— А он точно некопирайтный? — подозрительно спросил менеджер.

Охотник пожал плечами.

— Во-первых, Великий Файрволл всё ещё непреодолим, — сказал он, — и я не тот человек, который сумеет его взломать. А во-вторых, за копирайтным уже примчался бы разъярённый хозяин.

— Это меня и беспокоит, — сказал менеджер. — Что, если хозяин ещё… примчится? Если он просто занят сейчас?

— Даже когда они очень заняты, они реагируют в течение суток. Прошло две недели.

— Само по себе это ничего не доказывает, — буркнул менеджер себе под нос.

В глазах охотника заплясали весёлые искры.

— Дима, Дима, — сказал он, — успокойся. Давай выпьем.

— Хорошая мысль! — лицо менеджера просветлело. — День у меня сегодня не задался с самого утра.

— Что случилось?

Менеджер прошёл следом за охотником на тесную кухоньку, сел за стол. Возникла бутылка виски и пара бокалов. Охотник чуть сощурился — и бокалы на столе превратились в гранёные стаканы. Менеджер улыбнулся. Откупорил, разлил.

— Ничего нового, — сказал он. — Прыгунчик опять орёт, требует невозможного и вчера. На этот раз по крайней мере не требует уложиться в полчаса кремния. Прозит!

— Na zdorovie. Чего он хочет?

Менеджера звали Дима Ерженко и он работал на Аммосо Кварендану по прозвищу Прыгунчик. Прыгунчик торговал душеформами — крадеными, конечно, других на Тортуге не было, — и сколотил приличное состояние. Истый торговец, Кварендана ворочал сотнями золотых, но готов был удавиться за кремнийминуту. Он достал Диму до печёнок. Давно уже Дима собирался послать его к чёрту и начать свой бизнес, но пока только ныл.

Охотника звали Джон Уичис и он был местной знаменитостью. Один из самых успешных охотников Тортуги, он принципиально выступал против рабства и не брал заказы на людей, из-за чего терял много выгоды и был на ножах с несколькими влиятельными скитальцами.

Когда Кварендане пришла в голову очередная безумная идея, только Уичис решился пойти на риск и взять заказ. Он победил. Он уже привёз на остров редкостную добычу, оставалось только передать её Кварендане и получить плату.

Дима опасался, что это ещё не конец.

— Говорят, у кластера сменился владелец, — глотнув виски, сказал он.

— Да. В подписях стоит другое имя.

— О нём что-нибудь известно?

— В сущности, ничего… — Уичис поразмыслил, смакуя напиток. — Второй Хозяин не так могуч, как Первый. Зато он намного злее. Как говорят, склонен к припадкам ярости. И, главное, главное, Дима… — охотник ласково сощурился. — Ему не всё равно.

— Ты нарочно меня пугаешь?!

— Да, — Уичис улыбался. — Прости. Не могу удержаться.

— То есть тебя это вообще не беспокоит? — проворчал Дима.

— Дима, объясняю ещё раз, — и Уичис вытянул руку над столом.

В воздухе повисла трёхмерная модель ардианского кластера, такая, какой её обычно показывали кустарные визуализаторы скитальцев: золотой шар, ощерившийся лезвиями балансиров и окружённый чудовищными квантовыми штормами.

— Да, у кластера и всего, что в нём, есть законный владелец, — сказал Уичис. — Но сам кластер очень чётко делится на две части Великим Файрволлом. Всё копирайтное, всё, что ценно с точки зрения владельца, находится внутри. Оно недостижимо. Файрволл — самая мощная автоматическая оборонная система, когда-либо создававшаяся. И я в него точно не полезу.

— А то, что снаружи?

— Ореол кластера. Отражения, эхо, искажённые и вырожденные версии, в которых от всеми любимого сюжета остались только обрывки. И владельцу абсолютно наплевать, что происходит с этими обрывками. Доказано тысячами охотников за тысячелетия охот.

— Вот именно! — Дима в сердцах стукнул по столу ладонью. — Джон, как ты не понимаешь?! До сих пор речь шла о Первом Хозяине, о чёртовом старом Ящере, не к ночи он будь помянут! Это он на вас тысячи лет плевал! А сейчас там другой человек и у него может быть другое мнение!

— Может быть. Дима, выпей ещё.

— И выпью! Тем более… ты в курсе, что Прыгунчик уже орёт повсюду, что ты первым из людей вошёл во внутренний ореол?

Уичис расхохотался.

— Какая чушь! Может, он делает это ради рекламы? Даже так это слишком глупо. Те, кто пытался взломать сам Файрволл, — они во внутренний ореол не входили, что ли?

— Прыгунчик — идиот. Но, получается, ты всё-таки туда вошёл?

— А за что, думаешь ты, Кварендана подписался выплатить мне такие часы? Больше мне обещал только Фреге, но он-то просто хотел меня прикончить. Смотри, Дима…

Трёхмерная модель ожила, шторма закружились, полетели рваные тучи. Фундаментальные дисфункции пробивали бурю насквозь, словно гигантские молнии. Их вспышки отражались в бледных глазах охотника. Уичис пил виски и лирически улыбался.

— Индекс реальности Файрволла намного выше, чем средний индекс прилегающих к нему областей Мультивёрса, — сказал он. — Из-за этого кластер окружён вечным штормом. Это дополнительная защита… от нас. Войти в шторм едва ли не опасней, чем влезть в сам Файрволл. Но Файрволл — это терра инкогнита, а со штормами мы имеем дело постоянно… Файрволл всегда иной, всегда новый. Каждый, кто входил в него, видел что-то своё…

— А можно попроще? Без инкогниты?

— Чем ближе к Файрволлу, тем меньше вырождены версии. Я добрался почти до самого Файрволла, я его уже различал.

— Ты нечеловечески крут. За тебя!

— Нет, — задумчиво ответил Уичис, подливая себе виски, — как раз человечески…

— Но вернёмся на шаг назад, — упрямствовал Дима. — Ты украл душеформу, которая минимально отличается от копирайтной — или вообще не отличается. Что, если Второму Хозяину это не понравится? Что, если он придёт за своей собственностью?

— Тогда нам конец, — сказал Уичис философски. — Мне так точно — это же я его обокрал. Кварендане как заказчику и организатору. Покупателю, если успеют продать. А тебя, возможно, пощадят, ты же всего лишь наёмный работник… Шучу. Вряд ли человек в припадке ярости станет разбираться.

— Джон, иди в жопу! — тоскливо сказал Дима под смех Уичиса.

Движением пальцев Уичис выключил модель, а потом похлопал Диму по плечу.

— Не бойся, Дима. Он не придёт.

Уичис предложил Диме пойти и самому во всём убедиться, прежде чем звать Кварендану с гонораром. Дима кивнул и встал.

Они находились внутри разума Уичиса, в автономной суперструктуре, которую Уичис построил как походный домик. Больше всего она напоминала приёмный покой нищей больницы в каком-нибудь Мухосранске. Уичис был до мозга костей англичанин, он рождался в Лондоне не только в последний раз, но и несколько предыдущих. Впрочем, должно быть, такие места есть везде.

Зачем Джону этот убогий интерьер, Диме очень хотелось спросить, но было невежливо. Подобные вещи рассказывают только близким друзьям, а он со знаменитым охотником толком даже не приятельствовал.

«А надо бы! — подумал Дима. — Запускать бизнес, имея контракт с самим Уичисом…» Он даже не стал заканчивать мысль — вывод напрашивался.

…Истёртый линолеум, обшарпанные стены. Было тихо и гулко. В тусклых плафонах чернели дохлые мухи. Уныло и вяло лился электрический свет. Окон не было. Пахло половой тряпкой. В коридоре громоздились сломанные лавки. Уичис шагал легко и упруго, улыбаясь чему-то в задумчивости. Охотник, он и выглядел как охотник: крепкий мужчина в выгоревшем камуфляже, с полностью человеческой внешностью. Дима выбрал облик покрупнее, завёл себе козлиные рога и глаза аллигатора, но понимал, что не выглядит и вполовину таким опасным, как Уичис.

Внешне охотник казался очень сдержанным, даже бесстрастным, но его хищное любопытство ни мгновения не оставалось в покое. Оно напоминало бессчётное множество змеиных языков, трогающих воздух, или облако шевелящихся паучьих лапок без тел. Сейчас оно клубилось вокруг Димы, с нетерпением ожидая его реакции.

Дима улыбнулся ему.

— Здесь, — сказал Джон.

Они свернули в маленькую комнату, такую же облезлую, как всё остальное. У стены теснился единственный предмет мебели — старая медицинская кушетка, покрытая рваным кожзаменителем.

И на этой кушетке, на этом кожзаме метался в мучительном искусственном сне пленник Уичиса, его драгоценная добыча. Огненно-алые спутанные волосы падали с края кушетки до самого грязного пола, безупречная фарфоровая кожа казалась полупрозрачной. Золото горело на королевских одеждах пленника, жёстких от изысканного шитья, золото сверкало на его шее, на пальцах, в ушах. Он упорно пытался проснуться и стряхнуть оцепенение, и когда веки его приподнимались, невидящие глаза тоже сияли золотом.

Дима не обладал художественным чувством. Его представления о прекрасном ограничивались большими сиськами. И всё же было в этой картине что-то завораживающее — даже для него.

— Только посмотри, какая красота… — восхищённо прошептал Уичис.

— И ты уверен, что за этой красотой не придут?

Усмехаясь, Уичис прошёл вперёд и сел на край кушетки. В своём застиранном камуфляже он как будто сливался с занюханной комнатушкой… стоило ли удивляться: он сам её создал. Сейчас он наслаждался контрастом между серостью и нищетой темницы и волшебной яркостью узника. «Неужели всё ради этого?» — мимолётно удивился Дима. У всех скитальцев были причуды…

Уичис запустил руку в алые волосы.

Он не трахался с нелюдьми, он вообще носил гордое прозвище Женатик, его ждала дома миссис Уичис. Лапал добычу он исключительно из художественных чувств.

Дима поморщился.

Он ничего не имел против чужих художественных чувств, но когда люди так откровенно им предавались, это казалось неприличным.

— Говоришь, Второй Хозяин не так могуч, как Первый? — сказал он. — Насколько слабее?

Охотник чуть улыбнулся, любуясь пленником.

— Очень злой системный архитектор приходит и убивает нас всех, — сказал он. — Очень злой тимлид из отдела разработки приходит и убивает нас всех. Возможно, с точки зрения Высокого Начальства разница между этими двумя велика, но с нашей — сам понимаешь.

— Опять издеваешься, — проворчал Дима.

Уичис действительно издевался, причём не только над ним. Он нарочно ослабил давление на разум пленника, чтобы тот яснее чувствовал прикосновения и сильнее дёргался. Видно было, что ласки Уичиса ему отвратительны. Он пытался отодвинуться, оттолкнуть или сбросить его руку. Не в его силах было спорить с предельной волей, но даже во сне гордость не позволяла ему сдаться.

— Даже жалко отдавать, — промурлыкал Уичис.

Дима усмехнулся.

— Джон, почему ты сам их не продаёшь? Сколько тебе Кварендана обещал за него? Сто часов? Сто двадцать?

— Я рисковал жизнью на этой охоте, — хладнокровно заметил Уичис. — Пятьсот пятьдесят.

— А продаст он его за несколько тысяч. И это не считая билетов на аукцион.

Уичис снова пожал плечами.

— Видишь ли, Дима, — сказал он, — торговца постоянно окружают люди, которым чего-то от него нужно. Толпы людей. Я так жить не могу и не хочу. Я охочусь в одиночестве. Когда я начинаю скучать по социальным взаимодействиям, то возвращаюсь на Тортугу, обнимаю жену, встречаюсь с друзьями. Посещаю вечеринки и другие развлекательные мероприятия. Когда меня всё это утомляет, я снова отправляюсь охотиться. Мне очень нравится такой распорядок жизни. А часы… зачем нам вообще большие часы? Что мы на них купим?

Дима неопределённо хмыкнул. У него на этот счёт было много идей.

— Чего невозможного хочет Кварендана сегодня? — спросил охотник. — И о каких билетах речь?

— А, чуть не забыл. — Дима набрал воздуху в грудь и выпалил: — Прыгунчик — тупой козёл! У него есть деловая жилка, но каждый раз, когда он придумывает что-то осмысленное, он тут же стреляет себе в ногу. В общем, ему втемяшилось в башку, что настолько дорогую вещь нельзя просто вывести и поставить. Нужно устроить «презентацию в формате шоу» — это он так сказал.

— Мда.

— Это ещё не конец, Джон, это только начало, — Дима принялся расхаживать от стены к стене. — Тут же Прыгунчик решил, что раз уж он потратится на шоу, затраты нужно отбить. И придумал вход по билетам. Прикинул, сколько их должно быть и сколько они должны стоить — и запустил предпродажу! Не думая, сразу запустил, как рефлекс!

— И что?

— Так ведь идей о том, как это шоу должно выглядеть, у него не было! Поэтому он послал меня к Пропиленгликоль. Сказал, как хочешь, что хочешь, но уговори её, мне нужно её имя в рекламе. И сказал, что бюджет — десять золотых, больше он не даст. Это Гликоль, мать твою, она меньше чем за пятьдесят даже не пошевелится!

