Основано на реальных событиях, но некоторые персонажи, имена и события вымышлены — для придания большей художественной ценности.

Обо всех событиях, представленных в книге, мне рассказали непосредственные участники боевых действий. К моменту завершения подготовки первого сезона документальной повести (и да, вместо традиционных частей и глав у нас «сезоны» и «эпизоды», дабы сохранить кинематографичность) стало понятно, что историй у очевидцев и героев столько, что их достаточно для создания бесконечной антологии подвигов нашего народа.

Вас не должны смущать не свойственные обычным «документалкам» объемность характеров героев и острота их переживаний. Мне удалось встретиться, побеседовать с большинством из них или хотя бы получить комментарии, и, приступая к тексту, я принял решение оставить события максимально приближенными к тому, что было в реальности, такими, как о них рассказали герои. Многое покажется вам удивительным и невероятным. Но вы держите в руках настоящую документальную повесть об СВО и парнях, защищающих интересы Родины как раз в те минуты, когда выходит эта книга.

Перед вами первый сезон — первый сборник эпизодов, которые получат свое развитие в сезонах следующих.

Главная задача книги — запечатлеть жизнь на фронте, рассказать о реальной войне и показать величие и красоту русского воинства.

Сегодня Семён проснулся в отличном настроении. Вынужденные трехдневные каникулы в лазарете заканчивались. И бабуля, живая, тоже была тут, в соседней палате. Броник очень сильно ее придавил, но ничего не сломал. Обычные ушибы, шок. Да и в целом, после стольких лет в оккупации, долгого ожидания своих она дождалась! Все полученные травмы она считала мелочью, особенно в сравнении с тем, что пришлось вынести Евдокии из того самого восемнадцатого дома.

Никто не знал, что стало причиной конфликта Евдокии с вэсэушниками. Достоверно было известно только одно — она не пустила их к себе на расквартирование, после чего в ее доме страшно скандалили. Затем все затихло. А на следующий день нашли ее тело — Евдокию расстреляли одновременно из двух автоматов в упор…

Разведка отработала. Комбат собрал штурмовиков на оперативку. Последствия вылазки Семёна были такими: катакомбы завалило взрывом, «броня» под землей ездить перестала, боеприпасы взлетели на воздух (остался совсем небольшой запас — несколько ящиков с патронами, мины, оставшиеся не выпущенными, и немного гранат).

Кроме того, после взрыва более тридцати человек морпехов — а это почти взвод — получили ранения. Число жмуров в эфире не называли, это вэсэушники всегда тщательно скрывали. Нацисты запросили караван с тыловым обеспечением и санитарные машины для эвакуации трехсотых. Эвакуация требовалась срочно — успеть спасти хоть кого-то.

Комбат показал на карте крутой петлеобразный изгиб дороги: с одной стороны она обходила болота, с другой — овраги.

Он обвел это место красным карандашом.

— Аркадий, слушай внимательно, — начал комбат. — Ты отличный снайпер, но тут пока без тебя справятся. Ты давай завтра выступай с группой, устраивайся на лежку. Твоя задача — остановить колонну и положить как можно больше нациков.

— Есть! — лаконично отрапортовал Аркадий.

— Командир стрелковой группы, ваша задача, как обычно, выкосить весь «укроп»! Только учтите ошибки прошлого. Помните Димона, парней, Варю и… Долли тоже! Всем понятно?!

Вся группа понимающе кивнула. Задача и правда была абсолютно понятной: надо было сжечь очередную колонну снабжения укронацистов и при этом не забыть ряд важных моментов…

В начале марта в районе Изюма батальон спрогнозировал маршрут снабжения большой группировки украинских вояк. Вышли в засаду. Заминировали участок дороги. Расставили позиции. Приготовили и навели минометы. Подняли квадрокоптеры.

Колонна оказалась мощнее, чем ожидалось. Впереди — БТР, за ними — три танка. Много личного состава. Везли топливо и боеприпасы. Разведчики сообщили расчеты. Стало понятно, что придется рискнуть. Снайпера сориентировали на уничтожение пулеметчиков и операторов «Джавелинов».

Замерли. Колонна укронацистов, подходя к повороту, словно чувствовала, что впереди их ждет засада. Хотя, скорее всего, они, изучив карту, поняли — это самое удобное место, чтобы сжечь их дотла. Именно здесь трасса оказывалась зажатой между двумя возвышенностями. И вся вражеская «броня» становилась как на ладони.

Первые два БТР разнесло взрывом противотанковых мин. Из машин вылезали раненые в тлеющей одежде и, падая на землю, пытались сползти на обочину. Их решили не убивать — взять в плен. Они могли хоть что-то рассказать и прояснить обстановку. Во всяком случае так сначала казалось.

Постреляв рядом, пленных свалили в ров с грязью и остатками снега, поставили Молодого держать их на месте, что он и делал, стреляя над головами, если те пытались выползти.

Гранатометчики одновременно раздолбали танки, да так, что почти сразу во всех трех сдетонировал боекомплект. Башня второго танка отлетела со скоростью пробки от шампанского и чуть не раздавила наших стрелков, ведущих бой с сидевшими в грузовиках укровояками.

Все горело, дымилось, взрывалось. Погибшие с трудом были различимы между груд искореженного металла. Раненые истошно стонали и ползли по грязному асфальту, за ними тянулся кровавый след. Из-под колес грузовиков пытались отбиваться наиболее опытные и везучие вэсэушники. Но у наших наготове был снайпер-«биатлонист» Аркадий из Новосибирска. Он заранее занял позицию лежа и из своей ветеранской эсвэдэхи[7] с глушителем выщелкивал огрызающихся нацистов по одному. Выросший на компьютерных играх, всегда соблюдавший этику Аркадий каждый раз при попадании в цель громко вскрикивал: «Хедшот!»[8] И он не врал. Бил всегда четко в цель. Трехсотых у него не было.

Через пятнадцать минут комбат по рации начал останавливать стрельбу. На это потребовалось время. Вмиг такую машину смерти не остановишь. Она всегда еще какое-то время «катится» по инерции.

Дальше предстояло зачистить остатки колонны и подобрать раненых пленных. Штурмовики выдвинулись под прикрытием стрелков и Аркадия, который в такие моменты был особенно сосредоточен. Снайпер хорошо понимал: у него есть возможность видеть ситуацию со стороны, поэтому в нужный момент он реально сможет спасти жизнь своих боевых братьев.

Шли аккуратно, от машины к машине. Сначала все было чисто. Но в последнем грузовике на полу под грудой тел в луже крови лежали пять нациков — абсолютно целехонькие. Опытные правосеки[9] уже при первом выстреле упали на пол, сразу смекнув, что к чему, и сопротивляться не собирались. На первый взгляд поведение понятное — наверняка на войну они шли убивать и грабить, а не воевать и тем более не погибать за идею. Их быстренько связали, построили в колонну и погнали вслед за ранеными. Но нацики не шли, упирались, всячески тормозили движение. Двое вдруг присели и попросили воды, мол, нет сил, ранение, хотя никакого ранения у них не было. По неопытности наши сразу и не поняли, для чего они время тянут.

Пленным дали воды, обоих подняли, и только группа возобновила движение, как ударила украинская арта. Это уже потом оказалось, что один из правосеков лежал под трупами и наводил артиллерию. В суете его никто не заметил. Он набрал своего командира и сунул телефон в карман. Он подождал, когда все русские соберутся. Как только подконвойный бандеровец попросил воды — а это был условный сигнал, — арта ударила по квадрату.

Трое штурмовиков как раз спускались с противоположного склона, чтобы разобраться, что там за заминка с пленными. Два снаряда попало в них, не оставив от парней практически ничего. Следующие прилеты были уже по тому месту, где стояли остальные. Они успели запрыгнуть в полные воды́ и грязного тающего снега придорожные ямы. В итоге четверо раненых и трое погибших… Это большие потери. Очень большие…

В батальоне служил Леха. Шахтер, бывший тяжелоатлет. Здоровенный, почти два метра ростом, человек невероятной физической силы. Когда-то он развлекал луганчан тем, что зубами, коих теперь у него оставалось совсем немного, мог тянуть за собой самосвал. Фокус это был или нет, никто не выяснял. А вот боекомплекты и раненых он носил на руках, словно щепки. Позывной у него был Тягач, он его сам придумал, а все согласились.

Тягач был человеком добрым, но злить его никому не советовали. И вот сейчас Тягач «завелся» сам. Он бежал к пленным, и его товарищи понимали: сейчас он их раздавит. На его глазах только что погиб самый близкий друг, воевавший с Тягачом с 2014 года.

Сельский учитель Дмитрий всю жизнь преподавал географию и очень много знал интересных историй. В минуты отдыха он рассказывал их бойцам штурмовой группы. А еще Дима был человеком необычайной отваги и благородства. И за все годы никто не слышал от него ни одного матерного слова. Все его очень любили и уважали.

В 2014-м в батальоне он познакомился с медсестрой Варей. Обычная, кстати, история для любого воинского соединения. Комбат их расписал по законам военного времени. Своих детей Варя родить не успела — не до того раньше было. Зато теперь воспитывала семерых приемных. Дима всегда боялся погибнуть. Говорил, как же она без меня их вырастит? И вот теперь случилось самое страшное.

Тягач почему-то сразу понял, что арту навел тот пожилой мужик — лысый с чубом. После обстрела он стоял, гордо выпятив грудь, улыбался, приподняв пушистый ус и слегка прищурив маленькие серые глазки, похожие на рыбьи, бесцветные, ничего не выражающие. Леха схватил чубатого правосека и бросил его, как кусок полена, на искореженный корпус БТР. Боевик громко ударился спиной и головой о развороченную броню и, как в кино, медленно сполз, тяжело и болезненно застонав. Леха подошел, поднял его и дальше тащил за собой до русских «Тигров» и потом лично сдал в комендатуру.

Наутро, когда все закончили писать длинные объяснительные о понесенных потерях, приехали особисты, «военная контрразведка». Леху потащили на допрос. После чего увезли в неизвестном направлении. На следующий день батальону сообщили, что Тягачу предъявили обвинение за телесные повреждения, нанесенные чубатому нацику.

После комендатуры все собрались в штабе с комбатом — «на разбор полетов»! Зачисти штурмовики колонну под ноль — не накрыли бы нацисты наших артой. Тем более что и пленные оказались обычными, очень недалекими мобилизантами, которые вообще ничего не знали и даже не понимали, что сейчас происходит в их стране.

Потеря боевых братьев дала подразделению необходимый опыт. Но боль и злость на себя за совершенную глупость, которая привела к трагедии, изменили батальон навсегда.

Варя… Мы не знали, как сказать ей о том, что Дима погиб. Она стояла перед штабом и не двигалась. Комбат буквально физически не мог к ней подойти…

Варя, надежная, со стальным характером, не боявшаяся смерти. Отважная фронтовая медсестра… Казалось, она могла все. Но был у нее тот, кого было страшно потерять, как снежинку… Да, она так и говорила: «Димка, моя снежинка — ранимый и любимый!» Невероятная, особенная любовь двух несгибаемых людей. Про таких даже говорят, что они обязаны умереть в один день. И вот сейчас комбату предстояло сказать, что «снежинки» больше нет. Нет и никогда не будет… Варя даже не сможет в последний раз поцеловать любимого. Все, что осталось от Димы, уместилось в небольшом полиэтиленовом пакете.

Комбат встал за стеклянной дверью штаба и с трудом поднял на Варю глаза. А Варя застыла и смотрела на него. Это длилось несколько минут. Никто вокруг не двигался. Абсолютная тишина. Варя сжала кулаки. Она все поняла. Поняла даже то, что хоронить нечего.

Комбат подбежал к ней. Обнял и замер. Он был мужиком крепким и неэмоциональным. Но вот сейчас заливался слезами. И все стояли, сжимая кулаки до хруста.

На плечо Вари медленно опустилась снежинка. Потом вторая. Третья. Пошел снег. И все, не сговариваясь, подумали, что это Димон, он сейчас рядом с ними. И батальон дал тогда клятву — Варю не бросят, детей поднимут! Каждого! Всех! И за всех отомстят!

Теперь парни всем батальоном, как могли, тянули семью учителя Димы. Хотя чего уж там… Дима и Варя и так были частью батальона, частью большой боевой семьи. Потому что детей им передавал сам комбат. После очередной зачистки штурмовики нашли грудничка в развалинах — так батальон «родил» общего сына Серегу. Однажды парни вытащили из погреба горящего дома чудом выжившую Лесю, трехлетнюю девочку, которая кричала так громко, что ради ее спасения пришлось танками разнести позицию нациков, наплевав на другие тактические задачи. Дима любил ее больше всех. Когда Лесю после спасения посадили в танк, она начала плакать — в погребе осталась ее игрушка, собачка Долли. Димон пошел доставать Долли. Достал. Обгоревшую. С отвалившимся глазом. Игрушку постирали, починили. Но глаз пришивать не стали. Долли, хоть это была всего лишь игрушка, знал и любил весь батальон.

И вот теперь Димы нет. Его не вернуть.

Тягача после задержания неделю таскали на допросы. Потом зачем-то в Москву повезли. А потом отпустили со словами: «Чтобы больше мы вашего “слона” не видели!» Тягач в итоге остался доволен — все-таки он впервые побывал в Москве, столице нашей Родины.

Комбат посмотрел на часы. Стрелка подходила к нулю. В пять нужно было «встречать» колонну снабжения морпехов, коих Семён уже изрядно проредил своим походом на танк.

— Ну все, парни, спать осталось два часа. Отбой! Утром выступаем!..

— Подъё-о-м! — протяжно скомандовал комбат! — Парни, встаем, выходим!

Тут появился Тягач.

— К столу, господа! На ход ноги по глотку горячего чая!

Комбат махнул в его сторону рукой и принялся перебирать свой рюкзак.

— Медик! — крикнул он. — Проверь наборы! Главное, кровоостанавливающее не забудь и, если у кого нет часов, выдавай волонтерские — те, что привезли.

Отсутствие часов оборачивалось настоящей проблемой для раненых — в случае перетягивания артерии при ранении не было возможности зафиксировать время постановки турникета. Если боец терял сознание и ему предстояла долгая дорога до операционной, из-за отсутствия кровотока он мог лишиться не только раненой конечности, но и жизни… На всякий случай комбат заказал двойное количество часов для парней.

Вопрос дисциплины — один из важных на войне.

Почти все домыслы о преступлениях, якобы совершенных нашими военными, подобных «кровавой резне в Буче», строятся на абсолютном незнании, как устроена Российская армия. Наступление, любая операция — все проводится под строжайшим контролем командиров. Запрещены любые вольности — сразу отправишься к особистам. Так, как легко отделался Тягач, не удалось отделаться почти никому. Поэтому, когда вы читаете выдумки, что «российские военные изнасиловали всех немецких… вернее, украинских женщин», помните — подобное невозможно. Прежде всего по причине строжайшей военной исполнительности.

То, во что может превратиться армия при отсутствии дисциплины, видно по преступлениям батальона «Азов»[10] — убийства мирных, грабежи, изнасилования. А те, кто верит в геббельсовский миф о преступлениях Красной армии в деревушке Неммерсдорф в Восточной Пруссии, совершенно не в курсе, что наши деды и часа не останавливались на позициях. Шло безостановочное наступление!

Штурмовики пили горячий утренний чай с галетами и повидлом.

Тягач где-то нашел полынец и заварил его с черным чаем и, что самое удивительное, на молоке. Где он взял здесь молоко и куда умудрился сходить, пока все спали, запланировали выяснить после возвращения с задания. Все просили добавку и посмеивались над огромным Лехой, мол, если он нашел себе где-то «дамочку», как называл женщин комбат, то какого же она у него размера?.. Леха делал вид, что не слышит шуток, и уходил с дымящимся чайником предлагать добавку — подальше от тех, кто язвил. В подвале, где они отдыхали, стало необычно уютно, даже по-домашнему. Это было то самое ощущение фронтовой семьи, боевого братства, о котором раньше писали в книгах о Великой Отечественной войне. Запах пороха и дыма от одежды, аромат чая с полынцом, горящие свечи и добрый смех над вымышленной «дамочкой» этой ходячей и тоже очень доброй «горы» — Тягача…

По рации комбат вызвал к себе в отгороженный брезентом штабной закуток подвала «комодов» — командиров отделений. Значит, что-то изменилось…

Оказалось, на подходе было усиление. Из Изюма часть соединений отправили к нам — разобраться с морпехами Вольфа. Мы подвисли здесь — Молодой и группа разведчиков уже ушли обеспечивать подход боевой армады со знаком «О». О том, что произошли изменения, узнали и морпехи, серьезно засуетившись у себя на позициях.

«Тигром» управлял явно безбашенный мехвод — машина прямо влетела в расположение наших. Первым из машины выскочил Молодой — он сел впереди, чтобы показывать дорогу. А вот на месте пулеметчика все увидели пожилого бойца — среднего роста, седовласого, в хорошем камуфляже, пиратской бандане, тактических очках и с шарфом «Commando». Он очередной раз осмотрелся через прицел пулемета, спустился и бодро спрыгнул на землю. В кобуре у него был «стечкин», явно наградной, на плече — автомат, в руке — гранатомет неизвестной марки. Парни встречали его при входе в укрытие. Комбат приветствовал гостя, протягивая руку.

— Командир батальона <N> Ходаков Александр Иванович, рад видеть! Мы не знакомы?!

— Генерал Дикевич Андрей Иванович, замкомандующего 2-й армией! — хорошим командирским голосом без намека на снобизм, широко улыбаясь, представился генерал.

— Комбат, посмотри на этот аппарат! По дороге размолотили дээргэ, они из этой штуки по нам хотели шмальнуть. Не видел еще такую? Пусть твои посмотрят. И да, наслышан о твоих парнях. Герои! Где твой, как его зовут?.. Бывший «конторский» полковник — который танк уничтожил?

— Семёном зовут. Он в лазарете, товарищ генерал. Контузило его сильно. Но хорохорится. Завтра на выписку, — доложил комбат.

— Ну и отлично! Завтра он понадобится. Пойдем, комбат, на позиции, покажешь нацистов, где они там засели. У меня, кстати, с Вольфом личные счеты. Я из-за этого подонка потерял трех своих командиров. Харьковское направление. Заманили в засады. Мои по-человечески пытались уговорить их сдаться, не оказывать сопротивление. Бойцам запретили гасить нацистов, пожалели. Пустили ситуацию на самотек, недооценили. В итоге в один день хоронил трех своих лучших друзей. Я его лично достану за это! Лично уничтожу! И скажи своим: Вольф мой!

Бойцы, услышав это, немного растерялись. Всякое говорили про наших командиров. Но этот генерал был особенный. Кинематографичный. Ему бы с такой внешностью играть в фильмах про геологов — сидеть у костра в свитере, с гитарой. Но он здесь, весь в пороховой гари и грязи, уже месяц бессменно на фронте. Он из тех самых Отмороженных — со значком «О» на патчах. Он всегда на передней «броне». Бойцы за ним идут в любое пекло. Опытный, все планирует, что обеспечивает минимальные потери. Постоянно что-то придумывает, комбинирует силы и средства. Подчиненные в блокноты записывали его тактические решения.

У генерала была своя, как сейчас говорят, фича. Это его группа вертолетчиков. И сейчас все тоже ждали появления вертолетов. Молодой их видел, вернее, слышал — они сопровождали колонну с его соединением. А вот на что способны эти вертолеты в реальности, никто не знал. И где они сейчас — тоже. Но точно было известно, что генерал призвал абсолютно безбашенных вертолетчиков-пенсионеров, воевавших с ним еще в Афгане. Один из них почти глухой, другой летает в очках с линзами толще карточной колоды. На вопрос, как ему удается не путать небо и землю, он сразу же матерится и хватается за табельное.

Однако о том, что эти персонажи «Звездных войн» вытворяют на передовой, рассказывать нужно отдельно. Особенно о третьем — Баче. Правда, своему имени Бача[11] он, наверное, соответствовал тогда, когда еще не родилась бо́льшая часть батальона. Сейчас же Бача выглядел как мужик из рекламы Tele2 — тот самый, с белой бородой. Стричься он отказывался. Говорил, плохая примета. У него было не все хорошо со слухом и зрением и, как и у всей команды генерала, вообще не было страха и отсутствовало хоть какое-то уважение к жизни. Уважали они только генерала, воинскую дисциплину, гимн СССР и Знамя Победы.

В подразделениях «О» Бача был известен тем, что почти каждый рейд он оказывался в центре боестолкновения. Все эти новомодные приборы его смущали и раздражали. Он считал, что нет ничего лучше надежного советского оружия, поэтому подлетал к позициям врага и в упор уничтожал укропов с помощью привычного штатного пулемета и ракет. Говорят, это было ужасающее зрелище…

Он уже трижды был подбит — когда он своей «вертушкой» пытался прикрыть ведомый экипаж молодого поколения вертолетчиков и когда встал на пути атаки на российскую колонну, опять же — до последнего обеспечивая прикрытие. Все всегда шло по одной и той же схеме. Сначала он сажал подбитую машину. Тут сказать нечего — с вертушками он разговаривал на понятном только им языке. Даже охваченные пламенем, машины слушались его.

А потом в нем просыпалось его второе альтер эго. Почему-то Баче казалось, что он Рэмбо. Он начинал стрелять из всего, что предусмотрительно брал с собой в каждый боевой рейд, каждый раз успешно отбиваясь от врага.

Любое попадание в борт Бача принимал за собственное ранение. Он считал, что вертолету было больно, и сразу же после доставки в часть все должны спасать машину. Он первым хватал инструменты, и пока вертолет не был готов к новой охоте, никто не имел права останавливаться. Так Бача «тренировал» ремонтную бригаду.

Поначалу все это безумие вызывало серьезные нарекания у руководства. Однажды кто-то из вышестоящих попробовал высказать генералу «строгое замечание в устной форме». Позвонил лично, по спецсвязи. Генерал все понял с полуслова. И моментально послал звонившего очень громким, четким, хорошо поставленным командным голосом по известному маршруту. Звонивший команду принял. Больше к этому вопросу не возвращались.

Генерал вышел на позицию. Взял тепловизор. Открыл блокнот. Что-то начал записывать красным карандашом, криво заточенным, испачканным сажей и дорожной грязью.

— Ну что, комбат, сейчас Бача прилетит с помощниками, а с ними — ужас и смерть для нациков. Давай с тобой подумаем, как нам аккуратно удалить фашистов с карты этого проклятого укрепрайона. И да, ты отзови пока свою разведку с трассы. Пусть вражья колонна спокойно доставит своим морпехам арсенал в полном объеме — нам потом все пригодится. Есть план: пусть вооружаются, а мы с тобой до завтра подождем. Сейчас еще постоим немного… Обожди… Хочу Вольфа «увидеть» — расстояние до него, так сказать. И после я тебе все расскажу…

Генерал повернулся к комбату.

— Ну что, комбат, устал за неделю? Крепко твои стоят? Ты ведь знаешь, нацисты уже восемь лет в землю закапываются! Там, метрах в ста от их первой линии окопов — советский командный пункт. Над землей почти тринадцать метров сверхпрочного бетона, бойницы, генераторная станция, топливо, вода, воздухоочистители. И вниз еще десять метров. А там у них город. Ничем не уступает «Азовстали».

— Товарищ генерал! — перебил его комбат. — На «Азовстали» какие перспективы? Долго еще?

— Там мы «тяжелые»[12] начали применять. Штука хорошая. Но все равно редко где пробиваемся. Строили же в Союзе, рассчитано было на ядерный взрыв. Так что задача непростая. Но мы придумали, как ее решить. Там все будет хорошо… Но и тут, с Вольфом, задача не менее сложная. Пойдем в штаб, посидим с картой, пока мои добираются. Расскажу тебе о наших заготовочках. Не зря же мы стариков собрали.

Комбат и генерал спустились в подвал и зашли за штабную ширму, сделанную из куска брезента.

Генерал взял линзу и курвиметр[13]. Несколько минут он колдовал над картой, проводя прибором по разным участкам: трассам, оврагам, лесу. Казалось, логики в его действиях не было. Но комбат наблюдал с интересом, пытаясь разгадать замысел мудрого и опытного военного стратега.

— Непонятно, комбат? Знаю-знаю, ты пехота. Тебе не понять, как мыслит старый пилот боевого вертолета. Человек уже и видит плохо, и слышит на одно ухо, но стоит ему сесть за штурвал, то только беги! Правда, далеко удрать никому пока не удавалось… Мы вот что задумали. Смотри, — генерал обвел на карте еще один участок. — Вот здесь сейчас идет бой. Вы засаду хотели устроить на повороте. А они сменили маршрут и пошли большим крюком через глухой лес. По старой дороге вдоль ЛЭП. Мы там организовали мероприятие. Вертушки должны уничтожить голову колонны и «броню». Гасим их связь рэбом[14]. Нельзя, чтобы морпехи узнали о нашем плане. Мои парни уже там развернулись. Дальше мы вытягиваем их из машин и уничтожаем. Задача — сохранить как можно больше «колес» с вооружением. После пересаживаем нашу разведку в их колонну, сообщаем Вольфу, что попали под обстрел. И выдвигаемся к морпехам в расположение. Все боезапасы по дороге минируем, разведку оставляем на отдых у них. В четырнадцать часов, когда во вражьем пионерлагере начнется обед, подрываем боеприпасы, разведка берет Вольфа, наносим удар артиллерией, старики подчищают с воздуха! — обозначив план, генерал взял свой карандаш с карты, вложил в пенал и убрал в разгрузку[15]. — Ну как тебе, комбат? Какие видишь изъяны? И да, это схема, детали там у нас также аккуратно проработаны. Если не получится, придется колонну уничтожить. Рисковать не будем — в крайнем случае придется довольствоваться мертвым Вольфом. Сейчас главное — дождаться сигнала от Бачи. Это мой афганский друг. Помнишь песню у Розенбаума[16]? Вот такой же и у нас Бача, слава Богу, живой! Как закончат разбирать укров, он даст сигнал. А ты пока попроси Молодого, пусть моих парней возьмет и двигается навстречу нашим. Чтобы они не блуждали. Время есть, но к обеду нужно приготовиться. А сейчас своих уложи на отдых. Ждем!

