?!

— Где? Где? Где?!

Забились в неистовстве, запорхали узловатыми руками, защелкали челюстями, одна высоко заверещала, закинув голову вверх к небу:

— Где? Где же?

Остальные верно вторили ей:

— Где? Сука! Где? Где? Мразь! Где?

— Где? Тварь! Тварь! Тварь!

— Где-где? Где? Где-где? Ублюдок! Где!

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Федька почувствовал неодолимое желание сорваться бегом, напролом через хлещущие по лицу ветки рвануть к дороге подальше от этого треклятого луга, но страх оказался сильнее. Страх сковал его, не давая возможности шевельнуть и пальцем. Краем глаза он заметил движение слева. Мимо него, еще ближе, чем раньше, прошествовала Наташка, прижав что-то к груди одной рукой. В другой она несла свежесрезанную разлапистую ветвь, сочащуюся вязкой жидкостью. Федька отчетливо уловил запах елея, столь знакомый ему по рождественским богослужениям. Наташка вышла на луг, и ее подруги замерли, лишь мелко подрагивая плотоядно оскаленными головами в венках. Глаза их словно заросли бледными бельмами, едва выделяясь на фоне белоснежной кожи, тонкой, как бумага. Черные одеяния завились вокруг худых, усохших тел игривым дымом. Невидящие очи провожали Наташку, пока она обходила треугольник по кругу, очерчивая этот круг ветвью с елеем. Как только она вернулась в точку, откуда начала круговое движение, ветер внутри замкнутого кольца словно прекратился. Трава расправилась и замерла. Набухшее жирными тучами небо притянулось к земле, и ночь осыпалась по горизонту, обнажив серый купол. В хищном восторге замерли три девушки. Наталья осторожно, будто боясь оступиться, вошла в центр треугольника. Взмахнула ветвью на запад снизу-вверх, справа-налево. Затянула тонким переливчатым голоском одну ноту под одобрительный хрип подруг. Взяла то, что прижимала к груди, в две руки и подняла вверх над головой. В ее руках протяжно заскулил Булат, дрожа от страха. Наташкины подруги хрипло разразились одобрительным клекотом, жадно устремив вытянувшиеся ощеренные пасти в сторону щенка. Наталья опустилась на колени, по грудь скрывшись в траве. Стянула через голову платье, оставшись нагой, и бросила его в сторону. Снова взяла щенка в руки и воздела над головой. Стальным ручейком зазвенел ее голос:

— Я, Наталья, Володимира дочь по крови, Чернобогова дочь душою! Возношу небу и грозам! Подношу полям и урочищам! Посередь углей, стороной живых трав, за Смородинов мост, за Смоляны воды, за кровав Алатырь! Буде Алатырь окроплен, да бесы кровь слизаюти! Да аспиды ползучие яда пополнити! Да окудницы ведовство свое пробуждаити! Буде по сему!

Ее подруги медленно, будто боясь спугнуть, двинулись к ней. Одна из них заговорила хриплым голосом, схаркивая слова:

— Стальны вериги, черны вежды! Мор, мор кличу окаянным! Мор скотине! Мор птице! Мор человече! Бесов поцелуй, опламень меня, даждь мощей осквернити! Вижу, вижу стервь, извивающуся, аки гадина на крестецах! Даждь испити влажи, охолонити тлеющи нутри! Окропи пожар да живой водою, водою красныя, что в живом течети! Даждь гасити свет, да свят сквернити! Пообогулити капища да хрестьянских идолищ! Даждь церквам охульным смрад! Даждь лжебожия свергнути!

Крик перешел в клокочущее рычание, и подхватила вторая:

— Хрестьянски боги да молчат, молчат да не учюти человечим мольбам! Скверна, скверна веется посолонь меня! Посолонь меня, противосолонь чело-вечишка! Скверна точити зубы вострые, зубы вострые да по мозговы косточки! Человечий дух медом изопью, изопью, схаркну, да рукавом оботруся! Оботруся десным — мор землей пойдети, оботруся шуем — буесть живь объ-яет! Что окрест меня? То погосты чити! Что в земле сырой? То кости старыя! Кости старыя, червем битыя! Мяса гниль пожрам, разжиревши червь! Прилетят по червиву душеньку да гуси-лебеди! Налетят стаею камнекогтевой! Да пообломаюти когти каменны об могильну землицу! Поисточат клювы о червивы стены! Не подняти! Не подняти!

Визгливо завела третья:

— Не подняти согнившего! Не разбудити истлевшего! Оперечь него смрадный бес сидит! Бес сидит, да червю плоть подает! Черноротый бес образа кадит, кроет копотью свят без святости, гнидами ползет под порог люду, языцем прельстивым манит в трясины серные! Сгинь, сгинь, креста отрок! Сгинь во пламени! Сгинь в забытии! Забвень церквы в кострешах! Затми образы святы грехоми! Блуд цари за-под тем крестом! Блуд пред очи тлевши святых! Буде скопити все подчревия! Буде змий царити во кадилушах! — и зашлась в диком необузданном хохоте.

Приблизившись к Наталье, все трое, шумно дыша и вздрагивая, опустились на колени. Наталья спустила щенка, и к нему метнулись крючьями узловатые пальцы с черными когтями. Щенок завизжал в страхе и боли, в лицо Наталье брызнула кровь. Визг перешел в предсмертный вой и стих. Одна из тварей, воздела увившееся морщинами лицо к стальному небу, опустила в широко распахнутый рот с желтыми зубами бесформенный бурый кусок, сочащийся сукровицей и желчью, и проглотила, не жуя, мотнув по-птичьему головой, дрогнув набухшим зобом. К перемазанному багряным лицу прилип клок Булатовой шерсти. Под бледной кожей запульсировали, налились алым паутинки вен. Все трое склонились слепыми лицами к Натальиным коленям, и до Федьки донеслось жадное чавканье вперемешку с нечленораздельным хрипом. Жрали, запихивали мясо и потроха в пасти, проталкивали когтистыми крючьями пальцев, рыкали друг на друга, скалили клыки, жадно и завистливо визжали из-за упущенного куска. Та, что махала Федьке, воздела щенячье сердце, засмеялась, рассыпалась мелким бисером, откинулась назад, трясясь в экстазе. Двое других принялись быстрее поглощать забытое подругой жилистое мясо. Федька внезапно осознал, что обмочился, и уже довольно давно.