— Мда.

— Гликоль, конечно, отказалась. У неё на полгода вперёд всё расписано, она вообще не берёт заказы сейчас. Но она отличная баба, помогла бесплатно.

— И что?

— Она говорит: Дима, зачем вам сложное шоу? Возьмите любую сценку из сюжета и сделайте что-то вроде живой картины. Там же будут сплошные толкинисты, им больше ничего для счастья не надо. Я возвращаюсь к Прыгунчику, говорю, так и так, Гликоль советует. Прыгунчик доволен, что бесплатно, я доволен — думаю, решили вопросик. И тут Прыгунчик говорит: достань мне эльфов! И побольше!

— Мда.

Отчаянное и безнадёжное сопротивление пленника увлекало Уичиса куда больше, чем рассказ о злоключениях Ерженко. Нежно улыбаясь, охотник вложил добыче два пальца в рот и стал наблюдать за попытками их выплюнуть или откусить.

— Плохо в этом году с эльфами, — проворчал Дима. — Не сезон. Я весь рынок обошёл — нету! Говорю Прыгунчику: нету их, где я их тебе возьму сейчас? Разве что послать кого-нибудь срочно во внешний ореол. Но это же дорого, если срочно! Прыгунчик заорал, запрыгал, говорит: где хочешь, там и бери, за что я тебе плачу?

— И что?

— Вот не мог, конечно, тупой козёл сначала распланировать шоу, а потом выпускать билеты в продажу! Я ещё в Загоне не был, правда, но в Загоне же мусор один, сраный сэконд-хэнд. Придётся по коллекционерам искать и одалживать, а эти сволочи будут выделываться и цену ломить, к гадалке не ходи.

— Мда.

На минуту повисла тишина. Уичис готов был уже повторить «и что?», когда Дима проворчал:

— Джон, хватит издеваться.

— Прости, — охотник улыбнулся. — Вошло в привычку.

— Вижу, мать твою! Ладно. Сейчас пришлю к тебе Прыгунчика с мешком времени. Если хочешь, приходи потом на аукцион, проведу. Там, говорят, Сэтль будет.

Удивлённый Уичис отвлёкся от пленника и сделал его искусственный сон глубже.

— Сэтль? Ангел Сэтль? Она здесь?

— Ты знаешь какую-то другую Сэтль? — Дима ответил ухмылкой; он чувствовал себя немного отмщённым. — Она здесь, и не она одна. Много других интересных людей.

— Я приду, — серьёзно пообещал Уичис.

Дима кивнул и растаял в воздухе.

…Загон выглядел как загон.

Бывшие хозяева получили у смотрителя свою плату и ушли, грубо перешучиваясь и хохоча. Смотритель тоже ушёл и скрылся в ветхом домике, стоявшем на отшибе. Стало очень тихо. Светило жаркое летнее солнце. Облака плыли над вершиной Рокадеро. В Загоне клонилась к земле пыльная выжженная трава. Траву вяло щипала белая лошадь с крыльями и радужной гривой.

Она была здесь не единственным существом, чьи краски когда-то сверкали яркостью, а теперь стали пыльными и выжженными. Их было много — несколько десятков. Они лежали и сидели в траве, группками и по одному. Одни выглядели как животные или полуживотные, другие больше напоминали людей, но людей здесь, конечно, не было… Никто не разговаривал друг с другом. Смотритель тоже ничего не сказал новым рабыням, никуда их не отвёл. Они сами должны были знать, что это за место.

Они знали.

Те, кто оказался на Пальмовом рынке впервые и не понимал, что происходит, не попадали в Загон. Такие стоили дороже и продавались в других лавках. Загон означал конец пути. Здесь ждали смерти — или небольшой отсрочки смерти, если кто-то пожелает купить по дешёвке подержанную и подпорченную вещь… Все они здесь были украденными вещами. Все поначалу стоили дорого и попадали в руки могущественных богачей; но время шло, цена падала, в разуме и памяти копились ошибки, а хозяева сменялись и становились всё проще и всё безжалостней…

Менеллинде крепко обняла безразличную ко всему Куэвен. Она надеялась, что подруге станет лучше, когда прежние хозяева уйдут. Всё, что угодно было лучше, чем они. Даже Загон был лучше, чем они. «Куэвен потом поправится, — подумала Менеллинде. — Может быть, через день или два. Здесь хотя бы есть дни и ночи!» Она не слишком-то верила в лучшее после всего, что им довелось пережить. Но нужно было как-то держаться…

Она глубоко вздохнула и повела Куэвен прочь от ворот.

Когда-то в незапамятной древности, так давно, что то время почти стёрлось из памяти — они не были подругами. Они даже плохо понимали языки друг друга. На них просто случайно упал взгляд охотницы, которой заказали блондинку и брюнетку. Охотница передала их заказчице, изысканной скиталице Эллен Марии по прозвищу Этилен. На много лет девушки стали её камеристками. Им было очень грустно в её золотом дворце посреди Никогда и Ничто. Они пели скорбные песни, которые скиталица с удовольствием слушала.

Потом у леди Этилен возникли трудности. Она всё чаще разговаривала с призраком какого-то страшного скитальца, который грубил ей и называл её «леди Меркаптан», из-за чего она очень злилась. Видно было, что она вынуждена разговаривать с ним и ничего не может поделать. Спустя некоторое время она начала распродавать свою коллекцию. Так Куэвен и Менеллинде впервые попали на этот остров и на Пальмовый рынок.

Тогда они стоили дорого, больше золотого часа каждая. Торговец был добр, он разговаривал с ними и обещал, что новый хозяин будет хорошим. Он хотел, чтобы его товар не боялся. Несколько недель, проведённых в его доме, стали настоящим отдыхом. Девушки познакомились с десятками удивительных существ, узнали многое о мире и даже танцевали на празднике, который торговец устроил для своего товара… С тех пор всё становилось только хуже.

Три часа золотого стандарта за обеих.

Сорок часов серебряного стандарта.

Двенадцать часов серебряного стандарта.

Час серебра и тридцать пять железо-никелей…

В Загон их сдали по часу железо-никелевого стандарта за каждую. Хозяин Загона даже не выходил к покупателям, расплачивался один из смотрителей — такая же вещь, как товары. В Загоне за всех давали одну цену, всегда.

Менеллинде посадила безучастную Куэвен на траву и снова обняла. Подумать только, совсем недавно она мечтала снова увидеть солнце и небо, а сейчас яркий свет как будто давил на неё и гнул к земле… Она огляделась. Почему-то самым тягостным казался ей не вид измождённых рабов, а то, что в Загоне не было… не было ничего для живых существ. Никакого навеса или подстилки. Не было даже стенки, чтобы под неё забиться. Ограждали Загон столбы с натянутой между ними проволокой.

Не было ворот, замков и решёток. Не было кандалов и цепей. Любой мог просто встать и выйти отсюда. Менеллинде знала, что на самом деле Загон — не эти столбы и не этот вытоптанный луг, а что-то вроде невещественного списка, мысли вне разума, какие умеют видеть скитальцы. Они попали в список, и не имело значения, куда они пойдут.

О Загоне передавалось много слухов, почти все — страшные. Говорили, что иногда отсюда пытались бежать, но никогда не уходили далеко. Реальность острова была изменчивой и нестойкой. Свободно передвигаться в ней могли только люди — или вещи, специально предназначенные для этого… К сожалению, толком о Загоне почти ничего не рассказывали. Слишком мало было тех, кто побывал в Загоне и всё ещё мог и хотел разговаривать.

Взгляд Менеллинде нашарил источник воды: из стены домика смотрителей торчала ржавая труба, тонкая струйка воды лилась из неё и пропадала в какой-то дыре. Хотя бы вода была… Девушка снова и снова оглядывала обитателей Загона, ища кого-нибудь, к кому можно было обратиться с расспросами. Но все то ли спали, то ли находились в глубоком оцепенении, как Куэвен.

«Что теперь? — подумала Менеллинде. — Сидеть и ждать?»

Да. Сидеть и ждать. Больше она ничего не могла.

Солнце клонилось к вечеру, когда из домика вышел второй смотритель. Менеллинде встрепенулась. Она пристально следила за ним — вначале пытаясь понять, что он делает, потом — не веря глазам: поразительно, но, кажется, смотритель был elda…

Он держал в руках устройство, похожее на тонкую книгу, и смотрел в него, а не по сторонам. Высокий, красивый, с золотистыми волосами. Быть может, он даже принадлежал когда-то к тому же народу, что Менеллинде… Она подобралась и напряглась, раздумывая, с чего начать. Она знала, как опрометчиво рассчитывать на сочувствие других рабов, особенно — тех, что поставлены хозяевами выше прочих. Прежде всего нужно было узнать, что здесь дозволено, а что запрещено хозяином. Что, если смотрителю запрещено разговаривать с товаром? Тогда нельзя его беспокоить, нельзя требовать, чтобы он рискнул своим положением ради неизвестных рабынь, пусть даже соплеменниц… Менеллинде закусила губу. Похоже было, что в оцепенении здесь все, кроме неё и смотрителя. Никто не разговаривал. Никто даже не фокусировал взгляд.

Уставившись в свою «книгу», смотритель прошёл мимо них с Куэвен. Он выглядел озабоченным и печальным. Менеллинде следила за ним, не шевелясь. Он направлялся к белой лошади, крылатой кобыле с радужной гривой. Та дремала стоя. Грива её висела грязными сосульками.

Смотритель поглядел на лошадь сквозь «книгу». Резким движением он опустил «книгу», присел на корточки и потрепал кобылу по щеке. Позвал её длинным певучим словом — верно, именем. Ещё и ещё раз. Похлопал по шее, осторожно потянул за недоуздок. Кобыла будто проснулась и посмотрела на него.

Менеллинде внимательно наблюдала за ними. Лошадь выглядела больной и неухоженной, но совсем не казалась умирающей. А смотритель говорил с ней на неведомом языке, певучем и шелестящем, и звал её снова и снова, как будто она не слышала, — а ведь она смотрела на него… «Разум, — наконец догадалась Менеллинде. — Эта лошадь разумна, то есть была разумна. А теперь она не говорит и не понимает речь… как Куэвен».

С тяжёлым вздохом смотритель выпрямился.

Потом…

Он сделал какой-то жест пальцами — и лошадь вспыхнула розовым пламенем.

Она не горела долго и тяжело, как горят тела, полные влаги. Розовый огонь уничтожил её за несколько мгновений, не оставив ни костей, ни копыт. Даже пепла не осталось — лишь осыпалась на вытоптанную траву горсть золотистых искр. Смотритель дождался, пока угаснет последняя из них, и произнёс несколько слов всё на том же языке — языке, на котором, должно быть, говорила когда-то эта кобыла.

— Она была ещё жива! — не выдержала Менеллинде.

Смотритель обернулся.

Он не рассердился. Он покачал головой, став ещё печальней, чем прежде. Шагнул к Менеллинде, остановился, будто вспомнив о чём-то, поднял свою «книгу» и посмотрел на девушек сквозь неё. Менеллинде охватил зябкий холод. Она прижалась к Куэвен, исподлобья глядя на смотрителя. Что, если Куэвен сейчас тоже… в розовый огонь?

Этого не случилось. Смотритель подошёл и сел наземь рядом с ними.

— Ты в очень хорошем состоянии, — сказал он Менеллинде. — Тебя надо перевести отсюда.

Менеллинде крепче прижалась к подруге.

— Не надо. Пожалуйста. Я останусь с ней до конца.

Смотритель отвёл взгляд.

— Это ненадолго.

— Пусть. Потом… сделаешь, что должен.

Он не ответил.

— Зачем ты убил лошадь? — горько сказала Менеллинде.

— Я не убил её, — ответил он. — Её душа уже распалась. В этом теле больше никого не было… — он вздохнул и спросил: — Хочешь есть?

…Насколько понимала Менеллинде, они происходили из разных вселенных, и довольно далёких друг от друга. У смотрителя были круглые уши, совершенно как у hildo. Но его нолдорин звучал без акцента, а движения и весь облик были несомненно эльфийскими.

— Что это был за огонь? — спросила она.

— Амарантэ, — он не стал требовать от неё ответа. — Точнее, часть его силы, доверенная мне в управление.

— Что?

— Жоао Викки-Амарант — хозяин этого места. Так его зовут, а мы называем его Амарантэ.

— Почему ты ему служишь?

Лицо смотрителя потемнело.

— А почему ты не встанешь и не уйдёшь отсюда? Здесь же нет ни цепей, ни замков.

Менеллинде опустила голову.

— Прости.

Он снова вздохнул.

— Смотрителем я могу делать что-то доброе, — сказал он. — Например, подкармливать вас… Разговаривать с теми, кто боится. Учить, как нужно себя вести, чтобы тебя купили. Иногда удаётся подобрать кому-нибудь хорошего хозяина. Амарантэ доволен мной и даёт мне много сил и прав.

