Да, Якоб же должен знать, что там написано, иначе он к этой бумаге и пальцем не притронется.

Ну, ничего там такого не написано, сущая ерунда: когда господин в красном придёт за Якобом через десять лет, Якоб должен будет последовать за ним, куда бы господин в красном его ни повёл.

И тут Якоб принялся хмыкать, и кряхтеть, и чесать в затылке, потому что он сильно сомневался насчёт бумаги. «И всё равно, – сказал он, – я свою подпись поставлю, но есть у меня одно условие».

Услышав про условие, высокий в красном скривился, будто в рот ему попало прокисшее пиво. «Ну, – спросил он, – и какое у тебя условие?»

– И всего-то, – отвечал Якоб, – что ты будешь моим слугой все эти десять лет, и если за это время я смогу задать тебе вопрос, на который у тебя не будет ответа, то я снова стану себе хозяином.

О, только и всего? Если так, то высокому в красном это вполне подходит.

И вот, он взял у Якоба ружьё и подул в ствол. «Теперь, – сказал он, – ты стал таким искусным охотником, каким хотел».

– Это нужно проверить, – отвечал Якоб.

И вот, Якоб и высокий в красном пошли охотиться и ходили там, и ходили сям, пока не подняли зайца. «Стреляй», – велел высокий в красном, и Якоб выстрелил. Ба-бах! – и усы у зайца отвалились; они были отрезаны так ровно, словно их отстригли парикмахерскими ножницами.

– Отлично, – сказал Якоб, – теперь я – искусный охотник.

Тогда незнакомец в красном дал Якобу маленький костяной свисток, чтобы Якоб мог в него дунуть и позвать красного на помощь, когда понадобится. После этого Якоб подписал бумагу, и высокий в красном пошёл своей дорогой, а Якоб пошёл домой.

Дома Якоб отряхнул соломины с куртки и начистил башмаки, а потом отправился к господину мэру.

– Как поживаешь, Якоб? – спросил господин мэр.

– Отлично, – отвечал Якоб.

– И ты стал искусным охотником?

О да, Якоб стал охотником искуснее некуда.

Отлично. Но господину мэру надо это проверить. Ну как, сможет Якоб отстрелить перо из хвоста у сороки, которая летит во‐о-н над теми деревьями?

О да! Нет ничего проще. Якоб положил приклад на плечо, бабах! – ружьё выстрелило, и перо из сорочьего хвоста упало на землю. Господин мэр долго смотрел на него круглыми глазами, потому что такой стрельбы он ещё никогда не видел.

– Ну что, могу я теперь жениться на Гретхен? – спросил Якоб.

На это господин мэр начал хмыкать, и кряхтеть, и чесать в затылке. Нет, Якоб всё ещё не мог жениться на Гретхен, потому что господин мэр всегда говорил и клятвенно обещал, что если за кого отдаст Гретхен, то этот человек должен будет доставить ему плуг, который может пахать без лошади и при этом делать три борозды сразу. Если Якоб сможет показать ему такой плуг, тогда пожалуйста, пусть женится на Гретхен. Так этот господин мэр и сказал.

Ну, Якоб пока не знал, что и ответить; может, он сумеет раздобыть такой плуг, а может – нет. Однако, если без этого плуга никак нельзя, то плуг у него будет. И он отправился домой, а господин мэр подумал, что теперь-то отделался от него раз и навсегда.

Но когда Якоб вернулся домой, он зашёл за поленницу и дунул раз или два в маленький костяной свисток, который ему дал незнакомец в красном. И стоило ему это сделать, как тот сразу встал перед ним, словно открыл дверь и вышел неизвестно откуда.

– Якоб, чего ты хочешь?

– Мне бы хотелось, – сказал Якоб, – чтобы у меня был плуг, который может пахать сам, без лошади, и при этом делать три борозды сразу.

– Ты его получишь, – сказал высокий в красном. Сунул руку в карман штанов и вытащил самый красивый маленький плуг, какой только можно вообразить. Поставил его на землю перед Якобом, плуг вырос и стал таким, как на картинке.

– Паши, сколько вздумается, – сказал высокий в красном и исчез там же, откуда явился.

А Якоб положил руки на рукоятки плуга, и – вжик! – тот сорвался с места, как конь Джона Штормветтера, и потащил Якоба за собой. Со двора, по дороге и прямиком к дому господина мэра, а следом за ними тянулись три ровные борозды, от которых на солнце поднимался пар.

Когда они приблизились к дому господина мэра, можете мне поверить, глаза у того стали круглые, потому что такого плуга он никогда в жизни не видел.

– Ну вот, – сказал Якоб. – А теперь, с вашего позволения, я бы хотел жениться на Гретхен.

На это господин мэр начал пыхтеть, и кряхтеть, и чесать в затылке. Нет, Якоб всё ещё не мог жениться на Гретхен, потому что господин мэр всегда говорил и клятвенно обещал, что только тому отдаст в жёны Гретхен, кто сможет показать ему кошелёк, в котором всегда лежат два пенса, и два пенса так будут в нём лежать, сколько бы денег оттуда ни брали.

Ну, Якоб пока не знал, что и ответить; может, он сумеет раздобыть такой кошелёк, а может – нет. Однако если без этого кошелька никак нельзя, то он у него будет – это так же точно, как то, что в Мекленбурге варят кислое пиво. И он отправился домой, а господин мэр подумал, что теперь-то отделался от него раз и навсегда.

Но Якоб зашёл за поленницу и снова дунул в свой костяной свисток, и высокий в красном явился на его зов.

– А теперь что тебе нужно? – спросил он Якоба.

– Мне бы хотелось, – отвечал Якоб, – чтобы у меня был кошелёк, в котором всегда будут лежать два пенса, сколько бы денег я оттуда ни взял.

– Ты его получишь, – сказал высокий в красном. Сунул руку в карман и вытащил прекрасный шёлковый кошелёк, в котором лежали два пенса. Он отдал Якобу кошелёк и исчез так же мгновенно, как появился.

Когда он ушёл, Якоб начал вытаскивать из кошелька пенс за пенсом, пенс за пенсом, пока их не набралась полная шапка с верхом – ух ты! Я бы от такого кошелька тоже не отказался.

Потом отправился к господину мэру, задрав подбородок, и покажите мне человека, который бы не держал голову высоко, будь у него в кармане такой кошелёк. А что касается господина мэра, он сказал, что кошелёк очень миленький, но разве он может делать то да сё, как того требовал господин мэр?

Ну что ж, Якоб ему сейчас это покажет; и вот он начал вытаскивать из кошелька пенс за пенсом, пока не наполнил монетами все горшки и кастрюли в доме. А теперь можно ему жениться на Гретхен?

