Дни покатились, как сухие камни из ведра в ведро. Прасковья с Ольгой вставали за́темно. Ольга убирала в хлеву, доила корову, пока Прасковья варила скотине картошку в огромной грязной кастрюле, готовила ребятне нехитрый завтрак.

В обед Ольга прибегала домой, проведать ребятишек. Приносила ароматный, ещё горячий хлеб. От запаха вело в голове и урчало в животах. Ольга наспех кормила ребятню супом, целовала каждого в лоб и снова бежала в пекарню на смену.

Без взрослых дома верховодил Санька: отводил младшего в сад, старших в школу, следил, чтоб уроки были выполнены, пол подметён. Всей ватагой они носили дрова в баню, кормили пахучим холодным сеном корову Маньку, а разобравшись с домашними хлопотами, носились по улице с другими деревенскими детьми, пока их матери пластались на работе, дабы справить к Новому году пряников и мятных конфет.

Анютка за лето вытянулась, на голову переросла уже 9-летнего брата. Ольга выудила для неё из чулана свою старенькую цигейковую шубку и модную когда-то огромную меховую шапку. Одежду погорельцам собирали всей деревней, перетряса́ли мешки на чердаках, выуживая растянутые свитера и штаны с потёртыми коленками. А вот куртки зимней для Анютки не нашлось. Так и бегала она за братьями в ольгиной шубе, путалась в её длинных пола́х, запиналась и падала, хохоча и поправляя сползшую на глаза шапку снежными варежками.

День выдался морозный, безветренный. Солнце после долгого изнуряющего карантина ярко разгоралось на хрустящем небе, отражалось в миллиардах снежинок и весело слепило глаза. Санька скомандовал устроить лыжную прогулку. Помог закрепить лыжи Вовке, младшему брату, ловко подтолкнул в крепления анюткины ноги в безразмерных валенках и они втроём весело двинулись вдоль улицы.

Шебутные парни умчали далеко вперёд, пока Анютка, завёрнутая в большую тёткину шубу, еле переставляла ноги. В конце концов, запутавшись в длинных полах и потеряв равновесие, она рухнула прямо в сугроб. Долго барахталась, пытаясь развернуть неудобные лыжи, когда почувствовала, как кто-то тянет её за рукав. Мальчишка в шапке-ушанке и старенькой куртке разглядывал заснеженную Анютку с пристальным до неприличия любопытством, пока та отряхивалась от снега.

— Чего глядишь, ушастый? Ты кто? — Анютке досадно было так опростоволоситься перед незнакомым мальчиком, будто она неумеха какая неповоротливая.

— Пашка.

— Чей ты, Пашка? Что-то я тебя не видела раньше тут. К бабке в гости приехал?

— Нет, мы тут с мамкой живём, — парнишка шмыгнул и повёл рукой на слепые оконца старой избёнки. — А бабка моя умерла. И деда умер. Мамка в магазине работает.

— А я не хожу в магазин, у нас денег нет. А ты почему в школу тогда не ходишь?

— Хожу, — вздохнул парнишка. — Только болел я долго, дома сидел.

— С мамкой?

— Почему с мамкой? Мамка работает. Я и сам уже взрослый. — Удивился Пашка. — Я и картоху сварить сам могу, и дом подмести. Мамка говорит, один я у неё в доме мужчина, помогать должен.

— А-а, мы тоже мамкам помогаем.

— Как это мамкам? У вас их много что-ли?

— Ну две. Моя мамка и тёть Оля. У нас дом летом погорел, и папка погорел. Мы теперь у тёть Оли живем. Вон братья мои, — ткнула Анютка в запыхавшихся Саньку с Вовкой.

Те заметили пропажу Анютки и наперегонки возвращались с дальнего конца улицы.

— Пойдешь с нами на лыжах, Пашка?

— Не-е-е, мне нельзя далеко уходить. Мамка заругает, да и лыж у меня нету, — глубоко вздохнул Пашка и побрёл к калитке.

Вечером в доме было тихо. Санька усадил ребятню за книги, Ванятка, младший, терпеливо чертил каракули на листках старых тетрадок, Ольга растопила печь и месила тесто.

Прасковья молча сидела на колченогом табурете и невидящим взглядом утопала в пляшущем огне. Вспоминался ей Колька, недолгая с ним семейная жизнь, букетики полевых цветов. Сгорали воспоминания в жаркой печи, коптились и чернели, растворяясь с каждым отсчётом настенных ходиков.