— Есть, товарищ генерал! Разрешите исполнять! — вытянулся комбат, отдавая честь.

— Исполняйте! — подтвердил генерал. — И чай пусть сделают, погорячее, если не затруднит.

— Конечно, одну минуту…

Бача был сегодня бодр как никогда. Он шел по ночному полю к своей подруге. Почему он назвал «Анной» грозный и практически неубиваемый вертолет «Аллигатор» КА-52, знал только генерал, в связи с чем всегда сочувственно подшучивал над ним. Но смутить Бачу было невозможно. «Анна» требовала от Бачи идеальной внешности и хорошего одеколона. В связи с этим генерал всегда говорил Баче, чтобы тот не беспокоился, что его труп не опознают: «Ты единственный будешь вонять своим керосиновым одеколоном, от которого даже мошкара дохнет. Так что не переживай!»

Бача остановился. Вгляделся в ночное звездное небо, достал новые здоровенные наушники, нашел на плеере свою любимую композицию группы Jefferson Airplane. Слова в конце песни «We are volunteers of America» (мы добровольцы из Америки) Бача всегда подхватывал. При этом вместо «of America» он протяжно, с нарочитым нажимом выкрикивал своим грозным хриплым голосом: «из Советского Союза!»

Песня — из яркой и бурной молодости Бачи.

Совсем молодым студентом авиационного института он попал по обмену в США, где познакомился с красивой американкой Анной, в то время активисткой-хиппи. Бача долго сопротивлялся ее вниманию. Он хоть и был молод, но хорошо понимал, что такое посольская резидентура, и то, что про все эти прогулочки сразу станет известно в Москве и его моментально вернут.

Но любовь!.. И Анна, как водоворот, сначала унесла Бачу от нормальной студенческой жизни, а потом он очнулся на лужайке ее загородного дома, ясно помня лишь то, что они вместе курили травку, на чем его воспоминания окончательно обрывались.

Спустя два дня его уже везли в советское посольство. Но где-то там, в том доме, оставалась Анна, и Бача улизнул из машины. Его искали две недели. Полиция обнаружила Бачу у Анны дома. Они лежали в кровати, обнявшись, почти не дыша, улыбались. Сквозь дым марихуаны они смотрели на потолок, слушая гимн своей любви. Условие возвращения в СССР Бача поставил сразу — только с Анной. Она тоже была не против. Но людей, занимавшихся его судьбой, смущало только одно — влюбленным было по восемнадцать, и все понимали, что это всего лишь юность со всеми ее ошибками и «искренностью чувств».

Отец Бачи, крупный советский ученый-химик, в это время уже выхлопатывал у КГБ-шного начальства сделать ему личное одолжение — мол, спасти Бачу от империалистического влияния может только советская армия. На это лучший друг, с которым они прошли всю Великую Отечественную, утвердительно кивал, приговаривая, что «он ведь предупреждал», и что «советскому человеку ничего хорошего, кроме пороков, Америка дать не может».

Бачу вернули, но без Анны.

То, что всем казалось детской шалостью, для молодого, но не по годам зрелого Бачи стало самой большой трагедией всей его жизни. Он оказался очень добрым, способным любить абсолютно беззаветно, отдаваясь человеку один раз и на всю жизнь. Бача даже название для себя придумал: «плавкая вставка». Это такой предохранитель. Когда он сгорает, его выбрасывают. Починить невозможно. Он говорил: «Мой предохранитель уже сгорел. И починить меня нельзя! Осталась только песня Volunteers и имя “Анна”, которое всегда со мной! Я обещал Анне, что мы с ней умрем вместе, в один миг, под нашу песню, и я обязательно выполню это обещание!»

Поэтому он летал на «Анне» и искал смерть… Только смерть над ним посмеивалась и сбегала от него в нужный момент, забирая вместо Бачи десятки его врагов. Сначала это были талибы, потом чеченские боевики, а теперь вот — бандеровские нацисты.

Генерал хорошо понимал, что, несмотря на особые отношения Бачи со смертью, везение небесконечно, счетчик тикает. Однажды все закончится. И останется только запах его керосинового одеколона и тихо звучащая для него в наушниках песня Volunteers.

Генерал даже пытался найти саму Анну, но Бача попросил оставить эту затею.

— Анна осталась там, куда не вернуться! Она тут! — в этот момент Бача сильно стучал по груди. И всегда на его глазах появлялись слезы.

Как Бача умел любить, так он умел и уничтожать врагов.

Сегодня, включив музыку, Бача похлопал по плечу напарника и, залезая в вертолет, напомнил:

— Ты, если надумаешь что сказать, толкни меня, а то я тут с «Анной» буду беседовать. От винта! Выдвигаемся!

Вертолет Бачи завелся и засиял множеством огней, обретая по-настоящему грозный вид.

Медсестра принесла Семёну выглаженную и почищенную форму, пахнущую стиральным порошком и духами медсестры.

— Товарищ полковник, за вами машина пришла. Можно переодеваться, выпускной эпикриз я приготовила. Он в конверте. А конверт у вас в кармане рюкзака. Он тяжелый, мне не донести. Сами тогда на складе заберете.

— Спасибо большое! А где мои солнцезащитные очки, вам не попадались? — поднимаясь с кровати и внимательно глядя на девушку, спросил Семён.

— Они разбились. Я осколки из кармана вытащила, — показывая перевязанный палец, широко улыбнулась медсестра, явно выказывая полковнику свое расположение. — Видите, даже порезалась! Но ничего, неглубоко…

— Меня Семён зовут, а вас как?

— Зоя, — было видно, что девушка обрадовалась.

Семён внимательно посмотрел на Зою, и ей показалось, что по лицу мужчины пробежала тень — так он вдруг сосредоточился и, уставившись в пол, замер.

— Родители у тебя живы? — мягко, как будто обращаясь к своей дочери, спросил Семён.

— Нет… Папу, маму, брата… Всех убило. Попали под «Град»[17], когда выходили из магазина. Вот так, — Зоя опустила глаза, на минуту задумалась, улыбнулась: — Вы такой, знаете, могучий — другой. Вы так мне нравитесь! Я как вас увидела, сразу поняла… Мне вас контуженого привезли… Но теперь вы ухо́дите… — Зоя совсем не смущалась, что наговорила правды.

Семён слушал и думал, что впервые за столько лет его жизни он кому-то стал нужен. Без корысти и какого-либо обоснования. Просто потому, что так ей велело ее крохотное сердечко. В такие секунды, когда что-то незримое происходит в атмосфере, когда ты можешь обо всем забыть и через сердце другого человека ощутить себя, в такие мгновения и живет человек.

Но Семён понимал и другое — что с высоты своих лет и опыта никогда не позволит себе воспользоваться моментом и стать еще одним «убийцей» на Зоином пути, на пути этого красивого, доброго и стойкого ребенка войны.

Семён вдруг подумал, что ситуация-то не очень хорошая. Он давно привык, что сердце должно быть отключено от чувств, от желаний, от слабости сказать самому себе, что ты тоже человек. Он же мужик в конце концов!

Всю жизнь Семён заставлял себя нести ответственность за все сделанное и сказанное. Но больше всего за то, что он не досмотрел и упустил, хотя обязан был увидеть и просчитать.

Нынешняя ситуация была как раз такой. Семён хорошо понимал, что Зоя загорелась, у нее проснулись чувства к нему. Второй укол делала ему уже не обычная медсестра, забитая тяжелыми буднями и болью. Теперь к нему пришла совсем другая девушка — уложенные волосы, нашла какие-то духи… Он все сразу понял. Это была новая Зоя — окрыленная, ощутившая это внезапное чувство, способное даже в черных буднях войны заставить человека видеть нежные весенние цветы жасмина и вдыхать их запах.

Он был просто обязан все сразу пресечь. Но тогда бы Зоя испугалась, превратилась в комочек горя, снова замкнулась бы в рутинной работе с тяжелоранеными. И Семён не смог, не стал…

И произошло то, что могло бы принести ей «другую», но все-таки тоже боль.

Не ожидая от себя такого, он вдруг крепко обнял ее и прижал к себе.

— Зоя, ты прости меня, не досмотрел… Ты подожди меня, я вернусь скоро. Мы сядем с тобой и обо всем поговорим! — Семён понял, что нужно спасти Зою от ужаса одиночества. Но еще важно — дать ей мотив не поддаться на соблазны и искушения. — Дождешься? — тихо спросил Семён и, отстранив ее немного, улыбнулся и посмотрел ей в глаза. Впервые он рассмотрел Зою, и это было как вспышка. Она была не так юна, как он думал раньше, взгляд совсем взрослого человека, способного закрыть собой вражеский ДОТ ради тебя. Семён смотрел на нее и понимал, что в эти секунды происходит как раз то, что он должен был пресечь. И это уже было не про Зою. Он признался себе, что все это время пытался обмануть самого себя. Было страшно ощутить себя живым, с бьющимся сердцем — человеком. Зоя улыбнулась в ответ и щекой прислонилась к его плечу.

Машина возвращала Семёна на передовую.

— Товарищ полковник, — обратился к нему водитель, — у нас там «большие» командиры прибыли. Мы, наверное, в одно время с колонной придем. У них план какой-то серьезный. Генерал просил вас прибыть до начала. Говорит, наслышан о подвигах, очень ждет!

— А что за генерал? Как выглядит, как зовут?

Водитель начал рассказывать, как выглядит генерал, но со второго слова Семён перестал слушать, а просто смотрел в окно, держа автомат наизготовку, расслабляться было нельзя! Он понял, что через несколько минут увидит человека, с которым прошел самые тяжелые за все долгие годы войны в Чечне бои.

Оставалось совсем немного до позиции. А впереди, в облаках поднявшейся пыли и дыма, шла нескончаемая колонна их техники со знаком «О».

Семён поднес к носу рукав камуфляжа и глубоко вдохнул. Сквозь гарь и порох, которыми пропиталось все в машине, едва заметно пробивался аромат Зоиных духов. Семён улыбнулся и опустил ветровое стекло машины…

Замкомандира бригады <N> ССО МО РФ[18] Андрей свой позывной, прицепившийся к нему еще в Сирии, не любил. Там он три дня таскал за собой пленного афганца Фахима. Ходил тот нерасторопно, постоянно падал, замедлял передвижение. Ему уже несколько раз предлагали «попрощаться» с бесполезным «языком». Но Андрей что-то для себя решил по этому боевику, и поэтому не выпускал его из виду. Дотащил до разведчиков. Сдал. Не зря. Чем был очень доволен.

Так и получился из Андрея Афганец.

Перед выходом на операцию на место дислокации приехали волонтеры. Привезли горячую еду. Давно уже никто из них не вызывал подозрений. Контрразведчики в ходе проверки ничего подозрительного не заметили, поэтому эту группу помощников они в подразделение пускали. После их последнего приезда снова появился квадрокоптер. Поисковые мероприятия ничего не дали. Но синхронность появления волонтеров и «птичек» оказывалась бесспорной. Территория России, приграничная зона, вокруг населенные пункты. Ничто не предвещало беды. Но Андрей все равно дал команду усилить патрулирование и вывести «ПВО» на дежурство.

В качестве ПВО они использовали двух сторожей из соседнего села. Хорошие охотники получили мощные винтовки. Их задача была простой. Не пить. Но только во время рейда. В конце их ждал отличный набор — алкоголь на любой вкус. В предвкушении они с удовольствием патрулировали расположение, внимательно вслушиваясь в тишину в поисках жужжания мавиков[19]. Что такое «мавик», сторожа не знали, но понимали, что при выявлении летящей цели надо сразу стрелять. При всей комичности ситуации метод оказался надежным, как, впрочем, и эти два простых пожилых мужика.

Пять квадрокоптеров были уничтожены при подлете к соединению.

Плохо было одно. Задача наблюдения — подтвердить факт нахождения части по координатам, переданным волонтерами. После каждой такой ситуации военную часть сдвигали на несколько километров.

Но в этот раз после визита волонтеров времени уже не оставалось. Ночью надо было выдвигаться колонной на операцию. Не прошло и десяти минут после отбоя, как Егорыч — тот, который «ПВО», — начал стрелять и кричать что-то непонятное. Андрей сразу понял, что началась атака.

— Всем в укрытие! — вскочив с кровати, крикнул Афганец.

В тот же миг все вокруг превратилось в месиво из пламени, кусков разорванных палаток, деревяшек от упаковок боеприпасов, стекол автомобилей, человеческих тел и крови. Жуткий гомон вдруг сменился свистом в ушах и кромешной темнотой.

— Серега! Серега, ты как?! — Андрей протянул руку к лежащему рядом с ним засыпанному землей начальнику автоколонны.

Сергею в ногу попал осколок, кровь хлестала и при этом пульсировала. Андрей сразу понял, что у него есть не больше одной-двух минут, чтобы спасти Сергея. Сняв ремень, он перетянул тому ногу. Но кровь лилась, не переставая. Тут он вспомнил, что в таких случаях лучший метод — зажать артерию пальцами. Нащупав в ране среди дергающихся мышц крупную вену, Андрей намертво зажал ее и наконец-то рассмотрел в темноте лицо Сергея с торчащими осколками. Из-под них тоже сочилась кровь. Но Сергей был жив. А это главное…

Серега был соседом Андрея по подъезду. Жены их дружили. У Сергея — трое детей. И Андрей берег его, как мог. Парень хозяйственный, надежный, но совсем не вояка. Поэтому его приходилось постоянно прикрывать.

— Ты как, Андрюха? — сквозь боль процедил Сергей.

— Я нормально, кажись, не зацепило. Держись! Сейчас придет помощь.

Помощь пришлось ждать почти двадцать минут. Потому что раненых было разбросано по месту дислокации — пятьдесят два человека. Убитых тоже много.

Андрей собрал подразделение. Легко раненным и тем, кто мог идти на операцию самостоятельно, разрешил встать в строй.

— Ну что, все готовы? Тогда… — Афганец вытянулся и громко скомандовал: — Равняйсь! Смирно! Направо! По машинам! С Богом, парни!

Андрей выждал минуту, когда строй развернулся к нему спиной. И незаметно перекрестил всех.

Афганец запрыгнул в головной «Тигр».

— Парни, все готовы? — Андрей окинул взглядом бойцов, сидящих в машине. — Поехали! Колонна взревела и, вмиг покрывшись копотью и черными сгустками слякоти, поднимаемой пробуксовывающими колесами и рвущими землю гусеницами, устремилась к темному горизонту, охваченному дымом и фронтовыми разрывами.

В пути предстояло остановиться для уточнения плана операции. И тут Андрей понял, что полученные парнями легкие ранения, кровь на одежде, порох и гарь, — это то, что может спасти весь план, обеспечив легенду!

— Так, лейтенант! — обратился Андрей к связисту. — Быстро мне рацию! Слушайте меня! Кровь не смывать, ничего вообще не трогать, как сидите, так и сидите, до остановки, там все объясню! Всем — нули![20]

— Погранпереход, командир!

Афганец вздрогнул. Заснул… Уже давно он перестал забываться во сне. Снится всегда война. И когда он открывает глаза, вокруг тоже война. После «ленточки» колонна остановилась. По рации Андрей вызвал всех командиров к штабной машине. Вынесли столик. Развернули карту. Включили фонарь. Все сосредоточились.

— Слушайте боевую задачу, парни. Вот точка. Здесь мы должны быть за два часа до прохода тыловой колонны нациков. Разведка уже поставила сигнализацию по трассе. Так что у нас будет достаточно времени, чтобы развернуться. Итак, напомню всем наше главное правило, оно же задача. Разведчик должен залезть так глубоко противнику в нутро, чтобы его вытаскивали оттуда всей дивизией, при этом хорошенечко это нутро разворотив. Поэтому в итоге мы должны оказаться с тыла от Вольфа. Для этого тормозим колонну. Бесшумно всех «снимаем». Доукомплектовываемся. У кого нет «цифры»[21], переодеваться будете со жмуров. Потерпи́те. Дальше идем колонной до морпехов. По пути минируем боеприпасы. Прибываем. Разгружаем. Оставляем «маяки» для «птичек». Уходим. Помните второе правило разведки: в нашем деле главное — вовремя свалить! Потому что есть третье правило: разведчик, стреляющий во вражеском тылу, — больше не разведчик, а пехота в окружении. На хрена нам станови́ться пехотинцами?! Мы разведка! Поэтому действуем по обстановке. В контакт вступаем в исключительном случае. Проколемся — живыми не выйдем. Всем конец. Поэтому сначала думаем, потом снова думаем, и только потом режем и стреляем. Бурый! — обратился Андрей к коренастому буряту с острым взглядом и постоянной улыбкой на лице.

Бурый — это Батодалаев Аюр, командир самого бесстрашного звена в бригаде. Обычно они уходили вперед, забирались в ту самую задницу к противнику, доставая оттуда нужных языков, уничтожая штабные центры. Аюр был ранен несколько раз. Последнее ранение в лицо перебило ему мышечные ткани. И когда его собрали, не удалось восстановить нормальную работу мышц лица. Поэтому в штатном режиме он всегда улыбался. В нештатных режимах — вне боев — увидеть его было нереально. Поэтому все привыкли к новому образу Аюра. Важно, чтобы группа Бурого не геройствовала. Все необходимо согласовать до деталей.

— А как мы остановим колонну? — спросил Аюр.

— В этом и есть основной вопрос. У меня несколько вариантов. Помните, как мы басмачей тормозили в Алеппо? Ты же, Аюр, хоть и возмущался тогда, что не получится, все сошлось — одно к одному. Как думаешь? — Афганец вопросительно поднял бровь.

Бурый взялся за бороду, задумчиво потянул ее вниз.

— Нет, ну а что?.. Бэтээр укропский есть. Давай тогда славян своих раненых раскладывай на дороге. Бэтээр задымим, может, и клюнут. Пусть донецкие парни на украинском поговорят с ними, высадят из головы[22], важно остановить именно тяжелую технику. А мы тогда колонну всю разберем. Пусть они опорожниться пойдут, пользуясь моментом.

Андрей подхватил идею Аюра и продолжил отработку вариантов. Достигнув полного согласия командиров с деталями плана, колонна устремилась к месту засады.

Нерешенным оставалось одно, и это волновало всех: как выходить из расположения украинских морпехов после того, как они дотянут остатки колонны и разгрузят боеприпасы и гуманитарку. Как не быть раскрытыми? Но тут приходилось полагаться на случай и удачу. А вернее, на благословение. А то, что высшие силы все решают за нас, сомнений ни у кого не оставалось…

Афганец занял позицию возле технарей. Они слушали датчики[23] на дороге. Трасса находилась на украинской территории, и гражданские не сталкивались с реальными боями, поэтому не боялись передвигаться между поселками. Сказать, что дорога была оживленной, — это ничего не сказать. Значит, можно использовать этот фактор, чтобы украинским тыловикам, идущим в колонне, достоверно преподнести информацию, что здесь у их земляков проблема и нужна помощь. Это поможет заранее исключить напряжение.

Андрей вызвал Аюра.

— Бурый, давай разворачивай декорации! Там идет какой-то транспорт. Ты раскладывай парней. Останови «колеса». Пусть водитель и кто там с ним будет помогут донести «раненых» до нашего подбитого бэтээра. Разложите их, окажите помощь. Попроси, если встретят колонну, пусть скажут им, что тут чепэ, что есть трехсотые, но опасности нет. Пусть поспешат на помощь и ничего не боятся. Ну объясни, что на мине подорвались или попали под дно брони. Спусти колесо. Им не до этого будет, но все равно… Не дураки же. Мало ли… «Сделай» картинку!

Андрей устроился с биноклем и начал осматривать трассу.

Технарь не ошибся. Со стороны расположения морпехов шел автобус, старый пазик.

— Так, всем внимание! Снайперы, всем быть готовыми, если что не так — по команде всех убираем. Только без шума.

На обочине «загорал» БТР, из-под него валил дым горящей покрышки. Заодно все дно «брони» прокоптили. Колесо спустили, скатили на обочину. Получилось правдоподобно. Будто раскидало парней перед дымящейся машиной.

Автобус показался из-за поворота. Все должно было решиться за считаные минуты. В эфире и у самих парней наступила полная тишина. Было непонятно, кто едет в автобусе. Могли быть и вэсэушники. Из-за БТР показался Даня. Его переодели в украинский камуфляж. Он помахал рукой. Автобус остановился. Водитель открыл дверь и неспешно вышел, присматриваясь к обстановке. Но дверь автобуса не открыл, поэтому пассажиров Андрею все еще не было видно.

— Терпение. Смотрим. Смотрим, — шептал Афганец снайперской паре, находящейся на позиции справа от него. — Что видишь? Кто в салоне?

— Мужики… Похоже, шахтеры… Но непонятно. Двое в рабочих касках. Спят. Кажется, все норм. Повезло, — выдохнул снайпер.

Даня подошел к водителю и заговорил на украинском. Он родился и вырос в Донецке, язык для него был вторым родным.

— Мы с Украины. Слава Украине!

Водитель вытянулся и громко испуганно произнес:

— Героям слава!

— Ты кого везешь, отец? — приподнимая ствол автомата, продолжил Даня.

— Так хлопцев со смены везу. С забоя. Там за терриконом шахта. Устали все, спят. А что случилось? Помочь чем?

— Да… Если кто в медицине понимает, пусть выйдет. И аптечку дай, если не жаль, помоги пацанов перевязать да с дороги снести.

— Так это мы быстро! — водитель развернулся и быстро залез в кабину, открыл дверь автобуса и громко начал будить спящих рабочих. Несколько человек, молодые парни, сразу выбежали и принялись поднимать и переносить наших «раненых». С аптечкой выбежал пожилой шахтер:

— А ну тикайте от раненых! Грязные все, как черти… С вас угольная пыль в раны сыпется! Я сам! — он склонился над первым нашим бойцом и принялся осматривать рану, заливая ее обеззараживающей жидкостью.

— Кто старший тут? — обратился он к Дане.

— Я старший и есть, остальные, сам видишь, лежат. А что, там серьезно?

— Им помощь нужна. Так-то они, вроде бы, не тяжелые. Но заражение может пойти. Кто его знает… Я не большой специалист. К врачам надо.

«Отлично, что ты не специалист, — подумал Даня. — Так бы сейчас всю операцию нам завалил, пришлось бы всех забирать до окончания. Но вроде все по плану».

— Дружище, ты оставь нам аптечку и езжайте. Если по дороге кого встретите, скажите — на повороте, у шестьдесят пятого километра, у реки мы ждем. Но пусть они аккуратно — мин много. На обочину не надо съезжать. Тут остановятся, выйдут, все свои надобности справят да нам помогут.

— Хорошо, — ответил шахтер-медик. — Кого встретим, скажем, а не попадется никто, я в деревне коменданту скажу. Там наши хлопчики стоят, целая бригада, артиллеристы и еще кто-то. Хорошие парни, русню проклятую долбят целый день! Настоящие герои!

Даню всего внутри передернуло, было очень хорошо знакомо это ощущение.

В первые дни операции он сопровождал тыловую колонну в Изюм. Нарвались на ДРГ[24]. В ходе тяжелого боя его ранили. Потерял сознание, очнулся в плену. И вот там он познакомился с местными жителями деревни, где на территории коровника сделали барак для военнопленных. Даже у вэсэушников не всегда было столько ненависти, как у тамошнего старого фермера. Он приходил поздно вечером с деревянной дубиной и, когда уже все засыпали, бил изнуренных и голодных пленников без разбора — куда попадет, приговаривая при этом что-то невнятное на ломаном украинском. Приходилось звать на помощь украинских военных, понимавших, что пленные — это обменный фонд, и надо хоть как-то «сохранять их товарный вид».

Обмен состоялся через две недели. Дане повезло, что он попал в плен в подразделение, где не было нациков. Ведь радикалы, к которым попадают в плен наши военные, уже давно переплюнули и нацистов, и игиловцев[25]. Любовь к издевательствам вшита у них в ДНК — зверствовали с улыбкой на лице и животным задором: изобретательно и бесчеловечно.

Даня все-таки пересилил себя и, помогая встать на ноги пожилому украинцу, хлопотавшему над ранеными, еще раз попросил его поспешить и вызвать помощь.

Шахтеры вернулись в автобус. Тот, посигналив несколько раз, покатил, ускоряясь, навстречу тыловой колонне ВСУ.

— Командир, — обратился к Андрею технарь. — Датчики сработали, колонна идет. Слышу «броню». Но похоже, что это обычный бэтээр. Танков не слышу. Кажется, удача на нашей стороне. Остановились они. Видимо, наш автобус с ними встретился. Значит, минут через двадцать будут здесь!

— Да, отлично, но это если не пустят на опережение своих бандеровцев, чтобы нам быстрее помочь, — Андрей поднялся из укрытия и направился к Дане.

— Даня, ты как? Не замерзли бойцы на холоде-то лежать? Так, минут пятнадцать осталось. Колонна на подходе. Где парни оружие схоронили? Успеют дотянуться? Все продумали, примерили? На вас «броня»! Если не получится выкурить экипаж — сжигайте. Все по обстановке. А нам колонну разбирать в это время. Поэтому инициатива приветствуется, только аккуратно!

— Принял! — по-военному отчеканил Даня и, глядя на уходящего в укрытие Афганца, проверил разгрузку на наличие магазинов и гранат в карманах.

Аюр вдруг появился на повороте дороги, дал всем знак начинать и скрылся за торчащим из замерзшего придорожного болота бугром, заросшим пережившей зиму жухлой травой.