Да, это можно! Так сказал господин мэр. И впрямь, кто бы отказался от зятя, у которого в кошельке всегда на два пенса больше, чем он может потратить.

Так что Якоб женился на своей Гретхен, и с такой женой, плугом и кошельком дел у него хватало, могу вас уверить.

А время шло, и шло, и шло, пока не минули десять лет и не настала пора высокому в красном прийти за Якобом. И что до Якоба, то, можете мне поверить, на душе у него было скверно – хуже некуда.

И вот Гретхен его и спрашивает: «Послушай, Якоб, что это с тобой? Почему ты ходишь с таким убитым видом?»

– Да ничего особенного! – отвечал Якоб.

Но Гретхен на этом не успокоилась, потому что видела, что Якоб сказал ей мало, а умолчал о многом. И она допекала его и расспрашивала, пока не узнала всё, от начала и до конца, и даже то, что назавтра красный должен был прийти и увести с собой Якоба, чтобы тот ему прислуживал, если Якоб не сумеет задать вопрос, на который у высокого в красном не будет ответа.

– Пфф! – сказала Гретхен. – И только-то? Тогда всё это выеденного яйца не стоит, потому что я легко могу тебя выручить. – И она сказала Якобу, что завтра он должен будет сделать то-то и сё-то, а она поступит так-то и сяк-то, и вдвоём они сумеют обвести этого красного вокруг пальца.

И вот на следующее утро Гретхен пошла в кладовку и с ног до головы намазалась мёдом. Потом разрезала перину и вывалялась в перьях.

Вскоре пришёл высокий в красном. Тук-тук-тук! – это он постучал в дверь.

– Готов ли ты идти со мной, Якоб? – спросил он.

Да-да, конечно, готов, совсем готов, но только нельзя ли сначала выполнить ещё одно его желание?

– И чего ты теперь хочешь? – спросил высокий в красном.

– Сущую ерунду, – отвечал Якоб. – Я хочу последний раз выстрелить из своего старого ружья, а потом – веди меня куда вздумаешь.

Только и всего? Тогда пожалуйста – пусть стреляет на здоровье. Поэтому Якоб взял ружьё, и они с красным пошли рядом, плечо к плечу, так что любой прохожий принял бы их за родных братьев.

Шли они, шли – и вот увидели вьюрка. «Стреляй», – сказал красный.

– Нет, – отвечал Якоб, – этот для меня слишком мелок.

Идут они дальше – левой-правой, левой-правой, чап-чап-чап! – и вот увидели ворона. «Стреляй в этого», – сказал красный.

– Нет, – отвечал Якоб, – этот для меня слишком чёрен.

И они пошли дальше. И так – нога за ногу – дошли до распаханного поля, а там что-то в перьях скакало по бороздам, и любой прохожий подумал бы, что это – крупная птица. Но это была Гретхен, вымазанная мёдом и покрытая перьями, потому что перья прилипли к мёду.

– Стреляй в эту тварь! Стреляй скорее! – вскричал красный, хлопнув в ладоши.

– Хорошо, – сказал Якоб, – в эту я выстрелю. Он поднял ружьё и прицелился. А потом опустил. И спросил: – А что это такое?

На это высокий в красном протёр глаза, и смотрел, и смотрел, – но, хоть ты тресни, не мог сказать, что это скачет.

– Какая разница, – отвечал он, – давай стреляй, и покончим с этим делом, потому что мне пора уходить отсюда.

– Да, хорошо, сейчас, но что это? – спросил Якоб.

И красный снова смотрел-смотрел-смотрел, но увидел не больше, чем в первый раз. «Да хоть что! Давай стреляй, и покончим с этим делом, потому что меня ждут дома».

– Да, дружище, отлично, – отвечал Якоб. – Только ты сначала скажи мне, что это, а потом я выстрелю.

– Гром и молния, – взревел красный, – да не знаю я, что это!

– А тогда проваливай, – ответил Якоб. – Ты не смог ответить на мой вопрос, так что вместе нам делать нечего.

И тут красному пришлось отвязаться от Якоба, и он умчался прочь по горам и долам, и на бегу ревел, как раненый бык.

А что касается Якоба с Гретхен, они пошли домой вместе, очень довольные собой, и Гретхен была довольна мужем, а Якоб – жёнушкой.

А смысл этой истории в том, что очень многие мужчины, а не только Якоб Боэм, смогли выпутаться из переделок только потому, что у них были умные жёны.

Он велел Клаусу взять сухие дрова, развести в очаге огонь и, как только тот хорошенько разгорелся, повесил над ним котелок с водой. Когда вода закипела, он разрубил змею на мелкие куски и бросил в котёл. И вот, змея варилась, варилась и варилась, а Клаус смотрел на всё это, открыв глаза так широко, что, казалось, он их уже никогда не закроет.

Но вышло так, что, когда бульон был готов, хозяина по какому-то делу позвали из комнаты. И не успел Клаус увидеть его спину, как стал думать, каков этот бульон на вкус. «Я только попробую, – сказал он себе, – супу от этого вреда не будет». И он сунул палец сначала в котелок, а потом в рот; но распробовать не успел, потому что тут-то и вошёл хозяин, и Клаус так перепугался, что было ему не до вкуса и не до чего вообще.

И вот магистр чёрной магии подошёл к очагу, снял крышку с котла и понюхал суп. И едва почувствовал запах, как начал бить себя костяшками пальцев по голове, рвать на себе волосы и топать ногами. «Кто-то уже сунул палец в мой суп!» – вскричал он. Магистр по запаху сразу понял, что всё колдовство ушло в палец Клауса, а в супе его не осталось.

Что до бедняги Клауса, он был так напуган, что упал на колени и начал было просить: «Ох! Будьте добры, хозяин…» Но больше сказать ничего не успел, потому что магистр истошно закричал на него:

«Ты украл основное,

Получай остальное».

С этими словами он швырнул в Клауса котелок, и если бы Клаус не увернулся, то обварился бы насмерть. А так он выбежал на улицу, поскольку понял, что в этом доме ему теперь делать нечего.

На улице он увидел курочку и петушка, которые купались в пыли и кудахтали, и, поскольку Клаус понимал всё, что они говорят, он остановился послушать.

Петух сказал курице: «Вот уходит наш новый слуга».

И курица сказала: «Да, он уходит».

И петух сказал курице: «Самое лучшее он оставил в хозяйском доме».

А курица спрашивает: «И что же он оставил?»

Отвечает петух: «Он оставил волшебный ореховый посох, с которым пришёл».

И говорит курица: «Да, это так. Он будет дураком, если не возьмёт с собой посох, но он не первый, кто принимает горох за гравий».

Что до Клауса, вы сами можете догадаться, как он вытаращил глаза: он понял, на каком он теперь свете и какой дар ему достался.