Пока трое в черных платьях жрали, нагая Наталья, вся в бурых потеках, сидела, не шевелясь. Взгляд ее был устремлен вперед и вверх, куда-то за макушки деревьев, где зачинался ранний хмурый рассвет.

Вдалеке проорал первый петух. Одна из черных клубящихся теней встрепенулась, вспучилась горбом, огляделась, рыкнула на других, и все трое споро метнулись в лиственную темноту посадок. Обгоняя друг друга, мечась от одного дерева к другому, они быстро скрылись в сыром сумраке. Наташка осталась одна. Встала, огляделась, наклонилась и вытащила из сумочки бутылку минералки и губку. Намочив губку водой, стала методично оттирать кровь с молочно-белой кожи. Федька терпеливо ждал, и вдруг до него донесся голос:

— Ну, что, Федор, как тебе? Понравилось за девками глядеть?

В глазах Федьки потемнело. Задрожали губы. Комом в горле застрял крик. Наталья, продолжая отмываться, говорила спокойно, даже не глядя на него:

— С трудом откупилась я от них. Не хотели щенка брать. Грудничка требовали. Или подростка. Вот такая вот ответная услуга за то, что отвадили суженого. Пошутила я утром — не езжай в город. Никогда. Там такие тебя сожрут. В тебе светлого больше, чем во мне. Как мотыли на фонарь слетятся. Эти пошарят по округе еще с неделю, да уедут. О том, что видел, рассказывать никому не вздумай. Можешь, если хочешь, да не поверит никто. А ты сам потом пропадешь как этот щенок. Они и костей не оставят, уж поверь на слово. Неделю эту затемно не выходи на улицу — почуют тебя. Страх твой перед ними учуют, и все — пропал. Был бы ветер на них, и сейчас бы почуяли, да повезло тебе. Дома кресты мелом начерти на притолоках и подоконниках. А теперь беги отсюда, беги пока ноги несут, — и впервые за все время посмотрела на него пристальным изумрудным взглядом.

Слепо несся Федька вперед, обезумев от страха, в каждой тени видел черное платье, в каждом просвете — бельма глаз, в каждой ветви — когтистую руку.

На дорогу вылетел, ошалело озираясь по сторонам. Петровское затихало невдалеке, угасая перед рассветом. Мимо Федьки проехал угрюмый Ильшат, даже не взглянув на паренька. Следом за ним, виляя по дороге, неслись Куравины. Третий брат все так же сидел в люльке, только к перевязанной голове добавился сломанный нос и два подбитых глаза. Двое других братьев были так же невредимы, лишь чуть пьянее обычного. Один из них на ходу ткнул пальцем в Федьку и заорал:

— Ха! Обоссался, чертеныш! Ты видал, нет? — и задергал за плечо брата, сидевшего за рулем. Мотоцикл мотнуло раз, другой, но водитель справился с помехой, и «Днепр» упылил вперед. А потерянный Федька так и остался стоять на обочине, приглаживая вихры.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Всё началось с того, что мы с моим приятелем захотели летом съездить на неделю в Чехию. Но обстоятельства сложились так, что туда мы не попали, а полетели в Черногорию. Там мы отлично проводили время. Перезнакомились с кучей сербов и получили от одного из них предложение погостить у его родни в деревне. Так мы попали в самую настоящую влашскую деревню. Аутентичную, я бы сказал. Во время одной из посиделок я с пьяных глаз сказал местному аксакалу, что у них атмосфера совсем средневековая здесь. Прям мифы вспоминаются. Про упырей, ведьм, оборотней. А старик взял да и рассказал эту историю, которая произошла, правда, в 50-е годы. Ну, и мертвеца ожившего никто не видел. Хотя невесту и вправду нашли задушенной. И свадьбы у них такие проводились, несмотря на протесты местной компартии».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Издревле было заведено, чтобы три влашских рода — Божовичи, Милетичи и Станковичи — скрепляли родовой союз браком между своими детьми. Их потомки гордились своими корнями: редким путникам, невесть как забредшим в горное село Штефаница, обязательно сказывали о том, как предки выжили в страшной битве на Косовом Поле, и поклялись, что сыновья, внуки и правнуки будут искать жен только из семей друг друга.

Вот об этом и думала Горана Милетич душным августовским днем 1924 года, глядя на свое отражение в зеркале. Когда тебе 19 и ждет тебя свадьба с первым парнем на деревне Дражей Божовичем, поневоле порадуешься судьбе и поблагодаришь предков за отличную идею. Мечтала юная Горана покинуть скучную Штефаницу и перебраться в город Ниш. Одной — ехать страшно, да и не позволит никто, зато с таким мужем, как Драже!.. И красавец, и на аккордеоне играет, и в армии служил. «Как поженимся, сразу ему уехать предложу. Неужто он мне откажет? Что мы с ним в Штефанице забыли?» — думала Горана и краснела, представляя себе первую брачную ночь.

Увы, слишком часто не щадит судьба людское счастье! Со двора послышались крики и плач. Чувствуя, как обрывается от плохого предчувствия сердце в груди, выскочила Горана из дома. Там ее встретили бледные мать и тетки.

— Детонька моя, — заплакала мать.

— Что случилось? — закричала Горана.

— Драже разбился. На охоте был… с обрыва упал.

Горана упала на колени и зарыдала.

Тело Драже Божовича вытаскивали из пропасти до глубокого вечера. А после главы трех семей собрались в доме деревенского старосты и стали решать, что им делать дальше.