Из-за поворота появилась колонна. Шла она очень громко, оставляя за собой черный след дыма дизелей. Головной украинский БТР протянул вереницу машин на сто метров дальше того места, где находился Даня и «раненые», и остановился.

Даня не двигался, понимая, что эти сто метров ломают весь сценарий. А остановившийся напротив тентованный грузовик полностью закрывал Дане обзор. Сейчас важно было не торопиться. Нужно дождаться, чтобы экипаж БТР вышел, водители колонны расслабились и разошлись на короткий перерыв — справлять нужду и курить. И через несколько минут можно будет всех уложить.

Колонна, встав, замерла. Машин было много. Везли топливо, провизию, боеприпасы. Машин тридцать пять — сорок.

Экипаж БТР сидел в машине. Башня с пулеметом медленно осматривала территорию. Видимо, включили тепловизор, а этого при планировании не учли. Даня повернулся в сторону БТР: башня с пулеметом застыла в направлении, где укрывался Бурый с группой.

Слева к раненым бойцам бежали два санитара с медицинскими наборами. Времени на начало атаки не оставалось. Вся надежда была на Аюра. Даня понимал: если Бурый не сожжет сейчас БТР нациков, засада превратится в затяжной бой с большими потерями с нашей стороны.

Даня закричал санитарам по-украински:

— Сюда, братцы, скорее! Скорее!

В Дане проснулся актер. Он почему-то понимал, что сейчас нужно движение. Много движения с его стороны, чтобы привлечь внимание командиров боевого охранения колонны. Кстати, один из них как раз уже шел от головной «брони» в сторону Дани в сопровождении четырех хорошо экипированных спецназовцев. Нужно уничтожать всю группу одновременно. Иначе они сразу же уничтожат и Даню, и всех «раненых».

— Ложись! — прохрипел за спиной Дани один из «раненых» и открыл стрельбу из спецназовского АК[26] с глушителем. Огонь был настолько интенсивным, что в не успевшего пригнуться Даню полетели осколки боковых стекол грузовика с каплями крови сидевших там водителя и двух офицеров. Встречного огня тоже не было слышно — глушители — только хрип падающих бойцов да трескотня выстрелов.

И тут музыку «тихого» боя разорвали два выстрела из РПГ — по БТР и командной машине.

— Внимание! Зачищаем! — прозвучал по рации хриплый голос Афганца. Вокруг все ожило и задвигалось. Бойцы, испачканные мазутом, вытекшим из разбитой техники, из-за желтого цвета кочек на болоте почти неотличимые от перезимовавшей травы, — они появились из придорожных канав и из-за кустов, замаскированные берестой, ветками и мхом. Нужно было быстро и без осечек зачистить вэсэушников, которые могли скрываться под машинами, за тентом грузовиков, в бронированных автомобилях.

Затрещали такие же глухие, сухие выстрелы. Стреляли в разных местах колонны, очередями и одиночными.

Но ровный ритм боя неожиданно прервался взрывом гранаты и очередью оглушающих выстрелов. Это начал стрелять пулемет. В предпоследней машине два отчаянных украинских бойца из сопровождения колонны решили дать последний бой. Пулемет не умолкал, демаскируя операцию и затягивая отведенное для операции время. Тогда кто-то из группы Бурого крикнул в рацию «Ложись!» и ударил по машине из гранатомета. Грузовик подпрыгнул, и его скрыло огненное облако, из которого во все стороны с визгом летели осколки, куски железа, резины. Пулемет умолк.

— Чисто! — громко крикнул Бурый.

— Чисто! Чисто! Чисто! — почти одновременно доложили из рации громкие голоса командиров групп бригады Афганца.

Первая часть операции была завершена. Колонну тылового обеспечения ВСУ взяли. Дальше предстояло доукомплектоваться украинской формой. Дело неприятное, надежда была на то, что тыловики обычно содержат себя в опрятном виде и моются, хотя бы изредка. А значит, форма не будет набита вшами.

Прошло еще пятнадцать минут, колонна техники — теперь уже в руках парней Афганца — снова ожила. Бригада Андрея отработала настолько чисто, что почти во всех машинах лобовые стекла остались целыми. Пока машины медленно выстраивались в колонну, саперная группа уже вовсю минировала боекомплекты, снаряжая их «маячками» для наведения ракет.

Что делать дальше, все понимали без слов. Важно было разыграть роли на месте и не допустить проколов. Хотя риски все равно существовали: в бригаде, например, могли знать кого-то из колонны. Поэтому нужно мобилизоваться и быть готовыми вступить в бой в тылу врага. А это означало, что смерть была почти гарантирована.

Одно решение оказалось сложным, так как его следствием являлись разные сценарии развития ситуации. У Андрея-Афганца оставались сомнения — брать трупы с собой или оставить здесь. Штурмовик Даня хорошо понимал украинский менталитет. Предсказывая реакцию бандеровцев на то или иное событие, он почти никогда не ошибался — донбасская смекалка. Сейчас Даня был убежден, что не нужно тела брать с собой: завалить ветками, а потом объяснить морпехам Вольфа, что уцелела лишь половина машин, а надо было, мол, разместить как можно больше груза, вот и пришлось бросить погибших товарищей.

Он настоял, чтобы часть машин осталась на обочине — так будет правдоподобнее. Местные используют дорогу очень активно, поэтому быстро донесут о случившемся в бригаду морпехов. Это хорошо. Весть должна долететь быстрее, чем они доберутся. А значит, их встретят как «разбитых». Внимание будет смещено. Появится фора по времени.

На том и порешили.

Андрей все эти минуты прокручивал в голове возможные варианты развития тактической ситуации. И слушал интуицию. Она редко подводила, что Андрей объяснял себе с точки зрения элементарных знаний физиологии. Голова работает со всем объемом полученной когда-либо информации. И далеко не всегда это происходит осознанно. Для него интуиция являлась феноменом объяснимым и скорее материалистическим. Никакой мистики. Сейчас интуиция говорила ему, что все получится. Но «суеты не избежать». И это понимание сильно портило настроение. Но лучше знать, что впереди тебя ждет та самая «суета». Ты приготовишься и останешься живым. И парням жизнь сохранишь.

Хотя заранее был составлен четкий план и все разведчики держали его в голове, машины уверенно двигались навстречу неизвестности. Парни сосредоточенно молчали, разглядывая в грязные окна окружающий лес: «Лишь бы свои же не накрыли…» Об операции не знал никто, и это тревожило…

Начало марта — это всегда схватка. Уже чувствуется наступление весны, но зима старается контратаковать. Обратно отвоевывает занятые было весной плацдармы и как напоминание о былой мощи покрывает их снегом-однодневкой. Снег, как правило, сразу же превращается в ледяную корку, быстро испаряющуюся под натиском тепла.

Колонна напоминала бронепоезд — стремительный монолит в лучах восходящего солнца.

Сегодня снег вокруг колонны лежал лохмотьями, и среди них возвышались останки сгоревших машин военных эшелонов, еще недавно развозивших по этим дорогам украинских националистов. Теперь машины-мертвецы будто застыли в мучительных позах, так и не успев понять, что это была их последняя поездка.

Андрей смотрел сквозь стекло. Оставались минуты до вхождения в зону радиоприема раций батальона Вольфа. Это значило, что все говорящие на украинском языке бойцы его бригады должны быть готовы четко и без ошибок отвечать на вопросы, не допустив провала всей операции.

— Всем «говорунам»![27] Прием! Колонна, стоп! Всем сбор у моей машины! — Андрей решил еще раз все проговорить и заодно проверить внешний вид бойцов и при необходимости довесить на форму трофейные шевроны украинского сброда.

Чего только не насобирали в этот раз с трупов убитых радикалов! От знаков отличия секции японского фехтования «Kyiv Kendo Federation» до маковых и других цветов с непременно золотым трезубцем в центре, ничего, по сути, не означающих.

Машины остановились на обочине дороги. Все собрались вокруг Андрея. Начался финальный и самый важный инструктаж. Операция входила в свою завершающую стадию. После недолгого разговора Афганец и замы провели тщательный осмотр формы и внешности бойцов. Все было более чем правдоподобно. Обугленные в бою, залитые кровью, с различным стрелковым оружием натовского образца — удручающее зрелище.

— Годится, верю! Не нарвитесь на своих, а то не докажем, что мы не бандеровский сброд. Все, поехали!

— Даня, а ну послушай эфир! Что там нацики балакают? — Афганец толкнул в плечо донецкого штурмовика, задремавшего между двух мощных бойцов бригады ССО.

Пока Даня сканировал эфир, по рации бронированной машины украинцы запросили позывные колонны снабжения. Километрах в двух показался силуэт блокпоста морпехов Вольфа — они увидели колонну и стали проверять, кто идет им навстречу.

— Ну вы чего там?! Не видите?! Это мы везем вам подарки! Вы чего не помогли-то нам? — на чистом украинском с «закарпатским» акцентом зазвучал хриплый низкий голос Николая Левченко с позывным Карпаты, одного из самых опытных бойцов бригады, всю жизнь посвятившего спецоперациям ГРУ. — Нас там русня размотала у болота! Почти половина двухсотых! Принимайте!

— Славно как поет фраерок! — усмехнувшись, Андрей повернулся к Дане: — Ты чего-нибудь понял?

— Да, все понял. Нас ждут. Коля им все пояснил, даже слегка наехал. Разговор уверенно прошел. Все норм, по-моему, — заключил Даня.

Больше поводов для сомнений и остановок не было. Колонна стремительно приближалась к блокпосту бригады морпехов, и машины буквально ворвались в расположение Вольфа.

Светило солнце и было по-весеннему тепло. «Запахи приближающегося лета смешивались с запахами приближающейся “жести”», — подумал Андрей, глядя на огромное количество до зубов вооруженных бандеровцев, населявших адскую распологу нацистов.

Машины остановились, а Даня с Миколой — Николай Левченко велел теперь называть его именно так — говорили с группой украинских военных. Судя по улыбкам на лицах собеседников, все проходило по плану. Микола скомандовал всем быстро перегружать БК[28] в складские блиндажи. Даня пошел в штаб договариваться с Вольфом о выделении боевого охранения на обратную дорогу. Задумка была — разгрузиться и без обеда и отдыха сразу выехать обратно. «Две “брони” на пятнадцать километров от вашего расположения, — объяснял сейчас морпехам в штабе Даня, — сильно помогли бы пройти опасный участок, где бесконтрольно бродят русские дээргэ».

И тут нашим повезло. Вольф был сильно раздражен: его меньше всего волновала группа тыловиков, не способная даже груз довести в целости, но сейчас она доставляла ему дополнительные сложности. Он приказал рядом стоявшему чубатому нацику обеспечить охранение и побыстрее освободить лагерь от посторонней колонны. Даня поблагодарил Вольфа и, выходя, успел забросить радиомаяк за мешки в блиндаже командира морпехов.

Разгрузка шла ускоренными темпами. Все старались побыстрее закончить работу. Особенно торопились сами морпехи. Меньше всего им хотелось попасть под обстрел со стороны расположения российского комбата.

Тот сильно надоел бригаде, и, между прочим, за него давно было объявлено вознаграждение в двести тысяч долларов от офиса президента Зеленского. Таких «голов» было немного, и за каждой велась самая настоящая охота. Но комбат славился невероятной, даже мистической удачливостью. До сих пор все операции по его захвату заканчивались большими проблемами для врага.

Даня двигался по направлению к колонне, как вдруг к нему подбежал крепкий морпех. Улыбаясь и искренне обняв штурмовика, на хорошем русском он спросил:

— Друже, ну как вы там в мясорубке? Как все было-то, сколько с их стороны замочили?

Даня в ответ улыбнулся, хотя понял, что начинается то, чего ему больше всего не хотелось. На войне у человека открывается много разных способностей. Одна из них — животная чуйка на разные сомнительные ситуации. Ты никогда не можешь объяснить, что происходит, откуда ты знаешь то или иное. Просто видишь человека и понимаешь, что он тебе врет. Или оказываешься в каких-то обстоятельствах и чувствуешь, что все происходящее здесь и сейчас — постановка, и все в ней играют чужие роли. Сейчас Даня видел, что у морпеха возникло именно такое ощущение.

— Брат, — широко улыбаясь и прекрасно отыгрывая свою роль, начал по-русски Даня. — Да, ужасная ситуация! Я командиру сразу сказал, там стремная местность, эти повороты, болота, ничего не видно. Русня может именно там нас прижать. Но он на расслабоне: «Все буде добре! Все буде добре!» — штурмовик чужим голосом изобразил украинского командира.

— Так, ну и что дальше-то было? А ты откуда сам? Такой хороший русский язык у тебя, — перебил морпех.

И тут Даня стал понимать, что ситуация усугубляется. Непонятно, что показалось этому здоровенному бугаю подозрительным, но нужно было немедленно принимать решение.

— Брат, — перевел Даня тему, — покажи, где туалет! Нет сил! Я после боя по-большому никак не могу сходить. А нам еще обратно… А в бойцовское «очко», видишь, наши в очередь выстроились. Спасай! А то не договорим. Тут схожу…

На самом деле у Дани давно подступило и было ощущение надвигающегося взрыва. А в самый ответственный момент в животе заурчало так, что морпех даже вздрогнул. Это спасло ситуацию.

— О, друже, пойдем-ка до кустов. А то тебя разорвет!

Они прошли за ограду лагеря, перепрыгнули крайний окоп и направились к посадкам.

— Ну все, дальше я не пойду, — указал на густые посадки морпех. — Ты давай сам. Я подожду у столба.

— Отлично, брат! Единственная просьба… У тебя салфеток влажных нема? А то у меня проблемы там… ну гемор, короче, тяжеловато… Спасай! Ну или бутыль с водой притащи…

— Ладно, ладно! — морпех ушел в расположение.

Даня решил не терять времени и отыграть все по-настоящему. Справил нужду и остался сидеть как сидел, предварительно дослав патрон в патронник своего «Глока»[29], снаряженного отличным глушителем — в деле тот давал звук карандаша при падении на письменный стол. Пистолет штурмовик вложил в правый карман.

Морпех возвращался, осанка и выражение лица выдавали в нем напряжение. Было похоже, что он все чувствовал, ему были нужны лишь доказательства, и морпех был настроен их получить.

А Даня, сидя без штанов, уже понимал, что и у него другого выхода нет.

— Лови! — морпех кинул Дане пластиковую бутылку с водой и повернулся боком.

При этом правую руку он оставил на груди — держался за пистолет, вложенный в нагрудную кобуру. Даня завершил гигиену и, взявшись за штаны, медленно начал вставать. Его возмущенно-недоумевающее выражение лица демонстрировало, что морпеху было бы неплохо отвернуться. Морпех так и сделал.

В этот момент Даня произвел два спаренных выстрела из правого кармана брюк. Морпех рухнул без единого звука. Штурмовик затянул морпеха в посадки, достал его телефон, быстро разблокировал и посмотрел переписку в чате. Первые несколько сообщений показались ему важными. Он переснял их на свой телефон и вернул взятое обратно в карман убитого морпеха, предварительно достав карту памяти.

Через пять минут Даня уже помогал разгружать последние ящики с гранатометными выстрелами[30].

— По маши-ы-на-а-м, ванта-а-жимося[31]! — громко крикнул Микола-Николай, и вся группа, быстро загрузившись, выдвинулась за КПП батальона Вольфа. Андрей оглянулся на морпехов, стоящих на КПП, и в окно помахал им рукой. Все получилось. Боекомплект был заминирован. Радиомаяки расставлены. Все было готово для начала операции. Оставалось поскорее отъехать от лагеря и занять позиции. До наступления оставалось совсем немного.

Назар попросился на Украину сразу же после миротворческой миссии. Научный руководитель в адъюнктуре подписал рапорт этому, как он считал, «безнадежному ученому».

Через неделю Назар уже принимал дела командира батальона.

В тот исключительно редкий вечер, когда нет смены дислокации или обстрелов, они с отцами-командирами решили вкусно поужинать — благо сегодня закупились едой — и поговорить, подумать о ближайших планах. Все приготовили. Сегодня как раз привезли новые спальники. Решили организовать баню. О помывке нужно помнить всегда и каждый раз использовать любой подходящий для этого случай.

Назар осмотрел место ночлега — расположились в кирпичном двухэтажном здании, примыкающем к ангару, в котором была собрана серьезная техника для выдвижения на линию. Две С-300[32] стояли вплотную к стене казармы. Дальше шли «Панцири»[33], несколько «Градов» и много «брони».

Вечер был тихий, спокойный, фронт далеко, и почти ничего не нарушало пения сверчков. Звуки канонады не долетали до расположения, и о боях напоминали только вспышки на ночном горизонте.

Парни накрыли стол, кто-то проявил инициативу и сварил вкусный борщ с копченой грушей и фасолью. Где только достали?! Сходили в баню. В свежие спальники позволили себе улечься в одном исподнем — первый раз за несколько недель. Это был настоящий праздник.

Назар закрыл глаза и задумался. Вспоминал командировку в Карабах. Там не все прошло гладко — были разногласия с местными коллегами, и Назар был вынужден серьезно конфликтовать. Территория разграничения, которая находилась в зоне ответственности российских миротворцев, в любой момент могла запылать. Ситуация между двумя странами накалялась на глазах. И поэтому, когда пришло время уезжать, Назар покидал подчиненных с тяжелым сердцем, предчувствуя грядущую беду… Тот конфликт ему немало нервов пожег.

Но все познается в сравнении. Только теперь он осознавал, что там был настоящий мир, хоть и не без редкой стрельбы. А вот здесь даже в тишине звучал хриплый рык войны.

Возможно, после спокойной Москвы он разучился ценить мир. Забыл, каково это — ощущать войну рядом. Даже запахи у войны другие. Не здесь — вдалеке от линии боевого соприкосновения, — но там, на передовой, почти везде стоит смрад тел, оставленных на поле боя.

Вообще, наверное, это первая война, когда враг так равнодушно относился к своим солдатам. Убитых долго не забирали. Не проходило и двух дней, как оставленное тело приобретало очертания мертвеца из древнеегипетской Книги мертвых.

На этих страшных мыслях Назар уснул…

Пламя ворвалось в комнату вместе с гулом и треском разлетающихся обломков бетона и кирпичей. Недавно уютный спальник Назара приклеился к телу огненными пластиковыми кляксами, стекающими по черному телу, опаленному и уже ничего не чувствующему.

Назар попытался встать и увидел, что деревянный пол проломлен, а из горы обломков виднеется голова его сослуживца Сереги из Тамбова — окровавленного, но живого. Нужно было быстро понять, что произошло, ведь они так далеко от фронта. Рефлекторно Назар бросился разгребать кирпичи и доски, чтобы вытащить Серегу, потому что с каждым мгновеньем лоскуты пламени, влетающие в комнату из ангара, выжигали кислород, и угарный газ мог убить в любую минуту. Показалась рука… Вроде бы тело не было зажато тяжелыми камнями.

— Серега, очнись! Серега! — громко закричал Назар, пытаясь вытащить своего друга.

И тут вдруг он не услышал, но почувствовал: прямо на них что-то летит. Он не узнал звук, потому что ни ему, ни Сереге, которого Назар в эти секунды пытался вырвать из смертельной хватки камней и бетона, ничего не было слышно, кроме оглушительного гудения вокруг. Это ощущение хотя бы раз в жизни испытывал любой военный, но никто никогда не мог найти ему рационального объяснения…

Интуиция снова не подвела. Вертикальный удар второй ракеты пришелся на орущую и плюющуюся адской струей плазмы первую ракету С-300 — ее сопло в эти мгновения выжигало последние кирпичи, которые, будто пластилиновые, «стекали» со стены на глазах у Назара, отделяя его от мгновенной смерти.

Назар увидел вспышку и закрыл глаза, взрывная волна от следующей ракеты подняла и подбросила обоих, как две тряпичные куклы…

Серега из Тамбова и Назар лежали рядом — на улице, в десятке метров от места, где они со взводом устроили ночлег. Теперь Серега был в полном сознании, а вот Назар лежал лицом вниз и, казалось, не дышал. Впечатление безнадежности положения усиливали сине-красные пятна на грязно-черном обнаженном теле.

Серега быстрым движением развернул Назара и подтянул к себе. Начав осматривать товарища на предмет ран, он подумал, что надо срочно тащить Назара в укрытие. Впереди, метрах в ста, стоял грузовик с боеприпасами — он не годился, чтобы спрятаться. А вот за ним виднелась бревенчатая крыша блиндажа.

Вокруг все горело и гудело. «Все как в американских боевиках, — подумал Серега. — Даже то, что на мне нет одежды и приходится ползти по грязному снегу в одних трусах…»

Он попытался подняться, чтобы вытянуть за собой Назара, но тут же упал. Что-то, жаля и проламывая суставы, пронзило голую ступню. Из ноги торчало острие флешетты[34]. Этими дротиками было усеяно все вокруг. Только сейчас он увидел, сколько их! Они торчали в заборе, в деревьях, в земле. Доставать штырь из ноги сейчас — в такой грязи без аптечки — означало гарантированно заработать себе еще больше проблем.

Стиснув зубы и превозмогая боль, Серега приподнял друга и пополз в сторону блиндажа. Прошло примерно три минуты, превратившиеся в вечность. До укрытия — очень и очень далеко. Назар все еще без сознания. Поэтому нужно, просто не думая ни о чем, идти, вернее — ползти к намеченной цели. Оставалось совсем немного, и тут что-то упало в середину стоящей совсем рядом грузовой машины, доверху нагруженной боеприпасами. Упало без привычного хлопка и скрежета, как капля в пустое цинковое ведро. Все затихло, вокруг потемнело, пришла необычайная легкость. Серега почувствовал, как он летит. Возникло даже щекотание в груди, как в детстве, — когда взмывал вверх на качелях.

Сколько прошло времени, Серега не понимал. Он открыл глаза и увидел потолок санитарной машины. Грудь перевязана. Левая рука неестественно согнута и ничего не чувствует, видимо, сломана. «Остальное вроде бы целое», — подумал он и очень обрадовался, что все на месте — руки, ноги и, главное, глаза. Он даже несколько раз поморгал, поочередно закрыв и открыв каждый глаз. «Да! Отлично! Починят, и сразу в бой!» — обрадовался было Серега, но тут память начала возвращаться…

— А Назар где? Где командир? — прохрипел он рядом сидящему бойцу медслужбы.

Форма у парня была кроваво-черного цвета, словно он искупался в красной краске и потом сразу же плюхнулся в залитый грязью окоп.

— А кто это? Не знаю… Тот, что с тобой был рядом, жив… После того как «Хаймерс»[35] жахнул в грузовик, он улетел в сугроб. Повезло, без повреждений. Только сильная контузия и несколько небольших осколков попали в лицо и конечности. Его сразу в госпиталь отправили. А с тобой пришлось повозиться. Ты мне показался тяжелым. Но ничего, жить будешь! Ты давай глаза не пучь, спи. Крови много потерял, осколок еще в груди… Доедем — сразу на стол. Не боись!

Сереге от этих слов почему-то сразу поплохело. Начала подступать тошнота, а по груди растеклась сильная боль. Но это была важная информация.

— Больно! — прохрипел Серега и закрыл глаза, погрузившись в полную темноту.

«Аллигатор» КА-52 вместе с пятью другими бортами приземлился на размеченной по приказу генерала площадке в полукилометре от расположения наших. Группировка была полностью готова к штурму крупнейшего укрепления боевиков. Генерал настоял, чтобы Бача все же соизволил скоординировать с группой все действия.

В эти же минуты группа ССО Афганца закреплялась недалеко от позиции Вольфа, отогнав поглубже в лес пустую тыловую колонну. Она, по убеждению Николая-Карпаты, «очень пригодится на хозяйстве».

Бача на фоне вертолетов смотрелся весьма живописно. Его начищенная до блеска косуха, хороший летный костюм — все подчеркивало легендарную любовь Бачи к своей «работе».

Они с группой направились к двум уазикам, которые должны были доставить их в штаб.

— Разрешите войти? — негромко обратился к генералу Семён.

— Семён? — генерал стоял спиной к входящему. — «Я узна́ю тебя с трех нот!»[36] Заходи! — разворачиваясь и широко разводя руки в гостеприимном приветствии, он слегка повысил голос. — Увидел представление к награждению и сразу понял, что о тебе речь. Такой же отморозок, как и раньше! Годы идут, а ты только безбашенней становишься! Ну давай обнимемся хоть!

— Не верится, товарищ генерал! Не верится! — радостный Семён вглядывался в лицо бывшего однополчанина.

— Ну, давай к карте, сейчас все покажу! Знаешь, кто сейчас придет? Вот догадайся! Кого ты спаивал в Грозном? А? Признавайся?

— Да ладно?! Нет! Не может быть! Дед Бача? Да брось!

— А вот и не «брось»! — улыбался генерал. — Я его вытащил еще в феврале. Он, правда, слышит плохо после того, как его подбили в Чечне. Да спина болит. В общем, атлет — тот еще! Но лучше его не найти! Молодые за ним в любое пекло идут!

— Да-а-а, — явно вспоминая что-то, протяжно на выдохе произнес Семён. — А ведь не напейся парни тогда, все бы погибли!

— Так все и погибли, Семён! Все же полегли! Ты думаешь, он живой после всего? Мы с тобой живые? Вот ты почему здесь? А я отвечу! Да ты и сам все знаешь. Не можем мы жить без войны. Нет нам места в том мире. Потому что наш мир — он тут и на небе. Я каждую ночь вздрагиваю. Всех помню, каждого, кого потерял. И поэтому, Семён, я здесь! За них, за каждого надо стоять и побеждать! Понимаешь?