– Хм, – сказал он, – это неплохо. За свои пенсы я получил больше, чем мы уговаривались.

А насчёт орехового посоха – будьте уверены, Клаус и не думал бросать его где попало. Он крутился возле дома, пока не сумел пролезть внутрь и добраться до посоха; а схватив его, Клаус поспешил уйти от греха подальше, потому что и думать не хотел о том, что с ним будет, попадись он магистру чёрной магии. Ну, вышел он из города и зашагал по дороге – левой-правой, левой-правой, чап-чап-чап! Скоро ли, не скоро ли устал Клаус и сел отдохнуть под дубом.

Сидел он под дубом, глядел сквозь листья в небо и ни о чём не думал, как вдруг прилетели два ворона и опустились на ветку у него над головой. Вскоре они начали беседовать, и вот какой у них вышел разговор.

– Гляди, – сказал один ворон, – внизу сидит этот бедняк Клаус.

А второй ворон ответил: «Подумай, брат, какой же он бедняк? Ты разве не видишь, что возле него лежит волшебный ореховый посох?»

И первый ворон говорит: «Да, вижу, но какая ему от этого польза?»

А второй ворон отвечает: «Сейчас никакой, но если он вернётся домой и ударит посохом по большому камню, что на вершине холма за домом господина Акселя, то польза будет ещё какая, потому что под этим камнем скрыто немало серебра и золота».

Клаус из этой беседы не пропустил ни слова, будьте уверены. «Надо же, – сказал он, – получается, что человек проходит мимо несметных сокровищ у себя под носом и отправляется куда-то – неизвестно куда, – чтобы немного разбогатеть». – И это было очень верно сказано. А потом он, не теряя времени, пошёл домой.

– Как это?! Ты что, вернулся? – спросил Ганс.

– Да, я вернулся, – отвечал Клаус.

– С фальшивыми монетами это бывает, – заметил Ганс, – вот так некоторых из нас встречают дома после разлуки.

Что касается Клауса, голова у него была полна мыслей, как крутое яйцо – мякоти, но с Гансом он этими мыслями делиться не стал. Он поднялся на холм за домом господина Акселя и, разумеется, увидел на вершине большой камень.

Клаус ударил по камню ореховым посохом, и он открылся, как дверь в пивной погреб, а за ней было совсем темно. Но в темноте виднелись ступени, и Клаус по ним пошёл. А когда спустился до конца, то глаза у него стали как блюдца, потому что мешки серебра и золота стояли в подземелье один на другом, как мешки с ячменём в солодовне.

А в дальнем конце подземелья стоял большой каменный трон и на нём сидел крошечный карлик и курил трубку. И насколько сам он был мал ростом, настолько длинная была у него борода, такая длинная, что её конец лежал на каменном полу у подножья трона.

– Как поживаешь, Клаус? – спросил карлик, который, оказывается, Клауса даже по имени знал.

– Лучше не бывает. – И Клаус снял перед карликом шляпу.

– А чего бы ты хотел, Клаус? – спросил крошечный человечек.

– Я бы хотел взять немного денег, с вашего позволения, – отвечал Клаус.

– Бери что хочешь, – сказал человечек, – но не забудь про лучшее, что у тебя есть.

О нет, про лучшее Клаус не забудет. И он изо всех сил сжимал в руке посох, ибо что может быть лучше, чем посох, который привёл его сюда. Так что он ходил от мешка к мешку, набивая карманы серебром и золотом, пока они не начали оттопыриваться, как у вора, накравшего яблок в саду; но – уверяю вас – за всё это время он посоха из рук не выпустил.

Когда Клаус набрал столько денег, что в карманы больше не помещалось, он поблагодарил карлика и ушёл тем же путём, каким пришёл, и каменная дверь за ним закрылась.

С тех пор Клаус жил, как телёнок на поле зелёного ячменя. Всё у него было самое лучшее, и всего у него было вдвое больше, чем у соседей. А братец Ганс смотрел на него круглыми глазами, чесал в затылке и диву давался, как это Клаус целыми днями сидит на солнышке и ничего не делает, только покуривает свою трубку и ест всякие вкусности, словно он принцем родился. Каждый день Клаус уходил к маленькому человечку, жившему в холме, с пустыми карманами, а возвращался с полными, и в них лежали золотые и серебряные монеты. И наконец денег у него стало столько, что он уже не мог их пересчитать, и пришлось ему послать кого-то к брату, чтобы тот дал ему мерную плошку в одну кварту – так Клаус собирался теперь свои деньги считать.

Но Ганс был хитёр. «Нет уж, я узнаю, с чего это братец Клаус вдруг так разбогател», – сказал он. И он изнутри намазал мерную плошку птичьим помётом.

И вот Клаус смерил этой плошкой, сколько у него было серебряных и золотых монет, а потом велел вернуть её Гансу. Но Ганс получил обратно больше, чем отдал, потому что две золотые монеты приклеились к птичьему помёту, и они попали к нему в руки вместе с плошкой.

– Как? – вскричал Ганс. – Неужто этот олух Клаус раздобыл столько денег, что их надо квартами мерить? Я должен хорошенько разобраться, что тут к чему.

И он сразу же отправился к брату в гости, и увидел, что Клаус сидит на солнышке и покуривает трубку с таким видом, словно весь мир ему принадлежит.

– Скажи, Клаус, где ты берёшь все эти деньги?

Нет, этого Клаус никак не мог сказать.

Но Гансу непременно надо было разнюхать, в чём тут дело, он просил и расспрашивал Клауса, и так его улестил, что Клаусу ничего не оставалось, кроме как всё ему выложить. И тогда, конечно, Гансу, трава не расти, понадобилось испытать волшебный посох, и никак иначе. Ну, Клаус не стал особенно возражать. Парень он был добродушный, а сокровищ в холме и на двоих было достаточно. И кончилось дело тем, что Ганс ушёл, помахивая ореховым посохом.

Но Ганс был не таким простаком, как Клаус; кто другой – пожалуйста, но не Ганс. Нет уж, не будет он канителиться ради двух карманов, полных монет. Ему нужен полный мешок, а лучше два. Так что он перекинул через плечо два мешка из-под муки и отправился на вершину холма за домом господина Акселя.

Когда он подошёл к камню, то стукнул по нему посохом, и каменная дверь открылась для него, как прежде открывалась для Клауса. И он спустился в подземелье, а там сидел крошечный старый карлик, которого видел Клаус.

– Как поживаешь, Ганс? – спросил этот крошечный старичок.

О, очень хорошо поживал Ганс. А можно он возьмёт себе сколько-то денег из мешков, которые тут повсюду стоят.