Покойный Драже был единственным сыном своих родителей. Кузены его были женаты. И у Станковичей все парни пристроены. Выходило, что жениха для Гораны в Штефанице было не найти.

— Не только у тебя больше нет сына, — еле сдерживая слезы, произнес Вук Милетич. — Теперь у меня нет наследника. Кто ж незамужней бабе наследство доверит?

— Есть одно средство, — сказал тогда Радко Станкович. — Не стоит отменять свадьбу, кумы.

Мужики опешили.

— А что тут такого-то? — продолжил Радко. — Браки на небесах заключаются. Зато дочери твоей Горане — права вдовы на дом и хозяйство после твоей смерти, Милетич. А ты, Божович, сына своего в последний путь женатым отправишь — Господь таких привечает. Все — честь-по-чести. Староста брак задним числом оформит, а с попом я сам поговорю. Надо будет только свадебку отыграть, чтобы все по закону дедов было.

Покачали головой отцы семейств, но решили, что пусть так и будет. И прежде подобное у влахов случалось. При турках нередко мужи перед свадьбами гибли, а к Господу неженатыми отправлять считалось грехом.

Сказано — сделано. Горане позже всех сказали, что свадьбу не отменят. Ее согласия на то и не спрашивал никто. Нарядили утром следующего дня в расшитое бисером платье и, под пение подружек, в церковь повели. Через село девушка прошла на негнущихся ногах.

Лицо мертвого Драже было покрыто белилами, однако страшная трещина, что шла через все лицо, была заметна сразу. Одного глаза юноша лишился при ударе о камни, поэтому костоправ Борислав Милетич не придумал ничего другого, как вставить в глазницу стеклянный шар и надеть поверх темные очки. Бедная Горана потеряла сознание, как только увидела мертвого суженого у алтаря. Труп в свадебном кафтане держали с двух сторон крепкие парни. Столпившиеся в церкви сельчане возбужденно шептались. Девушку привели в чувство, а священник, скрипя зубами, провел таинство венчания. «Быть мне отлученным, если владыка узнает, — думал отец Георгий Станкович, однако отказать своему старшему брату не мог. — Хорошо, что отпеть успели».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Затем праздничная процессия устремилась к дому Милетичей, где на улице стояли накрытыми столы, а цыгане-музыканты уже настраивали тамбурины и дудки. Горана тихо плакала. Было жарко, и она чувствовала слабый запах, исходящий от мертвого жениха. Его несли рядом.

Стемнело. Пока сельчане рассаживались за столами, жениха и невесту, по старому влашскому обычаю, проводили в баню. Девушка должна была омыть себя и юношу перед первой ночью. Отцы брачующихся решили следовать правилам до конца. Оба они были безобразно пьяны: Милетич лил слезы, глядя на страдания дочери, а Божович, напротив, был до неприличия весел.

В бане Горану с трупом оставили одну. Невеста больше не плакала. Дрожащими руками она раздела жениха, стараясь не глядеть на бугристую от поломанных ребер грудь мертвеца. Затем она сняла темные очки с лица Драже. Труп, казалось, пристально наблюдал за ней единственным глазом все время, пока Горана мылась сама и обмывала его тело.

К их возвращению гости были настолько веселы и пьяны, что совсем позабыли о мертвом женихе, сидящем во главе стола. Сельчане плясали, пили и ели. Как заведено, ледяную и твердую, как дерево, ладонь положили поверх маленькой руки невесты. Горану трясло. Она позвала мать и испуганно шепнула ей на ухо: «Драже больно сжимает мне руку». Та, как могла, успокоила дочь. «Бедная девочка, — думала Анна Милетич. — Ох, уж эти традиции».

Наконец, настала пора брачной ночи. Друзья жениха и подружки невесты внесли брачующихся в пустой дом Божовичей и оставили в спальне. По договоренности между отцами, Горана обязалась провести час рядом с телом, после чего все формальности по свадьбе улаживались и тягостный для всех обряд завершался. Родня была так рада скорому окончанию, что не услышала среди шума празднества ворчания старой Бранки Станкович: «Батюшка-то наш покойника успел отпеть. Нельзя так делать до свадьбы. Теперь Драже знать будет, что помер, и к живой девке за теплом потянется».

Где-то на другом конце ночного села гремела свадьба, а в темной тихой спальне лежали бок о бок девушка и мертвец. Горана еле дышала от усталости и ужаса. Глаза ее были крепко зажмурены, а губы тихо шептали молитву. Кровать заскрипела. Затем Горана почувствовала, как на нее забирается одеревеневшее и тяжелое тело покойника. Она попыталась закричать, но не смогла, потому что мертвый Драже затолкал ей глубоко в глотку свои холодные и жесткие пальцы.

Страшная боль пронзила тело несчастной девушки. В глазах ее заплясали кроваво-красные сполохи. Хрипя и чувствуя, как разрывает ее нутро безжалостная рука, она из последних сил попыталась отбросить навалившийся на нее труп. Извиваясь всем телом, Горана уперлась ладонями в плечи того, кого при жизни звали Драже. Тщетно…

Мертвец терпеливо дождался, пока тело девушки перестанет дергаться. Затем он извлек руку изо рта уже мертвой Гораны. Неуклюже и заботливо пригладил негнущимися пальцами ее сбившиеся иссиня-черные волосы. Медленно сполз на свою половину кровати и затих. Теперь уже навсегда.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

От автора: «Подростком я увидел фотографию, которая с тех пор сидела в мозгах занозой: закоченевшие на морозе тела, болтающиеся на виселице, точно мясные туши. И табличка на груди: „Они помогали партизанам". Война — это всегда перемалывание человеческих жизней. Не смерть, но война — абсолютная противоположность жизни».