— Хорошего хозяина? В Загоне?

Смотритель чуть улыбнулся.

— Да. Так бывает чаще, чем ты думаешь. Сюда приходят те, кто работает за железо-никелевый стандарт. Обычно это новички. В них больше прежнего, больше милосердия, и они ещё не считают нас… неживыми. Загон — это не приговор.

— А Куэвен?

Смотритель обернулся к той. Он внимательно оглядел неподвижную Куэвен, сначала просто глазами, потом — сквозь «книгу». Призрак улыбки исчез с его лица.

Солнце скрылось за крутым склоном Рокадеро и подступила холодная тёмная тень…

— Никто не купит её в таком состоянии, — сказал смотритель. — Поэтому — нет. Для неё больше нет estel. Мне жаль.

— Зачем ты это говоришь? — прошептала Менеллинде.

— Она уже не понимает слов. Ей всё равно. Я говорю это для тебя. Напрасная надежда очень мучительна. Будет легче, если ты попрощаешься с ней сейчас.

Менеллинде поняла вдруг, что этот elda знает о напрасной надежде всё. И что они далеко не первые соплеменники, с которыми ему пришлось прощаться навеки.

Она не спрашивала, как его зовут. Она уже догадывалась, что слышала это имя прежде, возможно, знала кое-что о жизни и деяниях этого elda… но перед ней было другое существо из другого мира. Она не хотела бы называть его тем самым именем. Она искренне надеялась, что тот самый жил сейчас безмятежно и ничего не знал. Он не заслуживал… всё это.

— Когда-то очень давно, очень… — сказал он едва слышно, — мне доводилось утешать умирающих hildor. Но здесь люди бессмертны, а eldar, чьи fёar распадаются, нет смысла утешать, они уже ничего не понимают.

— Как Илуватар позволяет это? — не сдержалась Менеллинде.

— А Он не позволяет, — сказал смотритель. — Они знают Его и очень боятся. Время от времени они пугают друг друга, говоря, что Он может прийти сюда и всех их покарать.

— Почему этого до сих пор не случилось?!

— Я не знаю. — Он встал и подал Менеллинде руку. — Не будем об этом говорить. Идём, поужинай с нами. Ты ещё жива.

Менеллинде приняла его руку.

Смотрителям не запрещалось разговаривать с товаром. Другой, первый смотритель, тот, что расплатился за девушек с бывшими хозяевами, сам избегал разговоров — чтобы не привязываться к обитателям Загона и меньше страдать, если с ними происходило что-то плохое. Он не был elda. Он происходил с дальнего края этой бездны миров, которую скитальцы называли Мультивёрсом, и был устроен чрезвычайно сложно, так сложно, что предпочитал ничего не объяснять. С товарищем-смотрителем он крепко дружил и поддерживал его, как мог. За ужином они быстро договорились о том, чтобы исполнить желание Менеллинде и не переводить её никуда, пока она не сможет попрощаться с Куэвен. Ей стало совестно из-за того, что ради них смотрители рисковали благосклонностью хозяина. Но её успокоили: Амарантэ не сердился из-за мелочей. Смотрители отзывались о нём с большим уважением. Да, он был жесток — не может не быть жесток торговец разумным товаром. Но Амарантэ был жесток ради своей выгоды, а не ради прихотей и пустяков. Пока смотрители помнили о его выгоде, они могли свободно распоряжаться силами Амарантэ, доверенными им.

Менеллинде не хотелось есть. Из вежливости она прожевала какой-то кусок, но много пила воды. Смотрители предложили ей остаться спать в домике. Она отказалась, поблагодарив. Здесь было тесно, а у бывших хозяев она мучительно устала от тесноты. Возможно, будущие хозяева тоже запрут её в крохотной каюте до самой смерти… а над островом было небо и звёзды, и ветер доносил дыхание моря. Смотрители поняли её и дали ей одеяла для неё и Куэвен.

Ночь выдалась тёплой. Менеллинде лежала на одеяле и смотрела на звёзды. Совсем другие звёзды, не те, что зажгла Элентари; быть может, из-за этого свет их не утешал. Но звёзды были прекрасны, а морской ветер дарил лёгкость… Менеллинде надеялась, что Куэвен очнётся, вдохнув свежий ветер. Но она так и сидела, не шевелясь. Отчаянно страшно было понимать, что она заканчивается, заканчивается безнадёжно, навсегда, и её уже не спасти. «Если бы вернуться назад!» — подумала Менеллинде.

И вдруг она осознала, что «назад» для неё теперь — это не Тирион-на-Туне, где она родилась, не берег Белерианда, вообще не Арда. «Назад» — это здесь, рядом, на Пальмовом рынке. Лавка торговца, который был добрым к своему товару, потому что торговал очень дорогими вещами…

От этой мысли Менеллинде стало так горько, что она не хотела больше даже смотреть на звёзды. Она свернулась в комок и накрыла голову одеялом.

С утра в окрестностях Загона было пусто. Над вершиной Рокадеро вились летучие корабли скитальцев, а больше ничто не говорило о том, что остров обитаем. Впрочем, скитальцы могли оставаться невидимыми, если хотели.

Несколько пленников Загона очнулись и поплелись к воде — пили и пытались как-то привести себя в порядок. Но большинство так и оставалось в оцепенении. Вышли смотрители, дали еды тем, кто хотел — и мог — есть. Златоволосый elda снова подошёл к Менеллинде и заговорил с ней. Стал рассказывать разные вещи. Рассказал о том, что покупатели появляются здесь редко, много дней может пройти без единого гостя, но если уж покупатель пришёл, то чаще всего забирает сразу многих. Рассказал, что бояться нужно тех, кто выглядит обыкновенным и непримечательным — именно они будут самыми жестокими хозяевами. Бывают, конечно, исключения, но щупальца, клыки, рога и прочие устрашающие части тела носят обычно весельчаки с лёгким нравом, они могут напугать, но не станут мучить… Менеллинде припомнила бывших хозяев. И в самом деле, те как один выглядели обычными людьми, разве что чрезмерно большими.

Она не сразу поняла, отчего смотритель так словоохотлив. Из-за того, что она в хорошем состоянии и её нужно куда-то перевести? Только из-за этого? Потом она догадалась: он хотел отвлечь её внимание от умирающей Куэвен… Менеллинде не смогла сдержаться: зажмурилась и прерывисто вздохнула, скрывая слёзы.

Смотритель замолчал.

Он не стал спрашивать, что с ней: он понимал.

— Прости, — сказал он наконец.

— Нет-нет… я благодарю тебя…

— Я могу уйти. Или говорить ещё. Или посидеть с тобой молча. Как тебе будет легче?

Менеллинде тяжело перевела дыхание.

— Можно мне говорить самой и задавать вопросы?

— Конечно.

— Спасибо… Куэвен ещё можно спасти?

Смотритель ссутулился и уставился в землю.

— Я ожидал этого вопроса… Видишь ли, спасти можно кого угодно. Даже тех, чья fёa распалась. Даже тех, кто распался и рассеялся в пустоте много эпох назад. Всё зависит лишь от силы и мастерства того человека, который этого пожелает. Скитальцам подвластны пространство и время, и дух, и плоть. А есть те, кто намного могущественней скитальцев, — те, кого они страшно боятся и называют Высоким Начальством. Но… не стоит мечтать о том, как человек из Высокого Начальства приходит и восстанавливает справедливость. Этого не будет. Для нас… всё это значит лишь, что мы не можем с гордостью выбрать смерть. Если хозяин пожелает, то починит свою вещь. Разве что это слишком дорого ему встанет…

Менеллинде закрыла глаза.

— Мы с нею так долго были вместе, — сказала она. — Нас украли вместе. Нас продавали вместе. Мы стали как будто единым целым. Я думала… мы и закончимся вместе. Никому ни с кем не придётся прощаться.

Молча смотритель дотронулся до её руки.

— Куда меня нужно перевести? — спросила Менеллинде.

— На Витрину. Это другая часть Загона… или другая лавка Амарантэ. С тобой почти всё хорошо. Речь полностью сохранна. Ты стоишь дороже, чем остальные. Не пугайся! Чем дороже ты стоишь, тем лучше с тобой будут обращаться.

Менеллинде кивнула. Собравшись с духом, она продолжила:

— Тогда я должна сказать тебе… как смотрителю… предупредить… Я… — Как же трудно было произнести это! Но она впилась ногтями в ладони и смогла выговорить, почти так спокойно и ровно, как хотела: — Меня можно продавать как наложницу. Я не умираю, когда меня… Когда это делают.

Смотритель надолго замолчал снова. Она не открывала глаз, но знала, что на сей раз он просто потерял дар речи. Наконец он тихо сказал:

— Ты не обязана рассказывать.

И тогда она разрыдалась.

…всё это были их прежние хозяева, это они придумали — больше того, они и купили двух эльфиек только ради этого. Их это забавляло. Им было смешно.

— …они нарочно делали это, чтобы посмотреть, как моя fёa покинет hroa… — шептала Менеллинде, задыхаясь от слёз, — а потом смотрели и смеялись. Оттуда не было выхода, весь мир был — несколько комнат и всё… я бродила по ним, мне некуда было идти, а они всё видели, они смотрели и смеялись… и мне приходилось возвращаться в тело, чтобы не исчезнуть… и они смеялись.

— И Куэвен?..

— Да… С ней они тоже делали это, и смеялись… Раз, другой, третий, и тогда с ней случилось то, что случилось. Она перестала разговаривать и понимать речь. А я… перестала умирать. Наверное, во мне есть порок, ведь я нолдэ, я проклятая…

— Нет. Ты просто оказалась прочнее.

— Это уже неважно… — Менеллинде вытерла слёзы с лица. — Теперь она умирает навсегда, а я остаюсь без неё… совсем одна, и никто больше не помнит, и никто не будет петь со мной… Никто не накажет их, не будет справедливости, почему?

Пальцы смотрителя стиснули её пальцы; она посмотрела на него и увидела, что он тоже плачет — беззвучно, без слёз. Только оплакивать участь свою и других — всё, что им оставалось…

Нет. Даже слёз вдоволь не было им дозволено.

В воротах Загона стоял покупатель.

Второй смотритель уже вышел к нему и говорил с ним о чём-то. Мимолётно Менеллинде понадеялась, что гостя интересует кто-то другой, но нет: снова и снова человек указывал на них с Куэвен.

Скиталец был огромный и страшный, с рогами на голове, а глаза его отливали зеленью, как жучиные надкрылья. Если смотритель-elda был прав, значит, этого покупателя не стоило бояться, он не был жестоким… Оставалось лишь надеяться, что это правда.

— Прости, — сказал смотритель, — прости, пожалуйста. Я должен исполнить свои обязанности.

— Конечно, — прошептала она.

Смотритель встал и ушёл.

Менеллинде долго смотрела ему вслед. Всё её существо горевало о том, что он ушёл и, возможно, скоро она потеряет и его, как потеряет Куэвен. Тогда… что ей сделать, чтобы она могла тоже умереть навсегда?.. Она содрогнулась, когда эта мысль проскользнула по краю её сознания.

Тем временем разговор смотрителей с гостем продолжался, и мало-помалу превращался в ссору и спор. Это было очень странно. Менеллинде насторожилась. Никакой хозяин, даже самый добрый, не разрешил бы своим смотрителям ссориться с клиентом.

Что происходит?

Она прислушалась.

— Хозяин не рассматривает предложения аренды, — сказал смотритель-elda.

— Да не девок, — ответил человек, — девок я куплю, понятное дело. Но если я правильно помню сюжет, там бы точно не помешал ты, — он ткнул пальцем в грудь смотрителя и засмеялся.

— Меня нельзя взять в аренду, — сухо ответил смотритель.

— Да что за день такой… — буркнул человек, оттолкнул смотрителя и заорал: — Викки! Викки, где ты там? Спишь, что ли?

Хозяин Загона не спал.

Он нарисовался в воздухе — нарисовался буквально, в виде нескольких линий тёмного тумана, очерчивавших его силуэт и черты лица. Воздух зазвенел от напряжения. Зелень и скалы острова казались размытыми, если смотреть на них сквозь условную фигуру Амарантэ; но подробней и чётче он проявляться не стал.

— Меня зовут Жоао, — сообщил он. — Фамилия — Викки-Амарант. Душеформы зовут меня «Амарантэ», я не возражаю. Но никоим образом я не могу зваться «Викки». Поэтому с моей стороны это большая любезность — то, что я пришёл. Чего ты хочешь?

Дима Ерженко досадливо выдохнул.

— Кварендана ищет эльфов, — сказал он. — Классических толкиновских. Побольше.

Жоао приподнял брови.

— Зачем?.. А впрочем, вон там я вижу парочку. Новое поступление, даже без ценников. Но звать меня ради такой мелочи глупо и невежливо. Я надеюсь, что у тебя есть другая тема для беседы.

— Именно, — сказал Дима устало. — У тебя тут есть ещё один подходящий — вот он. Хочу попросить тебя одолжить его на время шоу. Не бесплатно, конечно. Обещаю, что вернём в целости и сохранности.

— Какое шоу?