— Да, так и есть. Я, как остался один после того ранения, так и живу. А кому я нужен, командир? Мне самому с собой невыносимо! Война началась — я сразу же собрался и пошел. Благо парни помогли со снарягой. И знаешь, я ведь совсем не боюсь смерти. Тут пошел бабульку одну вытаскивать, подумал: «А если — всё?» И сам же себе ответил… Знаешь, легко так ответил: «Ну и что?!» Я давно должен был умереть — еще тогда, при штурме дворца[37]. Но не умер. А парни все там остались. Но я вместе с ними не живу с тех пор. Не имею права. Понимаешь, товарищ генерал? — Семён посмотрел на «товарища генерала» и вдруг увидел в нем своего старого друга, с которым прошел две войны, того Колю, которому не нужно было ничего объяснять, который понимал все с одного взгляда. Тот, махнув рукой, встал с ящика из-под снарядов, потянулся за горячим стаканом с чаем.

— Да, брат, хорош уже! «Генерал» да «генерал» — аж слух режет! А я, кстати, помню того дебила, который на вертолетах штурмовать дворец Дудаева приказал! Но ты, конечно, красавец! — наигранно восхитился генерал. Это ведь надо!.. Ты как догадался Бачу напоить спиртягой-то?

— Так я ему сказал тогда: «Утром летим тремя бортами штурмовать духов возле дворца», — Семён подхватил веселый тон. — Он послушал — внимательно так — и говорит: «Ты совсем рехнулся?! Нас же собьют с первой же высотки на пути! А кто приказал?» Я ему рассказал. Он подумал-подумал и говорит: «Ну хорошо, тащи спирт, пойдем к нашим. Все экипажи будут твой день рождения праздновать!» Пришли в подвал к ним. Пилоты получили приказ пить. Пили до утра, Бача был главным. К утру лететь было некому. Поэтому мы пошли на «броне». Это спасло их… хоть некоторых.

— О! — прервал Семёна генерал. — Пойдем встречать! Приехали, кажется.

И правда, уже были слышны хлопки закрывающихся дверей УАЗов.

Бачу друзья встретили уже на крыльце. Увидев Семёна, бородатый безумный пилот (в хорошем смысле, разумеется) от неожиданности оторопел. Но моментально собрался и просто, без лишних слов крепко обнял Семёна.

— Ну все, — строго начал он, — давайте без раскачек, у меня борты остывают. Уточняем задачи и пошли.

Семён поднес руки к носу, понюхал и рассмеялся:

— Ну ты и керогаз! По-прежнему душишься соляркой с какой-то бурдой? Рецепт этой гадости оставь нам наконец!

— А ты что, меня хоронишь уже? Не дождешься! После победы подарю тебе безлимитный сертификат на получение моего одеколона.

Друзья, а также командиры подразделений собрались вокруг карты. Генерал кратко изложил задачу. Ответил на вопросы. От парней последовали точные и дельные предложения. Генерал все их учел. Результатом обсуждения остался доволен даже любитель поворчать — Бача. Ему с группой поручили самую амбициозную задачу.

— С Богом! — генерал развернулся к иконке, примостившейся на трубе печки-буржуйки, обмотанной почерневшей от копоти стекловатой. Почти неразличимый образ Богородицы светился, окруженный дрожащими огоньками окопных свечей и керосиновых ламп. Все перекрестились и пошли на выход.

Бача ненавидел все эти технические новшества. Ему казалось, что они пытаются отобрать у него живое и самое настоящее общение с его «Анной». Приборы, компьютеры, прицелы нужны молодым и бодрым парням, приходящим в боевую авиацию. Но для Бачи это все было лишним. Его беспокоили совсем другие проблемы.

Сейчас ему предстояло пройти через мобильные группы ПВО, разбросанные и замаскированные на всем пути следования к укрепу морпехов Вольфа. При этом придется идти на предельно низких высотах. Разбирать позиции нацистов Бача решил по старой привычной схеме — зависнув над землей в нескольких метрах, разнося врага в упор, глядя буквально в глаза, используя сугубо «ручной инструмент», бьющий безотказно, если находится в умелых руках. Здесь он полагался прежде всего на неподвижную тридцатимиллиметровую пушку. Именно неподвижную, поэтому он ее любил. Вертолет Бачи начинал выводить фигуры своего смертельного танца под Volunteers, как сам Бача когда-то танцевал с настоящей Анной под мелодии американских хиппи — незабываемый саундтрек всей его жизни.

Группа Афганца, оставшаяся совсем рядом с укрепом Вольфа, ждала. Задача парней — по сигналу подорвать боеприпасы, которые привезли в ходе операции. Предусмотрели три дублировавших друг друга сигнала. Последний — на случай, если ничего не сработает, — зеленая или красная ракета. В целом цвет не был важен. Главное, что ракетница лишним грузом висела на поясе у генерала, прибавляя ему лишние граммы. Он часто повторял, что даже самые странные и старые средства в боевых условиях пригождаются, решая проблему в кажущихся безвыходными ситуациях.

Время начала операции вышло. Но условленных сигналов так и не поступило. Хотя все было готово. Андрей открыл рюкзак и достал планшет. Не теряя ни минуты, следовало все посмотреть и проверить еще раз. Прежде всего связь.

Бурый, командир самого дерзкого звена в бригаде, насупившись, смотрел в бинокль. Ему очень хотелось пойти на штурм внутрь укрепа. Продумал даже план для себя, но Афганец запретил. Хотя идея была отличная: в ходе штурма можно позволить части укров уйти, чтобы вслед за ними в тыл врага пустить группу Бурого. Это был шанс на вскрытие мест дислокации «Хаймерсов», которые терзали окружающие населенные пункты. Но Андрей понимал, что на эмоциональном и гормональном подъеме все перестают думать о своей безопасности. В такие моменты, наоборот, требовалось быть собранными и все творческие предложения «разбивать» о здравый смысл. Поэтому Бурому и было отказано.

Андрей понимал: похоже, разведка в этом бою станет тем, чем ей быть никак нельзя, — пехотой. Вольф после предстоящего удара попытается уйти вглубь тыла. Там ему отрежут дорогу Бача с другими «летающими танками». Поэтому для вражеских морпехов направление работы группы Афганца остается одним из основных для отступления. Это значит, придется принять бой, скорее всего, очень тяжелый, и многие парни останутся здесь навсегда. Снова Андрей ощутил тянущее и такое знакомое чувство предстоящего сражения, когда ситуацию контролировать будет очень сложно.

— Карпаты, Бурый, Даня, ко мне! — одновременно и крикнул, и прошептал Афганец командирам.

Андрей собрал бойцов, чтобы дать им команду распределиться для организации засады и ведения интенсивного оборонительного боя. Связистам нужно будет протянуть линию связи и гарантированно обеспечить обмен информацией со штабом. На все оставалось совсем немного времени. Все приступили к окапыванию, маскировке и подготовке к бою. Группа БПЛА[38] вытянула и отвела антенны, запустив «птичек». Воздух наполнился характерным звуком пропеллеров мавиков. Они взметнулись в небо и исчезли из вида.

Семён внезапно вздрогнул и пригнулся к земле — стартовала работа тосочек[39]. Выстрелившее в небо желто-черное месиво из клубов дыма, кусочков земли и глины напрочь «убило» солнце. На языке появился привкус гари и грязи. Залп термобарических снарядов[40] «иссяк», а гул в ушах остался. Над головами с узнаваемым свистом прошли несколько высокоточек[41]. Им предстояло обогнать тосочки, ударив по заранее отмеченным точкам депо огневых припасов. К грохочущему оркестру присоединились расчеты минометов и артиллерии, безостановочно начавших «перепаковывать» укрепрайон Вольфа.

Генерал здесь же всматривался сквозь оседающую пыль в монитор пульта управления квадрокоптера, зависшего над позицией боевиков. Вся площадь, занятая бригадой украинских морпехов, пылала огнем. Высокоточка попала точно в арсенал складирования, о чем свидетельствовал поднимающийся над полем и посадками черно-серый «гриб», переливающийся искрами от разрывов боеприпасов.

— Сделай ближе! Ближе! Все отсмотри! Это еще не конец, совсем не конец! — продолжая наблюдать за полетом «птички», тихо наставлял оператора «квадрика» генерал.

— Вольф опытный — наших штурмовиков сейчас встретят, поэтому ищи внимательно! Ищи точку входа! Нужно найти!

Квадрокоптер перемещался над позицией, оператор увеличивал зум и переключался между режимами просмотра. Тепловизор в этом пекле смысла не имел. Но кое-что заметить удалось.

— Нашел, смотрите! — оператор дрона ткнул пальцем в экран. — Это же живые? Я правильно понимаю?

— А ну сделай ближе! — генерал не успел отдать команду, как квадрокоптер вдруг наклонился и, вращаясь, стремительно полетел в сторону тыла украинцев; через мгновение на экране остался только последний кадр, сделанный мавиком перед падением.

— Что это? Утащили?! — генерал привстал и подозвал Семёна с комбатом. — Мужики, пока новую «птичку» запускаем, готовьте штурмовиков! Пусть заходят со стороны костровища — там, где был склад, — и двигаются к посадкам. Там остались живые. Но только осторожно! Арты больше не будет. Бача прикрывает отход — Вольф попытается сейчас уйти со своими охранниками и ближайшими помощниками, мародерствующими на занимаемых территориях. А заодно прихватит награбленное «бизнесменами». Мы успели рассмотреть только, что там семь бронированных машин, два танка и машина с грузом. Сколько осталось пехоты, не разобрать. Будьте осторожны! Семён, с комбатом поддержишь, если что!

Генерал махнул рукой в сторону пылающих позиций Вольфа, тем самым отдавая боевой приказ «Штурм».

Комбат тут же отдал приказ стоявшим «на старте» штурмовикам: «Начали движение!» — запрыгивая на броню одного из танков, стоявших ближе к нему.

— Семён, ты после госпиталя, остаешься на месте, помогаешь генералу, ему помощь нужнее! — скомандовал комбат, удаляясь от Семёна.

Семён действительно еще не был готов к штурмовым действиям, но и смотреть, как комбат уже стремительно въезжал в лесополосу, оставляя его, Семёна, в тылу, было сложно. Поэтому Семён решил пока не бежать обратно к генералу, чтобы понять, где раньше может понадобиться его помощь.

Штурмовики приближались к позициям Вольфа. Комбат сидел на «броне» и всматривался в первые бээмпэ и танки, на приличном расстоянии друг от друга приближающиеся к укрепу морпехов. До позиции оставалось совсем немного, а значит, могут сработать птуристы[42] врага, попасться мина, добить арта — у них как раз тылы подпирали «топоры»[43]. Российские танки, экономя снаряды, точечно били только по подозрительным позициям, заливая посадки и сооружения пулеметным огнем.

Первый танк остановился у окопа. Штурмовики высадились и без единого выстрела со стороны противника зашли в дымящийся «мангал» — окоп противника.

— Отлично! Заходим, заходим! — по рации громко командовал комбат, подъезжая к «своему входу» на позицию врага.

Спрыгнув с брони, он скрылся в окопе.

Леха-Тягач первым шагнул в окоп, хорошо просматриваемый на тридцать метров по прямой. Но дальше был поворот, и что за ним, можно было узнать, только дойдя до него. Леха был огромным настолько, что он закрывал собой всех бойцов, идущих следом. Настоящий живой щит. Привычный к работе в шахте, во время штурма он чувствовал себя нормально, в отличие от остальных. Теснота и такая же опасность. Только вместо обвала или детонации метана здесь может прилететь граната или случиться прямой огневой контакт с «немцами»[44].

— Тягач, а ну подвинься! — кто-то ткнул Леху в спину и протиснулся вперед.

От увиденного — а это был комбат собственной персоной — Леха аж заморгал.

— Батя, ты зачем в окоп-то лезешь?! А ну дай я сам пойду! Кто командовать-то будет?! Батя, пусти!..

Леха стремительно обошел комбата, который был ровно в два раза миниатюрнее громилы Тягача.

— Ну все, мне это надоело! За мной! — ловко пригнувшись, Тягач буквально покатился по окопу мимо убитых боевиков ВСУ.

Тридцать метров в обычной жизни — три десятка шагов, их можно пройти за несколько минут. Это чуть меньшее, чем между двумя столбами уличного освещения, по ним в детстве Леха определял, сколько осталось идти до того или иного пункта назначения. Но на войне каждый шаг, каждый метр может оказаться началом бесконечной дороги в вечность. Здесь все измеряется иначе. Время и расстояния тянутся мучительно долго.

Первый поворот — направо. Неудобно для правши. Перехватив автомат, Леха почти лег на землю и выглянул из-за угла. Впереди просматривались следующие пятьдесят метров укрепления, а дальше траншея уходила под темный бревенчатый навес. Бревна дымились. Внутри блиндажа медленно горело что-то, но что — непонятно. Если боеприпасы — могли сдетонировать.

Была еще одна опасность — ближе и ощутимее. Из темноты на тебя мог смотреть через прицел боевик, ждущий всего одного твоего шага. Тебя сначала откинет на спину, потом обожжет место попадания пули и погрузит во внезапную тьму. Если повезет, ты откроешь глаза в госпитале. Если повезет… А может наступить и конец. Конец твоей жизни, много раз отодвигавшийся.

Мысли летели с невероятной скоростью. Тягач приготовился к выходу на прямую. Он зарядил подствольник[45], чтобы быть готовым к выстрелу во тьму, в неизвестность. Пот заливал глаза. Он быстро нашел на рукаве более-менее чистое место и вытер лицо. Открыл глаза и увидел, как комбат, прицельно стреляя по блиндажу, шел почти в полный рост по самой середине окопа.

— Ну комбат!.. Ну как обычно!.. — пробубнил Тягач и рванул за командиром, затягивая в бой остальных штурмовиков, подоспевших с разных точек высадки.

Оставалось пройти примерно полкилометра, зачищая «мангал» — до контрольной точки, где навстречу уже шла вторая группа штурмовиков. Через пять минут второй участок обороны Вольфа был пройден.

А блиндаж оказался пустым. Хотя часовой украинцев там действительно был, но он застыл — в той позе и с теми эмоциями на лице, с которыми встретил огненную стену штурма. Тягач с трудом протиснулся сквозь задымленный блиндаж. Перед ним расходились траншеи в трех направлениях. Прямо, влево и вправо.

— Ну что, богатырь, — поинтересовался комбат, — куда пойдешь? Нужно разделиться.

— Я, как всегда, прямо! Все, пошел! — Леха-Тягач пригнулся и стал со своей группой быстро удаляться вглубь окопа противника.

Штурмовая тройка комбата прошла вперед два поворота и наткнулась на завал из тел вэсэушников. Один из бойцов попытался продвинуться вперед.

— Тихо! — комбат поднял указательный палец, останавливая штурмовика. — Это засада! Сдернем… Точно заминировали!

Зацепили карабин на погибшем боевике, начали тянуть. Раздался взрыв, да такой силы, что трос, обжигая руки под перчатками, просто исчез из рук. Дым быстро рассеивался, открывая страшную картину.

— Эх, молодежь! Лезете везде, как дети малые! — отчитал парней комбат и быстро скомандовал: — К бою! Сейчас попрут! Придут добивать… Думают, мы дураки совсем!

Тройка спряталась за изгибами окопа. Затаились. Комбат тихо снарядил подствольник осколочным ВОГ-25П.

Прошел час по военным меркам — в обычном времени это минуты две-три — и стало слышно, что противник движется по укрепу. Нацики и правда, восприняв взрыв как верный признак, что засада удалась, решили проверить раненых с стороны наших.

Комбат сидел в выемке слева по ходу движения, держать автомат ему было удобно. Но он почему-то решил стрелять из подствольника. Через секунду перед комбатом появился боец ВСУ, ничем не выдающийся, в грязной одежде и шлеме с желтой изолентой. Он оказался так близко, что тройка смогла рассмотреть цвет его глаз, бегающих из стороны в сторону и явно выражающих ужас и предчувствие скорой и бесславной смерти…

ВОГ комбата не сдетонировал — слишком близкое расстояние. Но нет, интуиция украинского бойца все-таки сказала правду. Он на несколько секунд застыл, облокотившись о стенку окопа, после чего рухнул. Густая кровь залила все вокруг.

Группа комбата динамично и уверенно продвигалась по укрепу Вольфа. Время равномерно отсчитывало минуту за минутой, а вместе с ними — метр за метром и изгиб за изгибом. Пот заливал глаза и стекла штурмовых очков. У комбата огнем горело все тело. Особенно ноги. В берцах стало привычно мокро и жарко. Бронежилет сдавливал дыхание, ледяным оставался только автомат, быстро остывая после одиночных выстрелов.

— Стоп! — комбат поднял руку и, всматриваясь в темноту очередного блиндажа, прижался к выступу окопа. — Там чего, кто видит? Белая тряпка? Сдаются? Видит кто?

— Кажись, да, машут! — ответил второй номер из тройки командира.

— Эй, слышно меня? — громко и четко выкрикнул комбат в сторону врагов.

— Да, слышно! Мы сдаемся! Не стреляйте! — без акцента на хорошем русском ответили из темноты.

— Хорошо, выходим по одному, без оружия! Не дурите — и все будете живы! Так, давайте на позиции! — без паузы продолжил комбат, развернувшись к своим. — Вот ведь геморрой! Куда их теперь?.. Зовите резерв! Пусть срочно идут сюда. Только пусть не забывают наверх посматривать. Земля наша, а вот небо…

Тягач отстал от группы. Катакомбы имели множество ответвлений, а прикрывать тыл было важно. Если обстановку впереди хоть как-то можно было контролировать, то в спину могли ударить в любую минуту. При этом Леха понимал, что своими габаритами он закроет почти всю штурмовую группу, а главное, сможет следить и за тем, что впереди, — он возвышался из-за спин прущих вперед парней и видел путь перед ними — а также за обстановкой позади парней.

Команда Тягача была менее опытной, нежели группа комбата, и более молодой. Поэтому они шли с совершенно другой скоростью и представляли собой настоящую грозовую тучу. От них потоком лился пулевой и огневой дождь, все летело и взрывалось, гремело и ревело. «Мало ли…» — думали бойцы и на автомате «реагировали» на любой образ вэсэушника: появился — получи. Тягач не мог сдержать эмоций и не скрывал улыбку восторга от работы молодняка — шторм, смерч! Тягач поднял голову над окопом и боковым зрением увидел вспышку. Непроизвольно пригнулся. Пули просвистели, поднимая землю и разрывая мешки с песком.

— Пулемет! Все ложись! — крикнул Леха и схватил застывшего на огневой позиции вэсэушника, вытолкнув его в сторону вражеского огня.

— Это отморозки Вольфа! Похоже, их зажали со всех сторон, будут огрызаться до конца, — предположил Тягач и открыл огонь по пулеметной точке, разместившейся в воронке, куда сполз разорванный БМП и обгоревший грузовик нацбата.

— Стойте, парни! — скомандовал Тягач. — Там разрыв, вижу открытый проход по окопу — он в зоне поражения! Пока не уберем нациков, дальше не пойдем. А где Зубной?

Штурмовики оглянулись, но Денис-Зубной — мобилизованный стоматолог, который решил выбивать зубы врагу в зоне СВО, штурмуя укрепы, — исчез с позиции. Тягач все понял. Не ясно было, откуда Денис станет пробиваться к пулемету, но зато ясно, что нужно оттянуть огонь на себя.

— Огонь, парни! Из всего! Возьмите в блиндаже эрпэгэхи, бейте всем, что есть!

Спустя минуту пулеметная точка пылала от разрывов гранат и автоматных очередей. Но враг хорошо защитился, успел подкопать позицию и не переставал держать всю группу Тягача на месте. А еще в любую минуту могло подойти подкрепление, и тогда для небольшой группы штурмовиков ситуация превратилась бы в смертельно опасную. Поэтому нужен был прорыв. На него и решился Зубной.

— Аккуратно, там Зубной показался! — выкрикнул кто-то из бойцов.

Прекращать огонь было нельзя — вэсэушники могли расшифровать «лазутчика». Но и бить так же интенсивно, как до появления Зубного, стало опасно. В это время Денис почти вплотную подобрался к врагу, но, что странно, не стрелял, хотя с позиции Тягача казалось, что тот зашел вплотную. Что происходило, никто не понимал, поэтому каждый старался стрелять максимально аккуратно.

В этот момент в том месте, где находился Зубной, произошел взрыв. Сброс вражеской мины — прямо на Дениса. Что случилось с ним, ранен он или погиб, было непонятно. Но он молчал. И не стрелял. Тягач вдруг опустил автомат и побелел. Что происходило в его голове, не знал никто, но стало ясно, что он принимает самое важное в своей жизни решение. Зубной был его другом, и все поняли — Леха Дена не бросит.

Огромный человек в бронике невероятных размеров — его собрали из нескольких, — в шлеме с белым трактором-тягачом на шевроне перелез через попавшийся труп и пополз в сторону пулеметной точки — отвлекать.

Почему-то орудие молчало, хотя Тягачу оставалось не больше сотни метров…

Все без команд поняли, что и кому нужно делать, — вот оно, боевое слаживание. Вся группа уже подходила к месту, где при сбросе случился взрыв.

Почему пулемет замолчал? Нельзя было терять ни одной секунды — вдруг там что-нибудь заклинило, или кончились патроны, или произошло еще что-то, тогда оставался хоть небольшой, но шанс.

Леха, словно гора, распрямился в полный рост и понесся прямо на позицию врага. Несколько секунд — и Тягач прыгнул на еле различимый в грязи среди мешков с песком и искореженных кусков металла силуэт украинского пулеметчика.

Стиснув зубы, Тягач держал его за шею, но вэсэушник не оказывал никакого сопротивления. В темноте и медленно рассеивающемся дыму Лехе наконец-то удалось рассмотреть всю картину.

Стало понятно, почему замолчал пулемет. В спине нацика ниже броника торчала рукоятка штык-ножа. У его ног лежал Зубной — окровавленный, с множеством ран. Он бросился на позицию врага, предварительно сняв с себя броню и шлем. Судя по тому, что тут лежали еще двое убитых вэсэушников, Денис, ворвавшись на точку, принял рукопашный бой.

Сколько человек будет против него, он, конечно, не знал. Но это его никогда не волновало. Он всегда говорил, что смерть наступает от одной пули, поэтому неважно, кто ее выпустит. Важно не то, сколько человек готовы уничтожить тебя, а то, скольких готов уничтожить ты! Поэтому Денис всегда тренировался, занимался рукопашным, любую свободную минуту стрелял, стрелял и стрелял. Как врач по профессии, всегда полагался на мышечную память, рассказывая всем о безграничных возможностях организма. «Главное, — повторял он, — не бояться смерти и уметь пользоваться аптечкой. Первое связано со вторым напрямую». И всегда твердил: «Основная причина смерти — трусость! Умрем мы все! Но только смерть героя дарит жизнь вечную!» Как атеист, он удивлялся рассказам о том, кто и что видел после ранения и клинической смерти, и был убежден, что это гипоксия мозга и другие сложные проявления поражения организма. Но все же соглашался с тем, что если уж и есть в бессмертии великий смысл, то он в сохранении для человечества энергии победы. Победители, мол, это лучшие люди, и без них смысла существования Земли попросту нет!

Тягач почему-то вспомнил все, что говорил Денис, и подумал, что вот и его время пришло, и что он обрел свое бессмертие, подарив людям еще один сияющий кристалл смысла.

В воронку спрыгнул штурмовик с навыками врача. Оценив ситуацию, он быстро перевернул Зубного и доведенными до автоматизма движениями начал тампонировать раны, бинтовать руки и ноги, втыкать в мышцы шприцы с препаратами и ставить в вену какой-то раствор.

— Тягач, быстро! Дена — на руки, в зубы — раствор, и тащи к эвакуации, а я осмотрю укров. Да жив он! Не грусти!

— Жив! Братка, ты жив, жив… — бормотал Тягач, то ли Дена успокаивая, то ли себя, и, как танк, пёр по окопам противника.

Он думал, что лучше бы никому из врагов сейчас не оказаться у него на пути. Было важно дотащить Зубного до «брони» и вывезти в больничку.

Кроме того, оказалось — и это было последнее, что увидел Тягач на позиции, — украинский пулеметчик тоже жив, и парни уложили его в волокуши для эвакуации. Конечно, сгоряча был порыв его дострелить, но так в их группе повелось — они всех спасали, веря в то, что Бог за это к ним будет благосклонен. Да и вообще, это по-человечески: превращаться в нацистов, истязающих пленных и глумящихся над трупами, никто не хотел. Здесь, где все вокруг было пропитано гарью, порохом и вонью гниения, парни понимали, что остается сгнить самому — и вот тогда наступит для тебя ад на земле. А значит, вся будущая жизнь потеряет смысл.

Оставалось совсем немного, но Лехе вдруг стало плохо. Не больно, нет. Его не обдавало жаром, как это бывает при ранении, ничего не болело, все было как всегда. Но как только показалась бээмпэха и медики увидели его, несущего Зубного, как что-то внутри отключилось. Вокруг все начало вращаться. Тягач опустился на колени, положил Дена на землю, лег рядом и закрыл глаза. Темнота стала тяжелой, как неподъемная плита, звуки сначала стали тоненькими, потом глухими.

И наступила полная тишина.

Генерал попросил связного узнать, что с вертолетчиками. Прошло уже много времени, а связи с Бачой так и не было. Наверняка врубил свою мелодию и, как обычно, лезет на рожон. Потому что он герой и не умеет иначе. Но генерал понимал, свои лимиты существуют на все. И на везение тоже.

— Ну что, пока тишина?

— Докладываю, товарищ генерал! Все целы, ведут бой! Подробностей нет!

— Ну и слава Богу! Остальное неважно!

Бача шел впереди других «птичек»[46], понимая, что остальные летчики еще не имели такого опыта, как у него. А ему хотелось позаботиться о товарищах, которые останутся после него, и даже — он на это надеялся — будут о нем вспоминать. На этом месте он всегда останавливал тщеславные мысли и начинал себя ругать. Но каждый бой снова возвращал его в одно и то же состояние: он, абсолютно одинокий человек, всю жизнь мечтавший о счастье, вдруг начинал искать, кому передать опыт, рассказать свои истории, научить, уберечь, помочь. Страстный вулкан заботы просыпался в старом пилоте, и он мыслями уходил к своей Анне, где переживания как-то утихали и забывались.