Да, это можно; но пусть не забудет взять с собой лучшее, что при нём есть. Пфф! Учите собаку есть сосиски! Ганс уж позаботится, чтобы захватить с собой лучшее, за него не беспокойтесь. И вот он стал набивать мешки золотом, а к серебру не притронулся, потому что – ясное дело – лучше всего на свете золото, сказал себе Ганс. И когда он наполнил их доверху и хорошенько потряс, чтобы монеты лежали плотно, и добавил ещё, он перекинул один мешок через одно плечо, а второй – через другое, и в них было столько, сколько он мог унести. А что касается орехового посоха, он оставил его лежать на полу, потому что рук у него было две, и обе были заняты.

Но Ганс так и не смог вынести своё золото из подземелья, потому что едва он высунулся наружу – трах! – камень сошёлся и его зажало, как мышь – дверью, и тут его жизнь кончилась. А случилось это потому, что Ганс не взял с собой волшебный орешниковый посох.

А Клаус лишился своего посоха, но это было не очень-то важно, потому что у него было на что жить и что тратить, и было предостаточно. Поэтому он женился на дочери господина барона (а жениться он мог на ком захочет, поскольку разбогател) и зажил счастливый и довольный, как муха – на тёплой печной трубе.

Ну вот, так и запомните: лучше унести немного и взять с собой посох, чем забрать всё сразу и бросить свой посох где попало.

Тётушка Марджери вышла к этому крошечному джентльмену в зелёном и спросила, чем может ему служить. А он отвечал тётушке, что его жена сильно расхворалась, и он хотел бы, чтобы почтенная дама поехала с ним и провела ночь у её постели. На это тётушка Марджери начала хмыкать, и мяться, и жаться, потому что ей совсем не понравилась мысль, что придётся на ночь глядя ехать куда-то – неизвестно куда, да ещё в обществе такого странного господина. Тогда крошечный джентльмен начал её умолять и упрашивать, и голос у него был сахарный, а слова – медовые. И в конце концов он уговорил её, пообещав хорошо вознаградить, если за ночь его жена поправится. Так что тётушка вернулась в коттедж, чтобы собраться в дорогу, надела красную накидку для верховой езды на плечи и крепкие башмаки – на ноги. Потом положила в сумку пакеты с лечебными травами – а вдруг понадобятся. Вышла за калитку, уселась в дамское седло позади старичка в зелёном и приготовилась ехать. Маленький старик присвистнул, и конь сорвался с места.

Они скорее летели, чем скакали по земле, потому что живые изгороди, коттеджи и садики проносились мимо них стремительно, как во сне. Но хотя мчались они во весь опор, почтенная дама замечала много такого, что прежде ей и не снилось. У каждой живой изгороди, на каждой тропинке, в лесах и в полях – везде мельтешил маленький народец. Крошечные мужчины и женщины были заняты своими делами, они смеялись, болтали, сновали туда-сюда, как люди на рыночной площади в праздник. Наконец белый конь прискакал к месту, которое тётушка Марджери хорошо помнила, – это был холм с тремя деревьями на вершине; но это был совсем не тот холм с тремя деревьями, который она привыкла видеть, потому что в его глубину вели большие ворота, и в них-то старичок в зелёном и направил коня.

Когда они въехали внутрь холма, тётушка Марджери спешилась и огляделась по сторонам. Она увидела, что находится в огромном зале, все стены которого блестят серебром и золотом, а потолок выложен драгоценными камнями, которые горят ярко, как звёзды. Три малыша-фейри играли на полу золотыми шариками. Когда они увидели тётушку, то бросили игру и теперь просто стояли и смотрели на неё, вылупив глаза, – так же поступили бы дети простых смертных. В дальнем углу зала стояла кровать из чистого золота, на ней – покрывала из золотой и серебряной парчи, а под ними лежала крошечная прекрасная дама, очень бледная и больная. И тётушка Марджери прекрасно понимала, что всё это были фейри.

Тётушка ухаживала за крошечной прекрасной дамой всю ночь, и, когда утром прокричал петух, больной фейри стало куда лучше.

И тогда маленький человечек открыл рот впервые с той минуты, как тётушка Марджери вышла из дому. «Смотрите, тётушка Марджери, – сказал он, – я обещал вас вознаградить, и я сдержу слово. Идите-ка сюда». Тётушка Марджери подошла к нему, как было велено, и он насыпал ей в сумку чёрных головешек из очага. На это тётушка ничего не сказала, но с большим недоумением подумала: неужто маленький человечек и вправду считает, что хорошо заплатил за её ночные труды? Потом снова вскарабкалась на огромного коня, села к маленькому фейри за спину, они поскакали мимо ворот и к тётушке домой, и добрались туда целые и невредимые, когда день ещё толком не наступил. Но, уходя, человечек протянул тётушке маленькую коробочку, точно такую, как Томми Лэм дал ей перед отъездом, но на этот раз мазь в коробочке была красная. «Потрите этим глаза, тётушка Марджери», – велел он.

Но тётушка Марджери, как говорится, умела отличать сыр от масла. Она поняла, что в мире очень мало людей, которым довелось потереть себе веки этой зелёной мазью; и что за комочек этой мази поэты дали бы отрезать себе уши, будь он даже с горошину. Так что когда она взяла коробочку, то потёрла только один глаз – левый. Она просто притворилась, что втёрла красную мазь в правый глаз, хотя на самом деле к нему даже не притронулась.

А человечек опять вскочил на коня и поскакал к своему дому в глубине холма.

Когда он исчез вдалеке, тётушка Марджери подумала, что надо бы выкинуть головешки из сумки. Она перевернула её вверх тормашками, потрясла над очагом и оттуда посыпались – что вы подумали, чёрные уголья? Нет, большие слитки чистейшего жёлтого золота, которые при свете свечи горели как огонь. Почтенная дама не могла поверить своим глазам, потому что такого богатства ей хватило бы, чтобы весьма достойно и с удовольствием прожить остаток дней.

Но её правый глаз! Хотел бы я видеть то, что тётушка Марджери видела своим правым глазом. Вы спросите: что это было? О, я вам сейчас расскажу.

В следующую ночь наступило полнолуние, и тётушка Марджери вышла посмотреть на свою дивную клумбу с тюльпанами, которой очень гордилась. «Нет, ну надо же!» – воскликнула она, протирая глаза, потому что не знала, во сне она всё это видит или наяву: на клумбе кишмя кишел маленький народец.

Но она не спала, и она их видела, уж это точно. Да, там они и собрались – крошечные мужчины, женщины, дети, младенцы, и клумба была усеяна ими так же густо, как лужайка – гостями на человеческой свадьбе. Мужчины покуривали трубки и разговаривали, женщины хлопотали вокруг младенцев: кому-то пели, кого-то укачивали в колыбелях из цветков; дети играли в прятки среди тюльпановых стеблей. Наша тётушка высунулась из окна и стала с удовольствием на них смотреть, потому что следить, как маленький народец занимается своими делами, всегда приятно.