— Кварендана устраивает закрытый аукцион. Вход по билетам. Цена лота стартует с тысячи часов золотого стандарта. Но, понимаешь ли… этот неумный человек сначала запустил продажу билетов и только потом понял, что нужна презентация в формате шоу. Поэтому я хожу по Тортуге и экстренно ищу чёртовых эльфов, чтоб их всех рыбы съели.

Викки-Амарант слушал его с нарастающим интересом.

— А что вы собираетесь с ними делать? — уточнил он. — В формате шоу.

— Да я не помню, что там с ними делали по сюжету, — проворчал Дима. — Вроде на стенку вешали. Как ковёр.

Жоао покатился со смеху.

Его смотритель терпеливо ждал рядом. Он пытался держать лицо, оставаться безучастным к тому, на что никак не мог повлиять; но в этот момент он содрогнулся от ужаса. И Жоао заметил его ужас.

Хозяин Загона перестал смеяться.

— Дима, иди в жопу, — сказал он. — Это мой смотритель и в аренду он не сдаётся.

— Да ладно тебе ломаться! Это же ненадолго. Мы заплатим. Ничего с ним не случится, вернём целенького.

— Ладно. Десять золотых.

— Ты охренел?!

— Дима, иди в жопу.

Нарисованный Жоао приобнял смотрителя за плечи, шепнул «всё в порядке» — так, что это расслышала даже Менеллинде — и растаял в воздухе. Его собеседник, рогатый скиталец развернулся и ушёл, бранясь от досады.

«Он придёт снова», — подумала Менеллинде.

Смотритель возвращался к ней, бледный, но спокойный.

— Тысяча часов золотого стандарта, — пробормотал он. — И это только стартовая цена аукциона. Кто же может стоить так дорого?.. кто же?

— Ты догадываешься, — сказала Менеллинде.

— Рискну утверждать, что я знаю.

Рогатый скиталец и в самом деле скоро вернулся. Но прежде того вернулся сам Жоао.

Хозяин появился рядом со смотрителем и Менеллинде, теперь — полностью воплощённый. У него не было украшений наподобие рогов или чешуи, но всё его тело казалось слишком узким и слишком длинным, из-за чего он напоминал змею. Юное, безупречно красивое лицо Жоао могло показаться лицом женщины или подростка, но тембр голоса и разворот плеч были мужскими.

«Хотелось бы знать, — подумала Менеллинде, — такой облик здесь уже считается необычным и примечательным? Нужно ли бояться таких, как этот господин Амарантэ?..» Господин Амарантэ тем временем подошёл совсем близко. Она застыла от робости, не зная, как нужно приветствовать его. Может, ей вообще нельзя его замечать?.. У разных хозяев были очень разные представления о том, как следует обращаться с разумными вещами, и каждый хозяин считал себя разумнее всех прочих. Так, по недомыслию можно было вызвать страшный гнев нового хозяина и стать жертвой этого гнева… Менеллинде и Куэвен видели такое — к счастью, со стороны.

Но смотритель Загона просто обернулся к Амарантэ и кивнул ему.

— Сколько за них отдали? — спросил Жоао, указав подбородком.

— Как обычно, один железо-никель за каждую.

— Та не стоит ничего. Эта… — взгляд чёрных глаз Жоао остановился на Менеллинде, и она потупилась. — Эта довольно интересна. Когда Ерженко вернётся, сдашь ему обеих за серебряный час.

— Серебряный? — удивился смотритель.

— Он будет орать, конечно, но деваться ему некуда, — хозяин пренебрежительно повёл ладонью. — Скажи, что если он вернёт эту после шоу, я верну ему… тридцать часов железо-никеля. Там посмотрим.

— Да, — сказал смотритель.

Жоао внезапно крутнулся на одной ноге и весело рассмеялся. Между его губ проскользнул длинный раздвоенный змеиный язык и потрогал воздух.

— Билеты на аукцион, значит? — вслух подумал он и рассмеялся снова. — У меня есть идея!

Хихикая и пританцовывая, он дошёл до выхода из Загона, там расплёлся на пряди тумана и рассеялся в воздухе. «Всё правильно! — с облегчением подумала Менеллинде. — У него есть странные части тела — и он хороший хозяин. Всё, как говорил смотритель». На миг ей даже захотелось, чтобы поскорей вернулся рогатый скиталец. Конечно, он грубый и простой — но, кажется, не жестокий, а ведь именно это — главное…

— Ах ты старый спекулянт, — весело сказал смотритель, глядя вслед хозяину Загона. — Не можешь удержаться.

Менеллинде не знала, что такое «спекулянт». Но она поняла, что отношения смотрителя с хозяином больше похожи на дружбу, а не на что-то ещё; и от этого ей стало легко и спокойно, так легко и спокойно, как не было очень, очень давно. Если такое возможно для кого-то, может, и для неё найдётся хороший хозяин?..

Потом острый стыд сдавил её грудь. Как она могла даже подумать о таком? Думать только о себе и о надежде для себя одной, когда Куэвен ещё жива?! Ведь её можно, можно спасти! Амарантэ сказал, что их снова продадут вместе. Вдруг новый хозяин исцелит её? Починит свою вещь? Это же правильно, это обычное дело — чинить вещи… Она шагнула к оцепенелой Куэвен и ободряюще погладила её по плечу. Менеллинде не могла и не хотела верить, что подруге действительно уже всё равно.

Смотритель оглянулся на них и ничего не сказал.

Аммосо Кварендана никогда не обижался на «старого козла», потому что и в самом деле выглядел как старый козёл.

Низкорослый и щуплый, он носил одновременно козлиные рога, глаза с горизонтальными зрачками, хвост, уши, бородку и копыто на левой ноге. Рассказывали, что раньше он тоже выглядел довольно мерзко, но совершенно по-другому — как здоровенный сальный жиголо с мелкими усишками. Потом как-то на дружеской пьянке ради смеху он превратился в полукозла, да так и остался — понравилось.

А вот на Прыгунчика он обижался. Хотя это прозвище ровно так же отражало его внешность, — точнее, манеру поведения — вполне безоценочно.

— Ерженко! Что за говно ты приволок?! — заорал Прыгунчик и запрыгал от злости.

— Ну что не так? — вздохнул Дима.

— Ты не видишь? Ты слепой, или тупой, или как?!

— Что вы просили, то я и достал, — сказал Дима устало. — Эльфов. Классических. Сколько смог, столько и достал. Что не так-то?

— Идиот! Ничего тебе поручить нельзя! У них же у всех уши разные!

Дима крякнул от досады.

Крайне неприятно было признавать, что Прыгунчик прав: уши у эльфов, украденных в самых разных частях внешнего ореола, действительно заметно отличались. У кого круглые, у кого чуть заострённые, у кого явно острые, да ещё под разными углами к черепу… «А чтоб их всех рыбы съели! — Дима закатил глаза. — Начиная с ушей».

— Других на Тортуге сейчас нет, — сказал он, решив давить на рациональность. — И потом, уши — это не критично. Они же у нас будут изображать пленных в подземельях, а там никто гладких причёсок не носит. Уши спрячем.

— Говно! — заявил Прыгунчик и снова запрыгал, удивив Диму. Что ещё ему могло не понравиться, кроме ушей?

— Что не так?

— Тебе Пропиленгликоль что сказала?!

— Сложное шоу не нужно.

— Дальше!

— Нужно показать картинку из сюжета. Толкинисты будут довольны.

— И?!

— И что?

— Идиот! Какую именно картинку ты собираешься показывать?

«Да чтоб вас Адвайта сожрала вместе с вашим Толкином!» — Дима мысленно застонал. Он не был толкинистом и не помнил растрепроклятый сюжет в подробностях. Кварендана тоже не был, но за несколько тысяч часов золотого стандарта не то что «Сильмариллион» наизусть выучишь — весь корпус текстов от зубов отлетать будет.

— Господин Кварендана, — сказал Дима так здраво и рассудительно, как только мог, — ну неужели вы думаете, что покупателям это важно? Людям, которые могут отдать за душеформу несколько тысяч золотых? Да они сами себе организуют любую картинку, какую захотят.

— Всё-таки ты тупой, Ерженко, — Прыгунчик постучал себя по лбу в месте, откуда росли рога. — Реальным покупателям — неважно. Важно тем, кто купил билеты, чтобы поглазеть на драку и посплетничать потом. Сплетники заметят всё и разнесут обо всём. И уши они тоже заметят. Ладно, рыбы с тобой. Изображай что можешь. Только не подходи ко мне, пока я часы от покупателя не получу, а то я на тебя неадекватно реагировать буду.

Он подпрыгнул ещё раз и исчез.

Дима слишком устал, чтобы злиться. Его уже тошнило не только от Прыгунчика, но и от эльфов, от Толкина и даже от Пропиленгликоль. Ладно бы он был начинающим дизайнером, или горе-дизайнером, или хотя бы когда-нибудь мечтал стать дизайнером — нет! Но Прыгунчик хотел, чтобы Дима с налёту изобразил ему картинку, за которую профессиональная художница взяла бы полсотни золотых. Почему-то это было особенно обидно. Не утешала даже мысль о весомой сумме, которую Дима должен был получить от Прыгунчика в вознаграждение. Впрочем, эту сумму он не мог пустить на отдых и веселье, именно с неё Дима планировал стартовать свой бизнес…

Цель была уже совсем близко. Но он очень устал.

Предстояло придумывать и воплощать декорации. И засовывать в них эльфов. А в собственности у него были только две невнятные девки, одна из которых, похоже, заканчивалась часов через тридцать. Остальных Дима насобирал по коллекционерам, и каждый коллекционер считал своим долгом пообещать отшибить ему рога, если с его драгоценным эльфом что-то случится. Как сговорились!

Дима оглядел одолженных эльфов — надо сказать, весьма мрачных и самоуверенных. Сделать они ничего не могли, но смотрели на него с презрением и свысока. «Козлы ушастые, — подумал Дима. — Несчастных пленников они мне не изобразят. Хотя вроде и не должны? Тьфу, не помню. Рыбы с ними, пусть изображают мужественную стойкость».

Сделать с этими эльфами он тоже ничего не мог, поэтому обернулся к тем, с кем мог.

Дима отсёк для себя отдельный кусок пространства и вытащил в него из дома любимый диван, плед с подушками и окно с живописным видом на Рокадеро. Потом сгрёб в охапку девок из Загона и ушёл в этот кусок. Нужно было хоть полчаса полежать спокойно, прежде чем возвращаться к работе.

Он поставил девок посреди куска пространства, сел на диван и стал разглядывать их. Тёмненькой всё было безразлично: и метаморфозы пространства, и висящее в пустоте окно, и Димины крокодильи глаза. Жаль! Она выглядела посимпатичней своей подружки. У той и сиськи были меньше, и лицо какое-то бесцветное, словно у Ангела Сэтль. Дима очень уважал Сэтль, но на ангельские души у него не стояло. Впрочем, он присмотрелся к светленькой повнимательнее.

Викки-Амарант, скотина, взял с него серебряный час за обеих. Учитывая, что тёмненькая не стоила уже ничего, час Дима отдал за эту светленькую. Дороговато для Загона, но ругаться он не стал. Блондинка гладко и выразительно говорила (смотритель Загона приказал ей почитать стихи), испытывала сложные эмоции и строила планы. Дима даже заинтересовался её мыслями. Блондинка надеялась, что её купил хороший хозяин, но эту естественную и простую надежду немедленно раздирали угрызения совести. Блондинка сострадала умирающей брюнетке, страшно боялась разделить её участь, понимала, что никто и ничем уже не поможет её подруге, и всё равно пыталась придумать какой-то способ помочь. Явление покупателя сделало её мысли ещё болезненнее. В Загоне царила безнадёжность, но девушки покинули Загон. Их продали — а значит, они хоть чего-то стоили. Они снова могли бороться за жизнь. Но сил бороться у них уже совсем не осталось…

Дима усмехнулся.

Он знал имена, но надо было сказать несколько слов, и он спросил:

— Как вас двоих зовут?

— Менеллинде, — блондинка низко поклонилась, потом, видимо, передумала, упала на колени и растянулась перед Димой на полу. Он улыбнулся шире.

— Маней будешь. А эта?

— Куэвен сейчас не говорит. Её нужно немного починить, господин. Пожалуйста… — блондинка испуганно глянула на него из-под спутанных волос, — пожалуйста, вы ведь почините её?

«Немного починить» брюнетку, к несчастью, стоило бы золотого получаса — редкий мастер мог справиться с настолько серьёзными повреждениями. За полчаса золота Дима мог купить двадцать пять таких Менеллинде или десять-пятнадцать душеформ поприличней. Куэвен была обречена.

Говорить этого он не стал.

Он встал с дивана и присел на корточки рядом с Маней. Та подобралась, преданно глядя на него снизу вверх. Оценив скорость её реакции, Дима понял, что ему очень повезло с покупкой, и перестал понимать, как Маня вообще оказалась в Загоне. По всем параметрам её уровень был выше, и стоила она на самом деле часов пять, если не больше.