И была еще одна причина, почему он всегда шел впереди, — Бача не мог допустить, чтобы кто-то из парней погиб.

Сейчас ему уже без приборов было видно колонну техники Вольфа, мчащуюся по дороге прочь от своего укрепа. Командир нацбатовцев пытался скрыться сам и уводил с собой самых преданных нацистов. Это были кровавые садисты, убивавшие пленных да насиловавшие мирных украинок. Это и был основной актив батальона Вольфа, вокруг таких и строилась вся его структура. Бача уже предвкушал, как «Анна из грез» превратится в «Анну — смертельное оружие Бога», которое он обрушит на нечисть, порожденную уродливыми усилиями американских спецслужб.

Вдруг слева и гораздо ниже «Анны», с грохотом обрушив на удирающих морпехов все, чем был снаряжен бронированный «Аллигатор», прошел тот самый ветеран с обидным позывным Крот — «небесный дед», которого где-то отрыл генерал. Впрочем, никто не осмеливался назвать ветерана этим именем в глаза, можно было крепко получить, а давать сдачи ветхому и заслуженному патриарху просто никто не смел. Крот — человек потрясающий, опытный, доказавший, что для мужика не существует возраста и ничто ему не может помешать быть героем, реализовываться, любить и побеждать.

Сейчас он шел на предельно низкой высоте, чем восхищал молодых пилотов. Мало кто знал, но тот и правда плохо видел и слышал, поэтому надевал на вылеты толстенные очки и дорогущий слуховой аппарат, который берег и не использовал вне боев. Он первым заметил в колонне Вольфа мобильные группы ЗРК[47] и понял, что, скорее всего, сейчас их группа получит удар из нескольких орудий, что приведет к потерям. Поэтому, обойдя экипажи, он встал на пути между ЗРК и рвущими колонну на куски вертолетами во главе с Бачой.

Расчет Крота оказался верным. Нужно было выиграть всего несколько минут, и группа разобрала бы остатки убегающих нацистов. Нацисты пытались сбежать, надеясь зайти за посадки, где окопалась рота еще одного батальона нацистов.

Крот дал решающее время своим товарищам. Вертушки успели одна за другой развернуться и ушли обратно, оставив после себя огненные столбы, в которых горели попытавшиеся уйти вэсэушники. Колонна была уничтожена. Задание выполнено.

А Бача завершил свой танец с «Анной». Он был чрезвычайно доволен, поэтому улыбнулся и потянул штурвал в сторону на разворот. Вдруг раздался характерный и хорошо знакомый взрыв ракеты. Осколки задели бронированные части вертолета, но ничего не повредили, оставив лишь неприятное ощущение оглушающего стального дождя. Он посмотрел вниз и увидел, как борт Крота, раскручиваясь и дымясь, стремительно падает за посадки, где как раз и расположилась новая рота нацбата.

— Ну что, Анна, думала, все закончилось? Нет! Кажется, пришло наше время увидеться!

— Рома! — крикнул Бача молодому штурману-оператору. — Остаемся? Я тебя спрашиваю! Ты скажи, как есть! Если не готов, я тебя высажу и вернусь. Ты скажи!

— Командир, не обсуждается, поехали!

— Мы сейчас аккуратно разберем посадки и поможем выбраться Кроту, если он уцелел. Но в любом случае я его одного здесь не брошу! Если что, оставишь меня и пойдешь за помощью! Всем экипажам! Крот подбит! Я за ним! Возвращайтесь! Вы пустые, толку от вас все равно нет.

Бача тоже был пустым, однако это касалось ракет. Пушку же он пока почти не использовал. И еще оставались НАР-122[48].

— И это хорошо! — Бача вслух подвел итоги мысленной ревизии. — Поехали!

Сейчас он сожалел, что взял с собой молодого. Но ничего уже поделать было нельзя. Значит — вперед!

Бача воспользовался тем, что рота нациков, «прижатая» предыдущей атакой на колонну Вольфа, пыталась понять, что делать и будет ли еще налет. Их бойцы на всякий случай спрятались в норы, стараясь не высовываться, что летчики поняли по приборам — живой силы не было видно. Но это не значило, что ракета не может прилететь, поэтому дорога́ была каждая секунда. Бача пустил вертолет на бреющей высоте и начал свой танец, сжигая посадки.

— Командир! Командир, я вижу Крота! Они с напарником катапультировались. Вижу парашюты, значит, они там!

Бача не останавливался. Как всегда, чтобы вытащить старого вояку из «боевого режима», нужно было, что называется, «толкнуть его в ноги». Молодой так и сделал.

— Командир, садимся. Я пойду к парням, а вы прикроете нас!

Ситуация не нравилась Баче совсем. Мало того что он в «Анне» не один, так еще и молодым приходится рисковать! И тут он все придумал.

— Так, приготовь оружие быстро и принимай управление! Я остаюсь. Приказ не обсуждается! «Анну» сохранить и в целостности доставить до дома. Выполнять!

Бача не без труда спрыгнул на землю, молодой сбросил ему рюкзак, аптечку и оружие с БК. Вертолет тяжело приподнялся над землей, поднял вокруг клочья земли с желтой прошлогодней травой и, задевая кустарники, на сверхнизкой высоте скрылся за посадками.

— Ну и отлично! Хоть прогуляюсь, а то совсем засиделся, — приободрил себя Бача и ускоренным шагом, пригнувшись, пошел в сторону приземления Крота.

Вертолет уносился вдаль, превращаясь в едва различимую точку, вместе с ним удалялся шум винтов — оглушительный, но уже давно ставший естественным и привычным. Вдруг все затихло. Абсолютно ни одного звука. Тишина и дикая природа вокруг. Бача остановился и посмотрел на небо, залитое ослепительным солнечным светом. На минуту показалось, что он перенесся в совершенно иной мир, где нет смердящего запах смерти и постоянной угрозы быть убитым. Запаха и правда не было. Пахло лишь весной: слегка улавливался аромат набухших березовых почек и угадывалось предстоящее благоухание.

— Хорошо-то как! — воскликнул вслух Бача, поправил ремни автомата, включил коллиматор[49], пригнулся и начал движение, активно оглядываясь по сторонам. Двигался он бодро, словно и не было более чем полувека, прожитого этим красивым и мужественным человеком. Глядя на его фигуру и «энергичное» поведение, можно было уверенно сказать, что умирать он не собирался. Сказывалось два фактора: рядом не было «Анны» и нужно было спасти Крота.

— Сергей Сергеевич! — хрипло, громко и протяжно крикнул кто-то из-за поваленного дерева, заросшего мхом и обвешенного, словно маскировочной сетью, высохшими, будто ржавыми останками вьющихся растений.

Бача вздрогнул. Он еще помнил, что Сергей Сергеевич — это его имя, но так к нему не обращались уже очень давно, так что можно было пересчитать по пальцам тех, кто знал его имя и отчество и при этом был жив.

— Ну да, я! А кто ж еще-то… Давидыч, ты что ли? — Бача внимательно смотрел на укрытие из бревна и растений сквозь коллиматорный прицел. Могло быть все что угодно… Вдруг Крота зажали вэсэушники, подготовили засаду и заставили позвать Бачу. Хотя нет, Крот бы удавил их или подорвался, но так не поступил никогда! Бача подошел поближе к месту, откуда был слышен голос.

— Ты чего не показываешься, старина? Выходи! Живой ты там?

— Да живой! Малой вот только без сознания после укола. А я отлично! Давай скорее уже!

Бача обошел бревно. На траве лежал «второй» из экипажа Крота. Обе ноги перевязаны жгутом-турникетом, еще были ранения в живот и руки. ЗРК достал вертолет на сверхнизкой высоте, обдав «второго», как брызгами, осколками. Он дышал, но был без сознания. Крот сделал все возможное, чтобы сохранить жизнь Малому. Но надежда таяла вместе с инеем на траве, который исчезал под вытекающей кровью. Ранен был и Крот. Тяжело. Двигаться самостоятельно не могли оба. Уходить было некуда. Нужно было занимать оборону. «Нацики попрут совсем скоро», — подумал Бача и пошел минировать подходы.

— Ты держись, я сейчас, приготовлю «подарочки» ублюдкам.

Сколько времени прошло, понять было сложно. Казалось, не больше часа. Пришлось много готовится и окапываться. Встряска организма радовала Бачу. Он рыл укрытие для раненых, сбивая руки в кровь, и приговаривал:

— «Сергей Сергеевич», скажет же… Кто ж так обращается на войне?! Как в лазарете… Только там медсестры бегают и мельтешат с этим их «Сергей Сергеевичем».

Бача уложил на землю слой для тепла — траву, щепки и мох. Положил на подстилку Крота и Малого и подвалил вокруг землю, чтобы гарантированно защитить от пуль и осколков. Сверху накидал веток и закрыл сухими бревнами. Искать будут квадрокоптером, а так с дронов точно было невозможно рассмотреть это место, и появлялся шанс, что не найдут.

Днем вражеская «птичка» пролетала много раз, но всегда вокруг да около. Промахивалась. Повезло. Нацбатовцев больше интересовало не «где пилоты?», а «не идут ли русские зачищать их позиции?». Очевидно, что они ждали ночи и собирались искать с тепловизором. Поэтому нужно было «закопаться» как можно глубже, при этом сделать выходы для воздуха в стороны от самодельного «погреба» — во всяком случае то, что вырыл Бача, было похоже на погреб.

Темнело, нужно было выбираться. Шансов, что спасут Малого, оставалось немного. Хуже становилось и Кроту. Ранения хоть и не фатальные, но так много, что могло отказать что угодно. Кровь вытекала. Даже в темноте, лишь при свете фонарика, было видно, что цвет лица у Давидыча стал серым.

Бача открыл паек и предложил без суеты выпить кофе. Крот улыбнулся:

— Пить не буду, но понюхаю. Пока вроде, тихо, никто не летает.

Удалось управиться очень быстро, в руках Крота появился кофе. Хоть и растворимый, но кофе.

— Родной, понимаешь? Кофе! Это кофе! Сделай глоток, чтобы вкус был. Давай! — Бача помог Кроту сделать глоток, тот прямо-таки посветлел.

У Бачи комок встал в горле. При всей кажущейся безнадеге в этом глотке кофе ему виделась вся суть торжества жизни.

Вообще Бача был убежден, что в жизни всегда должно быть радостно и, по возможности, вкусно — вот как сейчас. Даже если жизни осталось на один вздох. Даже если вражий квадрик уже летит по твою душу, готовый сбросить «подарочек». Пусть так, но нужно остаться с боевым братом до конца, поставив на кон свою жизнь, подарив ему напоследок осколок мирного существования — хотя бы просто через аромат и глоток горячего кофе. Даже смерть нужно встретить достойно — как и жили.

Мысли неслись в голове. Бача одновременно и слушал хруст замерзающей травы и ветер, и ждал, что молодежь сообразит и вытащит их. То, что они до сих пор не летели, означало только одно — парни готовят прорыв в посадки, ждут темноты, а генерал наверняка прилетит за ними сам, ведь за Бачу он снесет любые преграды. А Бача… Он просто взял и нарушил все правила! Оставил «Анну». Ушел один спасать Крота и Малого…

Генерал точно ринется в атаку. А что днем не рискнули, оно и понятно — нацики распределили по всей территории мобильные группы с ЗРК, и попадание вертушек или самолетов в зону их видимости — это моментальное поражение.

Оставалось ждать. Бача прислонился к стене «погреба», закрыл глаза. Несмотря ни на что, он улыбался.

Телефон Афганца завибрировал. Пришла эсэмэска.

— Охренеть, тут ловит! Ого! Генерал… Так, координаты… Забрать Бачу… Понял, сейчас проверим. Карту мне и связиста сюда! Пусть подтвердит задачу. Парни, быстро проработайте план. Выходим! Там наших прижали! — раздача команд уже давно была доведена Андреем до автоматизма.

Параллельно он складывал в рюкзак все, что было разложено на позиции.

— Аюр, Бурый, твоя группа прикрывает отход! Аккуратно! Даня, с саперами и разведкой — вперед, и «птички»[50] поднимайте! Сколько нам до точки? Спешим, парни! Быстро, быстро! Просыпаемся! Грузимся в бронемашины. Все должны поместиться. Даня, бери «Хаммер»[51], меняем канал связи, проверяемся, пошли!

Обочины дороги, болото, кусты и поляна ожили. Очертания чего-то большого в темноте превращались в машины, все приходило в движение, начинало громыхать. Эсэсошники шли спасать Бачу, Крота и Малого.

По заброшенным дорогам и тропам до «погреба» Бачи нужно было пройти четыре километра. По пути им предстояло преодолеть посадки, где, по разведданным, засела целая рота нацистов. А это серьезный укреп, и можно застрять на сутки тяжелого боя с большими потерями. Генерал мог и должен был что-нибудь придумать. Но Афганцу никто об этом не сообщил. Поэтому, как и положено бойцам Сил специальных операций, полагаемся на интуицию и разведданные. Идем вперед и ничего не боимся! Ночь — это время «летучих мышей»[52].

Колонна шла очень быстро. Даня на «Хаммере» с группой успевал сверять маршрут и прощупывать дорогу. Даже разминировал два поворота. Тут и захваченные ранее нацистские карты помогли, и собственный опыт.

— Где бы я мину положил? — постоянно задавал себе вопрос Даня. И в том месте, которое сам бы выбрал для минирования, останавливался. Пока получалось не ошибиться.

До посадок оставалось пятьсот метров. Идти напролом смысла не было — по опыту, начинался «минный ад». Надо найти обходную дорогу, оставить машины здесь и «идти ногами». Бойцы включили в «Хаммере» свет и начали колдовать над картой, одновременно отсматривая поле и посадки с квадрокоптера.

Похоже, ситуация не была безнадежной. Раздолбанная вертолетами рота нацистов вовсю занималась ранеными и пыталась согласовать свой отход. Плохо было лишь то, что за их спинами поставили наемников, чьи командиры — это было слышно из перехватов — на чистом русском материли и проклинали командование роты, угрожая расстрелами, если те оставят посадки.

По цифрам, у нацбатовцев из боеспособных оставалось меньше трети состава. И все они хотели домой. Они теряли раненых, а эвакуация и не предполагалась. Плюс уже было известно, что к ним идет российский батальон в максимальном снаряжении. И что ведет его генерал, обещавший лично уничтожить Вольфа. Вольф же — было непонятно — то ли жив, то ли мертв. В посадках виднелась только сгоревшая колонна отступавшего командира нацбата. Различить лица, как ни пытались операторы БПЛА, не удалось. Чувство безысходности охватило украинских бойцов, это явно слышалось из радиопереговоров, безостановочно звучавших из сканера в «Хаммере» Дани.

— Ну что, все вроде бы понятно… Пробуем дойти. Оставляем метки по дороге. Пошли! — Даня махнул группе, оставив в «Хаммере» водителя — встречать остальных.

Водитель Коля, бывший сотрудник подразделения по борьбе с терроризмом, арабист, потомственный оперативник — его отец служил в «конторе» больше тридцати пяти лет. Николая вызвали в начале СВО и, помня, что он — чемпион России по биатлону, попросили поехать с группой снайперов.

Результаты работы парней под руководством Коли сразу убедили командование в том, что его нужно оставить на фронте. С вербовкой справятся и другие, а так аккуратно и умно проводить операции, как Николай, в подразделении никто не умел.

Спустя три месяца Николая ранили, и уже в больнице он познакомился с одним из руководителей ССО, который, узнав его историю, сам «порешал» вопросы на Лубянке и забрал его во вторую бригаду.

Николай сразу прижился. Уравновешенный, умный, дальновидный, корректный — все что нужно. Хорошо стрелял и идеально работал в тылу врага. «Человек-оркестр» — так часто называл его Даня. Николая берегли. При всех талантах он все же оставался «белой костью» спецслужб, и его следовало использовать прежде всего на наиболее важных направлениях, требовавших серьезной квалификации. Поэтому сейчас его оставили встречать группу.

Дальнейшее обеспечение операции было за разведчиками Дани. Группа отошла на двести-триста метров. Николай вышел из «Хаммера», взял тепловизор и стал наблюдать за движением парней. Проверил связь, увеличил радиус действия рации. Слышно было хорошо.

Вдруг его что-то ударило в грудь, словно многотонным молотом, осколки бронежилета и содержимого разгрузки бросило прямо на лицо и руки. Николая приподняло и откинуло на несколько метров от «Хаммера». Дышать стало невозможно. Он открыл глаза. Понял, что несколько секунд лежал без сознания. Черное небо затянуло облаками, они стремительно неслись над деревьями. Надо было преодолеть боль и вдохнуть. Получилось! Николай сдернул и раскрыл тактический турникет[53]. Отказала правая нога, сильное жжение чувствовалось немного выше колена. Значит, сначала снайпер попал туда, потом уже в грудь. «Все может быть серьезно», — Николай попытался поднять ногу. Не смог. Развернулся. Достал фонарик. Посветил. Часть мышц вырвана. Кость оголилась. Грязь в ране. И кровь. Много.

— Жуть! — процедил Николай, но все равно стал хладнокровно пережимать артерию турникетом. Справился быстро. Сознание не потерял, хотя во рту пересохло, подступила страшная тошнота, все закрутилось.

— Коля, ты живой?! — Даня и парни вернулись, услышав выстрелы; поняли, что стреляли по Николаю.

— Да, нормально… Живой!

— Ах ты ж, как зацепили, уроды! Быстро его в одеяло, укол и под «броню»! Ты лежи, жди, наши на подходе, сейчас придут, вытащат. Поднимаем!

В этот момент обнаружилось еще одно ранение — сквозное руки. Кость не задело, артерии тоже. Только мышцы. Коля сразу не понял, что и рука ранена. А теперь боль просигнализировала. Видимо, стреляли из двух винтовок, поэтому его и сбило с ног. Руку осмотрели и, обработав рану, наложили повязку.

Николая спрятали под «Хаммер», достали АГС[54] и кучно отработали место предполагаемой лежки снайпера. Подняли квадрик. Осмотрелись. На месте прилетов мин тепловизор показал, что с высокой вероятностью — попали. Значит, есть шанс больше не попасть под снайперов. Повезло, что до этого они шли через посадки, а то так бы и легли под огнем.

Прошло около пятнадцати минут. Донесся звук движущейся техники. Потом все затихло — остановились. Даня и его группа оставили «броню» и пешим маршем быстро вернулись к точке, где они оставили «Хаммер».

Приблизились к машине. Даня дал сигнал всем присесть и не двигаться. Нужна была тишина, чтобы сориентироваться на местности. Уже совсем стемнело. Все замолчали. Из-под «Хаммера» отчетливо слышались хрипение и бульканье — безошибочно узнаваемые любым бойцом звуки борьбы организма за жизнь — дыхание истекающего кровью человека.

— Так, быстро под машину! Кто там?!

Увидев, что происходило в эти минуты под днищем бронированной машины, бойцы один за другим замирали в ожидании приказа Дани — боялись навредить опрометчивыми действиями.

Стало ясно, каким образом снайпер достал Колю. Эта точка была размечена, пристреляна и нанесена на карты вэсэушников. Когда снайпер не услышал взрыва фугаса, заброшенного к «Хаммеру» русских, он решил рассмотреть, что произошло. Увидел Николая и сделал несколько выстрелов.

Когда парни положили Колю под машину, он лег на спину, развернув ладони к земле. Лекарство действовало, но все же боль накатывала пульсирующими волнами, и мозг реагировал — кулаки сжимались, загребая землю. И тут ладонь наткнулась на что-то, похожее на провод.

Николай повернулся на живот и медленно сполз до уровня обнаруженной находки. Ощупав провода, Коля понял, что они от фугаса. Значит, подходившую группу эвакуации мог ждать «подарок», который убьет и ранит минимум половину парней.

Нужно было немедленно отключить фугас от элемента питания. Но чем «перекусить» провода? Опустив руку к поясу, понял, что ничего нет — нож остался в разгрузке, которую вместе с бронежилетом парни сняли с него. При нем только пистолет, но его невозможно поднять — повреждена рука и силы совсем иссякли. Тяжело было даже дышать.

Николай взял провода в зубы и начал их перегрызать. Передние зубы крошились. Но времени жалеть себя не было. И он продолжал грызть, дойдя до стальной сердцевины. Жесткие и крепкие провода против уже сильно поврежденных зубов. Боль пронизывала мозг Николая, с каждым укусом десны словно растекались, зубов становилось все меньше. Но он обязан был спасти парней!

К последнему рывку целыми остались только задние зубы. При этом сделать откус мешала щека. Поэтому он рванул головой, надорвав щеку от краешка рта до задних зубов. Вцепился, дернул, наконец разорвав цепь, соединяющую смерть с Даней и его группой.

Николай приподнял голову и посмотрел на обрывок провода и осколки зубов, лежащие в луже крови. Подтянул руку, откинул элемент питания в сторону. Еще раз глянул на лужу собственной крови и потерял сознание.

Даня подполз к Николаю и выругался. Это невозможно объяснить! Нельзя понять! Как он перегрыз этот провод?! Какую боль он испытывал и как боялся не успеть до их прихода! Увиденное разом восстановило картину подвига этого простого парня, сделавшего невозможное для каждого из парней, достававших сейчас Николая из-под «Хаммера».

Уже через несколько минут его везли в госпиталь. Нужно было во что бы то ни стало успеть!

— Николай должен остаться живым! — приказал Даня. Один из двух бойцов, сопровождавших Колю в госпиталь, был очень хорошим и опытным военным хирургом, ходил во все рейды с Афганцем, осознавая, что от него зависит жизнь парней.

— Так, переключись на волну пилотов, проверь сигнал, вдруг рация работает? Уже можно, мы ж где-то рядом с ними. Пусть покажутся! — скомандовал Даня и лег в противопожарную траншею с замерзшей водой. Находились они явно на пахотных землях, а значит, пилоты были где-то совсем недалеко. Несколько попыток наладить связь с вертолетчиками ни к чему не привели.

— Ну и что делать? Как их искать в такой темноте? У кого какие идеи?

Бойцы начали было перебирать варианты. Тут Даня услышал голос Афганца. Он по рации сказал, что все на месте, ждут сигнала. Даня взял рацию и доложил, что не понимает, как искать пилотов. Нужны идеи.

— Ждите! Сейчас дойдем и решим! — ответил Афганец и выдвинулся к Дане.

Группа Афганца зашла по меткам в посадку и достаточно быстро добралась до разведчиков Дани. Они заняли полуразрушенный блиндаж, который, судя по всему, сначала был позицией нацбатовцев, после чего их накрыли наши вертушки — какое-то количество убитых осталось под завалом. Но тут уж не до выбора места. Нужно было понять, как искать Бачу.

Попробовали выйти на связь с генералом, хорошо знавшим своего друга-пилота. Может, у него появятся какие-то идеи? Тот взял паузу. На несколько минут. Пока разведчики думали, куда зайти и какие подать заметные сигналы, при этом не раскрыв свои координаты перед артой противника, на связь вернулся генерал.

— Так, есть у кого-нибудь старый надежный сигнальный пистолет?

Вопрос показался странным для большинства бойцов, видевших такие пистолеты только в фильмах про войну. Зато Афганец ответил, что вроде бы была ракетница на «броне», и дал понять, что ему план ясен без подробностей.

Ракетница ве́сит приличные шестьсот двадцать граммов, поэтому ее давно не используют в операциях. «Зачем она нужна?» — думают многие. Многие, но только не Афганец. ССО — особая служба, там случается разное и постоянно. По этой причине там считают, что для связи и стрельбы ничего лишнего быть не может. Ракетница давно лежала у Афганца в укладке, и до сих пор ни разу ему не пригождалась. Но почему-то он точно знал, что в определенных ситуациях ей нет альтернативы. И такой момент наступил — в условиях окружения Бача обнаружит позицию вертолетчиков только после «железных» условных сигналов своих. Какими могут быть сигналы? Да любыми! Раз заранее не договаривались — какими получится. Главное — не допустить ошибки. Задача была понятной и выполнимой.

Даня достал сигнальный пистолет и приказал прикрывать. Отошел подальше от позиции, чтобы прилеты нацистов не задели парней. Прилет придется встретить — а полетит сразу и точно в цель, никто не сомневался — и бегом отойти от точки, скрывшись от осколков. Выстрел из ракетницы был важен еще и для встречи генерала — в эти минуты он подходил к остаткам укрепа нацбата, сигнал поможет ему сориентироваться. Нужно лишь, чтобы Бача не прозевал сигнал.

Даня поднял руку с ракетницей вверх, сосредоточился.

— Ну, с Богом! — то ли скомандовал, то ли высказал пожелание он и нажал на спусковой крючок.

Ракета взмыла вверх, осветив зеленым светом быстро плывущие по небу облака. Оставалось добежать до своих. Не успел Даня спрыгнуть в окоп, как тишину разорвал свист мин, вылетевших из «Града» и хаотично падающих вокруг места, откуда миг назад запустили сигнальную ракету.

— Да, хреновая идея. Если сейчас Бача выстрелит в ответ, то эти козлы и его забросают минами. Но вряд ли у него есть такое же укрытие, как у нас. И тогда все будет зря, — Даня размышлял вслух, укрывшись за остатками крыши старого украинского блиндажа и внимательно всматриваясь в черное небо, озаряемое разрывами мин.

Обстрел продолжался около десяти минут. Озверевшие нацбатовцы, казалось, выпускали в темноту все, что у них было. Стреляли из автоматов, минометов, били снайперы. Но бессмысленная стрельба закончилась так же внезапно, как и началась. Видимо, боясь контрбатарейной ответки, нацики залезли обратно в свои норы.