Вскоре она заметила, что один крошечный мальчик-фейри прячется под большим листом, а остальные малыши из тех, кто играл в прятки, ищут там, ищут сям, и никак не могут его найти. Старушка хихикала и хихикала, глядя, как вся эта мелюзга суетится и лезет из кожи вон, стараясь найти маленького хитреца, но – без толку. Наконец она не выдержала и воскликнула: «Эй, Воробей, посмотри-ка вон под тем листиком».

Едва эти слова вылетели у неё изо рта, как – шорх! фьюить! – фейри словно ветром сдуло; крошечные отцы, дети, матери с младенцами со всех ног бросились из сада и прочь от дома, и все они пронзительно верещали: «Она нас видит! Она нас видит!» Дело в том, что фейри очень пугливы и больше всего боятся, когда смертные видят их настоящий облик.

Поэтому они навсегда покинули тётушкин сад, и с этого дня тюльпаны у неё стали такие же, как у всех людей, не лучше и не хуже. И кроме того, все фейри знали, что её заколдованный глаз их видит, и поэтому, куда бы она ни пошла, разбегались у неё из-под ног врассыпную, как мыши. Это, как вы понимаете, не очень радовало тётушку, но на том её неприятности могли бы кончиться, если бы она после первого случая набралась ума и поняла, сколько бед приносит длинный язык. Но, увы, для неё, как и для многих пожилых дам, с которыми я знаком, не было приятнее звука, чем звук собственного голоса.

Ну вот, с тех пор, как тётушка лечила крошечную прекрасную даму, прошло около года, и в Тавистоке открылась большая летняя ярмарка. Там был весь свет и ещё кое-кто, и конечно, без тётушки Марджери там не обошлось. На эту ярмарку и вправду стоило пойти, скажу я вам. Ларьки выстроились в длинный ряд на ярко-жёлтом солнечном свету, они были украшены длинными шестами с разноцветными флажками и лентами, которые развевались на ветру. Эль лился рекой, а на лугу плясали, потому что туда пришёл дудочник Питер Уикс и все его дудки были при нём. И как же приятно было посмотреть на приодетых юношей и нарядных девушек с розовыми и голубыми лентами, когда они, взявшись за руки, танцевали под его музыку. В большом шатре сельские жители разложили свои товары: масло, сыр, яйца, мёд, и всё это было такое свежее и хорошее, что посмотришь – сердце радуется. Тётушка Марджери купалась в блаженстве, потому что куда ни ступи, она везде могла с кем-нибудь поболтать. Вот она и прохаживалась туда-сюда, и под конец зашла в большой шатёр, где были разложены те товары, про которые я уже говорил и которые так радовали глаз.

И – надо же! – кого, вы думаете, она заметила, кто же ещё шнырял туда-сюда среди толпы людей, как не маленький человечек в зелёном, с которым она встретилась год назад. И тётушка Марджери вытаращила глаза, так как делал он нечто странное: в руке у него был маленький деревянный скребок, которым он проводил по комкам масла, а на боку висел глиняный горшок, куда он отправлял соскобленное. Когда тётушка Марджери заглянула в горшок и увидела, что он почти полон, сдержаться она уже не смогла.

– Ба, сосед, надо же! – вскричала она. – Хорошеньким делом ты занят! Стыд и срам – отнимать у людей сливочное масло и честное имя! У них же из-за тебя веса не хватит! Давай-ка, проваливай отсюда, да поскорее!

Когда маленький человечек в зелёном услышал эти слова, он так удивился, что чуть не выронил скребок. «Хм, тётушка Марджери! Выходит, вы меня видите?»

– Ещё бы мне тебя не видеть! И что ты делаешь, тоже вижу! Сказано же тебе – уходи отсюда, и чтобы духу твоего тут не было!

– Выходит, вы не потёрли глаза красной мазью?

– Один глаз – потёрла, второй – так оставила, – отвечала тётушка.

– А каким глазом вы меня видите? – спросил фейри.

– Вот этим, дружище, и очень хорошо вижу, чтобы ты знал. – И она ткнула пальцем в свой правый глаз.

Тут маленький человечек начал надувать щёки, надувал-надувал и надул так сильно, что они стали похожи на два крошечных коричневых яблока в тесте. Пу-ф-ф! – это он дунул, и в глазу у тётушки потемнело, словно он загасил свечу в полночь.

Никакой боли тётушка не почувствовала, но сколько бы она ни мигала, а мигала она без конца, зрения в том глазу, куда дунул маленький человечек, у неё не прибавилось, глаз оставался слепым, как камень за мельницей, где лудильщик Том целовал мельникову дочку.

Тётушка Марджери Твист никогда по этому глазу особенно не страдала, но я бы отдал два своих за один такой, как он.

В славном городе Тавистоке эту историю рассказывают по сей день, и если вы туда поедете, то сможете выслушать её сами.

Но я повторю ещё раз то, что уже говорил: если бы мы не болтали языком о том, что видим, нам было бы лучше.

Да, король был дома; не угодно ли Питеру пройти в гостиную и посидеть немного? Питер прошёл в гостиную и немного посидел, а потом вошёл король в самом лучшем домашнем халате, серебряных шлёпанцах и с золотой короной на голове.

– Как тебя зовут? – спросил король.

– Питер Штульценмилхен, – сказал Питер.

– Зачем пожаловал, лорд Питер? – спросил король (я ведь уже сказал вам, что Питер надел всё самое лучшее, вот старый король и решил, что он важный лорд).

– Я хочу жениться на вашей дочери, – отвечал Питер.

На это король сказал «Хм», а Питер больше ничего не сказал. А потом король сказал, что ещё давно решил: на его дочери сможет жениться только тот, кто принесёт ему корзину бриллиантов, жемчуга, рубинов, топазов, изумрудов и всяких других драгоценных камней; таким способом король думал отделаться от Питера.

– И всего-то? – спросил Питер. – Ну, это проще простого.

Он вышел из дворца и направился в каштановую рощу за королевским огородом. Там он вытащил пробку из бутылки. Плоп! Чпок! – это из неё выскочили два рослых молодца. «Чего желаете, сэр?» – спросили они. Питер им ответил, и что же? Сказано – сделано: перед ним на земле появилась корзина, полная разных драгоценных камней; каждый был размером с куриное яйцо, а сверху корзина была покрыта красивой чистой белой салфеткой. Питер взял корзину, повесил на руку и отправился обратно во дворец.

Можете себе представить, как широко король раскрыл глаза и как он во все глаза на эти камни смотрел. «Ну а теперь, – сказал Питер, – с вашего позволения, я бы хотел жениться на вашей дочери».