В принципе, сдать в Загон могли со злости. Но она выглядела очень послушной и угодливой. Кроме того, хозяин Загона был не идиот и свою выгоду знал. Качественную вещь он бы не оставил валяться среди подыхающего мусора вроде Куэвен.

— Посмотрим, — сказал Дима неопределённо. Взял Маню за подбородок, приподнял её голову. — А ты, Маня, сосать умеешь?

— Да, господин! — она задрожала. Она очень старалась говорить хотя бы уверенно, если не соблазнительно, но голос сорвался и она всхлипнула: — Умею… сосать и трахаться… в обе… дырки…

Дима не был извращенцем и понимал, что Маня не более чем пластиковая кукла. Но эта кукла разговаривала, дышала, дрожала, плакала, у неё были надежды и страхи, она цеплялась за жизнь. Многие считали, что лучше уж правая рука, чем перекосить себе психику и относиться к душеформе как к человеку. У Димы не было твёрдых убеждений на этот счёт. Ему просто нравилась эта девка, и с каждой минутой всё больше. Мелькнула мысль сделать ей подарок и починить ту, вторую. Как-никак, Прыгунчик должен был выдать ему несколько сотен золота после аукциона, а жмотом, как Прыгунчик, Дима не был.

«Если дотянет, — решил Дима, — подарю».

Пока что тёмненькая годилась на то, чтобы на сцене посидеть в цепях с отсутствующим видом, а больше ничего от неё и не требовалось.

Мане Дима сказал:

— Значит, так, Маня. Есть задача. Сейчас мы с тобой эту задачу выполняем, а потом я посылаю Кварендану в жопу и мы с тобой начинаем свой бизнес. Задрал меня этот козёл старый и идеи его тупые. Если бы не идеи, я бы, может, ещё потерпел. Но идеи просто говно говна какое-то.

— Господин… — прошептала Маня. Она почти ничего не поняла, но поняла слова «мы с тобой» — и боялась поверить своему счастью.

Дима поднял её с пола, немного потискал. Сиськи ни о чём, но это поправимо. Он сел на диван, посадил Маню себе на колени. Та едва дышала.

— Задача такая, Маня. Тебе надо будет изобразить картину.

— Какую?

— Тебе надо будет изобразить саму себя. Прекрасную эльфийку в плену у Тёмного Властелина.

Маня недоумённо захлопала глазами.

— А… как?

Дима почесал голову промеж рогов.

— Да я пока и сам не знаю. Изображу какое-нибудь подземелье… цепи… что-то в этом роде. Тебя случайно орки в плен не брали?

— Нет, — грустно сказала Маня. — Только скитальцы.

Она тут же прикусила язык, испугавшись, что оскорбила его, но Дима не рассердился.

— Я сам дурак, не додумался, — сказал он. — Надо было покопаться в голове у Властелина, пока Уичис его лапал, вот где куча аутентичного антуража!.. а сейчас Прыгунчик его где-то держит и даже мне не показывает. Ну ладно. Прорвёмся.

Маня посмотрела на него и вдруг угадала, что надо делать. Она чуть приподнялась и стала осторожно чесать Диме голову, обеими руками массируя основания рогов. Дима шумно выдохнул от удовольствия. «Пять серебром? — подумал он. — Да она золото!»

— Ты как вообще в Загон попала? — спросил он.

Маня вздохнула.

— Меня… они… Куэвен перестала понимать речь, а мне тоже было очень плохо, и они подумали, что мы обе… испортились. Мы им уже надоели. Они ещё говорили друг другу, что не хотят заморачиваться. Поэтому они не стали искать, кому продать дороже. Просто сдали в Загон, потому что там за всех дают один железо-никель.

— Смотрители должны были тебя забрать и перевести выше на уровень. Или даже два.

Маня чуть улыбнулась. Такую похвалу она уже понимала.

Потом она вдруг решила Диме соврать. Но вовремя вспомнила, что скрыть мысли от хозяина невозможно. Она снова испугалась, всерьёз, до дрожи, и Дима погладил её по голове.

— Ладно тебе дёргаться, — сказал он. — Это всё мелочи жизни.

— Простите, господин… Я просила оставить меня рядом с Куэвен, пока она ещё… здесь. Смотрители господина Амарантэ очень добрые, они разрешили.

«Точно подарю, — на Диму нашло благостное настроение. — Теперь бы только дотянула».

— Что я должна буду делать? — спросила Маня. — Для картины?

— Дрожать. Бояться. Но не очень сильно, чтобы не перетягивать внимание.

— Понятно. А Куэвен?

— Будем считать, что она как бы парализована страхом.

— Вы её почините, господин?

Дима поморщился. Прямо сейчас обещать Мане золотые горы не хотелось. Брюнетка могла и не дотянуть до того момента, когда у него появятся свободные часы. Маня решила, что его ответ — «нет», и сильно расстроилась, но постаралась это скрыть, чтобы не раздражать его. Дима оценил. «Хороший сюрприз будет, — подумал он, — если получится».

Он положил Манину голову себе на плечо и поцеловал её в лоб.

— А на самом деле, — сказал он, — ты не бойся. Ему гораздо страшнее, чем тебе. Его в первый раз продают.

Настоящих улиц на Тортуге было немного, зато все они были очень красивы. Жители острова ходили пешком только чтобы прогуляться, из точки «А» в точку «Б» они перемещались другими способами. Если не считать нескольких длинных троп на морском берегу и склонах Рокадеро, улиц было три: Набережная, Ламповый проспект и Рыночная. У каждой имелся свой набор достопримечательностей. Вдоль Рыночной, ближе к Пальмовому рынку парили Летучие Мосты. Войти на мост и выйти с него можно было не только в любой точке острова, но и вообще в любой точке чего угодно — это зависело только от личной силы скитальца. На самих Мостах располагались кафе и мелкие лавки.

День клонился к вечеру. Подсветку улиц ещё не включили — огни просияют, когда померкнет роскошный морской закат. Перистые облака украсили небо. Оно казалось бездонным, а горизонт — бесконечным, хотя море Тортуги заканчивалось там же, где заканчивался взгляд. Первый из Основателей, Ллеулис, тот, что позже ушёл в Высокое Начальство, всегда был мастером пространств… Остров и прилегавшие к нему воды не были полноценной вселенной: всего лишь небольшой пузырь реальности, ставший домом для нескольких тысяч скитальцев и портом приписки — для ещё двух-трёх десятков тысяч. Никто не знал, сколько в Мультивёрсе скитальцев на самом деле, но вряд ли их число превышало сотню тысяч человек. Личная сила не передаётся половым путём, и в браке двух скитальцев ещё ни разу не рождался третий. Новые люди появлялись редко — и столь же редко погибали.

У перил одного из Мостов стоял Джон Уичис, знаменитый охотник, в последние дни ставший ещё более знаменитым. Он лениво допивал виски, в котором уже полностью растаял лёд. Внизу по Рыночной улице текла разряженная толпа. Доносился смех и обрывки бесед. То здесь, то там из ниоткуда возникали новые гости. Многие шагали из пустоты на один из Мостов, а сходили с него уже пешком — или прыгали через перила.

На Мосту за спиной Уичиса появился Дима Ерженко. Менеджер выглядел загнанным, но несмотря на это находился в добром расположении духа.

Во-первых, Дима был очень доволен покупкой. Во-вторых, его переполняло злорадство, потому что Кварендана страдал. Что там! Кварендана просто выл от горя. «Совсем у человека от жадности крыша съехала, — думал Дима. — Он же сейчас получит как минимум две тысячи золотых часов чистой прибыли. Минимум! А рыдает над каждой несчастной серебрушкой».

Кварендана успел порадоваться, что так быстро распродал все билеты, несмотря на неприлично высокую цену — сорок серебром. Потом оказалось, что часть билетов попала к спекулянту — и тут как раз проснулись самые богатые скитальцы Тортуги, вдруг обнаружившие, что рядом планируется шумное мероприятие и они туда не попадают. Теперь цена билетов доходила до двух золотых часов, и Кварендана бесился, что продешевил.

А в-третьих, тот самый змей Жоао Викки-Амарант, из-за которого страдал Кварендана, продал Диме за серебряный час душеформу стоимостью не меньше получаса золота, и ещё надеялся, что Дима вернёт её ему за тридцать железо-никелей! Вот уж дудки!.. Таким образом ситуация приобретала смысловую завершённость, от которой Диме становилось ещё лучше.

— А ещё Женатик! — весело укорил он Уичиса. — Твоя жена знает, что ты тут Сэтль высматриваешь?

Уичис поиграл виски в бокале.

— Тавифа знает, что Сэтль мне интересна совсем по другой причине.

— По какой?

— У Сэтль нет часов, — задумчиво сказал Уичис. — Но она будет торговаться. Менялы говорят, что она запросила оценщика от профсоюза. Руководство профсоюза чуть не передралось — уж очень почётная задача.

— Интригуешь!

— Немного. У Сэтль нет часов, но есть технологии Высокого Начальства. Именно ими она будет расплачиваться. Мне хочется знать, что у неё есть и кто будет оценщиком.

— Ого! «Тот, кто оценивал технологии Начальства» — для менялы это как орден.

— Верно подмечено.

Некоторое время они вместе наблюдали за тем, как по Рыночной идут гости. Никто не спешил: скитальцы болтали и смеялись, забредали в таверны и магазины, любовались видами. Многие в эти часы возвращались на Тортугу после долгого отсутствия и с радостью приветствовали друзей.

Уичис тоже увидел давнего знакомого и улыбнулся.

— Ты посмотри, какие люди! — добродушно сказал он. — Чистая публика.

Он встретил чей-то взгляд в толпе и отсалютовал бокалом, в котором появились новое виски и новый лёд.

Дима шагнул ближе к перилам и перегнулся через них. Тотчас он удивлённо выругался и запросил финальную базу проданных билетов. За продажами спекулянтов он не следил — и зря! Старый змей Викки привёл на аукцион гостей уже не просто богатых — легендарных.

— Другой Имре и Мастер Тиинко!

Судя по базе, они купили билеты именно у Викки.

Мелькнула мысль, что Жоао «оправдал» своё участие в этой истории уже тем, что привёл на аукцион таких людей. Дима задался вопросом, понимает ли это Кварендана? Или от жадности у Прыгунчика совсем отключился мозг?

Тут к паре знаменитостей подлетел с приветствиями Тадиш Запольски и Дима не удержался — присвистнул.

Мастер Тиинко сейчас выглядел как высокая сухопарая женщина, смуглая до черноты, молчаливая и улыбчивая. У неё были совершенно чёрные глаза и совершенно белые волосы. Имре Другой выглядел как обычно. Самой примечательной частью его облика были многочисленные щупальца. Они росли у него на спине в два ряда вдоль позвоночника и довольно причудливым образом участвовали в процессе передвижения: невозможно было понять, шагает Имре на двух ногах или на десятке гибких конечностей одновременно.

(Существовал ещё Имре Красный, невероятно древний скиталец, утверждавший, что помнит мир до появления Высокого Начальства. Поэтому Имре из мастеров глубин и назывался Другим).

Кожу Имре Другого, такую же тёмную, как у Тиинко, украшали фосфоресцирующие фиолетовые пятна, но при солнечном свете они были почти не видны.

— Заметь, — сказал охотник, — Другой Имре — председатель профкома мастеров глубин. А Тиинко был главой профсоюза программистов какое-то время. Как он сам говорит, не выдержал административной скуки. Но он по-прежнему один из двух лучших программистов острова.

— Говорят, Илэвен круче.

— А другие считают, что круче Тиинко, — живо отозвался Уичис. — Это повод для вечных споров и даже для драк.

Дима ухмыльнулся.

— И только Тадиш — это просто Тадиш, старый добрый жирный извращенец.

Джон ответил ухмылкой.

— Однако и его несколько раз звали возглавлять менял.

Дима фыркнул.

— Тадиш, конечно, всех нас тут продаст и купит. Интересно, будет ли он торговаться.

— Мне тоже интересно. У него достаточно часов, чтобы обойти кого угодно. Но это ещё не значит, что он готов их потратить.

Дима ещё немного покопался в документах и развеселился.

— Гляди-ка! Тадиш ходил к Прыгунчику, предлагал заплатить за, гм… приватный просмотр.

— Зачем? — удивился Джон. — Чего он хотел?

— Джон, это же Тадиш. Чего ещё он может хотеть? Прыгунчик, кстати, отказал.

— Да, действительно, что это я, — Уичис тихо засмеялся. — Казалось бы, разумный человек, приятный в общении, скопил огромное состояние и кучу друзей, но желание у него только одно и… ммм… незамысловатое, как лом.

…Время шло. Близился час начала аукциона.

Но Ангел Сэтль всё ещё не появилась.

Вместо неё на Мост ступил гость незваный.

Это был мужчина, высокий и крепкий, как Уичис, и тоже обладавший полностью человеческой внешностью. Здесь сходство заканчивалось. Охотник по-прежнему был одет в выгоревшую полевую форму, у него были непримечательные черты лица, глубоко посаженные бледные глаза и чисто выбритый подбородок. Одеяния гостя отличались невероятной вычурностью — сплошные кружева, бриллианты и золотое шитьё. Лицо его было под стать костюму — красивое яркой, запоминающейся красотой. Тёмные усы и бородка были аккуратно подстрижены. В тени края роскошной треуголки блеснули синие глаза.