А генерал остановил продвижение своей группы в момент запуска ракеты. Теперь он отсматривал места расположения минометов. Для этого у него было все необходимое.

— Так, парни, не дергаемся! Ждем Бачу. Он подаст сигнал, если жив. Сразу тогда отправим туда «птичку», а укров гасим по полной. Ждем!

Все затихли. Колонна генерала замерла в ожидании ответа Бачи. Ждала и группа ССО. Все смотрели на небо, откуда должно было прийти известие, что он жив. Все верили — когда ты стоишь на грани жизни и смерти, небо, даже ночное, дарит тебе удивительное чувство надежды. Что бы с тобой ни происходило в этот момент, человеческий ум не верит, что это конец! Ты видишь звезды и несущиеся в их свете облака и понимаешь, что смерть — это невозможно! Невозможно — и все! И тут не нужны никакие аргументы и философские тезисы. Так устроен мозг человека.

На то же самое небо, что и бойцы из группы генерала и парни из группы Афганца, смотрел и Бача. Он видел то же, что и все они — надежду. Он улыбался. Зеленая ракета! Кто-то же догадался взять с собой ее, чтобы только один-единственный человек на этом крохотном, залитом кровью участке местности понял значение этой ракеты правильно — как призыв выжить и жить еще и еще! Потому что нет ничего прекраснее жизни!

Бача улыбался и понимал, что все стадии, им спрогнозированные, закончились. Нацбат отстрелялся. А те, кто пришел спасти его, Крота и Малого, находятся где-то совсем рядом.

Бача выскочил из окопа и побежал. В далеком детстве он разбегался так перед прыжком в реку, когда нужно было показать пацанам из деревни, что он сильнее, быстрее и прыгнет дальше всех. Он бежал, потому что думал о Кроте и Малом. О том, что от него зависят жизни двух этих сейчас самых главных для него людей на свете, потому что все, что происходило последние девять часов, происходило ради них!

Бача споткнулся о пенек и остановился. Поднял ракетницу вверх. И выстрелил. Зеленая ракета взлетела в облака, став еще одной — самой яркой — звездой. Она светила всем. Но только одним из них — как сигнал для жизни. А другим — как предупреждение о смерти.

Бача понимал, что нужно бежать обратно. Но что-то воспротивилось внутри него.

— Я тебя не боюсь, смерть! Не боюсь! — процедил он упрямо и, распрямив плечи, не спеша пошел к блиндажу, заметив, что глаза уже хорошо адаптировались к темноте. И в этот момент он ощутил мощную взрывную волну. Она буквально подняла волосы на его голове. Небо озарила вспышка. Стало светло, как днем. А за этой волной еще один взрыв… другой… третий… Посадки, где оставались остатки нацистов, запылали. Это был ТОС-1А. Тот самый «Солнцепек».

— И тебе привет, генерал! — Бача замедлил шаг, закрыв рукой глаза от ярких вспышек, превращающих горизонт в апокалиптическое зрелище. Глаза сами рисовали образы демонов, вырастающих из теней деревьев и вместе со вспышками термобарических снарядов уносивших в ад души нацистов.

Оставалось только дождаться эвакуации.

— А это не больше чем полчаса. А значит, дождемся! — сказал себе Сергей Сергеевич и с широкой улыбкой спустился в «погреб». Малой очнулся и, ничего не понимая, смотрел то на Бачу, то на Крота. Крот дал ему попить и вколол очередную дозу обезбола, после чего Малой тоже улыбнулся и закрыл глаза.

Рассвет едва цеплялся за небо — пасмурное, со скученными облаками, пропитанное дымом горящей техники. Только что появившиеся первые лучи солнца добавили красок окружающим пейзажам, но оставили землю чернеть темным непроглядным пятном. Воздух ощущался каждым вдохом, так как был очень холодным, влажным и обжигал гарью от дыма и пороха. Запах войны…

Очевидно, что смерть побывала на этих полях только что. Смрад придет лишь через несколько дней. Но крики воронья уже слышались в тишине, указывая, где лежат тела убитых. Бои здесь прошли масштабные, поэтому убитых было много. Не все они являлись вэсэушникам Вольфа — среди них могли быть и наши воины.

Группа штурмовиков пробиралась по минному полю. Задача — сопровождать медиков, которым предстояло осмотреть всех, кого не успели вытащить во время боя. Если будут выявлены трехсотые — оказать помощь и вывезти в мобильный госпиталь. Казалось бы, все просто. Но на пути их ждали минные полосы, хаотично расставленные минные банки[55] и ловушки, почти незаметные «лепестки»[56]. В любую минуту может прозвучать взрыв. Без зачистки местности нельзя было также гарантировать, что ниоткуда не прилетит снайперская пуля.

Шли на «Бог даст!», хотя и саперы не плошали — ответственно отрабатывали каждый шаг. Внимательно смотрели через «тепляки», операторы БПЛА помогали доразведкой с воздуха. Пока все шло штатно. До основных позиций Вольфа и полян с посадками, где шли ожесточенные перестрелки, оставалось совсем немного. Продвигались аккуратно, след в след, так тихо, что слышны были только выдохи и щелчки от попадавшихся иногда под ногами сухих веток. Этих шумов избежать было нельзя.

— Стоп! — головной штурмовик поднял руки вверх, все присели и замерли.

— Посмотри, кто там? Кто-то стоит, на коленях! Смотри! Попроси «птичку» подлететь, ориентир — возле нашей брони, слева. Тебе видно?

— Вижу-вижу, — связист разглядывал увиденное в переданный ему тепловизор.

Команду передали оператору. Стали ждать.

Квадрокоптер пролетел над замершей фигурой и завис.

Рация захрипела. Оператор беспилотника дважды сухо проговорил:

— Свои, свои! Ноль! Я дальше.

— «Свои, свои», и что «свои»? — заговорил головной. — Как он это увидел, почему он на коленях, чего он там стоит, что с ним? Он хоть живой?

— Шевелится, руками водит, не пойму только, что это значит. Но странный какой-то. Бородатый, кажись. Может, кто-то из кадыровцев? Они же помогали с разведкой? Высокий какой, смотри!

— Короче, хрен его поймет, бери его во внимание, движемся к нему. От него оттолкнемся и решим, куда идти. Раз он тут, то, наверное, ориентируется на местности. Вот ведь привидится такой в темноте — сразу задвухсотишься от неожиданности, — усмехнулся головной штурмовик и повел колонну в предрассветную мглу.

— А ну руки подними, ты кто? — полушепотом скомандовал головной штурмовик.

В ответ к нему повернулся пожилой человек с абсолютно черным от грязи лицом, в темноте блестели только глаза.

— Ну, ты глухой, что ли? Ты кто? — мужчина молчал и смотрел на них почти не моргая.

На правом рукаве у него был шеврон с образом Спаса Нерукотворного и Знаменем Победы под ним, хотя они и были почти неразличимы от грязи.

— Свой? Ты кто? Отзовись, отец! Контуженный? Глухой? Вставай! — штурмовик помахал перед глазами фонариком.

— Свой! — прохрипел человек.

— А ну давай, давай… Поможем тебе встать, поднимайся! — двое бойцов взяли мужичка под локти и завели за сгоревший танк, поставив сбоку от борта, со стороны посадок, чтобы максимально исключить демаскировку на открытой местности.

Поставили. Включили фонарик и замерли…

Перед ними стоял священник. Под утепленный комбинезон заправлена ряса, а больше — ничего. Ни фуфайки, ни бронежилета. Непокрытая голова, голая шея — такая же черная от грязи, как и лицо, и слипшаяся, свалявшаяся борода. Несколько прядей длинных волос развевались на ветру.

Креста на священнике не было.

На поясе висела разорванная пустая аптечка. Вместо карманов — дыры. В свете фонарика черный цвет грязи сменился на месиво из крови, земли, глины и кусков травы. Штаны на коленках были порваны, и сквозь глубокие ссадины сочилась кровь. Рукава облачения тоже отсутствовали. Руки были в крови — изрезанные пальцы и израненные локти, словно он полз по асфальту.

Лицо не казалось безумным, не было шока. Он смотрел куда-то вдаль, будто сквозь парней, пришедших ему на помощь. И сквозь темноту. Казалось, что там вдалеке было что-то, что видел только он. Настолько важное и значимое, что все происходящее здесь не имело для него никакого значения.

— Батя, ты в порядке? А раненые есть? Можешь показать? — обратился к нему полковой врач, подошедший к передовым штурмовикам.

Священник очнулся, словно вернулся оттуда, где был все эти мгновения, и сразу ожил, в нем как бы проснулись все мускулы, он будто «вспыхнул».

— А ну за мной, за мной, быстро! — схватив за рукав медика, батюшка забежал за танк и прошел вперед метров двадцать.

Перед ними открылся окоп, в который были спущены тяжелораненые и погибшие. Все, кто был в сознании, затаились. Никто не знал наверняка, что происходит, поэтому ждали.

— Доктор, за мной, помоги… прошу, бегом! — батюшка перебежал за окоп.

Один из грузных бойцов лежал на спине, тихо постанывая. У него на ноге блеснула желтым цепь с крестом. Его израненные руки были перемотаны рукавами, оторванными от одежды священника. Цепь с крестом послужила своего рода тросом, которым батюшка тянул трехсотого, наверное, бесконечно долгие метры, раздирая руки и ноги в кровь. Это был последний из тех, кого пожилой «батя» смог вытащить.

Бойцов начали осматривать медики. Оказалось, священник затампонировал раны разорванными карманами, кусками подрясника. Всех, на кого хватило сил, перевязал и перетащил в этот окоп.

Что же было в реальности и как пожилой священник попал на это поле, хотелось узнать каждому из свидетелей произошедшего. Но прежде предстояло помочь всем, кого спас батюшка, который и сам превратился в раненого бойца с передовой.

Отец Олег прибыл в подразделение генерала по собственному желанию и, что было хуже, не согласовав свою поездку с синодальным отделом[57]. Но благословение взял. Будто знал, что епархиальный духовник точно благословит. Архимандрит Дионисий, окормлявший благочиние[58], где служил батюшка, много рассказывал о своем давнем боевом опыте. Как только началась Специальная военная операция, он попросил на Епархиальном собрании слово и произнес простую и запавшую в душу всем священникам речь. Он рассказал о том, что в прошлом, до монашеского пострига, он воевал. И уничтожал врага. Убивал. Но понял главное — в чем может быть грех военнослужащего. И это не убийство, а то, что ему сопутствует. Один вдруг начинает испытывать азарт, другой мстит за боевого товарища, третий и вовсе начинает испытывать удовлетворение при виде убитого противника. Это и есть грех. Именно это мешает христианину выполнять священный долг.

— Поэтому, батюшки дорогие, нужно вам отправиться в окопы и помогать нашим воинам побеждать и, если Господь призовет, помогать уходить не в грехе! Передавать из рук в руки! И не бояться самим погибнуть! Умереть не страшно, если ты на службе. Солдатики наши — на службе Родине, вы же, родные мои, на самой главное службе — у Господа! — он улыбнулся и закрыл глаза руками, громко, тяжело выдохнул, убрал ладони.

И все увидели — он заплакал. Совсем не стесняясь.

— Я вот что хочу вам рассказать. Про войну. Про самое страшное, что я когда-либо видел и мог себе представить.

Он вышел из-за трибуны и подошел вплотную к первому ряду, попросив у диакона стул.

Сел. Посидел минуту. Снова поднялся.

— Нет, я не смогу сейчас сидеть… Не знаю, как это описать… Тогда я тоже присел. Я дал ему имя. Мальчику. Георгий. Победитель! Молюсь я за него всегда. За этого мальчика. Какой он был красивый и смелый, добрый и талантливый. Но, увы, таким я его никогда не увидел. Только верю, что он был именно таким! А каким он мог быть еще?

Было это в Чечне. Было раннее утро. Шел тяжелый и продолжительный бой. Все вокруг горело. Воздух был полон копоти, дыма, вокруг было черным-черно, летали какие-то лохмотья. Видимость практически нулевая. Снег пополам с грязью и человеческими останками. Много трупов.

Я устал и решил передохнуть.

Захотел присесть. Рядом лежало тело убитого. Понять, свой или чужой, было невозможно. Застегнул на груди погибшего бушлат и сел сверху. Тело промерзло и было как каменное. Темное, заледеневшее.

Я закурил и поймал себя на мысли, что остервенел настолько, что сейчас, сидя на трупе погибшего бойца, не испытываю никаких обычных человеческих чувств. Я не осознавал, что подо мной тело недавно жившего и любившего человека.

Прошла минута, может быть, две.

Архимандрит замолчал и снова закрыл глаза. Теперь он не рыдал и не дышал. Молчал. Прошла минута. За ней вторая. Пятая. Он открыл глаза, залитые слезами, и продолжил:

— В адской мгле показались два глаза, светящиеся от вспышек пламени. Это была большая собака. Она ощетинилась и шла мимо, спеша уйти подальше от неожиданной встречи с человеком. Я поднял голову и протянул к ней руку. Подумал, радость-то какая! Животинушка, не погибла, жалко ее стало.

Но тут я и оцепенел. Псина несла мертвого ребенка — мальчика. Открытые глаза малыша — хотя и застывшие, но ясные и светлые. И еще его улыбка… На лице не было страшной маски смерти. Он улыбался. Нет, нет, я не придумал улыбку. Просто я тогда решил, что не посмотрю в глаза ему, пусть все, что я заметил сразу, останется со мной навсегда. Мне было страшно увидеть в его глазах боль или страх. Но он улыбался. Потому что перед смертью он увидел Бога — Господь его встречал! Понимаете?! Я так тогда решил для себя. Я это видел сам, своими глазами.

Духовник наконец опустился на стул, диакон поддержал его. Видно было, как силы оставили его.

— Вот знаете, батюшки дорогие, этот ребеночек, Георгий, он, как огромная игла — куда-то там кольнуло, и полилось! Я вдруг понял и прочувствовал войну. Я тогда и зарыдал впервые. Не помню, как остановился. Вокруг только убитые, Георгий да псина эта страшная. Больше никого. Может, потому и дал слабину. После тех глаз я сразу и запахи ощутил — гарью пахло, соляркой, холодом. Звуки услышал — как из ада, хотя там, я уверен, тише и спокойнее, чем на войне! Но главное, я знаю, как на тебя смотрит любая война: глазами того ребеночка!

После этого он встал, развернулся к иконам, прочитал благодарственную молитву, и все участники собрания молча разошлись. В абсолютной тишине. Ад присутствовал в воздухе, в каждом звуке. Всем хотелось скорее выйти на улицу. Это было поистине страшно. Сложно передать ту атмосферу.

Отец Олег пришел к архимандриту на следующее утро. После литургии и причастия, уже все для себя решив. Нужно было получить лишь благословение.

Рассказав о помысле взять тайно отпуск и отправиться на передовую, отец Олег попросил архимандрита посоветовать, как ему подготовиться, что нужно взять с собой, как одеться?

— А ты особо не думай. Господь поможет. Только попроси, чтобы тебе дня за три показали, как первую помощь оказывать. Да аптечку собрали побольше. И еще одно — ты в цепь наперсного креста просунь крепкий стальной прут, неизвестно в каких условиях окажешься, а крест нельзя потерять. И поезжай. Дам тебе координаты. Сослуживец у меня один есть, генерал. Отправляйся к нему. От меня поклон и благословение передашь. Он тебя и пристроит там. А дальше ты сам разберешься. Главное — будь внимателен и осторожен, но при этом ничего не бойся! Бог боязливых не любит! Такие быстро погибают. Иди, я благословляю! С Богом, мой родной!

Архимандрит тепло и искренне улыбнулся, словно на его глазах родился ребенок, и вослед перекрестил батюшку.

Отец Олег — из поздних священников. Высокий и статный, всю свою жизнь отдал служению в краевом музее. Восстановил заповедник, воскресил деревушку, в которую быстро вернулись люди, построил школу и садик. Со временем начал восстанавливать старинные храмы. Однажды пришел он к архимандриту и попросил благословения передать храмы из ведения музея-заповедника в Церковь да священника подобрать. Тогда архимандрит Дионисий рассмеялся и сказал, чтобы будущий отец Олег, а тогда еще просто Олег Владимирович, ничего не придумывал — священник тут уже стоит. Еще сказал, что надо идти учиться, а пока есть время и силы, готовиться в диаконы.

Так и развернулась жизнь отца Олега.

Но того, что предстояло ему впереди, не знал никто!

Генерал не был рад визиту отца Олега. Потому что абсолютно не понимал, что тому делать в это время на линии, а главное — как обеспечить безопасность священника.

Да еще его высокий рост и сорок шестой размер обуви. Где достать форму, когда штаб далеко?! Все, что удалось найти: горка-комбинезон, в который заправили рясу; крест спрятали под флисовую кофту; поверх надели черный гражданский пуховик. С обувью ничего не вышло. Но генерал и не собирался его отправлять в зону ведения боевых действий. Строго наказал проводить беседы с бойцами в расположении, а как начнется движение — оставаться в командном пункте со штабом.

— Штабным как раз нужна молитва, чтобы лучше думали! — сказал генерал, не найдя в отце Олеге никаких угроз для предписанного тому порядка пребывания.

Чуть позже отец Олег незаметно пропал из вида, и с началом боев про него никто и не вспомнил.

Как только началась операция, он уверенно сел в одну из штурмовых машин, сказав, что сам он медик и ему велено ехать с бойцами. Колонна дошла до позиций Вольфа, разгрузилась, оставив бойцов перед укрепом нацистов вместе со священником.

Штурмовики сразу же ввязались в бой. Отца Олега оставили за спиной, в отбитом окопе, сказали ждать и действовать по обстановке. Бойцы понимали, что это пожилой человек, необстрелянный, хоть и держится спокойно.

Группы штурмовиков заходили на позиции ВСУ одна за одной. Шел тяжелейший бой. Вокруг все звенело и рвалось. Небо скрылось под черной пеленой. Отец Олег выжидал, потихоньку выглядывая из окопа и пытаясь понять, где наши бойцы, куда кто пошел, кто ранен, кого убили, кому нужна помощь. Несколько раз что-то просвистело рядом с его головой.

«Всё как в фильмах про войну», — подумал он и неуклюже последовал за штурмовиками, сетуя, что не позаботился о подходящей обуви.

Пройдя совсем немного, за первым же поворотом батюшка увидел, что дорогу ему преградили три убитых украинских солдата с большой кровопотерей. Отец Олег перекрестился, поймав себя на мысли, что не хочет молиться за них. Только прошептал: «Прости, Господи, грех, но я не могу!»

Перешагнув через трупы, он пробежал до конца окопа, до бревенчатого укрытия. Заглянул туда и увидел знакомого штурмовика. Накануне заметил его на обеде. Веселый, кучерявый и курносый, похожий на деревенского франта из советских фильмов. Не запомнить его было невозможно. И вот сейчас он лежал здесь, совсем рядом.

Священник подбежал к нему и принялся осматривать. Все, что за три дня он успел изучить и запомнить по тактической медицине, проносилось сейчас в его голове, но становилось понятно — он совершенно не знает, как парню помочь. Отец Олег открыл аптечку, попытался достать из нее бинт, как в этот момент кудрявый курносый штурмовик покачал головой.

— Нет… Не надо… Уже всё… — еле смог выговорить боец.

— Что всё?! — воскликнул батюшка.

И тут что-то произошло с ним самим. Священник моментально понял, для чего он здесь, что он должен делать, чего от него ждет Бог!

— Господи! Помоги! — он взял бойца за правовую руку и наконец-то разглядел — все, что можно было перевязать, у него уже перевязано, но ранение от взрыва — тяжелое. Боец уходил.

Оставались минуты. Совсем немного. Парень посмотрел на аптечку. Говорить уже не мог. Отца Олега осенило: «Как же ему должно быть больно! Укол, срочно!»

Мгновенно упаковка оказалась в руках священника. Теперь он уже действовал как машина. Руки перестали трястись. Пришла кристальная ясность сознания. Нужно было успеть! Успеть! Это главное!

Отец Олег облокотился на стену окопа и подтянул парня к себе — так, чтобы головой тот оказался на плече у батюшки. Обеими руками он накрыл рану на животе и прижал его к себе.

— Холодно! Батя, холодно и темно, — подействовали лекарства, и священник отчетливо ощутил присутствие смерти. Она была здесь — стояла напротив. И это она была сейчас холодом, одиночеством и недосказанностью.

— Сынок, ты держись, я с тобой, — отец Олег держал под своими огромными ладонями руки этого мальчика, понимая — все, что сейчас от священника нужно, это подождать и ни в коем случае не оставлять его. Чтобы не позволить смерти сжать свои объятия над абсолютно беззащитным, замерзающим и уходящим мальчиком. Ведь он совсем молодой. «Совсем молодой», — повторял про себя священник.

— Господи, приди! Прими! — батюшка, казалось, на весь мир кричал отходную молитву, понимая, что надо успеть передать его самому Господу, чтобы этот мальчик успел сделать самое главное! — Повторяй за мной. Одно только слово скажи, если слышишь, скажи: «Прости, Господи! Прими, Господи!»

Батюшка замолчал, вслушиваясь в дыхание парнишки.

— Люблю, мама, люблю, мамочка, люблю, Господи!

Веселый, кучерявый и курносый, похожий на деревенского франта из советских фильмов, мальчик выдохнул и застыл.

Отец Олег встал. Быстро достал блокнот и зафиксировал место, где он оставил своего первого боевого сына. Сейчас ему открылось, что он должен делать. В чем его основная задача.

Он искал раненых по разным укреплениям. Найдя безопасный окоп, перетаскивал парней туда. Потом всех перевязывал. Израсходовав аптечку, он отрывал куски своей одежды, перевязывая ими раны и затыкая пульсирующие кровью артерии в глубоких пулевых отверстиях. И снова взваливал на себя парней и тащил их в общее место. Там их накрывал от холода всем, что удавалось найти. Он уже лишился своей одежды, но бойцов носить все равно не перестал.

Не мог он оставить и убитых. Не должны они были лежать там так же, как брошенные и никому не нужные наемники. Вокруг окопа он сложил тела всех парней, которых смог притащить.

Отец Олег остановился, ощущая, что все тело горит. Его трясло от боли и ужаса происходящего. Все, что он мог сделать сейчас, это встать на колени и молиться о том, чтобы их нашли наши и не заметил враг.

Отца Олега давно мучил вопрос, почему в древние времена происходило столько чудес, а в наши дни они больше не случаются. Почему? И вот сейчас пришло понимание, что для этого надо дать Богу возможность действовать. Пригласить его в свою жизнь, попросить Господа совершить чудо, самому при этом сделав все, что от тебя зависит. Самому взойти на крест, отдать свою жизнь — как готов был отдать и отдавал каждый, кто находился сейчас в этом окопе, кто еще дышал, а значит, должен быть спасен.

Отец Олег молил, кричал, вознося руки к небу. Он умолял, просил, рыдал. От боли его скрутило в узел, при этом он не мог произнести ни звука. У него не осталось больше ни слов, ни сил, ни слуха, ни дыхания. Наступила абсолютная тишина. Он оглянулся на окоп, а там лежали они, его сыновья — парни, которые молча смотрели на него. Они чувствовали, что сейчас, кроме отца Олега, не было никого, кто мог их спасти.

Он склонил голову и замер, произнося только одно: «Господи!» Еще никогда он не ощущал, что в этом слове умещается всё. Любая мольба, все надежды и чаяния человека, абсолютное покаяние и полное смирение. Вся жизнь с ее непреодолимыми трудностями.

Стало легко и светло.

Свет замерцал…

— Свой? Ты кто? Отзовись, отец! Контуженный? Глухой? Вставай! — штурмовик помахал перед глазами фонариком.

— Свой! — отец Олег ощутил, что Бог здесь.

Он вот. На расстоянии вытянутой руки. Он не оставил. Пришел.

А значит, нужно действовать!

— Отец Олег, батюшка, вы спите? Отец Олег! — капитан военврач, пытался разбудить крепко спавшего после пережитого священника. — Батюшка, проснитесь!

Отец Олег открыл глаза и какое-то время смотрел на капитана, стараясь понять, где он и что происходит. Вместе с морозным воздухом и ароматами армейской кухни в землянку, где отсыпался священник, пришла реальность. Вкусно запахло обеденной кашей и дымком. Отец Олег попытался встать со срубленной из бревен кровати, но увидел, что ноги и руки его забинтованы, а колени и локти будто окаменели из-за того, что бурая кровь застыла в толстом слое бинта. Он посмотрел на тумбу: на ней — бумажная икона Богородицы. Перекрестился. Что-то проговорил шепотом. Улыбнулся.

— Что случилось? Я, наверное, все проспал, капитан? — спросил священник.

— Батюшка, мне приказали вам доложить про Володю, он ваш земляк, вы с ним здоровались, когда он прибыл. Говорят, вы его знаете?

— Володька? Бездомный? Как же, знаю. Очень хорошо его знаю, а что с ним, что-то случилось? Перед боем он был бодрый и очень веселый…

Утром в Спасо-Андрониковом монастыре Москвы красиво по-особенному. Древнейший храм столицы — Спаса Нерукотворного образа, словно на незримых нитях держит небо над старинными строениями обители. Здесь и древнейшие палаты самого начала XVI века, и семейная усыпальница Лопухиных — самая большая в Европе, — где в том числе покоится жена Петра I — Евдокия, и, конечно, древнейший и один из самых славных некрополей. У любого, кто впервые проходит мимо врат монастырской ограды, невольно рождаются слова искреннего удивления. Ты вдруг оказываешься в далекой и почти не знакомой современному человеку Древней Руси XIV века. Отец Вячеслав, иконописец, в бытность свою настоятелем храмов Андроникова монастыря сумел восстановить здесь не только приходскую жизнь, но и службы на древнем демественном и знаменном распевах, иконопись, исследования древней архитектуры и изучение некрополей. Благодаря архивным исследованиям обнаружилось невероятное и очень важное для современной России свидетельство. Впервые Володя услышал о нем у ворот монастыря. В тот день было тепло и очень солнечно, разнотравье в монастыре поднялось выше пояса.