И тут король начал снова хмыкать и кряхтеть. Нет, Питеру всё ещё нельзя было жениться на принцессе, потому что король давным-давно решил: на его дочери сможет жениться только тот, кто принесёт ему птицу из чистого серебра, да ещё и такую, чтобы пела, когда королю вздумается, и пела слаще, чем соловей. Король думал, что так-то, во всяком случае, он отделается от Питера.

– Ну, это проще простого, – отвечал Питер и опять ушёл.

Когда он вернулся в ореховую рощу, то вытащил пробку из бутылки и сказал двум рослым молодцам, что ему нужно. Сказано – сделано: в руках у него оказалась птица из чистого серебра. И была она не сама по себе, а сидела на маленьком золотом деревце, и листья у него были изумрудные, а с веток, как вишни, свисали рубины.

Питер завернул всё это в носовой платок и отнёс во дворец. А что до короля, он не мог насмотреться на птицу и не мог её наслушаться.

– А теперь, – сказал Питер, – с вашего позволения, я бы хотел жениться на вашей дочери.

Но король опять завёл старую песню. Нет, Питеру всё ещё нельзя было жениться на принцессе, потому что король давным-давно решил: на его дочери сможет жениться только тот, кто принесёт ему золотую саблю, такую острую, что ею можно будет рассечь пушинку, которая летает в воздухе, и такую крепкую, чтобы она могла разрубить железный прут.

– Ну, это проще простого, – сказал Питер, и молодцы из бутылки доставили ровно такую саблю, о какой он просил, причём рукоять у неё была вся усыпана драгоценными камнями, так что сабля эта была и вправду очень красивая. Питер отнёс её королю, и она сделала всё, как хотел король: рассекла пушинку, которая летает в воздухе; а что до железного прута, то она разрубила его так же легко, как ты откусываешь полредиски.

И теперь королю вроде ничего не оставалось, кроме как разрешить Питеру жениться на принцессе. Поэтому король пригласил Питера отужинать, они сидели и ели втроём: король, принцесса и Питер. И скажу я вам, это был всем ужинам ужин, на столе стояли и белое, и красное вино, и сыр, и колбасы, и настоящий белый хлеб, и пудинги, и ещё много чего вкусного, потому что короли и принцессы могут есть всё самое лучшее.

Что касается Питера, он строил глазки принцессе, а принцесса смотрела к себе в тарелку и краснела, и Питер думал, что ещё никогда не видел такой хорошенькой девушки.

В свой черёд король и принцесса начали расспрашивать Питера, как он сумел добыть все эти замечательные вещи: драгоценные камни, серебряную птицу, золотую саблю; но нет, этого Питер им никак не мог сказать. Однако король с принцессой просили и упрашивали, пока, наконец, у Питера в голове не помутилось и он не рассказал им про бутылку. В ответ король промолчал, вскоре часы пробили девять, и Питер ушёл спать. Оставшись наедине, король с принцессой сели шушукаться, голова к голове, и дело кончилось тем, что зловредный король вошёл к спящему Питеру в комнату и выкрал бутылку из-под подушки, куда Питер её на ночь спрятал; а на её место король положил другую, пустую, как пивная бочка после того, как солдаты захватят город. Потому что король и принцесса решили, что им самим будет очень даже неплохо иметь такую бутылку.

На следующее утро, когда они все вместе сели завтракать, король сказал: «Ну а теперь, лорд Питер, посмотрим, что может ваша бутылка; пусть у нас появится такое-то и сякое-то вино».

– Ну, это проще простого, – сказал Питер. Он вытащил пробку из бутылки, но на столе не появилось ничего, даже дохлой мухи.

– Так где же вино? – спросил король.

– Не знаю, – отвечал Питер.

Тогда король обозвал его скверными словами и выгнал из дворца взашей, и бедняга Питер отправился к матери, ругая себя, как говорится, на все корки. Теперь он снова стал голодранцем, и все снова говорили, что он умом не вышел, потому что он больше не ездил верхом на прекрасном коне, а ходил пешком в деревянных башмаках.

– Не беда, – сказала ему мать, – у нас есть ещё одно лукошко яиц от пёстрой курицы.

И Питер снова отправился с ними на рынок, как в прошлый раз. И когда он подошёл к большому камню на развилке дорог, кого вы думаете, он встретил, как не того же маленького джентльмена в чёрном бархате. «Хочешь сторговаться со мной насчёт яиц?» – спросил тот. Да, Питер этого хотел, он будет очень рад. И тут маленький старик достал из кармана ещё одну чёрную бутылку.

– В этой бутылке – два человека, – сказал старик. – Когда они сделают всё, что тебе потребуется, скажи им «брикет-лиг», и они вернутся на место. Ну как, сторгуемся? Да, Питер был согласен. И вот он отдал маленькому старичку лукошко с яйцами, а маленький старичок отдал ему вторую бутылку, и они расстались лучшими друзьями.

На обратном пути Питер устал. «Ну, – сказал он себе, – теперь я бы немного проехался верхом», – и с этими словами он вытащил пробку из бутылки. Плоп! Чпок! Это из неё выскочили два человека; но на этот раз они были уродливые и одетые в чёрное, и у каждого в руке была толстая палка. И они, не говоря худого слова, накинулись на Питера и начали молотить его, как ячмень в амбаре. «Хватит! Хватит!» – кричал Питер, и прыгал туда и сюда, подскакивал и приседал, и увёртывался, как мог, но, казалось, два уродливых человека в чёрном его не слышат, потому что удары сыпались на него так же часто, как градины стучат по крыше. Наконец он собрал мысли в кучку, как налетавшихся голубей в голубятню, и выкрикнул: «Брикет-лиг! Брикет-лиг!» И тогда – вжик! плоп! – двое с палками убрались обратно в бутылку, и Питер заткнул её пробкой, причём заткнул крепко-накрепко, скажу я вам.

На следующий день он снова отправился во дворец. Тук-тук-тук! – это он постучал в дверь. А король дома? Да, король дома; не угодно ли Питеру пройти в гостиную и посидеть немного?

Вскоре появился король в своём халате и шлёпанцах. «Что? Ты вернулся?» – спросил он.

– Да, я вернулся, – отвечал Питер.

– И что тебе надо? – спросил король.

– Я хочу жениться на принцессе, – ответил Питер.

– А что ты на этот раз принёс? – спросил король.

– Принёс ещё одну бутылку, – отвечал Питер.

Тогда король, потирая руки, заговорил очень вежливо и пригласил Питера позавтракать, и Питер согласился. Втроём они сели за стол: король, принцесса и Питер.

– Дорогая моя, – сказал король принцессе, – лорд Питер принёс с собой ещё одну бутылку. – И принцесса тоже стала очень вежливой. Не позволит ли им лорд Питер взглянуть на бутылку? О да! Питер это охотно сделает; вот она – он вынул из кармана бутылку и поставил на стол.