Он подошёл с приветливой улыбкой, снял шляпу и поклонился.

Уичис смотрел на него с откровенной неприязнью и ответил коротким кивком.

— Веньета Аладору, — процедил он. — Шестой из пяти Основателей.

Аладору встретил его взгляд.

— Да, это я, — просто сказал он. — Рад встрече, Джон Уичис. Дмитрий Ерженко.

Уичис дёрнул углом рта.

Дима не знал, как уместно приветствовать человека, который всё-таки Основатель, хоть Уичис и лязгает на него зубами. Впрочем, на Диму и не обращали особого внимания, так что он просто выдавил «здрассте».

Аладору помолчал.

— Любой противник рабства — мой друг, — сказал он Уичису, — даже если мы не сходимся ни в чём больше.

Секунду Уичис размышлял, но всё же лицо его смягчилось. Он протянул руку и обменялся с Аладору рукопожатием.

— Тебя ведь не интересуют подобные мероприятия, — сказал Уичис. — Зачем ты здесь?

— Затем же, зачем и ты, — ответил Аладору. — Я жду Ангела.

Теперь ждали втроём, и разговор не клеился. Приходилось рассматривать прохожих, будто каким-то бездельным зевакам.

Прошла маленькая толстенькая Лела по прозвищу Лела-Свалила: она была знаменита тем, что любила ввязываться в опасные приключения и исчезала, как только они становились действительно опасными. Прошёл Гарри Гэмбдон, работорговец средней руки; сам по себе никто, он работал на Лену Адвайту и потому распространял вокруг себя ауру страха. Все знали, что если Адвайта захочет что-то передать, то сделает это через Гэмбдона. Прошёл Агама, безумный фанат, влюблённый в Мастера Тиинко; вот и сейчас он, верно, влез в долги, чтобы купить билет и побыть хотя бы в одном помещении с предметом своей страсти… Прошли ещё десятки людей. При желании про любого из них можно было рассказать историю. Скитальцы бессмертны; рано или поздно что-нибудь интересное происходит с каждым, хочет он этого или нет.

Итак, ждали трое, и ждали с большим нетерпением. Но всё же первым Сэтль заметил другой человек.

— Кого я вижу! — донёсся радостный рёв, который мог принадлежать только Тадишу Запольски. — Сэтль! Старушка Сэтль, как же я рад! Лети сюда, дай обниму!

Сэтль звонко рассмеялась.

— Тадиш, ты опять косплеишь барона Харконнена? Когда тебе наконец надоест? Это же отвратительно!

— А мне нравится! — заявил тот. Широкая улыбка озарила его свиную толстую морду.

— Когда будешь приглашать меня на танец, прими, пожалуйста, какой-нибудь другой облик!

— Ради прекрасной Сэтль — всё, что угодно!

Она снова залилась весёлым смехом.

Со спины Сэтль выглядела как принцесса — в струящихся белых одеждах, со струящимися золотыми локонами длиною почти до пят. Но лицо её было простым и некрасивым — плоское лицо, почти без бровей, с бесформенным носом и маленькими глазами. Это было её настоящее лицо — такое она получила при своём последнем физическом рождении.

Ноги Сэтль не касались земли.

Она подлетела к Тадишу и они крепко обнялись.

— Кого тебе скосплеить, моя ласточка? — проворковал огромный жирный скиталец. — Фейд-Рауту? Или, может, Муаддиба?

— Нет уж, мне не нравятся ни Чани, ни Ирулан. Эльрика из Мельнибонэ, будь любезен.

Тадиш поперхнулся.

— А варианты есть?

— Есть, — согласилась Сэтль, лучезарно улыбаясь. — Ведьмака Геральта, пожалуйста.

— Вот это мне нравится куда больше! Особенно если ты расщепишься на…

— Обойдёшься, — фыркнула Сэтль.

— Как скажешь, как велишь, моя ласточка. Забиваю в зале место рядом с тобой!

— Подтверждаю, — Сэтль потрепала Тадиша по спутанным волосам. — Но я приду чуть позже: кажется, меня ждут.

— И я тебе о том же хотел сказать.

Тадиш поднял руку и помахал Аладору; тот с улыбкой отсалютовал ему.

— Господина Основателя, — заключил Тадиш, — не подобает заставлять ждать.

И он исчез, оставив из вежливости подчёркнуто-чёткий след: любой, кто пожелал бы его прочесть, узнал бы, что скиталец Тадиш Запольски, меняла и ростовщик, перенёсся прямиком в зрительный зал господина торговца Аммосо Кваренданы и дополнительно занял место рядом с собой для скиталицы по имени Сэтль, известной как Ангел.

Сама Ангел Сэтль также исчезла, чтобы появиться на Летучем Мосту рядом с Основателем Веньетой.

— О чём ты хотел говорить со мной? — спросила она. Тень тревоги омрачила её лицо, некрасивое, но светлое.

Аладору поклонился Сэтль. Столь же изящно сумел поклониться Уичис; он не менял внешность, его камуфляж оставался потрёпанным камуфляжем, но так, как он, принц крови мог бы поклониться принцессе. Сэтль ответила им глубоким реверансом, хотя по-прежнему парила в воздухе. Она была невелика ростом и её стиль передвижения лишь поднимал её вровень с высокими мужчинами.

Дима стушевался, неловко кивнул и отступил в сторону.

Аладору глубоко вздохнул. Синие глаза его потемнели. Какое-то время он смотрел в сторону, как будто не мог решиться взглянуть в лицо Ангела.

— Сэтль, — сказал он наконец, — Сэтль… ты пришла для развлечения и веселья, я знаю. Я прошу прощения, что поднимаю тяжёлую тему. И всё же я обязан это сделать. Выхода нет.

— Что? — прошептала она.

— Сэтль, мы должны остановить Адвайту.

Перед тем, как уйти по своим делам, новый хозяин вернул девушек к остальным эльфам. Те успели перезнакомиться и теперь что-то тихо обсуждали, собравшись в кружок. Менеллинде не стала к ним подходить. Сейчас её занимали только две мысли: как невероятно ей повезло с хозяином, и как вымолить у него жизнь Куэвен.

Смотритель оказался прав, снова — прав! Загон не был смертельным приговором. И в Загоне несчастная душа могла обрести хорошего хозяина. Даже то, что в другом смотритель ошибся, что он поспешил с жестокими словами, странным образом лишь увеличивало благодарность Менеллинде. Чудеса случались. Estel могла оправдаться в любой миг — и за миг до окончательной смерти, и даже после него…

Как правильно попросить за Куэвен? Когда лучше за неё попросить? И что она может сделать, как постараться, чтобы хозяин исполнил её просьбу? Менеллинде была слишком взволнована, чтобы мыслить ясно. Ей очень хотелось ещё раз переговорить со смотрителем Загона, но он теперь был далеко, ей вряд ли удастся получить от него совет… придётся справляться самой.

Менеллинде понимала, что прежде всего она должна хорошо выполнить свою роль — ту роль, которую поручил ей хозяин. Выполнить безупречно, великолепно, блестяще, чтобы заслужить похвалу, — и тогда будет удачный час, чтобы снова попросить о Куэвен.

Но кроме этого…

Да, новый хозяин оказался грубым — на словах. Менеллинде давно перестала замечать грубость такого рода. Слова не значили ничего. Важны были только поступки. Хозяин грубо спросил её, умеет ли она совокупляться. Менеллинде думала, что он тут же и принудит её, но этого не случилось. Он стал обнимать её и гладить, и делал это очень нежно, даже целовал только в лоб и виски. Ему очень понравились её ответные ласки. Конечно, он сделает её наложницей, но это уже не пугало Менеллинде. Если он будет так же мягок с ней, если он спасёт Куэвен… она готова ложиться с ним по доброй воле и постарается полюбить его.

Но это дело будущего. А сейчас? Следует ли ей ублажить его плоть, прежде чем попросить его о Куэвен?

Вопрос был сложнее, чем казался. Хорошего хозяина могло и оскорбить то, что рабыня делает это без удовольствия. Сможет ли она сделать это хотя бы без отвращения?

Она не знала. Просто не знала, как это вообще можно делать без отвращения. До того, как девушек украли, у Менеллинде не было ни мужа, ни возлюбленного. Без отвращения она целовалась только с Куэвен, когда хозяева приказывали им ласкать друг друга. Но это были прикосновения напоказ, по приказу, совершенно лишённые желания. Они с Куэвен полностью доверяли друг другу и знали, что чувствуют одно и то же, их вынуждали имитировать любовный акт и они не могли воспротивиться. Они не были противны друг другу телесно и как будто делали друг другу массаж, вот и всё…

Думать обо всём этом было слишком тяжело, и Менеллинде вернулась к мыслям о представлении, которое хозяин хотел устроить.

…Потом один из эльфов поднял руку — и в тёмной пустоте засияло окно. Послышались удивлённые возгласы остальных. Менеллинде тоже вскинулась. Она не ожидала, что кто-то из подобных ей может иметь такую власть. Неужели?..

— Если бы я мог делать такое сам, — процедил тот elda, — я бы сейчас был совсем не здесь. Это Астанита. Она разрешает мне пользоваться частью её сил… пока я хорошо себя веду.

Эльф был высокий и широкоплечий, с могучими руками воина и кузнеца. У него было бледное лицо, волосы цвета воронова крыла — и очень злой взгляд. Очень злой. Менеллинде не хотелось бы, чтобы этот взгляд обратился к ней.

Она задумалась, мог ли он быть одним из князей Эльдалиэ, как смотритель Загона? Если он попал в чью-то коллекцию? Она не узнавала его. Впрочем, неизвестно, какую именно коллекцию собирала эта госпожа Астанита. Госпожа Этилен тоже собирала коллекцию, в которой оказались эльфийки, но её интересовали просто разные нечеловеческие расы, а не eldar из легенд.

— Это Рыночная улица, — сказал злой elda, — и по ней идут сейчас те, кто будет смотреть. Или предлагать цену.

— Почему это важно? — спросил другой. — Нас же не будут продавать.

— Зависит от нашей удачи.

— Что?! — испугался третий.

— Да уж, — заметил четвёртый, — об удаче нам говорить не приходится.

— Нас приволокли сюда, — объяснил злой, — чтобы изобразить живую картину. Если картина понравится покупателю, он может захотеть выкупить её целиком. Я такое уже видел.

— И у него хватит часов? — скептически заметил кто-то. — Большинство из нас стоит сотни золотых.

— А Гортхаур стоит тысячи. Много тысяч. Скиталец, у которого есть столько… у него может хватить и на нас с вами. Или на некоторых из нас. Тех, кто ему понравится.

Послышалось несколько ругательств — часть на орочьем, часть на языках восточных людей. Ещё часть, которой Менеллинде не поняла, была, кажется, на аварине.

Присмотревшись внимательнее, она узнала среди eldar двоих, которые совершенно точно были князьями из легенд. Вот только эти двое, вошедшие в легенды как вернейшие из друзей, сейчас подчёркнуто не замечали друг друга и даже встать старались так, чтобы между ними оказался кто-то третий. Менеллинде представила, к чему могли принуждать их — ради чего их вообще могли украсть — и содрогнулась.

— Что ж, — сказал злой elda с усмешкой настолько мрачной, что позавидовали бы иные майар из Ангамандо, — кое-кого из этих скитальцев я знаю. Иных знаю по слухам. Иных… лучше бы не знал.

— Если хочешь рассказать, — сухо ответил тот, кто был, несомненно, Финдекано, — то рассказывай, а если хочешь молчать, то молчи. Не пытайся казаться хуже, чем ты есть.

Злой только плечом дёрнул.

— Тиинко, — сказал он. — Именуется Мастером Тиинко. Мужчина, хотя сейчас выглядит как женщина. Он разберёт твою fёa на части, чтобы понять, как она устроена, но вряд ли сумеет собрать обратно. По крайней мере, это будет лёгкая смерть.

— Ободряет, — бросил кто-то.

— Дальше… Жоао Викки-Амарант, владелец печально известного Загона. Себе он, конечно, никого не купит, а жаль. Когда-то он умудрился купить Артафинде и теперь делает всё, что этот нолдо ему скажет.

«Значит, он не нолдо, — подумала Менеллинде про злого, — хотя и похож. Но кто же? Может быть, один из вождей авари? По нему видно, что он привык к власти. Уж точно не госпожа Астанита приучила… но он сказал „Артафинде“, а не „Финрод“. Это странно».

— Иока Ле. Законченный мерзавец, но бояться его не стоит. Он торгует людьми и сюда пришёл за компанию с моей Астанитой. Тадиш Запольски… а вот его я боюсь, и надеюсь, что я для него недостаточно хорош.

— Что за вкусы у него?

— Он покупает тех, кто в родных мирах занимал высокое положение. Желательно, божественное. И насилует.

Выругались все, кроме Менеллинде с Куэвен, и на этот раз куда изобретательнее.