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Зимой 1942 весь Берлин напевал «Лили Марлен». Шлягер доносился из кафе, его крутили по радио, и даже хозяин магазина пластинок на Мирендорфплатц каждый вечер распахивал настежь двери, чтобы трескучая музыка лилась по улице. И не было счёту переделкам, которые пели в окопах.

«Сойдёмся вновь, под фонарём, моя Лили Марлен…» Просто встречей солдатская фантазия не ограничивалась. Они пели о женских ласках и умирали девственниками.

Песню пытались запретить, признали упаднической. Говорят, что исполнившую её Лалу Андерсен собирались отправить в тюрьму, а то и в лагерь. Но никакие угрозы не были страшны прилипчивой мелодии. Кроме того, «Лили Марлен» любил сам «Лис пустыни» Роммель.

По другую сторону фронта, в Москве, напевали «Синий платочек». К двадцать пятой годовщине Октября приготовили «Концерт фронту». С экрана глядел егозой весельчак Райкин, заправляя бобину в киноаппарат. Сквозь серый муар чёрно-белой плёнки выступала Она — белокурая муза Клавдия Шульженко. И страна запела вместе со своей любимицей:

«Кончится время лихое, с радостною вестью приду, снова дорогу к милой порогу я без ошибки найду…»

Любая из этих песен, несомненно, понравилась бы пионерке Лиле Сорокиной, которая соврала о возрасте на призывном пункте у кинотеатра «Колизей». Ей даже довелось услышать несколько тактов «Лили Марлен», пока немецкие офицеры избивали её на полу избы. Пол ходил ходуном, когда её размазывали тяжёлыми сапогами по доскам; иголка слетела с дорожки, изба наполнилась мрачным шипением. Теперь тонкое тело Лилечки болталось в петле и ночные морозы превратили её в замороженную тушу.

Перед смертью пионерку раздели догола и выволокли на снег. Один из солдат в шутку облил её ледяной водой из кадки. Кожу точно обожгло, на морозе вода казалась кипятком. Лиля истошно заверещала.

Солдаты и офицеры громко смеялись и улюлюкали. Как свора охотничьих собак, они погнали девочку к наскоро сколоченной виселице, понукая грязными ругательствами.

— Nutte! Hundin! Schickse!

Молодой офицер приподнял невесомую Лилю, чтобы на шею накинули грубую верёвку. Обледеневшие волокна оцарапали кожу. Немцы смеялись и тыкали пальцами в кровавую кашу, в которую превратилось лицо девушки. Правая бровь стекла вниз, как воск на свечном огарке. Второй глаз не открывался вовсе. Из-под чёрной щелочки между веками выступали розоватые слезинки и быстро высыхали на морозе. Распухшие губы не закрывались: между сиреневыми валиками виднелись поломанные зубы.

Пока партизанка была ещё жива, немцы столпились вокруг, чтобы сделать фотографии на память. Под раскаты одобрительного хохота офицер Раух приколол девушке на голую грудь красную звёздочку, которую нашли при обыске.

Её хватали за руку и махали ею на камеру, словно девушка была тряпичной куклой. Молодой Христиан замёрзшими пальцами крутил ручку переносной Arriflex. Раух вышел вперёд и аккуратно, придерживая плоть большим пальцем, срезал Лиле левый сосок, будто кусок твёрдой колбасы. Положил в рот, несколько раз прожевал и выплюнул девочке в лицо. Боевым ножом он отсёк Лиле обе груди и отдал команду вешать. Толпа поддержала его криками. Изуродованную грудь прикрыли табличкой «Таков конец партизана» и девочку, наконец, казнили.

Веселье закончилось. Солдаты поспешили в тёплые избы, над которыми поднимался печной дымок. В стылом воздухе он замирал каким-то одним завитком и улетал вдаль. Собиралась вьюга. Тянула низкая позёмка. И ветер зачинал унылую песню.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Это неправильная война. Война, на которой убивают маленьких девочек и глумятся над их трупами!

Так думал старый Ганс, обходя ночным дозором деревню. Ноги ужасно мёрзли, и вьюга толкала в спину. Он топал по обледеневшей земле, и та отвечала свинцовым гудом. Он с удовольствием натянул бы войлочные valenki, но офицеры запретили показываться одетым не по форме. Единственная вольность, которую ему разрешили: закутаться в безразмерный пуховый платок, за что товарищи прозвали Ганса Grossmutti, бабусей.

Он ненавидел войну. Ненавидел офицеров. Ненавидел эту чёртову русскую зиму, которая убивала вернее советского оружия. Мороз забирался под шинель и превращал кости в сосульки. Ноги окоченели, точно деревянные протезы. В темноте избы стояли мрачные, словно могильные холмы. Старый солдат с ненавистью смотрел на их побелённые вьюгой стены. Ночью в дозоре и без того грустно, но зимняя стужа и протяжный вой ветра терзали сердце, заставляя ныть, как гнилой зуб.

Почему они стали чудовищами?

Ганс с отвращением наблюдал, как издевались над партизанами. Многократно он задавался пустыми вопросами о том, как война уродует душу. Всё, что свершалось, шло в порядке вещей. В дьявольском порядке войны.

Здесь всё желало их смерти: пули, партизанские засады, непроходимые леса и чёртов холод. Местное население, дремучие крестьяне, живущие словно в средневековье, смотрели на них исподлобья и — Ганс чувствовал это — проклинали на своём непонятном обрывистом наречии. Местные меняли сало и samogon на шоколад или патроны. И всё равно надо было быть начеку — пойло могли отравить. Поэтому Ганс понимал офицеров, выместивших злобу и страх на девчонке.

Они вели себя так потому, что сегодня могли убить её. Ведь завтра могли убить их. Вот чего здесь боялся каждый. Завтра — умереть. Всё очень просто.

На очередном круге Ганс приблизился к виселице. Что-то его насторожило и он стянул винтовку с плеча.

— Halt! Was machste?!

