Я любил ебать Оленьку в полную попочку, держа ее небольшие титечки. Для одиннадцати лет, впрочем, они были в самый раз. Ебаться в писеньку Оля опасалась — вроде бы еще рановато. Но попка была открыта настежь. Вообще у нее можно было трогать все, что угодно, чем я постоянно и пользовался. Началось это летом. Оле надоело ходить в футболке — да и какой смысл, не пляж ведь, не общественное место, в конце концов, а частный дачный участок. Девочка осталась лишь в одних подобиях шортиков — через очень непродолжительноге время я понял таки, что никакие это, в общем-то, не шортики, а эдакие довольно легкомысленные трусы.
— Жарко, — пожаловалась девочка.
— А ты сними трусики, — посоветовал я.
— Как?
— А вот так, просто сними, и все.
— Но ведь…
— Чего ты стесняешься? Ведь бюстик твой обнажен, лифчиков ты сроду не носила. А ведь повод есть вроде бы постесняться. Купаться в таком виде ты не будешь, но здесь-то ты ходишь почти голышом.
— А вы маме ничего не скажете? Ведь я уже доволоьно взрослая, и вдруг начну ходить совершенно голой перед малознакомым дяденькой.
— Да ты не волнуйся, девонька! Никто ничего не узнает.
Оленька послушно стянула трусы. Я узрел темный треугольничек лобковых волос. Да, волосики уже были, а Оле пока даже не приходило в голову, что по последней порнографической моде их надо бы сбривать.
Полная голая девочка стояла передо мной, почти не стесняясь. Темные трусики валялись рядом на земле.
— А скажи мне, Олюшка, у тебя пися сухая или влажная?
— Влажная, — с удивлением ответила Оля. — Знаете, дядя Леня, я давно это заметила: сто́ит мне раздеться, как между ног становится мокро. — Девочка прыснула в кулачок. — Я ведь при этом совершенно ничего не делаю с писей, а вот она мокреет, и все тут! Это как в детских книгах Воронковой или Линдгрен… А почему?
— Ты сказала, что ничего с ней не делаешь. А знаешь, как и что с ней нужно делать?
— Я сама никогда не трогала свою пипиську (ведь именно это и требуется с ней делать, так?), а увидела я сей процесс у Сонечки.
Как я должен был реагировать на эту реплику? Ну что мне оставалось делать?
— И что же ты стала делать?
Практически голая девчушка стояла передо мной, застенчиво ковыряя пальчиком босой ноги камушек, лежащий на дорожке, ведущей к дому.
— Ну так что? — я начал наезжать, хотя это было и несвоевременно.
— Я… Ну это…
— Что? — подхватил я, закоренелый извращенец.
Девочка молчала. Я тоже помолчал, предвкушая дальнейшее удовольствие.
— Знаю. Догадываюсь, детка.
— Дядя Леня… Мне стыдно, но я…
— Мастурбировала?
— Да… дядюшка…
— И как? Понравилось?
— Ну еще бы. — Олька провела изящными руками по своему стану, красивым по меркам эдак семнадцатого века. — А почему вас интересует этот вопрос?
— Да потому, что мне очень нравится наблюдать за тем, как самоудовлетворятся юные стройные девушки.
— Вам ведь наверняка нравятся тощие?
— О нет. Мне нравятся, такие, как ты.
— Толстые? С такими сисями? — Оля потрогала их, обращая мое внимание на свои недоразвитые грудки.
— Нет, радость моя. Дело не в размере сисек. Дело в любви. Отдавая мне свою попку, разве ты не любишь меня?
— Люблю, — прохрипела девочка. Кажется, все шло к очередной стадии разврата.
— Вот (мой член окончательно поднялся), давай-ка я тебя поебу, а, ты не против?
— Ну что вы, дяденька, конечно же, нет.
— В попку? В твою толстенькую попочку?
— Дядя Леня, подозреваю, куда меня хочете поебать (она употребила именно этот деревенский термин — «хочете»), так ебите уж, ладно…
Девочка нагнулась, выставив голую попку.
Пели соловьи….