Шел пятый год его бездомной жизни. Сначала он скитался вокруг Казанского вокзала. Там волонтеры обеспечивали всем необходимым. Еда пять раз в день. Приносили медикаменты и одежду, даже можно было заказать что-нибудь модное. Володе очень нравились кепки, как у хулиганов из шестидесятых, и классические кеды. Они просто отмывались, быстро высыхали и всегда выглядели опрятно. Белая футболка, которую он постоянно поддерживал в чистоте, джинсы и худи — все вместе смотрелось современно.

Назвать Володю потерянным бомжом было бы большой ошибкой. Он сам выбрал этот путь. Он искал смысл жизни. На самом деле ему очень хотелось существовать среди людей, которые не предадут, кто может стать настоящим другом, кто подставит плечо в случае опасности или болезни. Поэтому обитание среди «вокзальных» ему не нравилось. Приехав в Москву из Карелии, он не сразу во всем разобрался. Ему понадобилось около двух лет попыток понять столичный мир бездомных.

И вот однажды Сергей и Даша, очень странная пара бездомных, живущих на улице уже более десяти лет, пригласили Володю погостить у них в «заброшке» возле Андроникова монастыря. Он согласился. Рядом с обителью стоял шестиэтажный заброшенный дом, памятник — усадьба Хрящева — Шелапутиных. Окна в доме давно были выбиты, все входы заварены стальными решетками, а лифтовые шахты завалены мусором до второго этажа. Вот там и обустроили Сергей и Даша свое пристанище. Стены утеплили. Сделали двери. Закрыли окна несколькими слоями пленки. Поставили дизельные грелки. Принесли даже мебель и раздобыли карты Парижа. Сергей любил Францию, изучал ее и мог часами рассказывать об истории и современной жизни страны, в которой никогда не был.

Володе компания понравилась сразу. Надежная и добрая семья. Хотя были у них и странности. Даша оказалась человеком с задержкой развития. При этом Сергей ее оберегал от всего, потакал всем ее слабостям, стараясь поддерживать и помогать. Даша никогда не расставалась с пластмассовой куклой: переодевала ее перед сном, носила в платке на груди, когда выходила на улицу. Она была уверена, что это ее настоящий ребенок, и все поддерживали эту убежденность, понимая, какую непростую жизнь она прожила и что ей никогда не стать матерью.

Именно Сергей и Даша научили Володю выживанию в самых тяжелых условиях. Первое — это личная гигиена. Каждое утро они раздевались и обтирали друг друга влажными салфетками. А потом мазали кожу кремами. Это спасало от губительного воздействия холода, помноженного на грязь. Второе — чистота одежды. При первой возможности нужно сушить обувь, менять носки и надевать чистое белье. Третье правило, которое Сергей сообщил Володе сразу: носить с собой книгу. Есть минута — открывай и читай. Чтение обеспечит бодрость и ясность ума. Володя быстро приучил себя сначала к детективам, а потом и к историческим книгам, благо вокруг монастыря были места, где он находил старые, никому не нужные томики учебников и разных монографий.

Но главное, что нашел Володя здесь, в монастырском приходе, — это возможность слушать экскурсии. Они стали для него путешествием в неизведанный мир, каждый раз открывавшим ему новые и новые подробности. Так было и сегодня.

На Никольской улице есть кафе, которое ежедневно отдает остатки еды бездомным за помощь в уборке и сборе мусора. Сергей работал там, за что каждый вечер получал прекрасную выпечку и даже кофе в термос на утро. Володя проснулся от аромата кипящего на печке кофе. Сергей и Даша устроили настоящий пир. На столе — много сладкого, которое он так любил, и его любимое пирожное картошка. Они ели и смеялись. Тяжелая черная ткань, служившая портьерой, лишь наполовину прикрывала окно с видом на монастырь и набережную Яузы. Пряные летние ароматы примешивались к праздничной атмосфере, вырывавшей всех участников из реальности.

Закончив ранний утренний обед, как его назвали участники, Володя спустился по лестнице, вылез через тайный ход на улицу и прошел в монастырь. Здесь все было как обычно. Несколько экскурсионных групп разошлись по территории, чтобы не мешать друг другу. Гиды использовали громкоговорители и с узнаваемой интонацией погружали слушателей в атмосферу XIII века, потом переходили к XIV, затем к XVI и, наконец, доходили до периода, когда после революции в этих стенах был организован первый в Москве концлагерь.

При входе в монастырь начинался большой газон, засеянный травами, пахнущими медом, мятой и душицей. Володя, не глядя, рухнул прямо на него, раскинув руки и замерев оттого, что над его головой стремительно неслись облака, каждое из них напомнило ему фигуру или лицо какого-нибудь зверя, очертание леса или горы.

— Как же хорошо! — вырвалось вслух у Володи.

— А теперь посмотрите на место, где лежит молодой человек! — сказала экскурсовод, подведя к Володе свою группу. Среди экскурсантов были симпатичные девушки. Это смутило парня и заставило немедленно подняться с земли и извиниться. Володю никто не услышал и не заметил, поэтому он встал рядом с группой и стал слушать. Вместе со всеми. Гости монастыря продолжали следить за рассказом историка, местного диакона, который с удовольствием раскрывал тайны древнейшего монастыря, заодно немного зарабатывая для своей большой многодетной семьи.

— Вот здесь, где только что лежал тот парень, прямо под этим местом начинаются самые старые захоронения столичной городской знати и монашества, сохранившиеся нетронутыми до наших дней. Самые ранние захоронения, известные нам по синодикам[59], датированы 1356 годом. Но главное, что необходимо отметить, этот некрополь является еще и символом братской любви, впрочем, как и вся обитель. Если пройти вперед, к Спасскому собору, то между его алтарной частью и забором, вот здесь, — дьякон указал пальцем на восточную часть монастыря, — здесь в 1380 году были похоронены более 500 героев Куликовской битвы. Но есть и еще одно важное открытие. Для святого благоверного князя Димитрия Донского его семьей была его дружина, вместе с которой он спас Русь, нас с вами от нашествия Мамая. Есть уникальные документы, с которыми нам еще предстоит разобраться. Это Новгородские летописи. В третьем томе Полного собрания Русских летописей издания 1841 года написано, что предводитель русского войска в Куликовской битве Димитрий Донской был похоронен около Собора на территории монастыря. Вероятно, его святые мощи были перенесены в Кремль позже. Однако первыми здесь похоронили именно героев Куликовской битвы, что документально зафиксировано в Синопсисе[60], изданном в Санкт-Петербурге в 1810 году, на странице сто восемьдесят четыре.

Володя поднял руку, как в школе, и перебил экскурсовода.

— А почему «символ братской любви»? Это как?

— А вот это особый вопрос, молодой человек, — начал диакон. — Сегодня нам сложно понять, что это такое, братская любовь. И почему иконописец, принявший в этих стенах иноческий постриг, преподобный Андрей Рублев создал чудотворный образ Пресвятой Троицы как символ примирения и указал на границы русского мироздания — на то, что их нет ни географически, ни метафизически. Если где-то, например в Сирии, плачет ребенок, потому что боевики убили его родителей, это наш ребенок, мы должны идти его защищать. И русские воины во все времена подымались и шли на бой, погибали, но спасали мир, принося великую жертву на алтарь мирной жизни. Победить врага можно, только если дружина идет в боевом братстве плечом к плечу — все как один и один как все, при этом твердо зная, что сам Бог впереди! Монастырь наш называется Спасо-Андроников в честь иконы Спаса Нерукотворного образа; она сюда была принесена из Константинополя в августе 1356 года. На всех стягах русских воинских соединений испокон веку до наших времен этот образ является одним из главных. С ним ходили во все сражения. Поэтому братство монашеское, как и воинское, — это высшее проявление единства духа народа. Они объединялись для общего дела — для брани с тьмой, для победы света. Для того, чтобы вырвать человечество из лап диавола. На этом основании позволю себе вольную версию тех событий: князь Дмитрий Донской захотел быть похороненным со своей братской семьей, со «своею дружиною».

— Отец, спасибо тебе, — Володя неловко приложил руку к груди и поклонился.

Он даже не ожидал, что ему лично уделят столько времени и так подробно все объяснят.

Группа продолжила экскурсию, а Володя подошел к тому месту, где лежали герои Куликовского сражения. Перед ним как наяву предстала картина тех лет, ее он позже не раз будет перечитывать в монастырской летописи: «Впрочем Господь, посылавший продолжительные скорби нашим праотцам, по временам оживлял сердца их минутами великого утешения. Так и обитель Андроника, через 20 лет своего существования представила отрадное зрелище для сердца русского. Святой митрополит Киприан, преемник святого Алексия, со всем московским духовенством, ожидает у врат сей обители победителя Мамая, героя Донского. Русские полки из-за темных лесов все еще заливают поля монастырские. Священный трепет и неизъяснимая радость объемлют сердца зрителей. Наконец приближается великий князь, сопровождаемый братом своим Владимиром Андреевичем Храбрым, князьями и боярами сподвижниками. Осененный святым Крестом он входит в храм Всемилостливого Спаса. Здесь пред нерукотворенным образом Его от избытка сердца изливает благодарные молитвы за победу и одоление врага, по истине, славное; здесь воспоминает о великом основателе обители, недолго не дожившим до сей торжественной минуты. Отсюда при громких восклицаниях народа, при пении священного клира, торжественное шествие победителей направляется к священному Кремлю ликующей Москвы»[61].

Кстати, с того момента Володя почти каждый день приходил к могилам героев Куликовской битвы, находя разные возможности принять участие в уходе за лужайкой, под которой лежали убиенные.

Не все было безоблачно в жизни Владимира. Иногда их «заброшку» посещали друзья и приносили алкоголь. Володя, стараясь их поддержать, не отказывался. Выпивали крепко, уходили в запои на несколько дней. А случалось и на долгие недели. Прихожане монастыря, кто хорошо знал Володю, пытались его останавливать. Уговаривали не пить, тем более когда запой начинался в холодное время года.

Вот что случилось в 2021 году. Зимой в приход прибежал бездомный, названный брат Володи, Азамат.

— Володька все, разбился. Спасайте!

Вызвали спасателей, несколько неравнодушных полезли в здание. Пробираться пришлось через горы мусора и визжащих от неожиданности крыс. Володя лежал на дне лифтовой шахты «заброшки». Сломаны были ноги и руки, опухли ребра. От холода раненый стал цвета асфальта. Но он был жив.

Пьяные «гастролеры», с которыми он пил уже неделю, ничего внятного сказать не могли. Впрочем, выяснять причины произошедшего смысла не было никакого. Нужно было его срочно вытаскивать и везти в больницу. Подоспевшие спасатели с большим трудом выварили двери, достали разбившегося Володю и увезли в реанимацию. В больнице его подлатали и через две недели выписали. Оказалось, что у него есть родная тетя, хоть он и сирота, и она готова была за ним ухаживать, предложив приехать в квартиру его родителей, где он, кстати, был прописан, но в которой по никому не известным причинам жить отказывался.

Тишина, семейное счастье и отсутствие свойственного его образу жизни риска показались Володе чуждой стихией. Это все было против его привычек и понимания. Ему это не подходило совершенно. Улица давала все то, чего не хватает таким мятежным душам. Главное, что его влекло и заставляло терпеть бытовые неудобства, это присутствие в жизни опасности, а еще ответственность за близких ему друзей. И братство. Все это он смог сформулировать тогда в монастыре, после короткого разговора с диаконом-экскурсоводом на могиле героев Куликовской битвы.

За время, пока Володя лежал в больнице, тетушка уговорила помочь знакомого священника, которому она во время исповеди рассказала о судьбе Володи. Отец Иоасаф сразу же вызвался ехать с ней за ним. Быстро собрав бутерброды и личные вещи, они сели в старенькую Ниву и выехали в Москву. К обеду Володя стоял у больничной проходной. Несмотря на то, что его ноги и руки были загипсованы, он старался сам идти на костылях и от помощи отказывался. Встрече с тетей он совсем не обрадовался. Перспектива ехать домой пугала. Покидать привычный уличный мир он не хотел. Хотя предчувствие домашнего уюта и тетушкиной еды вызвало в нем искреннее желание попробовать.

Отец Иоасаф попросил оставить их с Владимиром один на один. Пока они говорили, парень не менял выражения лица. Видно было, что ему хочется остаться. Батюшка взял свой телефон, набрал номер, дал Володе поговорить с кем-то из уличных друзей.

Сели в машину, что было непросто. Долго двигали туда-сюда переднее сиденье — не помещались загипсованные ноги. Но все получилось. Машина неуклюже развернулась и покатила.

В январе 2022 года в монастырский приход позвонила тетя Володи. Сказала, что он рвется к друзьям, что дома живет тяжело, хотя на работу устроился. Много читает. Не пьет. Начал заниматься спортом. Это была последняя информация. Впрочем, он был всего лишь одним из многих бездомных и особого повода тосковать по нему ни у кого не было. Только отец Вячеслав — в то время настоятель прихода — поминал его на каждой литургии в Спасо-Андрониковом монастыре. Видимо, он рассмотрел в Володе что-то исключительное, что мог увидеть только опытный духовник.

А 25 февраля 2022 года Володя уже ехал на передовую. Теперь в его внешности все казалось выразительным, отражающим те качества, которые, получается, вызревали все эти годы. Негустые светлые волосы он сбрил, но отрастил бороду. Мелкие четкие черты лица, ясные синие глаза. Средний рост при хорошо развитой мускулатуре. И, что отмечали все, постоянно счастливое выражение лица! Казалось, произошло самое главное в его жизни — он теперь встретился с самим собой. С тем собой, кого и сам не мог представить. Но, вероятнее всего, подолгу стоя в раздумьях на месте захоронения героев Куликовской битвы, он представлял себя вместе с монашеским воинством, в тех невероятных по жестокости и таких важных для истории России сражениях.

— Я хочу быть штурмовиком, — это единственное, что он сказал в учебке. Так и решили. Блестяще показав себя во время подготовки, он быстро оказался на передовой.

Впервые о нем вспомнили в монастыре, когда одна из прихожанок узнала «того самого — нашего Володьку» в бравом бойце, чье награждение орденом Мужества показали по телевидению. А потом позвонила его тетя и попросила молиться за сына, так она его называла. Сказала, что ему вручили третий орден, но он ранен и сейчас в больнице.

Воевал Володя по-особенному. Лихой, очень ловкий, но осторожный. Все делал азартно, при этом боялся подставить или подвести своих боевых братьев — настоящих, точно таких же, какие были у благоверного великого князя Димитрия Донского. Два патча были прикреплены к его бронежилету на груди: образ Спаса Нерукотворного и лик Димитрия Донского. Перед заданием он всегда закрывал глаза, что-то тихо произносил, крестился, поворачивался к парням, улыбался и уходил в бой.

Главное, что сформировала в нем улица, это желание жить, подвижность и отсутствие лени. Любая свободная минута у него проходила с пользой: пока все отдыхали, отрабатывал местность. Он легко и естественно налаживал контакты с местными жителями, свободно находил с ними общий язык. Люди передавали Володе много разной информации. Он аккуратно фиксировал ее в блокноте. У него всегда был наготове остро заточенный красный карандаш — для выделения наиболее существенного, срочного и важного. Потом, по возвращении в расположение, Володя уединялся и анализировал все собранное — личные наблюдения, данные от контактов, собственные выводы. Затем составлял рапорт, все в нем было кратко и по делу.

За то, что он добывал важные сведения, его ценили и неоднократно награждали. Почти всегда такая работа была связана с риском для жизни, но он делал ее легко, без надрыва, с улыбкой. Было видно, что в военной профессии он нашел себя и был искренне счастлив. При этом местные на него никогда не жаловались — всегда учтив, искал, кому и чем помочь, сразу понимал, в чем нуждается тот или иной человек. Вот, например, Володя дважды отпрашивался в краткосрочный отпуск, и оказалось, что ездил-то он купить лекарства для старичков из соседних хуторов!

Особенно Володя сдружился с пожилым историком, который до пенсии преподавал в одном из киевских университетов. Многочисленные ученики не забывали старика — писали ему, советовались, делились мыслями и переживаниями. Среди них были и те, кого мобилизовали и отправили в ВСУ. А старый преподаватель, надо сказать, оказался человеком глубоким, хорошо понимающим, что происходит на Украине. Во многом он старался найти параллели из прошлого. О многом историк имел суждение, только поделиться было не с кем. Тут и появился Володя — хотя и знающий историю неважнецки, но крайне заинтересованный в теме и потому оказавшийся благодарным слушателем.

А еще университетский преподаватель, общаясь со своими украинскими учениками, узнавал много важных деталей о том, что происходит в тылу, как идет мобилизация, где расположены военные объекты, кто где служит, в каких подразделениях. Это была ценная информация. Пересказывая все Владимиру, старик чувствовал внутренний подъем — видимо, понимал, что это реальная помощь русским. Многое делал даже сверх того, что требовалось.

Вот что однажды произошло… Батальон одного из учеников держал укрепление напротив полка, в котором служил Володя, а посередине располагался ничейный хутор — настоящая серая зона, куда могли зайти и российские войска, и украинские. В воздухе висели коптеры укронацистов, и их количество росло с каждым днем — они будто размножались, как вирусы во время эпидемии. Но пока все обходилось.

Отто Галушка — так звали хлопца, ученика историка — пообещал зайти к нему в гости: навестить, принести поесть. «Зачем это он вдруг решил сам прийти? Может, приметил давно, что наши периодически заходят», — учитель сразу почувствовал неладное. Сообщить об этом Володе у старичка не было возможности, и он, нервничая, быстрым шагом ходил от стены к стене большой комнаты своего деревенского дома. Ждать пришлось недолго. Радостный Отто зашел в дом. С ним приехали несколько бойцов на бронированной машине, заходить не стали. Распределились по двору, каждый принялся делать что-то свое. Осматривали сараи, что-то копали вокруг забора, проверяли соседние, преимущественно пустующие дома. Отто как ни в чем не бывало раскладывал перед хозяином угощение: тушенку, шоколад, черный хлеб. Все было немецким. Историк улыбнулся и почему-то в голове зазвучала немецкая речь из знакомых с детства фильмов про фашистов. «Даже набор такой же принес. Улыбается, лис, — все же понятно! Вынюхивать пришел! Ну ладно, помирать так героем!» — принял решение и сам себя подбодрил пожилой мужчина.

— Да вы не беспокойтесь, я просто так заехал, — Отто заметил волнение своего преподавателя и стал оправдываться. — Не переживайте, мне же тоже тоскливо. Фронт тяжелый, холодный, но благо я привычный. Уж всего навидался. Особенно в Сирии. Ой, так вы же не знаете! Помните, я после учебы пропал? Так это меня позвали на интересную работу. Пришлось исчезнуть. Меня отобрали в военную разведку, направили на подготовку, потом практика, специализации, и понеслось. Сначала Африка, потом Ближний Восток, разные учебные центры натовские. Насмотрелся я там на проклятых москалей — везде лезут: то чевэкашники их, то регулярные войска, особенно эсэсо — они вездесущие, доставят тебе проблем, где бы ты ни находился. И вот теперь, видите, нашу с вами святую землю пришли топтать, фашисты! Согласны?! — неожиданно он повысил голос, вывернув разговор на неуместный и уж слишком примитивный вопрос.

— Нет. Не согласен. И могу объяснить почему, — негромко, но твердо проговорил историк.

— Ой надо же, и почему? — Отто отклонился на табуретке и рассмеялся.

— Ну слушай. Я учил вас на русском языке. Ты даже сейчас задаешь мне вопросы по-русски. Ты, Отто, талантливый парень, умный, ты не можешь не понимать, что у нас произошло в две тысячи четырнадцатом. И как издевались над нашей страной все годы до того. Ты же разведчик. Ты видишь, кто пришел к власти. И я даже спрашивать тебя не буду про то, как ты относишься к тому, как интерпретировали нашу историю. Знаю, ты прекрасно осознаёшь происходящее. Смотри, тут до Макеевки рукой подать, до Донецка рядом совсем. Сколько туда — а это значит, и по детям — наши хлопчики выпустили снарядов? Ты возразишь, что я тебе штампами отвечаю, но не всегда простота рассуждений подменяет реальность. Часто, напротив, в таких словах ты получишь отражение подлинной жизни. Сколько атошники — а среди них много моих учеников, и ты их знаешь — убили мирных! Зачем? За что?! «Сепары», говоришь? А ты хоть знаешь, — тут учитель поднялся, сжав кулаки, — знаешь, как моя Мария Васильевна погибла?

Отто оторвал взгляд от точки на полу, куда он отрешенно смотрел.

— А что с ней?

— А вот то! Она пошла за мамой своей в поле — та корову пасла недалеко от дома, принесла ей молока да хлеба. Сидели, болтали, на закат смотрели. А тут прилетел ваш квадрокоптер и сбросил им на голову гранату. Ладно бы погибли сразу. Мария Васильевна с развороченными внутренностями и перебитыми ногами лежала больше двух часов и смотрела, как ее мама погибает — той глаза осколками выбило и тоже сразу не убило. Бабушка войну пережила, голод пережила, всех братьев на фронте потеряла. За что, вот скажи, почему я теперь один должен тут куковать? Куда мне податься?!

— На фронт, на войну: за незалежну Україну, та великий український народ! — стальным голосом процедил Отто. — Ты зачем мне тут слюни развел? Тварь русская! Сейчас во двор выведу — и по законам военного времени! Одним выстрелом в лоб, чтобы видеть, как твои глаза поганые разлетятся! А ну давай сюда телефон свой. — Отто достал пистолет и направил его в голову историку. — Быстро. Ищи.

И тут старичок понял, что сейчас все закончится. В телефоне была переписка с Володей, он ее не стер. Обреченно достал телефон, непослушными пальцами ввел пароль, открыл Телеграм и сел на стул — приготовился к смерти.

Отто изучал телефон минут десять.

— Так, есть бумага и карандаш? — спросил он, возвращая телефон историку.

— Конечно, минутку. Можно телефон взять?

— Конечно, бери… те, — сменив интонацию и жесткость в голосе, Отто был подчеркнуто вежлив.

Взял стул, подошел к печке, открыл старинную чугунную дверцу. В комнату ворвался поток тепла и запах тлеющих углей. Он сел на стул, подвинул к себе табурет, положил лист бумаги и принялся что-то писать. Получился один абзац.

— Можно вас? Прочтите — Отто вплотную придвинул табурет к себе и жестом пригласил присесть историка. — Прочитали?

— Да, все понятно, — удивленный мужчина не успел ответить, как Отто выдернул из его пальцев листок, быстро скомкал и бросил в самую глубину печки, закрыв дверцу.

— Мы поехали, — ученик вкрадчиво посмотрел учителю прямо в глаза. — Подумайте. Будьте аккуратны. В ваших руках теперь много человеческих жизней. Надеюсь на умное решение и еще более умные действия. А за жесткость простите — под окном хлопцы, любые подозрения надо исключить.

Отто решительно толкнул дверь, выкрикнул команду на отход, после чего вся группа через небольшую балку[62] быстро укатила за посадки. Старый историк поднял голову к небу — там висел квадрокоптер, явно провожая группу украинских военных до посадок. Потом «птичка» «уплыла» в направлении Володиного подразделения.

Володя был доволен. Увидев, что в сторону хутора движется машина, он успел удалить всю переписку с историком. Вероятность того, что их могли вычислить, была высока. Он быстро сообразил, что нужно сделать, а теперь вот сидел и радовался, что ему повезло. Подняли «птичку» и убедились, что нацики заявились именно к историку. Но что они оставили после себя? Заминировали территорию? Поставили в посадках наблюдательный пункт?

Так… этим телефоном теперь пользоваться нельзя. Нужно самому идти к старичку и осторожно все разведать. Если не будет неожиданностей, то можно будет заполучить ценную информацию.

Сегодняшний день прошел в напряжении: постоянные прилеты, надоедливые и опасные квадрики, хотя обошлось без прямых столкновений, и снайперы весь день молчали. Володя договорился с постами, что выйдет за территорию, подождал, пока подразделение отобьется на сон, и доложил о ситуации командиру. Тот доверял Володе. Разрешил выход. Только без рапортов — под личную ответственность.

К двум ночи удалось перейти минное поле, через которое он всегда прокладывал основной маршрут — так как минировал сам, знал каждый куст и кочку. Вообще, конечно, опасность всегда сохранялась — разбросанные «лепестки» доставляли серьезные проблемы, отрывая ступни и калеча наших бойцов, — но снег, что еще лежал на полях, под деревьями и в низинах, помогал анализировать местность.

Володя дошел до дома историка. Тот не спал — окно на кухне светилось. Тень была одна и почти не двигалась. Видимо, как обычно, старичок пил чай и читал. Заходить во двор было нельзя. Через балку монолитной стеной чернели посадки, и что в них было — неизвестно. А что, если ДРГ поставила мины и ждет появления русских на линии прямой видимости. На таком расстоянии снайпер, даже если захочет, не промахнется. Почти полчаса ушло на осмотр местности и поиск варианта, как незаметно попасть во двор и, не испугав пожилого человека, пройти в дом. Хозяин сам спас положение: встал из-за стола, подошел к окну, потом открыл форточку и внимательно всмотрелся в кромешную темноту. Тут Володя и окликнул его несколько раз полушепотом.

— Володя, ты? Ты где там? Заходи в дом скорее.

— Нет, вы свет выключайте и откройте дверь. Я зайду, и в сенях поговорим. Только нужно быстро, чтобы нас не застали врасплох — проинструктировал Володя.