Чёрная, как галка, фигура замерла перед трупом. Ганс приблизился и приставил дуло в упор. Приказал повернуться и с удивлением обнаружил закутанную в тулуп старуху. Женщина была такой старой, что казалось, должна была на месте помереть со страху. Но она, наоборот, дико и с вызовом посмотрела в глаза солдату.

«Что ты делаешь?» — повторил Ганс.

Он заглянул старухе за плечо. Ветер тихонько раскачивал голый труп на верёвке. При тусклом свете луны он различил, что женщина отёрла мертвячке ноги, отчего они покрылись ледяной коркой, как глазурью.

«Она омыла ей ноги», — догадался солдат.

И словно в подтверждение его мыслям в морозном воздухе растёкся тяжёлый аромат еловой хвои и старой древесины. Так пахло в здешних кирхах.

Ганс не любил заходить в русские церкви. В тёмных и мрачных доминах царила гнетущая и величавая атмосфера. Русский Бог был не похож на немецкого. Он был диким и страшным азиатом, а не овеянным славой императором небес, благоволящим трудолюбивым честным гражданам Германии. Чем дальше на Восток, тем больше пугал Ганса азиатский Иисус.

— Пошьёл! Хопп! Хексе!

Он прогнал старую ведьму, но на душе у него по-прежнему было неспокойно. Ганс попытался прогнать с души тревожную муть, но ничего не помогало. Промурлыкал под нос пару строчек «Лили Марлен».

— Schon rief der Posten…

И бросил.

Ему казалось: когда нападут красные, именно его, как часового, снимут первым. Гадко было жить с таким суеверием.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Агафья жила на свете так долго, что ни родственников, ни ровесников у неё не осталось. Советская власть дала ей удостоверение личности на гербовой бумаге, но какую дату записать в графе о рождении, никто не знал. А она и не держала в голове за ненадобностью. Козы козлятся в конце зимы, вот и всё, что ей нужно для счёта времени. Молодой и весёлый комиссар (совсем, как козлёнок, отметила про себя Агафья) в шутку заполнил бумагу — 1921.

— Новый строй, бабка, страна новая. Всё новое. Пусть и жизнь у тебя будет новая!

И так залихватски захохотал, что веселье захватило всех собравшихся на перепись.

Но на деле, жила бабка Агафья так давно, что помнила вещи дивные и странные, которым почти не осталось места в новом веке. Вещи дремучие, как обступающие деревню леса. Тёмные, как недра земли. О жизни и смерти, о том, как облегчить страдания, и о том, как принести боль в пригоршне. Старики-кощеи хранили в памяти секреты, как в сундуках, пока их не зарывали в землю.

Очень редко позволяла себе Агафья применять знания. Знала цену. Расплачиваться за колдовство приходится душой. Часть отдаёшь старым богам, чьи деревянные истуканы ещё ставят в глубине леса, часть — чертям. Да и Новый Бог явится за причитающейся десятиной.

К заговорам Агафья прибегала, когда заболеет деревня. Или Смерть-жадина захочет прибрать того, кто и не пожил толком. Тогда Агафья шептала над крынками с молоком и всё налаживалось. Но в последний раз она решилась произнести такие слова, после которых ничего хорошего больше не будет.

Она положила себе в рот ноготь, который отколупала с большого пальца ноги повешенной девочки. И принялась усердно жевать оставшимися зубами.

Жевала-жевала и приговаривала:

«Приди Смерть-лютая, прибери всех. Приди Смерть-лютая, прибери всех».

Ноготь размягчался и по кусочку проваливался в пищевод. А в «красном» углу становилось темнее, пока, наконец, оттуда не выступила чернильная тень. Облако тьмы приблизилось к старухе и замерло перед ней. Старуха подняла во тьму взор мутных глаз, и в ту же секунду последние искры жизни погасли. Сухое тело повалилось на дощатый пол.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Радовский ушёл к партизанам не потому, что хотел «давить фашистскую гадину», по меткому выражению политрука, но чтобы проверить себя. С детства он был хилый, не любил свою перелицованную польскую фамилию, да ещё и каждая уличная гадина дразнила — «жидёнок, жидёнок».

На войну его не взяли из-за субтильного, почти дистрофичного, телосложения. Бывало, в лесной землянке он вспоминал врача с призывного пункта и зло ухмылялся. Сейчас он бы ему сказал:

«Доктор, в таких условиях люди мрут, как мухи. А я уже который месяц тут».

Смерть будто брезговала им.

И сейчас он лежал в сугробе на пригорке за Елово и подробно рассматривал деревню в бинокль. Мороз забирался под все поддёвы и, будто пробовал наощупь спелый плод, стискивал лёгкие Радовского. Записывать на холоде было невозможно, поэтому он запоминал всё в точности.

Деревенька — одно название. В покосившихся избах обретались старики и старухи. Кто был молодой — ушли на войну. Да и вряд ли вернутся. Елово было из тех мест, что дожили свой век. Появление немцев, наоборот, оживило деревню. Они должны были встретить подступающие силы и уйти дальше на восток.

Вот почему так важно было вырезать всю эту погань одного за другим.

Месть за Лилю была лишь одной из причин.

Важно было показать, что их уже ждут. Куда бы они ни пришли — встречать будут собственные мертвецы.

Странная болезненная радость охватила Радовского. Он понимал, что после операции немцы пошлют в лес карателей. Или устроят артиллерийский обстрел по чаще, который перевернет каждый холмик. К тому времени, они, конечно, уже уйдут, но со спокойной жизнью можно будет попрощаться.

Радовский улыбнулся последней мысли. И кашлянул в снег. Внутри что-то больно надорвалось.

Он последний раз осмотрел Елово в бинокль. Упаковал в память дорожки, которые протоптали часовые фрицев, и твёрдо запомнил расположение домов, которые те оборудовали под штаб.