А не желают ли они, чтобы он открыл бутылку? Да, им бы хотелось. И Питер вытащил пробку.

Фью! Какой тут поднялся гвалт. Король увёртывался и скакал по комнате так, что полы его халата хлопали, как огромные крылья, с ног у него слетели шлёпанцы, а корона, свалившись с головы, покатилась по полу, как обруч на ярмарке. Что до принцессы, она никогда в жизни не танцевала так резво, как этим утром. Они подняли такой шум, что примчалась вся королевская стража, но двое рослых молодцов в чёрном обошлись с солдатами не лучше, чем с королём и принцессой. Потом прибежали лорды из Королевского совета, и им пришлось поплясать под ту же музыку, что и всем остальным.

– Ох, Питер! Дорогой наш лорд Питер! – кричала вся честная компания. – Заткни своих людей пробкой!

– Вы вернёте мне мою бутылку? – спросил Питер.

– Да, да! – закричал король.

– Ты выйдешь за меня замуж? – спросил Питер.

– Да, да! – закричала принцесса.

Тут Питер сказал: «Брикет-лиг!» – и двое рослых молодцов прыгнули обратно в бутылку. И тогда король отдал Питеру его старую бутылку, а священник тут же пришёл, чтобы обвенчать его с принцессой.

После этого Питер жил счастливо и, когда старый король умер, сел на его трон и стал править страной. А что до принцессы, она, несомненно, была женой – лучше не придумаешь, но Питер всегда держал бутылку при себе, и, может, всё дело было именно в этом.

Ой-ой-ой! Если бы и я мог отнести яйца на рынок и получить за них две такие бутылки!

А что бы я с ними сделал? Ну, про это слишком долго рассказывать.

– Уй! Уй! И как же мне холодно, – пожаловалась она.

Сердце у принца было доброе, поэтому он ответил старухе: «Одежды у меня немного, но та, которая есть, – к вашим услугам». С этими словами он снял с плеч свой пыльный плащ и отдал старухе. И больше отдавать ему было нечего.

– Не годится отдавать что-то и ничего не получать взамен, – заметила старуха; она долго шарила в кармане и наконец вытащила старый ржавый ключ. Главным в нём была головка: стоило посмотреть сквозь её отверстие, и всё представало таким, каким оно на самом деле было, а не каким казалось.

Покажите мне человека, который бы не отдал обед и плащ за такой ключ?

Потом принц в добрый час снова отправился в путь и шёл – левой-правой, левой-правой, чап-чап-чап! – пока не настал вечер, а к этому времени он изрядно проголодался, как и положено человеку, который остался без обеда. И тут, наконец, он добрался до тёмного леса и до серого замка, который стоял ровно посредине этого леса. Хозяином замка был огромный уродливый тролль, но принц про это ничего не знал.

– Ну, теперь мне дадут поесть, – сказал он, открыл дверь замка и вошёл внутрь.

В зале он увидел только одного человека, и это была девушка; но она с головы до пят была черна, как углежог Фриц. Принц никогда никого похожего на неё не встречал, поэтому он достал из кармана ржавый ключ и посмотрел сквозь головку, чтобы понять, кто она на самом деле такая.

И он увидел, что она уже не чёрная и уродливая, а, напротив, прекрасная, как спелое яблоко; лоб у неё был белый, как молоко, щёки – алые, как кровь, глаза – голубые, как небо, а волосы – как золотая пряжа. Кроме того, с первого взгляда было понятно, что она – настоящая принцесса, потому что на голове у неё была золотая корона, которая всегда есть у настоящих принцесс.

– Вы та, кого я ищу, – сказал принц.

– Да, я та, кого вы ищете, – отвечала она.

– А как я могу освободить вас от этого заклятья? – спросил принц.

– Если вы проведёте здесь три ночи и выдержите всё, что с вами случится, не сказав ни слова, то я буду избавлена от этих чар, – сказала девушка.

– Ну, это я сделаю, – пообещал принц.

После этого чёрная принцесса принесла ему отличный ужин, и принц поел за троих.

Вскоре раздался громкий шум, дверь отворилась и появился уродливый тролль с головой громадной, как корзина. Тролль стал озираться, вращая глазами величиной с блюдца, пока не увидел принца, сидевшего у огня.

– Гром и молния, чёрные кошки и пятнистые жабы! – прорычал он. – Ты что тут делаешь?

Но принц не ответил ему ни слова.

– Ну, мы ещё посмотрим, умеешь ты говорить или нет! – рявкнул тролль.

Он схватил принца за волосы и выволок на середину комнаты. Потом взялся за огромную дубину и принялся молотить ею принца, как мешок ячменной муки, но принц не сказал ни слова. Наконец тролль перестал его колошматить, потому что близилось утро и тролль боялся первых солнечных лучей. Упади они на него, он бы раздулся и лопнул с оглушительным шумом. «Посмотрим, придёшь ты сюда ещё или нет!» – крикнул тролль и исчез, а принц остался лежать на полу скорее мёртвый, чем живой; и больно ему было, как никому на свете.

А когда тролль убрался с глаз долой, чёрная принцесса вошла в комнату и села плакать над принцем, и когда её слезинки упали на него, боль у него прошла, синяки пропали, и он очнулся целый и невредимый. Он посмотрел на чёрную принцессу и увидел, что ноги у неё стали белыми и сияли, как серебро.

На следующую ночь тролль снова пришёл и привёл ещё двоих.

– Гром и молния, чёрные кошки и пятнистые жабы! – проревел он. – Ты снова здесь? – Он схватил принца за волосы и выволок на середину зала. И все три тролля принялись молотить принца дубинками, как мешок ячменной муки, но принц опять это вытерпел без единого слова. Наконец, настало утро, и троллям пришлось прекратить своё занятие. «Посмотрим, придёшь ты сюда ещё или нет!» – рявкнул на прощание тролль-хозяин замка.

Когда тролли убрались с глаз долой, чёрная принцесса опять пришла и села плакать над принцем, как раньше; и когда её слезы упали на него, они снова его исцелили. И теперь руки у чёрной принцессы стали белыми, как серебро.

На следующую ночь тролль-хозяин замка привёл ещё шестерых. И снова всё было как в прошлый раз, они били принца огромными дубинами толщиной с моё запястье. Наконец, настало утро, и они ушли, воя и бранясь, потому что власть их на этом кончилась.