— О! — сказал злой elda, — а вот Имре Чёрный, он же — Имре Другой. Тот, что со щупальцами. Выглядит страшновато и применяет свои щупальца порой… необычно, но как раз на него никто не жаловался.

«И опять смотритель прав, — подумала Менеллинде и даже повеселела. — Этот Имре меньше всего похож на человека и гляди-ка — о нём даже плохого слова не нашлось».

— Если бы мне довелось выбирать, — продолжал злой elda, — я бы предпочёл Имре…

И вдруг он вскрикнул — вскрикнул и застонал от ужаса и отчаяния. Отшатнулся от окна, которое сам же повесил. Лицо его исказилось. У Менеллинде мороз подрал по коже.

— Сэтль! — выдохнул elda.

— Что?!

— Сэтль здесь. Она здесь. Будь всё проклято…

— Кто это? — снова и снова спрашивали другие. — Кто она?

— Сэтль Мучительница, — упавшим голосом сказал elda. — Хуже неё никого нет.

— Сэтль, — сказал Аладору, — мы должны остановить Адвайту.

Она молчала, глядя на него расширенными глазами.

— Мы?! — переспросил Уичис почти гневно. — Это не под силу даже Высокому Начальству!

— Проблемы Высокого Начальства формулируются иначе.

Дима перегнулся через перила Моста и тревожно осмотрелся. Гэмбдон, вроде бы, давно ушёл… Конечно, Аладору был очень силён, не зря же его сделали Основателем вместо обезумевшего Фреге. Дима догадывался, что шестой Основатель всё предусмотрел и ни один прихвостень Адвайты ничего не узнает об этой беседе. Но всё равно… ситуация складывалась такая, что лучше оглядываться.

Честно говоря, Дима не знал, почему вообще ему позволили стать свидетелем. Ладно ещё Уичис, — он знаменит, он умелый охотник и может зачем-нибудь пригодиться. Но Дмитрий Ерженко тут явно был человеком посторонним.

Или нет?

Он притих и навострил уши.

— Когда-то Адвайта покусилась на человека из Высокого Начальства, — говорил Аладору. — На одного из младших и слабых. Он не смог защитить себя. Тогда на его защиту выступил один из величайших. Пожалуй, самый могущественный из них.

— Об этом я знаю, — сказала Сэтль.

«Да, — подумал Дима, — я тоже знаю. Все знают. Потому что это был чёртов старый Ящер, не к ночи он будь помянут! Первый Хозяин». Не только у Димы — у любого на Тортуге тряслись поджилки при звуке его имени. Его даже по прозвищу называли редко, чаще — Первый Хозяин, Сам, Непревзойдённый.

— Вначале он отправил к Адвайте для переговоров одного из сотворённых им. Самого опасного из них, Йарсу. Но тот Адвайту только позабавил. Она попыталась взломать его разум и присвоить его. Тогда Хозяин пришёл сам.

— Видели там дядечку, — неожиданно для себя пробормотал Дима, — в свитере с оленями, с кошкой на плече — кто это вообще?

— Да, — серьёзно сказал Аладору, — примерно так.

…А «Адвайта» не было ни именем, ни прозвищем. Саму скиталицу звали Лена Пчёлкина, «Адвайтой» называлось её предприятие — дата-центр «Адвайта». Диму, признаться, злило то, что самая мерзкая тётка в Мультивёрсе, судя по имени, была русской. Впрочем, по некоторым непроверенным слухам, её последнее физическое рождение случилось в Милуоки; если так, это ещё можно было терпеть.

Скитальцы были бессмертны и погибали крайне редко: в серьёзных драках, в опасных штормах и в дата-центрах, которые работали «на людях». Именно в дата-центры работорговцы обычно поставляли рабов. Там личная сила неудачливого скитальца превращалась в вычислительные мощности сервера. Непомерная нагрузка «выжигала» человека; поэтому-то многие называли людей-рабов «батарейками». Но если в других дата-центрах раба ждала просто честная окончательная смерть, то Адвайта остатки своих «батареек» пожирала. Она считала, что это делает её сильнее.

Неизвестно, по этой ли причине или по какой-то иной, но личная сила Адвайты была чудовищной — на уровне Высокого Начальства.

— Итак, Хозяин пришёл, — продолжал Аладору. — Даже тогда Адвайта не испугалась. Она попыталась дать ему отповедь, заявила, что никто не смеет указывать ей у неё дома. Хозяин был не развёрнут, и она решила, что они примерно равны по силе. Но, честно говоря, я не знаю другого случая, когда бы ему пришлось разворачиваться.

Сэтль вздохнула.

— Регулярно, — сказала она, — при каждом новом релизе ЛаОси. Но это не имеет значения. Действительно, он начал развёртку и напугал до смерти не только её, но и всех, кто был способен видеть происходящее. С тех пор она обходит людей из Начальства десятой дорогой.

— И только их, — ответил Аладору с горечью. — Полноценное убийство Адвайты заняло бы слишком много времени, а первые из Высокого Начальства слишком заняты, чтобы этим заниматься. Ящер просто напугал её и ушёл. Она продолжает жрать людей, Сэтль. Тех, кто не имеет отношения к Начальству. Адвайта убивает навсегда, без возможности восстановления. Она убивает жителей Тортуги. Как Основатель, я не могу бездействовать.

— Так собери остальных Основателей и выступи против неё, — Уичис почти огрызнулся. — При чём здесь Сэтль?

— Мы не справимся с Адвайтой. Даже если вся Тортуга ополчится против неё — мы не справимся. Только обозлим.

— Сэтль тем более не дотягивает до уровня Основателей, — угрюмо продолжал Уичис, — Сэтль, извини.

— Не за что, — сказала та. — Это правда.

— Зачем тебе Сэтль, Аладору? Чтобы совладать с Адвайтой, нужны силы Начальства!

Веньета Аладору замолчал. Он опустил взгляд. Почудилось, что даже золотое шитьё на его одеждах стало тусклее. Собравшись с духом, он сказал:

— Сэтль, твой названый дедушка возглавляет Начальство.

— Что?.. — едва слышно выговорил Уичис.

Дима просто уронил челюсть.

Сэтль закрыла лицо руками.

— Веньета, это не то, о чём ты подумал, — прошептала она. — Он… он просто обещал мне защиту, такую же, как для любого другого сотрудника!

— Я говорю именно об этом, — между бровей Аладору залегла скорбная складка. — Ты не часть Начальства, понимаешь?.. Ты сильна, но не настолько, чтобы Адвайта побоялась связываться с тобой. Я… Мы пытались говорить с Начальством. Мы просили их вмешаться. Я был уверен, что они помогут. Как-никак, Ллеулис был нашим первым Основателем. И у меня есть в Начальстве друзья. Но у Начальства свои дела, и всё их внимание занято делами. Они… даже нам трудно их понять. Они слишком далеко. Они согласны, что Адвайта — зло и лучше было бы её уничтожить. Но она их боится — и им этого достаточно.

— Я знаю, что дедушка был очень зол на неё, — сказала Сэтль тихо, — тогда, когда она попыталась сжечь их стажёра. Но справиться с ней в одиночку — это трудно даже для него. И это займёт годы.

— Он не останется один. Высокое Начальство может казаться разобщённым, но только пока у них нет большой цели. Дай им цель, Ангел. Дай им повод уничтожить Адвайту.

Сэтль беззвучно застонала, запрокинув лицо.

— Веньета, но это будет шантаж! — воскликнула она. — Я не могу так поступить с дедушкой!

— Ты не можешь этого требовать от неё! — Уичис повысил голос.

— Я не требую.

Повисло молчание.

— Я только прошу, — сказал Аладору спустя время, — прошу тебя, Ангел, подумай об этом. С тобой и твоим дедушкой — мы сможем остановить её. Сможем очистить Мультивёрс от Адвайты. Я не тороплю тебя. Я не настаиваю на моём варианте. Может быть, ты найдёшь способ лучше. Надеюсь… И прости меня.

Сэтль покачала головой.

— Не за что прощать, Вьета. Я понимаю, что ты хочешь как лучше для острова. Я… обещаю, что я подумаю.

— Спасибо.

Сэтль вновь склонилась в глубоком реверансе и исчезла. Она оставила чёткий след: если бы кто-то хотел отправиться за ней и задать вопросы или попросить о чём-то ещё, это было бы легко сделать… Никто не двинулся с места.

Дима пытался понять, в качестве кого он тут присутствовал, и додумался только, что в качестве простого народа. Сэтль называли Ангелом, а шестой Основатель славился необыкновенной для скитальца этичностью, но святых тут не было ни одного. Всякому для демонстрации лучших своих сторон требовалась аудитория.

Уичис подтвердил Димину мысль, сказав:

— Она Ангел, конечно, но всё же она лукавила.

Аладору оглянулся на него с безмолвным вопросом.

— Она сказала, что названый дед «просто обещал ей защиту», — пояснил охотник. — На самом деле он её бессовестно балует и заваливает подарками. Его-то подарками она и будет расплачиваться на аукционе. И все это знают.

— Да, — сказал Аладору, — я тоже знаю.

— А её дед не обидится, — пробормотал Дима, — что его подарками расплачиваются?

Уичис и Аладору одновременно улыбнулись.

— Это для нас — сокровища, — сказал Уичис, — а для Начальства — просто необходимые в быту вещи, которые должны быть у каждого. Ей дадут ещё. Она просто не должна просить новые слишком часто.

Дима призадумался. «Итак, — раскладывал он. — Аладору хочет сдать Сэтль Адвайте в качестве „батарейки“, чтобы её названый дедушка, Высокий Начальник, примчался её спасать. В этой схеме кое-чего не хватает. Аладору — аболиционист. Джон — аболиционист. Чего там, я и сам — аболиционист! Адвайта на людей не охотится, на неё работают работорговцы. Как Гэмбдон. И кто из них, спрашивается, сумеет взять Ангела Сэтль? Кому хватит на это сил?.. и наглости? Сэтль обожают на Тортуге. Покуситься на неё может только полный отморозок, которому на всё плевать, который никого не боится — потому что за такое многие уважаемые люди в него плюнут. Да и не особо уважаемые… Проще говоря, его половина Тортуги станет считать куском говна. Кто на такое пойдёт? То ли Аладору чего-то недодумал, то ли чего-то недорассказал».

Вслух, впрочем, Дима сказал совсем другое.

— Интересно, — заметил он, — согласится ли Сэтль. Ведь «Адвайта» — это дата-центр. Тут многие заказывают в нём расчёты. Тот же Тиинко.

Шестой Основатель и знаменитый охотник одновременно вздохнули и стали невероятно похожи друг на друга, несмотря на все различия во внешности и манере держаться.

— Возможно, — сказал Аладору, — однажды Начальство поделится с нами своими технологиями. И в дата-центрах больше не будут сжигать людей.

И Уичис кивнул.

— Я тоже надеюсь на это.

Аукцион обещал быть чертовски увлекательным. Уичис с благодарностью воспользовался приглашением Димы и прошёл вслед за ним в одну из технических реальностей, примыкавших к зрительному залу.

Кварендана в очередной раз сэкономил и не стал звать мастера пространств. Впрочем, ему мастер и не требовался. Дима оценил и позавидовал по-чёрному. Прыгунчик влёгкую держал на личной силе не только сцену с декорациями, не только сложно замиксованное пространство зрительного зала, но и все технические ответвления, в одном из которых сидел он сам с банкой пива. Всё же кое в чём старый козёл был действительно хорош.

Миксовал пространство он тоже сам. Дело это было безумно сложное, на уровне «золотого» профи, а в результате получалось просто вежливо и удобно: каждому зрителю казалось, что он с друзьями сидит на самых лучших местах, а все остальные сидят на других.

Диму удивляло, что Кварендана настолько хорошо это умел, но никогда этим не зарабатывал. Обычно люди становятся мастерами в деле, которое любят. А если любимое занятие хорошо оплачивается — чего же ещё желать? Но Прыгунчик делал такие вещи только для себя. По душам Дима с Аммосо никогда не беседовали, поэтому Дима только подозревал, что Кварендана не переносит самого ощущения работы «на кого-то». Он и заказов не брал. Только решал, что заказать другим, и сам рассчитывал прибыльность. Иногда он с этим проваливался и терпел убытки, но нежелание исполнять чужую волю в нём было сильнее жадности. Наверно, именно это нежелание и вознесло его когда-то на уровень скитальца… но в таких вещах даже Высокое Начальство мало что понимало, что уж говорить о Диме Ерженко.

Итак, зрители собирались, а Дима и Джон наблюдали за этим из технической реальности. Уичису Дима открыл доступ к декорациям, которые пока оставались невидимыми для остальных.

Уичис снова вынул из воздуха бокал виски со льдом.

Складывалось впечатление, что охотник постоянно слегка под мухой. Но в этом его можно было понять. Большую часть времени Джон проводил в одиночестве, без физического тела, среди неописуемых штормов и течений вероятностного Мультивёрса. Социальные взаимодействия он не отвергал полностью, но их для него всегда было немного слишком — терпимо только под виски.