Уходя, он кинул последний взгляд на Лилю. Её поруганное тело висело в петле. Замёрзшие линзы бинокля исказили изображение. Показалось, что труп покорёжило, и он стал больше. Обычно мертвецы казались легче, словно вместе со смертью из них уходил вес, который держал их на земле. И всё же миниатюрная Лиля казалась даже более статной, чем была при жизни.

Напасть было решено под утро, в тёмные часы, когда дозорные теряют бдительность.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ганса опять поставили в дозор. Долгие часы наедине с мрачными мыслями, да несколько перекуров, когда он встречался с другим часовым. Обычно ему доставалось начало вахты, а вот предрассветные часы он не любил. Люди, которые устали бояться, считают, что на исходе ночи ничего случиться не может. Отяжелевшие веки смыкаются, сопротивляться трудно. В такие часы, считал Ганс, люди наиболее уязвимы.

— Попомни, мне вонзят штык в брюхо именно в такой час, Грубер, — поведал он другому часовому.

— Ганс, Schweigen ist Gold. Накаркаешь.

«Молчание — золото». А как он может молчать, когда на душе так гадко?

Ещё эта повешенная действовала на нервы. За несколько дней её тело распухло и потяжелело, будто не на морозе, а посредине лета. Только мух не хватало.

В темноте виселица скрипела, и Ганс вздрагивал всякий раз, когда проходил мимо. Будто опасался, что труп слезет с неё. Он посмеивался над своей суеверностью, но начал обходить место казни по широкой дуге.

Низкие зимние облака закрывали луну, и всё же темнота не была непроглядной. У такого старого солдата, как Ганс, должно быть, сами глаза изменились за годы караульной службы. Поэтому он различил движение в темноте рядом с одной из изб.

— Halt! Кто там? Опять ты, старая ведьма?

Тьму разорвал грохот и яркая вспышка света. Ганс не почувствовал боли, но только сильную слабость. Повалился на снег, прижимая руки к животу, и чувствовал, как жизнь вытекает наружу. Как назло, последнее, на что ему суждено было смотреть перед смертью, была проклятая виселица.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Радовский грязно выругался. Часовых должны были снять тихо. Но их командир, Шевченко, был к этому готов. Группы по двое, по трое заняли удобные позиции, чтобы стрелять из темноты по всполошившимся фрицам.

Сквозь разрыв в облаках выглянула луна и на мгновение осветила застывших партизан. Ночной ветер стих и в наступившем безмолвии они услышали скрип верёвки, на которой висела Лиля.

Предательница-луна. Одного мига хватило, чтобы их рассмотрели. Немцы открыли огонь прямо из изб. Стреляли сквозь окна. И за звоном бьющегося стекла по округе прокатился треск автоматных очередей.

Радовский повалился вбок, за поленницу, но его товарища, крупного молодого белоруса Дюжева, прошило несколькими пулями. Детина опрокинулся на спину, захлёбываясь собственной кровью. Пули легли, как стежки швейной машинки, по одной линии: пробили предплечье, раздробили ключицу и разорвали горло.

— Сейчас бы гранат, — процедил Радовский сквозь зубы и прицелился в окно.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

«Тихая ночь, священная ночь…» — поётся в рождественском гимне. Ни того, ни другого в этот час не осталось. Грохот перестрелки разбудил деревню. За канонадой ружейных и автоматных выстрелов никто не услышал, как лопнула верёвка. Отяжелевшее тело маленькой и хрупкой девочки, которой даже не исполнилось семнадцати лет, с силой ударилось о промёрзшую землю. Труп шевельнулся.

Дьявольская сила, призванная из самой преисподней, наполнила одеревеневшие члены. Лиля чувствовала себя разбуженной от глубокого сна, призванной обратно под мрачные небеса против своей воли. Она посмотрела на небосвод мёртвыми глазами и не узнала созвездия. Ночное небо было мертво.

Сила растекалась по её венам, забитым свернувшейся кровью. Первые движения были неуклюжими, как у новорожденного телёнка. Она попыталась встать на четвереньки, но конечности разъехались, и она повалилась обратно. Она чувствовала силу, разогревающую её изнутри, но и бесконечный голод, словно в самом центре её души зияла ненасытная дыра.

Ожившая Лиля с силой вогнала пальцы в промёрзшую землю. Несколько фаланг сломались, почерневшие ногти сорвались с мёртвого мяса. Но она не чувствовала боли. Как сапёрной лопаткой она взрезала и выворотила чёрные куски мёрзлой земли и засунула в рот. Жевала. Зубы вылезали из обескровленных дёсен. Но она продолжала жевать, раздирая рот. С каждым комом земли, проваливающимся в пересохший пищевод, она становилась мощнее. Сила родной земли наполняла безжизненную оболочку. Она не Лиля, а хаос. Она обрела сокрушительную мощь тяжёлого танка «Иосиф Сталин-2». Она не знала пощады, потому что не знала никаких чувств, свойственных человеку. Она была чуждой самой жизни.

Насытившись землёй, Лиля испытала новый позыв. От холодных комьев, смешанных со снегом и льдом, утроба неприятно сжалась, изнутри ломило. Теперь ей нужна была горячая, бьющая ключом, напоённая жизнью кровь. Медленно она поднялась на ноги и двинулась ломаной походкой к ближайшей избе.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Радовский попался в капкан.

Сперва ему казалось, что поленница хорошее убежище, но немец не давал выйти. Стреляли аккуратно, словно выковыривая из-за наваленных дров. Пули расщепляли чурбаки, обваливали кучу, делая её всё меньше. Щепки летели во все стороны, и сосновый верешок, как игла, глубоко вонзился в щеку партизана. На морозе чувство боли притупилось, но вкус собственной крови пьянил по-дурному. В голове шумело и хотелось совершить глупость, броситься в лобовую на крохотные избяные оконца, откуда велась пальба. Струйка крови стекла по щеке, и Радовский утёрся. Царапина — плохая примета.

В перерыве между выстрелами громко крикнули:

— Хэй!