В сенях громко забухало, шумно сморкнулось, и в избу вошел председатель, принеся с мороза облако холодного пара.

— Вечер добрый, бабоньки. Можно ли?

— Проходи, Иван Степаныч. — Ольга обмахнула табурет и пододвинула его ближе к председателю. Тот нерешительно помялся на пороге, кряхтя, выудил ноги из огромных валенок и уселся напротив Прасковьи.

— Ну, как вы тут справляйтесь-то?

— Да ничего, живем, слава Богу, — отозвалась Ольга.

— Тут, бабоньки, дело такое… Не выделил район вам пока дотацию на дом. Придётся ещё потерпеть.

— Ну что ж делать, потерпим.

Повисло неловкое молчание, председатель прокашлялся, смял шапку.

— Ну пойду я, бабоньки.

Ещё потоптался и наконец решился.

— Пошептаться бы мне с тобой, Паша.

— Да говори уж, чего там, — глухо прошептала Прасковья.

— Да бабы тут судачат, — завел председатель, смущённо оглянувшись на Ольгу. — Ты бы не связывалась с Егором-то, сама знаешь, ненадёжный мужичонка, обидит тебя. А ты и так уже горя хлебнула через край…

Прасковья, не дослушав, приподнялась с табурета, уставилась на председателя недобрыми глазами и, приблизившись к нему вплотную, больно ткнула пальцем в грудь.

— А ты чего это, Иван Степаныч, забеспокоился вдруг. Как дом мне поставить — так потерпи́те, а как бабьи сплетни собирать — так пожалста! А? Или хочешь чего? А что, баба молодая, одинокая, никому не откажет, да!? Так у тебя жена вроде есть, кобель старый! Или мне ей рассказать, как ты тут вьёшься?!

Прасковья сорвалась на крик, ребятня испуганно столпилась в дверном проёме, а Ольга охнув, прижала ладони к щекам:

— Паша! Паш! Опомнись! Ты что такое несёшь-то!

Председатель крякнул от неожиданности, задом попятился к выходу и, на ходу пихая ноги в валенки, выбежал, громко хлопнув дверью.

Прасковья обвела взглядом притихших домочадцев, схватила платок, шубу и вылетела вслед за председателем.

На крыльце долго вдыхала морозный воздух, пыталась унять дрожь в коленях и коло́тящееся сердце. В конце концов медленно двинулась в сторону егорова дома.

Спозаранку она отправилась в контору.

— Можно? — робко постучалась в дверь председателя.

— Заходи, Прасковья Ивановна. С чем пришла? Не выбил я тебе ещё помощь на дом, уж прости. Завтра снова поеду в райцентр. Есть ещё мыслишка, куда обратиться.

— Не за тем я, Иван Степаныч, — перебила его Прасковья. — Извиниться хотела. Ну за… за тогда, вобщем.

Председатель долго молчал, разглядывая тёмный штакетник за окном. Потом вздохнул:

— Да ладно тебе, Паша. Дело прошлое. Я не понимаю, разве ж..

Потом заглянула на ферму, долго там ругалась с бригадиром, но выбила себе неделю отгулов.

Дома зарубила курицу, собрала целый мешок овощей, молока, масла и, пыхча, еле дотащила всё до ирининого дома.

Пашка был в школе. Ирина спала, не проснулась даже на стук. Прасковья деловито растопила печь, сварила жиденькую куриную похлебку и растормошила Ирину.

— Паша, ты чего здесь?

— Просыпайся давай, есть сейчас будем.

Усадила Ирину на взбитые подушки и принялась кормить с ложечки, дуя на горячий суп.

Ирина сначала пробовала слабо отбиваться, но потом сдалась.

— Ну вот, давай ещё за Пашку ложечку. Ну вот, весь суп и съела. Сейчас баню протоплю, помоем тебя. А то с больницы не мылась еще..

Ирина внезапно схватила Прасковью костлявой рукой и зашептала ей в лицо лихорадочно:

— Паша, Пашенька. Ты прости меня за все, Паш. Не бросай только Пашку моего. Он хороший, он умный, сам всё умеет. Он тебе обузой не будет никогда. Не бросай только!

Прасковья оторопела и забормотала:

— Да как же… Да кто ж мне его… А ну перестань! Мы тебя вы́ходим, на ноги поставим! Сама будешь парня подымать! Нечего мне тут!..

— Обещай, Паша! Один он останется, нет у него никого совсем, Анютка только! Родная кровь всё ж-таки. Обещай мне, Паша!