А потом вошла принцесса и в третий раз села над ним плакать, и он снова очнулся целый и невредимый. А что до принцессы, она предстала перед ним в своём настоящем виде: лоб у неё был белый, как молоко, щёки – алые, как кровь, глаза – голубые, как небо, а волосы – как золотая пряжа. Но надето на ней не было ничего или почти ничего, так что принц велел ей завернуться в баранью шкуру, которая нашлась у тролля в хозяйстве. А потом повернулся и пошёл обратно тем же путём, каким пришёл, и взял принцессу с собой.

Ну, шли они и шли, и, наконец, до королевского дворца им осталось совсем немного, потому что островерхие крыши и флюгеры уже виднелись за гребнем ближайшего холма. Тут принц попросил принцессу подождать его у дороги, потому что ему надо было сходить домой и принести ей такое платье из чистого серебра и золота, какое ей подобало. Он ушёл, а принцесса осталась сидеть и ждать, когда он вернётся.

И вот, пока принцесса ждала у дороги, к ней приблизились старая гусятница и её дочка, которые вместе гнали королевских гусей домой с лужайки, где те щипали траву. Увидев прекрасную принцессу, закутанную в овечью шкуру, они стали смотреть на неё круглыми глазами, и смотрели так долго, словно разучились мигать. Потом принялись выспрашивать у неё во всех подробностях – кто она, откуда родом и что здесь делает. И принцесса ответила им про всё, про что они спрашивали, и рассказала, что сидит и ждёт принца, а он должен принести ей платье из серебра и золота, которое подойдёт ей больше, чем та старая баранья шкура, которая на неё сейчас надета.

Тогда старуха-гусятница подумала, что было бы очень неплохо её дочери оказаться на месте принцессы, получить платье из настоящего серебра и золота и выйти за принца. Так что её дочь схватила принцессу за руки, а старуха сорвала с неё баранью шкуру.

И стоило им это сделать, как принцесса превратилась в прекрасную золотую птицу и полетела прочь, над холмами и долинами. А дочка старухи завернулась в баранью шкуру и села на место принцессы.

– Да, моя птичка, – сказала ей старуха, – из тебя получится отличная принцесса.

Но – пфф! Она была похожа на принцессу не больше, чем я, потому что была коренастая, приземистая и широкоплечая, и волосы у неё были как пенька.

И старуха-гусятница погнала гусей дальше, а её дочка-гусятница осталась сидеть и ждать принца.

И разумеется, он вскоре пришёл с платьем из настоящего серебра и золота; но когда он увидел гусятницу, то стал в отчаянье бить себя кулаками по голове, потому что решил, что видит свою принцессу и её снова заколдовали.

Почему он не посмотрел на неё сквозь головку волшебного ключа?

Может – потому, а может – поэтому; человек не всегда поступает разумно.

Словом, принц надел на гусятницу прекрасное платье из серебра и золота и повёл её к себе домой. Уй! Какими же глазами все на них смотрели и как смеялись, видя, что за принцессу он себе нашёл. А что до бедного старого короля, он протёр очки и смотрел-смотрел-смотрел, и думал, что для жены, из-за которой было поднято столько шума, она выглядит странно. Однако вслух король ничего не сказал, утешив себя мыслью, что, может быть, она постепенно похорошеет.

И вот король распорядился сыграть в четверг пышную свадьбу и созвать на неё всех, кто жил недалеко, и даже тех, кто жил поодаль, потому что свадьба готовилась – пышней не бывает.

Но старуха-гусятница велела дочери подсыпать сонный порошок в чашу вина, которую принц выпивал за ужином, потому что если настоящая принцесса когда-нибудь и объявится, то непременно ночью. Так что младшая гусятница сделала всё, как было велено, принц выпил вино с сонным порошком и, конечно, ничего про него не знал.

Ночью золотая птица прилетела и села на ветку липы напротив окна в спальне принца. Потом захлопала крыльями и запела:

Единожды я по тебе плакала,Дважды я по тебе плакала,Трижды я по тебе плакала,В овечьей шкуре ждалаИ птицей оттуда вылетела,Почему ты не просыпаешься,Радость моя, жизнь моя?

Но принц спал как убитый, а когда начало светать и пропел петух, золотой птице пришлось улететь.

На следующий вечер поддельная принцесса поступила так же, как раньше, то есть подсыпала принцу сонный порошок в чашу с вином.

И снова прилетела золотая птица, уселась на ветку липы напротив окна в спальне принца и пропела:

Единожды я по тебе плакала,Дважды я по тебе плакала,Трижды я по тебе плакала,В овечьей шкуре ждалаИ птицей оттуда вылетела,Почему ты не просыпаешься,Радость моя, жизнь моя?

Но принц снова всё проспал, и с наступлением утра золотой птице пришлось улететь.

Однако случилось так, что кто-то из дворцовой челяди услышал это пение и рассказал о нём принцу. Так что когда настал третий вечер и поддельная принцесса подала принцу чашу с вином и сонным порошком, он вылил вино через плечо и не выпил из чаши ни капли.

И этой ночью птица в третий раз прилетела и пропела то же, что раньше.

Но на этот раз принц не спал. Он вскочил с постели и бросился к окну, и за окном увидел птицу, чьи перья горели как огонь, потому что были из чистого золота. Тогда он достал свой волшебный ключ, посмотрел сквозь головку на птицу и, конечно, увидел, что это его принцесса сидит на ветке липы.

И тогда принц окликнул её: «Что я должен сделать, чтобы освободить тебя от этих чар?»

– Перебрось через меня свой кинжал, – отвечала она.

Сказано – сделано. Кинжал принца пролетел у неё над головой, и она предстала перед ним в своём настоящем виде. Тогда принц отвёл её к королю, и когда король увидел, какая она хорошенькая, то на радостях пустился в пляс и скакал так, что его шлёпанцы взлетали выше ушей.

На следующее утро старый король пошёл к поддельной принцессе и спросил: «Как нужно наказать ту, что сделала то-то и поступила так-то?»

И на это поддельная принцесса, бесстыжая, как бревно, не моргнув глазом, ответила: «Её надо сбросить в яму, где кишат змеи и живут жабы».

– Ты сама себе судьбу выбрала, – сказал король; и так бы он и распорядился, если бы настоящая принцесса не заступилась за неё и не попросила, чтобы её отправили обратно пасти гусей, потому что там она была на своём месте.

А потом они сыграли такую пышную свадьбу, какой ещё свет не видел. На неё пригласили всех подряд, и все могли есть, чего душа попросит, и все не только наелись досыта, но и взяли кое-что домой для детей, и всем всего хватило. Если бы я там побывал, я бы вам что-нибудь принёс.

А какой у этой истории смысл?

Послушайте, вот что я вам скажу.

Был когда-то человек, который просеял полпуда мякины, нашёл всего три крупицы золота, но был рад и этому.

Готовы ли вы просеять полпуда мякины ради трёх крупиц золота? Нет? Тогда вам никогда не понять всего, что сказано в этой истории.