Условный знак, что ещё одного товарища подстрелили. Нападение захлебнулось, надо было отступать. Когда вдруг, как по волшебству, из дома перестали стрелять. Ещё мгновение спустя автоматная очередь раздалась внутри избы.

— Неужто кто-то из наших пробрался? — обрадовался Радовский.

Не мешкая, он вскочил на ноги, перебежал под самые окна и привалился к стене. Сердце бешено бухало, а на тонких губах расплылась довольная улыбка. Внутри поднялась суматоха, кричали по-немецки и стреляли.

Радовский наощупь проверил затвор, перекрестился, чего давно не делал, и выпрямился прямо перед окном. Выстрелил. Передёрнул затвор. Выстрелил. Передёрнул затвор. Выстрелил. Повалился на снег и пополз к сеням.

В свете ружейных всполохов он видел, как все три выстрела попали в серошинельную спину. Солдата опрокинуло лицом вперёд, и тот больше не шелохнулся. Но в глубине избы, на долю секунды, он увидел неясную фигуру. Белесое голое тело, цветом напоминающее опарышей.

— Чертовщина какая-то. Привиделось.

В избе истошно закричали.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Лиля вошла через заднюю дверь, которую караулил Христиан. В её изъеденной и покрывшейся плесенью памяти встала картинка — маленький человечек держит перед глазами странный аппарат с мёртвым стеклянным глазом и вращает ручку.

Пустое воспоминание.

Христиан, с рождения наделённый острой интуицией, сразу понял, кто стоит в дверях. Поэтому и не успел выстрелить. Разум отказывался верить, что мёртвые оживают.

— Heilige Mutter!

Тварь, которая когда-то была Лилей, молниеносно выкинула руку вперёд и скомкала лицо немца, как лист бумаги. Пальцы провалились вовнутрь и покрылись кровью. Она поднесла ладонь ко рту и жадно облизала.

Когда немцы спохватились, что враг пробрался внутрь, было уже поздно.

Они метко стреляли в призрака с отсечёнными грудями, но разве можно убить то, что уже мертво? Пули рвали бесполезную плоть и могли только на короткий шаг задержать Лилю. Она переходила от человека к человеку и рвала их на части.

Схватила одного из офицеров за челюсть и лёгким движением вниз оторвала её. Даже с вывалившимся по грудь языком он продолжал кричать. Тогда Лиля повалила его и откусила вырост, похожий на толстую змею.

Лиля отвлеклась всего на мгновение, но достаточное, чтобы агонизирующий Раух выхватил люгер и выстрелил ей прямо в лицо. Холодную мёртвую кожу обдало облаком раскалённых пороховых газов. Пуля вошла над левой бровью и выломала заднюю крышку черепа. Но Лиля только пристальнее посмотрела на свою добычу. Поломанными и зазубренными ногтями она разорвала Рауху горло и переломила позвоночник.

Она встала, покачиваясь. Из черепа, как из разбитой вазы, вываливались куски мозга, обломки кости и ошмётки кожи, смешанные с окровавленными пучками волос.

В углу Лиля заметила ещё одну добычу. Немец вжался в стену, словно пытался просочиться сквозь щели меж брёвен. Но в кромешной темноте его белое перепуганное лицо сияло, как железнодорожный фонарь. Она разорвала несчастному живот и вынула внутренности. Длинный кишечник она наматывала на руки, словно кудель. Время от времени отрывая зубами куски. Затем вонзила пальцы в коричневую подушку печени и перед самой смертью немец, узнал, что у боли нет предела.

Со стороны окна раздались три выстрела. Но всё это было неважно. Всё неважно, кроме дьявольского голода, который надо утолить.

После Лиля размозжила голову солдату, которому повезло умереть от пуль Радовского. Она зачерпывала серый в красных прожилках мозг и жадно жрала. Мозги были самым вкусным. Как жирные сливки на поверхности молока.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Радовский ворвался в избу, когда крики и выстрелы внутри смолкли.

— Алексей, Пётр, кто здесь?

Он прошёл в тёмную комнату, и поскользнулся на мокром и липком полу. При падении больно стукнулся головой, в глазах вспыхнули яркие искры.

«Вот бы этих огоньков да в эту темень», — подумал Радовский.

Пол был залит кровью.

Партизан догадался об этом по хорошо знакомому тяжёлому духу. Однажды они зашли с отрядом в мёртвую деревню. Всех жителей согнали в амбар. Аромат свежей крови не забывается. Особенно если ты сидел в подлеске и слушал, как расстреливали безоружных крестьян.

Луна вышла из-за облаков и серебряный свет проник в окна. В его сиянии Радовский увидел голую девушку, чья мертвенно-бледная кожа была покрыта широкими разводами крови. Всё ещё лежа на полу, он прошептал:

— Лиля?

Тварь обернулась.

Память её состояла из фотокарточек, с которых лица счистили лезвием. [Свой?]

Ей был интересен растянувшийся на полу партизан. Пока она ненадолго утолила первый голод и ей хотелось поиграть. Она села верхом на полуживом немце. Схватила того за нос и выкрутила, как мальчишки делают вишенку. Только в этот раз оторвала кончик и закрутила хрящ штопором.

Радовский завороженно переводил взгляд с изуродованной груди на лицо.

Глаза мёртвой Лили залила чернота.

«Как будто ворона смотрит».

Он медленно пополз на попе обратно в сторону двери.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Стычка закончилась, партизаны взяли Елово.

Бой прошёл совсем не так, как задумывал Шевченко. И там, где ещё час назад стоял частокол из бойцов, теперь зияли дыры. Но оплакивать павших товарищей будут после.

Шевченко руководил, отдавая короткие и чёткие приказания. Мёртвых партизан оттащили к поленнице, откуда потом заберут с собой, чтобы похоронить в лесу. У стены одной из изб под прицелом сидели трое выживших фрицев. Один был сильно ранен в голову и то терял сознание, то приходил в себя. Его усадили посередине, чтобы он опёрся на товарищей.