— Значит так, — начал историк сразу, как только Володя очутился в темных сенях. — Приходил мой ученик. Ума не приложу, как не обнаружил нашу переписку. Куда-то она подевалась. Он копался, копался… А потом дал мне прочитать бумагу, что, мол, знает о моих контактах с русскими. Он просил проговорить с тобой возможность перехода на вашу сторону, а еще передать, что будет полезен, так как является майором военной разведки Украины и готов привести в засаду свою дээргэ. Его условия: гарантии, что его оставят в живых, а его семье обеспечат переход с территории Польши в Белоруссию и потом в Россию. Мне нужно будет отнести в тайник карту с обозначением места, где вы его сможете «принять». Переход он готов сделать через три ночи. В группе будет восемь человек. Вот так. Верить или нет, я не знаю. Он странно себя вел, наорал на меня. Его хлопцы облазили все дома вокруг. И что-то там, кажется, закопали на дороге. Может, мина. Я уже сутки не выходил на улицу. Ну что думаешь, Володя?

— Да что я думаю… Первое: пришло время забирать вас отсюда. Второе: документы для него я подготовлю. Приезжайте завтра в областной центр. Встретимся в магазине — я передам. Будем готовиться. Вернетесь домой — собирайте вещи. В ночь перед засадой переезжайте на окраину, в заброшенный дом, который к нашей стороне ближе. Только незаметно и аккуратно. С собой возьмите рюкзак, не больше. Там — только самое нужное. Книги не брать. Потом найдем для вас. Этого добра у нас достаточно. Готовьтесь. И еще раз — осторожно.

Володя обнял деда и, стараясь быть незаметным, почти ползком покинул территорию хутора и вернулся в расположение, где все давно отдыхали. Лишь дозорные бодро охраняли наши позиции.

Утром командиры собрались на оперативку. Без ГРУ решили операцию не проводить. К обеду приехали люди из бригады Афганца. Андрей направил опытных спецов, которые поднаторели в проведении засадных мероприятий в Сирии и ряде других стран. С ними было проще все спланировать. В ходе подготовки возник вопрос, как отличить Отто от других вэсэушников, когда те зайдут на заранее подготовленную поляну, где предполагалось их уничтожить? Приняли решение передать через связного эту задачу для Отто, ему предстояло ее решить самостоятельно.

— И правда, как понять, что это Отто? Экипированы все одинаково, ночь, что делать — непонятно, — волновался Володя.

— Ничего, военная разведка — во всех странах парни находчивые. Захочет жить — придумает. Ты лучше бери наших парней и веди к «источнику», времени не остается. Пусть при них связывается с этим Отто и все обговаривает.

К вечеру вся информация была передана Отто Галушке, оставалось только подготовиться к засаде. Володю как человека, облазавшего все кусты и овраги в округе, и лихого штурмовика решили взять с собой.

Наступила долгожданная ночь. Володя успел проверить, благополучно ли эвакуировался историк и надежно ли он укрылся в подвале заброшенного дома на краю хутора. Передал ему бронежилет, шлем и рацию. Того хоть и потряхивало, но он старался держаться. Для него это было грандиозным событием. Он уже смирился с тем, что умрет на своем заброшенном хуторе. Но судьба, вернее Володя, приготовила совершенно другой сценарий. Правда, какой именно сценарий, еще понятно не было. Но появилась надежда и возник удивительный порыв — во что бы то ни стало выжить. Он очень сильно удивился этому, но одновременно и обрадовался.

Бойцы расставились на месте засады по всем правилам военной науки. Оставалось ждать. Спустя примерно час послышались хруст снега и щелчки сухих веток под ногами. Шла группа. Володя взял тепловизор и увидел, что группу вэсэушников возглавляет человек средних лет в гражданской одежде: в длинной куртке и спортивной шапке. Рюкзака не было, за спиной торчал ствол автомата, а руками он обнимал сам себя, придерживая ткань, накинутую на плечи и спину. Командир группы ССО ГРУ дал команду по рации: «Первого не трогаем, это объект, по остальным работаем по команде». Пошел отсчет секунд до огневого контакта. «Почему командир решил, что наш объект первый? Как он это понял, не понимаю… Ладно, главное — историк жив», — успокоил себя Володя. Прозвучала команда, и Володя прицелился…

Звуки выстрелов стихли, разведчики аккуратно приближались к трупам диверсантов.

— Я Отто, я без оружия, я здесь, — выкрикнул тот самый человек — в гражданской одежде.

Он упал сразу же после первого выстрела и не двигался на протяжении всего боя. Сразу уничтожить всех не получилось. Бойцы ВСУ оказались обстрелянными и опытными, хорошо экипированными, с сиза́ми[63]. Даже получив ранения, нацики не сдавались и огрызались, пока наши парни не доработали каждого. Большую работу проделали снайперы. Хотя поначалу все хотели сделать в ближнем бою и включать снайперов в группу не планировали, они оказались очень эффективными.

Сработали чисто.

Пока собирали документы и осматривали трупы, Володя подошел к Отто. Тот был насквозь мокрый, с обледеневшей бородой и ледяными сосульками в волосах. Пуховик, трико, кроссовки, сверху наброшен спальный мешок.

— Что с тобой? Ты чего мокрый? — поинтересовался Володя.

— Потом расскажу, — Отто вытянул руки, и кто-то из гэрэушников защелкнул наручники.

— Это чтобы не убежал, надо понять, кто же ты, хлопчик, — прокомментировал боец и подтолкнул Отто вперед, встраивая того в колонну, так как пошумели изрядно и нужно было срочно уходить — прилеты со стороны ВСУ себя ждать не заставят.

Группа вышла из серой зоны и направилась в расположение, а Володя с разведчиком из группы ССО Андрея-Афганца выдвинулся эвакуировать старичка-историка.

— Батя, ты тут? — позвал Володя, но никто не ответил. — Что ж это такое-то? Я сам его привел сюда, сам спрятал. Прикрой меня. Я проверю дом.

Володя скрылся в дверном проеме выбеленной хаты за синим забором, с такими же синими ставнями. Вход окольцевала прошлогодняя виноградная лоза. На веревках так и остались висеть серые от копоти мешки, сквозь дыры от осколков было видно сухофрукты. Из дома не было слышно ни звука. Володя показался из темноты, он был один.

— Ну куда же ты подевался-то, неужели дома чего забыл? — простодушно и совершенно беззлобно проворчал он и направился к дому деда.

По пути они с разведчиком обсудили, почему же старший узнал Отто по гражданской одежде. Пришли к выводу, что, предложив тому «что-нибудь придумать», дали в том числе и задание проработать визуальные признаки, которые позволили бы выделить его из группы. И если командир не ошибся, то вопрос в одном: почему Отто был мокрым и не в камуфляже. Но ответы на эти вопросы можно получить, только вернувшись. Сейчас же нужно найти пропавшего старика.

Как и думали, он был дома. Бронежилет — на стуле. Шлем — на столе. Рядом со шлемом — керосиновая лампа.

— Отец, ты чего это вернулся? — от радости видеть пожилого друга живым Володя перешел на ты.

Почему-то сейчас он вспомнил своего отца, хотя видел его всего несколько раз в жизни, и то в раннем детстве, и уж точно не мог воспроизвести его образ в памяти. Осталась только тоска. Но в такие минуты он будто встречался с ним — с родным и таким незнакомым.

— Знаешь, Володя, я представил, как вы там, на передовой, под пулями. В том числе за меня и за Марию мою сражаетесь. И так мне стало больно и стыдно. Я подумал, что не хочу сидеть и прятаться, как крыса. От кого? От чего? От своих учеников, которые с ума посходили и стали фашистами?! Ведь и я виноват, что они такие, это я не научил их, не вложил, не воспитал…

— Отставить разговоры! — бодро скомандовал Володя. — Хватит корить себя. Давайте ноги уносить. Быстро! Надевайте жилет и шлем.

Пока Володя говорил, они с бойцом ССО надевали на деда бронежилет и шлем.

— А можно мы лампу и керосин с собой возьмем? И вон те иконы, чтобы фашистам не оставлять на растерзание. А то они придут, своруют, продадут. Мне в монастыре говорили, что не ты на иконы смотришь, а святые с них на тебя. А святых тут бросать не хочется.

— Конечно, конечно, давайте все возьмем. Я в суете как-то и не подумал об этом.

Уходя, Володя повесил на дверь увесистый зам́ок. Вдруг война обойдет стороной этот хутор, тогда и дом, к которому даже Володя успел привыкнуть, сохранится, а зам́ок, пусть символически, будет этот дом охранять.

Они благополучно вернулись в расположение. Первый вопрос был даже не о «ценности» Отто для нашей разведки, а почему, черт возьми, он был мокрым и в гражданской одежде!

А было вот как…

Кроме всего прочего через старого учителя Галушка получил задачу выделиться из общей массы, когда ДРГ выйдет на место засады. Он начал искать способ, но ни одна достойная идея в голову не приходила.

Стало понятно, что ДРГ будет состоять из опытных головорезов, и поэтому любой вариант гарантированно приводил к смерти. Либо свои убьют, раскусив предательство, либо российский спецназ застрелит вместе со всеми, ведь точно будет бой, сразу убить всех не получится, а в темноте разобраться, где свой, где чужой, будет невозможно. У боевиков хорошие броники, темнота, расстояние, много других факторов. Все это не обеспечивало надежного решения. И тут ему на глаза попалась карта, и он увидел небольшое озеро на пути следования группы. Тут же пришла идея, как все можно обыграть.

Через час Отто пилой и топором прорубал лунки во льду озера, а потом закрывал их ветками и присыпал снегом. Замаскировав ловушки, отметил их ориентирами. И вернулся в расположение. В рюкзак положил сменное белье. По легенде они должны были пересечь линию фронта, войти на российскую территорию, дойти до пригорода, переодеться, и, изображая гражданских лиц, заминировать важный железнодорожный мост, перед этим ликвидировав его охрану. Расчет Отто был на то, что он пойдет по льду через озеро и провалится в прорубь. Его вытащат в мокром камуфляже, понятно, что двигаться, не надев сухое, будет невозможно, и тогда он сможет переодеться, не вызывая подозрений. Таков был план. Он шел впереди группы, так как хорошо знал местность и уже здесь бывал — выезжал к историку, что оформил как «оперативную работу в тылу противника».

Все получилось, как он и планировал. Неожиданно для всех он провалился в заранее подготовленную прорубь. У всех возникли было подозрения и главный вопрос: откуда тут лунка. Но один из вэсэушников свалил все на хуторян: мол, они страшно жадные — им жалко даже лунку для ловли рыбы, поэтому они ее этаким образом прячут от соседей. Версия оказалась годной. И все успокоились. Еще они пошутили, что, наверное, Отто сейчас сильно холодно и детей у него, скорее всего, теперь точно не будет, особенно если они срочно не сделают остановку и не высушат его вещи. Он не стал поддерживать ненужные разговоры, потому что успех операции и так висел на волоске и нужно было двигаться быстрее.

Отто беспокоился, разгадают ли его внешний вид эсэсошники, оставят ли в живых. — Ведь если порассуждать, — думал он, — я для них такой же враг, как и все. Расстреляют всю группу — и все. Зачем я им нужен? Что со мной возиться? Какую ценность я для них представляю? Да никакую! Хотя, может быть, повезет».

Отто Галушка понял, что осталось несколько минут до главного в его жизни шага, шага навстречу неизвестности, за которым его ждет смерть или новая и великая страна Россия. Он искренне так думал, мечтая вырваться из рядов ВСУ и наконец-то освободиться от всего того ужаса, в котором ему приходилось жить все это время.

Володя был очень рад. Его роль в операции была значительной, и он получил заслуженную награду. Он сожалел только об одном: некому было написать письмо и немножечко похвалиться. Мама и папа давно умерли, он по ним очень сильно тосковал.

— Но вы же видите, мама, папа?! Видите?! Хочу, чтобы вы гордились мной! Видите, я все исправил! Все исправил! — Володя посмотрел на небо и почувствовал, как сдавило горло — то ли от тоски по матери с отцом, то ли от торжественности момента.

Мог ли он представить еще год назад — там, сидя в «заброшке», что он будет награжден орденом Мужества? Конечно, нет. Поэтому так хотелось сказать спасибо тому, кто ему предоставил эту возможность. Для Володи, несомненно, это был Бог. Он перекрестился, повернулся и отпрянул — перед ним стоял его земляк, отец Олег, который служил в храме, куда Володя неоднократно ходил, пока не ушел жить на улицу.

— Ничего себе вымахал, богатырь просто! — батюшка крепко обнял его. — Ты давно здесь? А ну пойдем, исповедуешься и причастишься. Здесь это никогда лишним не бывает.

Пока искали местечко, подходящее для причащения, отец Олег увидел танк с православным крестом на броне.

— Володь, смотри-ка, вот и аналой нашелся — с крестом и святыми внутри, — подошли к танку. — А ну, парни, выходите — в очередь на исповедь!

Танкисты выскочили из машины, отошли в сторонку, закурили какие-то очень простые и дымные папиросы.

— И кадило фронтовое здесь. Красота! — радовался отец Олег и, накинув епитрахиль на голову Володи, принялся слушать исповедь.

— Да, родной мой, вот это жизнь. Ты, как святой, такую жизнь прожил и очутился здесь. Это тебя Господь привел. Сим он тебя спасает. Только через подвиги в итоге ты и будешь рядом с ним. Так и будет! Ты, Володя, береги себя. Постарайся выжить. Однако, если будет выбор: струсить, но остаться живым или отдать жизнь за други своя — не думай, рука Господа всегда с тобой. Выбирай подвиг, чтобы жить вечно. Бог боязливых не любит.

— Да я не боюсь смерти, отец Олег. Вернее, так: умирать я не хочу, конечно, но и не боюсь. Я уже столько раз видел ее глаза, руки, крылья! Так что смертью меня не испугать. Страшно умереть напрасно. И, говорят, надо перед смертью успеть перекреститься. Так ведь?

— Ну ты уж не упрощай, Господь-то не в мелочах. Он в сердце. Ты постарайся, чтобы Христос был на устах и внутри. И будь всегда уверен, что он впереди. И все будет тогда хорошо. Вернее нет, будет как Богу угодно. Ничего! Главное — не бойся, — отец Олег улыбнулся и медленно перекрестил Володю, будто вбивая гвозди своей огромной ручищей, парень аж качнулся немного назад. — Благословляю. Иди отдохни. Завтра у вас что-то намечается вроде. Надо отдохнуть как следует. Ты утром перед выходом только помолись. Считай это приказом старшего по званию.

— Есть! — обрадовался Володя, обнял отца Олега и пошел в свой блиндаж, оглядываясь на бойцов, которые собрались в длинную очередь — на исповедь.

Утром Володя встал раньше других и впервые решил помолиться. Так его просил отец Олег. Вспомнил, что не распаковал иконы, принесенные из дома старого историка. Тот мирно спал на соседней кушетке. Володя расставил образы. Встал на колени. И, как мог, попросил. О чем молился Володя, никто уже не узнает, но это и не важно. Главное, что после той молитвы он в составе штурмовой группы ворвался в окоп противника и, закрывая собой сослуживцев, принял неравный бой. До нас дошел только короткий фрагмент того боя.

Четыре раненых штурмовика лежали в воронках, медик оказывал им помощь. Но все это было бесполезным, так как вэсэушники видели с квадрокоптера их расположение и теперь били из миномета прицельно. Еще несколько корректировок — и убили бы всех. Володя понял это. Выбора не было. Нужно было пожертвовать собой, попробовав прорваться на вражьи позиции и уничтожить как можно больше стрелков противника, желательно всех.

Открыв огонь, Володя смог войти в чужой окоп и пошел напролом. Он получал ранения — в ноги, бедро, руки, плечо. Он стрелял и забрасывал противника гранатами, сам получая осколки. Это был молниеносный бой без красивых батальных сцен и кинематографического размаха. Тяжелая рутинная работа наших героев.

Когда подоспело подкрепление, Володя был еще жив.

— Я успел! Отцу Олегу скажите, я успел! — сквозь кровавые пузыри проговорил он. Улыбнулся. И закрыл глаза.

— Так что с Володькой-то? — отец Олег поднялся с кушетки и вышел с капитаном на улицу.

— Батюшка, вчера там один наш парень ворвался во вражий окоп и в одиночку его зачистил. Не сосчитаешь, сколько уложил. Истекал кровью, но бой продолжал. Наши подошли очень быстро, оказали ему помощь, но спасти не смогли. Умирая, он сказал — наверное, вам: «Отцу Олегу скажите, я успел!» Не знаем, что он успел, но хочу попросить. Парень набожный был, нужно, чтобы вы подошли — прочитали бы, что там полагается, молитвы же разные есть… И, может, его близким вы и сообщите?

Они пришли к медчасти, прошли в контейнер с погибшими.

— Батюшка, он внизу, на нижнем стеллаже. Посмотрите.

— Да, я сам, спасибо, — отец Олег наклонился над черным мешком, раскрыл верхнюю часть. — Эх, Вова, — покачал он головой и повернулся к военврачу. — Поди сюда, посмотри. Покажу тебе то, что в основном только мы, священники, замечаем, а это хорошо бы всем знать.

Капитан нагнулся над телом Вовы. Лицо бойца было совершенно расслабленным. Глаза закрыты, а губы застыли в улыбке. Бронежилет сняли при транспортировке. Но оба шеврона — со Спаса Нерукотворного образом и ликом Димитрия Донского лежали поверх термобелья, а на них покоилась правая рука Володи.

— Интересно, кто его встречал, кого он увидел в последний момент? — обратился к капитану священник.

— В смысле? — недоуменно спросил военврач. — Вы про святых?

— Нет, я про тех, кто его встречал. Кому он так сильно обрадовался и кто стал для него утешением в последний момент. Эх, капитан, это не мы должны за него молиться, а он будет за нас. Но и мы его не оставим теперь никогда. Покойся, воин Владимир, с миром! Помолись там за нас.

Они оба вытянулись, как по стойке смирно. Батюшка перекрестился, а капитан отдал воинское приветствие.

— Так святые уходят, домой идут — спокойно, с улыбкой. Потому что смерти нет. Ее не существует. И вот тебе наглядное свидетельство. Смерть — это начало жизни. А в такой смерти, когда за «други своя», вся суть веры и Победы. Владимир уже победил.

Выходя, батюшка повернулся, еще раз осенил крестом все помещение и закрыл лицо рукой…

Отец Олег сошел с самолета вслед за гробами, их сопровождал торжественный караул. Впереди, среди близких родственников погибших, стояли священник и хрупкая женщина. Это были отец Иоасаф и Володина тетя. Траурный кортеж направился по городу на военное кладбище. Началась церемония.

Священники служили панихиду. Перед открытым гробом стояли мать одного из погибших, его сестра, жена, дочь-подросток и маленький бойкий сынишка. Там же были и другие семьи, объединенные общим горем. Почти никто не плакал. Все осознавали и верили: героическая смерть — лишь временная разлука с любимыми. Лишь маленький мальчик не мог пока этого понять. Он долго, ничего не говоря, теребил своего папу за руку, постоянно оглядываясь на маму и сестру, которые молчали и не хотели объяснить, почему отец ничего не отвечает. Четверо военнослужащих принесли крышку гроба. Мама подошла и потянула мальчика за руку — прочь от отца. Но мальчик вдруг начал кричать.

— Мама, мама! Что они делают, как же папа пойдет домой?! Мамочка, скажи папе, пусть встает и идет с нами. Папа, папа, папа, стойте! — сын вырвался из рук матери и стал толкать в ногу солдата, который закручивал крышку гроба. — Стойте, не закрывайте, как же он вылезет-то оттуда, вы зачем его запираете в этом ящике? Папа, вылезай скорее! Папа!

Все замерли. Только кадило в руках отца Иоасафа по инерции продолжало раскачиваться — вперед, назад. Мальчик тоже застыл, держась за ногу в камуфляже. Сейчас он впервые в жизни принял мужское решение. Он согласился с тем, что и так понимал: папа никогда уже не сможет встать и пойти с ним за руку домой, крышка не откроется, это конец. Внутри этого ребенка что-то надломилось, и горе выплеснулось вместе со слезами. Все остальные зарыдали тоже. Стало тепло и трогательно. Общее чувство охватило людей на кладбище: они знали, что сейчас погибшие парни стоят рядом с ними и обнимают их — в последний раз перед самым главным расставанием, оставляющим за собой яркий свет веры и надежды

на милость Божию, скорую встречу и оплаченную самой дорогой ценой Победу…

Продолжение следует.

Легкое закрытие, применяющееся в полевой фортификации для защиты от шрапнельных и ружейных пуль на излете и наполовину прикрывающее окоп. Здесь и далее — примечания редактора.

ПНВ — прибор ночного видения.

Бронетранспортер.

Ручной противотанковый гранатомет.

Тепловизор, тепловизионный оптический прибор, использующийся в том числе в прицелах.

Ручная граната Ф-1.

 СВД — снайперская винтовка Драгунова.

Англ. «прямой в голову».

 В соответствии с законодательством РФ деятельность террористической организации запрещена.

 В соответствии с законодательством РФ деятельность террористической организации запрещена.

 Бача (мальчик, с фарси) — обращение ветеранов афганской войны, большинство из которых были молодыми солдатами-срочниками, друг к другу. Символ афганского воинского братства.

 Фугасные авиационные бомбы.

 Прибор для измерения длины извилистых линий на картах и чертежах.

 Средства радиоэлектронной борьбы.

 Разгрузочный жилет, разгрузка тактическая, тактическая система — элемент экипировки бойца, представляющий собой модульную систему, состоящую из сумок, подсумков, кармашков и креплений. Предназначен для ношения большого количества предметов на марше, в том числе оружия, боеприпасов, техсредств, медизделий и препаратов и др.

 Имеется в виду песня «Черный тюльпан».

 Реактивная система залпового огня (РСЗО).

 Силы специальных операций Российской Федерации. В РФ разные силовые ведомства имеют свои подразделения ССО.

 Mavic, одна из серий беспилотных летательных аппаратов китайской фирмы DJI (Dajiang Innovation Technology). Квадрокоптер и дрон — другие названия мавика.

 «Всем — конец связи!»

 Камуфляж с определенным рисунком.

 Имеется в виду «из головы колонны».

 Имеются в виду акустические датчики.

 Диверсионно-разведывательная группа.

 В соответствии с законодательством РФ деятельность террористической организации запрещена.

 Автомат Калашникова.

 Речь о военнослужащих, владеющих украинским языком.

 Боекомплект.

 Glock — пистолет одноименной австрийской оружейной фирмы.

 Боеприпас для гранатомета.

Укр. «грузимся».

 Зенитно-ракетная система (ЗРС).

 Зенитный ракетно-пушечный комплекс (ЗРПК).

 Металлическая стрела-дротик размером с карандаш, специальный тип авиационного оружия.

 Реактивная система залпового огня HIMARS. Поставляется США.

 Слегка перефразированный телевизионный мем. С этих слов часто начинались ответы участников викторины «Угадай мелодию».

 Речь идет о штурме президентского дворца в Грозном в декабре 1994 года — январе 1995 года.

 Беспилотный летательный аппарат.

 ТОС, тяжелая огнеметная система.

 ТБС; боеприпасы объемного взрыва (БОВ), объемно-детонирующие боеприпасы (ОДБ). Распыляют горючее вещество в виде аэрозоля, подрывая полученное газовое облако. Используется в том числе в ТОС.

 Высокоточное оружие (ВТО), средство огневого поражения (ракета, торпеда, артиллерийский боеприпас), управляемое на траектории полета, что с высокой вероятностью обеспечивает поражение цели при первом пуске в пределах дальности действия ВТО.

 Оператор противотанкового ракетного комплекса (ПТРК), в состав которого входит ПТУР — противотанковая управляемая ракета.

 Американская буксируемая гаубица M777, называемая в народе «три топора».

 Так называют вэсэушников наши. Начало положили защитники ЛНР и ДНР еще в 2014 году из-за схожести поведения бойцов АТО (так те боевые действия назвали власти Украины) с действиями немецких нацистов на оккупированных территориях Советского Союза.

 Подствольный гранатомет, устанавливаемый на автомат и другое ручное оружие.

 Здесь речь идет о вертолетах.

 Зенитно-ракетный комплекс.

 Неуправляемые авиационные ракеты.

 Устройство для получения пучков параллельных световых лучей. Используется в коллиматорных прицелах для облегчения стрельбы в условиях ограниченной видимости, из неудобного положения, по движущейся цели, для обучения новичков.

 Здесь имеются в виду дроны.

 Здесь имеется в виду американский военный вездеход HMMWV (не путать с гражданским Hummer).

 Спецназ военной разведки.

 Кровоостанавливающий жгут, приспособленный для применения в условиях боевой обстановки, в том числе самостоятельного.

 Автоматический ручной гранатомет.

 Небольшая группа мин, поставленных кучно. Термин пришел из морского минного дела.

 Противопехотная фугасная мина (ПФМ) нажимного действия. Название получила из-за сходства с листом или лепестком миниатюрного размера.

 Одно из синодальных учреждений, являющихся органами исполнительной власти Патриарха Московского и всея Руси и Священного Синода. Здесь, видимо, речь идет о Синодальном отделе по взаимодействию с вооружёнными силами и правоохранительными органами.

 Административное подразделение епархии, объединяющее группу приходов.

Здесь: поминальные списки, читаемые в Церкви за усопших (помянники). От греч. συνοδικόν — «соборный» или «соединяемый» [в одну книжку].

 Полное название: Синопсис или Краткое собрание от разных летописцев, о начале славяно-российского народа и первоначальных князей богоспасаемого града Киева. Впервые издан в 1674 г. Автор: Иннокентий (Гизель), настоятель Киево-Печерской лавры.

 Цит. по: Сергий (Спасский), архимандрит. Историческое описание московскаго Спасо-Андроникова монастыря. — М.: Универс. тип., 1865.

 Здесь: длинный овраг с пологими склонами, поросший травой, кустарником, деревьями.

 СИЗ — средства индивидуальной защиты.