— Что с этими делать будем? Пристрелить?

— Погодь.

Радовский приблизился к командиру и нервно зашептал на ухо. Глаза Шевченко расширились, и он с недоверием посмотрел на солдата. Тогда Радовский увлёк Шевченко к избе и показал в окно. Внутри Лиля ломала человеку ногу, как ивовый прутик, каждую кость в нескольких местах.

— Как кошка с мышкой, — прошептал Шевченко.

И не смотря на лютый мороз, на лбу у него выступил пот.

Партизаны заволновались и начали переговариваться, каждый хотел заглянуть в избу.

То, что Шевченко и Радовский увидели внутри, не принадлежало миру обычных, понятных вещей. И всё же долгие месяцы схрона на болоте познакомили каждого партизана с чертовщиной, которую нельзя было объяснить. Призрачные огоньки и протяжные стенания, мертвецы, которые приходили попрощаться во снах, и Тот, кто бродит среди деревьев. Всего этого не должно было быть в мире, пахнущем порохом и раскалённым железом. Но оно было.

— У нас есть подарок для немчуры! — объявил командир своему отряду.

Немцев собрали в сенях дома, в котором хозяйничала Лиля.

Первым внутрь затолкнули раненого. Он не мог самостоятельно стоять на ногах и товарищей заставили внести его в дом. Они увидели, что их ждёт.

Один из них, молодой солдатик, оттолкнул стоявшего рядом партизана и хотел сбежать. Или получить пулю в спину. Лишь бы его не бросили на растерзание к чудовищу.

Бунчук, молчаливый партизан, вскинул двустволку и всадил молоденькому фрицу дробью по ногам. Выстрел громыхнул, как раскат грома, и туча свинцовых шариков сорвала мясо с правой ноги беглеца.

Его кинули в дом следующим.

Одного за другим они скормили Лиле всех немцев, как скармливают объедки свиньям. Партизаны слышали звуки кошмарной трапезы. Человеческая плоть рвалась со звуком мокрой портянки, и каждый понимал, что этот звук будет преследовать их в самых страшных кошмарах. Партизан Бунчук не сдержался и обильно проблевался на земляной пол в сенях. Пора было возвращаться в лес, снимать болотный лагерь.

Партизаны понурились. Победа не принесла радости, они покидали Ело-во, с пятью павшими товарищами на плечах, которых придётся хоронить без креста и без имени, в пахнущей хвоей земле.

Они не стали заботиться о Лиле. Каждому в детстве бабка рассказывала, что нечисть пропадает с первым криком петуха.

Но в Елово не осталось петухов.

Дверь за их спинами протяжно скрипнула.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Ганс всё не умирал.

В суматохе и сутолоке беспокойной ночи ему удалось притаиться. Он с удивлением обнаружил, что ранение в живот не такая уж мучительная смерть. Всего лишь надоедливо долгая. Он перевернулся на спину и медленно-медленно сучил ногами, пока не дополз к виселице. Здесь последние силы покинули его, и всё, что ему оставалось, лишь наблюдать последнее седое утро из-под отяжелевших век.

Вот и кончилась перестрелка. Он слышал грубый гомон партизан и немецкие крики.

— Bitte! Bitte!

О чём они умоляли? Ганс умирал со спокойным осознанием того, что им нет прощения за то, что они сотворили.

— У жизни есть чувство юмора, а, Грубер? — обратился он в пустоту.

И тихо затянул:

«Перед казармой у больших ворот фонарь во мраке светит, светит круглый год. Словно свеча любви горя, стояли мы у фонаря с тобой, Лили Марлен. С тобой, Лили Марлен…»

Перед самой смертью он успел удивиться: в деревне царила суета. Партизаны разбежались в стороны, отовсюду звучали истошные крики.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Радовский тяжело бежал по глубокому снегу.

Как в кошмаре каждый шаг давался с невероятным усилием. В боку остро кололо, и горло саднило так сильно, будто он проглотил стеклянное крошево. Тварь преследовала его.

Он мечтал оступиться, упасть в мягкий ледяной пух и надеялся, что смерть будет быстрой и без мучений. Но животный инстинкт заставлял его бежать в лес.

«Залезу на дерево!» — эта мысль тревожными огоньками горела в голове.

И тут же вспоминал рассказы отца о незадачливых охотниках, которых медведи снимали с самых высоких ёлок.

«Надо было взять гранаты».

Но вряд ли бы это помогло. Радовский видел, как отстреленные пальцы Лили продолжали жить своей жизнью, ползти по мёрзлой земле, как жирные черви.

Он карабкался вверх по пригорку, где снега намело меньше, и выступала жёлтая прошлогодняя трава. Но на каждом шагу можно было поскользнуться и полететь назад, в объятия чудовища.

Наконец он достиг леса. Голые деревья стояли стеной, за которой так долго им удавалось прятаться. В землянках, на болотах, в шалашах из бурелома, словно в медвежьих берлогах. Война для Радовского стала смертельной игрой в прятки. Лишь бы схорониться, уцелеть. Он бежал в партизаны от самого себя, но дальше бежать было некуда. Он спиной чувствовал, что тварь нагнала.

Радовский медленно повернулся.

Лиля пристально следила за ним. Погоня доставила ей удовольствие. Древнему проклятию, которое заполнило мёртвое тело партизанки, не хватало места: оно растянуло её тело и требовало быстрого движения; ноги и руки вытянулись и стали похожи на тонкие хлёсткие ветви. На лице сияли огромные безумные глаза, залитые тьмой. По телу зияли дыры от пуль, сквозь которые Радовский видел деревню, что обернулась общей могилой.

Когда он был маленький, бабушка рассказывала: мол, нечисть отступит, стоит назвать её по имени. Из детских воспоминаний, тёплых и озарённых золотым сиянием свечи, всплыло одно слово.

— Mawka, — прошептал Радовский.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