Несколько минут он задумчиво рассматривал Димины декорации.

— Да, — сказал он наконец, отпивая. — Да. Это не Пропиленгликоль.

Дима обиделся.

— Ещё бы! — огрызнулся он. — Я не художник-оформитель и даже никогда не хотел им стать. Что придумал, то и изобразил.

— Теоретически, — продолжал охотник, — как я понимаю, это должен быть некий… ммм… застенок на Тол-ин-Гаурхот. Дима, ты когда-нибудь видел средневековый застенок? Я имею в виду — функционирующий, а не в кино.

— Ты знаешь, как-то вот повезло избежать!

— Оно и видно, — проворчал Уичис. — Что это за странное помещение? Что это за приспособления, для чего они?

— Не знаю и знать не хочу!

Уичис вздохнул.

— Дима, в зале будут люди, которые в таких застенках не только бывали, но также жили и работали. Поэтому мой тебе совет: убери общий свет и пусти направленный.

— Тогда эльфов будет не видно.

— Придётся ими пожертвовать.

Дима взвился так, что между его рогами проскочила крупная искра.

— А чего ради я тогда столько с ними возился?!

Охотник мгновенно уступил. Он не видел причин настаивать.

— Дима, Дима… совет я дал, следовать ему или нет — твоё дело.

Дима прошипел сквозь зубы какое-то ругательство; какое именно — он и сам до конца не определился.

Ему оставалось только радоваться, что шоу будет коротким. Никакого сюжета, никаких диалогов и взаимодействий. Живую картину трудно испортить. А на первый план он посадил Маню, которая преданно слушалась и очень старалась.

Хотелось немного испортить настроение Уичису, поэтому Дима спросил:

— Как ты сумел поругаться с Аладору?

— Поругаться? — удивился Джон. — Нет, я с ним никогда не ссорился.

— Что-то я не понимаю тогда. Ты так на него зубами щёлкал.

Уичис сдержанно вздохнул.

— Видишь ли, Дима… мне неприятны и подозрительны люди, которые со всеми подряд находятся в хороших отношениях. Как это будет по-русски? Laskovoye telyatko. До того, как он вошёл в число Основателей, кстати говоря, было лучше. Многие его не любили. Добиться его благорасположения было непросто. А потом… потом он получил, что называется, «мандат небес». Поддержку Оллера и сестёр Рара, поддержку Сайнса и Высокого Начальства. И теперь Веньета — наш общий добрый дядюшка. И все любят Аладору!

— Кроме работорговцев.

— Кроме работорговцев. Это вынуждает меня мириться с его существованием, — Уичис снова глотнул виски. — Кстати, Дима, ты думал про звукорежиссуру?

Дима застонал.

— Рыбьи ноги, ещё и это! Нет, особо не думал. Ну, там, вой ветра, вода капает где-нибудь.

— Я бы посоветовал включить музыку. Пафосную.

— Какую именно?

— Говарда Шора, конечно. А впрочем, Дима, давай я сам тебе подберу трек. Во избежание.

— Давай, — безнадёжно согласился Дима и нехотя добавил: — Спасибо.

С каждой минутой он всё яснее предвидел жуткую выволочку, которую устроит ему Кварендана. И её придётся вытерпеть, потому что гонорар Прыгунчик выдаст только после неё. С гонораром на руках Дима, конечно, пошлёт его на все двенадцать сторон света, но до гонорара надо ещё дожить… Захотелось по примеру Джона чего-нибудь выпить. Водки, что ли, чекушку создать?..

— Дима, — внезапно сказал Уичис, — я вспомнил! Я вспомнил, где я видел это нелепое место.

— И где?

— В БДСМ-ном порно. Это же особняк Kink.com.

Дима хлопнул глазами. Потом хлопнул себя по лбу.

— Ой, — сказал он, невольно ухмыльнувшись, — и правда, он. Тьфу ты! Я не специально. Изобразил то, что всплыло в памяти…

Уичис развеселился.

— Ты знаешь, Дима, — сказал он, смеясь, — это так плохо, что даже хорошо. Есть в этом какая-то постирония…

— Что?

— Короче, — определил охотник с лёгким азартом, — будем считать, что это не баг, а фича. Смешная шутка. А кто шуток не понимает, тот дурак.

Дима выдохнул с облегчением.

— Извини, конечно, Джон, — сказал он, — но наконец-то ты сказал что-то хорошее!

— Не благодари, — улыбался Уичис. — В конце концов, это же мою добычу будут продавать. И болтать об этом аукционе будут ещё пару веков, с каждым пересказом приукрашивая… Я хочу, чтобы он выглядел хотя бы пристойно. Так что… если не возражаешь, дай мне доступ к управлению сценой. Изобретать ничего не буду, я не Пропиленгликоль. Только музыка и свет.

Дима поколебался. Уичис дизайнером не был, но была его жена Тавифа — хотя до Пропиленгликоль и ей было как до Высокого Начальства. Тавифа смотреть аукцион не пришла. Когда-то её саму продавали с аукциона — по соседству, на Каменном рынке. Джон выкупил её тогда и тут же отпустил на свободу. Вскоре они поженились. История была очень романтичная, но Тавифа с тех пор не переносила не только работорговли, но и торговли вообще чем угодно разумным и говорящим. Иногда она даже ссорилась с мужем и требовала, чтобы он оставил охоту и занялся чем-нибудь ещё.

…Следовало ли доверять дизайн мужу дизайнера? Это же, вроде, половым путём не передаётся?..

— Эх! — решил Дима, — держи! Хуже, чем я, уж точно не сделаешь!

Охотник, смеясь, театрально откозырял.

…Что до пресловутой «презентации в формате шоу», то аплодисментов, конечно, не было, но и позора никакого не случилось.

Точнее, случился, но другой. Симпатичный и смешной «позор», против которого Дима ничего не имел и сам изрядно повеселился.

Было так.

Зрители собрались и расселись по местам. Кварендана закрыл входы. Дима не без удивления отметил, что Прыгунчик сразу отделил обычных зевак от тех, кто планировал торговаться всерьёз. В билетах никаких пометок об этом не было. Должно быть, Прыгунчик напрямую связывался с гостями, не предупредив менеджера. Неприятно, конечно, хотя он был в своём праве… Дима сначала по привычке обругал работодателя за идиотизм, потом остыл, подумал и понял, что Кварендана прав. Настоящие покупатели и состязание между ними — это тоже часть представления. И зеваки, покупая билеты, платили в том числе за то, чтобы полюбоваться на богатеньких с их причудами. А самим зевакам лишнее внимание было бы только досадно.

Замиксованное пространство любому позволяло наблюдать с самого лучшего места. Но четверо оказались отделёнными от других. Они были на первом плане, ближе всего к сцене.

Тадиш Запольски, Мастер Тиинко, Имре Другой — и Ангел Сэтль.

Четверо. Кресел было три. Кварендана предусмотрительно убрал четвёртое, зная, что Сэтль останется парить над полом.

Ангел никогда не вставала на ноги и никогда не садилась. В начале жизни она почти восемьдесят лет провела в инвалидной коляске — последствия полиомиелита. Она говорила, что насиделась навсегда. Сейчас она могла принять любой облик и обитать в любом теле, какое бы пожелала, но, по слухам, ноги её под складками королевских шёлковых одеяний так и оставались высохшими.

Свет медленно гас, как в театре перед представлением. Становилось заметно, что белые одежды Сэтль мягко сияют. Чуть тусклее, но так же ясно выделялись теперь люминесцентные пятна на тёмной коже Имре Другого. Наконец два скитальца остались единственными источниками света в зале. Спустя пару секунд они догадались, что мешают началу шоу, и выключили свои световые эффекты. Сгустилась тьма и все затаили дыхание…

И в этой трепетной тишине, в этой тьме посреди зала воздвигся какой-то тип и громким голосом произнёс:

— Вы все больные, нездоровые люди!

Дима от неожиданности заржал.

Уичис деликатно закашлялся.

Зрительный зал в предвкушении замер.

Тип, возможно, расценил всё это как моральную поддержку, а может, загодя заготовил речь. Он вдохновенно продолжил:

— Да вы просто конченые тут все!

По залу прокатился смех.

Тадиш хрюкнул. Сэтль оглядывалась, улыбаясь. Другой Имре с заинтересованным видом подпёр подбородок щупальцем.

— Кто это? — спросил Уичис.

— Не знаю, — ответил Дима, хихикая. — Неадекват какой-то. Пойду выведу его, пока Кварендана не разорался.

Без слов он ещё раз напомнил Джону, что управление сценой передано ему, а сам отправился в зал, усмирять неадеквата. Уичис немедленно включил загодя выбранный музыкальный трек: завыло что-то уныло-симфоническое. Дима удивился: он ожидал тяжёлого рока. Но спорить и поправлять было некогда, потому что психованный тип телепортировался в дальний конец зала и там собирался изречь ещё что-то глубокомысленное.

Таким образом саму презентацию Дима даже не увидел. Кажется, её и большинство зрителей не заметило. Если б над сценой работала Пропиленгликоль или кто-то вроде неё, конечно, результат получился бы совсем другим. Многие пожелали бы спокойно любоваться работой большого художника и рассердились, что им мешают. Но Ерженко и Уичис вместе могли изобразить только шаблонные эффекты, сдобренные дурацкой шуткой. Поэтому и зеваки, и покупатели целую минуту пялились на то, как Дима ловит в зале неадеквата. Тот, скотина, очень резво от него улепётывал. По залу гуляли волны хохота, и ругательства Дима слышал только бодрые и азартные. Недовольных беспорядком как будто вообще не было.

Когда Дима наконец поймал и выставил придурка, презентация уже почти закончилась. Отдуваясь, он вернулся к Джону, охрипший от смеха и взмокший. Джон тоже изрядно повеселился и показал Диме OK-sign.

— Заплатить сорок часов серебра, — фыркнул Дима, — чтобы… вот так вот воздух испортить.

— Зато он всех насмешил, — улыбался Уичис.

Музыка стихла.

Общий свет угас, включился направленный.

— Первая продажа, — произнёс ровный механический голос. — Не дрессировался. Без привязок. Полностью чистый код.

И Дима в ужасе схватил себя за рога.

— Заче-ем? — простонал Дима. — Зачем он соврал? Тупой идиота кусок, невозможно работать с этим человеком! Он всё портит!

— В каком смысле соврал? — уточнил, недоумевая, Джон. — О чём?

— Что дрессировки не было! — Дима всплеснул руками, ткнул пальцем в застывший на сцене товар. — Видно же, что была! Кого он хочет обмануть — Имре? Сэтль? Может, Мастера Тиинко?

— Стартовая цена, — продолжал механический голос, — тысяча часов золотого стандарта.

— Тысяча сто, — немедленно сказал Имре.

Уичис озадаченно поднял брови и присмотрелся. Долгое время — несколько секунд — он не мог ничего понять. В аукционной торговле он не разбирался, да и начинать не хотел. Объяснять вслух было бы слишком муторно, так что Дима без слов сбросил охотнику логическую схему. Джон изучил её и неуверенно кивнул.

…Кварендана не использовал скрипты контроля.

А товар его покладистостью не отличался. Чтобы заставить его стоять спокойно и давать себя разглядывать, — так, как сейчас, — аукционист должен был использовать либо скрипты (вмешательство в код!), либо словесно-волевое убеждение (дрессировка!). И то, и другое теоретически снижало цену. Лучше было бы обойтись без всего вообще. Но на идиота Прыгунчика опять что-то нашло. «Опять тупой козёл выстрелил себе в ногу!» — подумал Дима и затосковал. От финальной цены зависел размер его комиссии, поэтому на сей раз Дима страдал из-за идиотизма Кваренданы не морально, а ощутимо-финансово.

— Тысяча триста, — лениво бросил Тадиш.

«Да как так-то?! — гадал и не мог понять Дима. — Прыгунчик же не толкинист. Его волнует только бабло. С чего он вдруг решил поиграть с товаром?»

— Ну почему сразу «поиграть»? — вслух ответил Уичис. — В двух словах объяснил, что нужно делать на сцене. Очень доходчиво объяснил. Неужели это считается дрессировкой?

Дима закипал от злости, ему совершенно не хотелось подбирать слова и произносить их, поэтому он снова ответил логической схемой.

…полное и абсолютное неведение — отсутствие знаний о существовании Мультивёрса, скитальцев Мультивёрса, личной силы скитальцев, личной силы Высокого Начальства, проектов и целей Высокого Начальства; отсутствие знаний об истинной природе душеформ и человека, о пределах власти человека, обладающего определённым уровнем личной силы; итак, незнание всей этой дребедени…

…это как девственность. Теряется один раз. И покупатель уже не сможет получить удовольствие, объясняя всё это свеженькой, непокорной и, несомненно, очень злой душеформе. Отчего цена и падает! И идиот Кварендана, который, возможно, повёлся на дерзость и потратил несколько секунд, чтобы приструнить наглый товар — потерял на этом часов пятьсот! Золотом! А ведь нынче же с утра горевал и страдал, что лишился нескольких часов серебра из-за спекулянтов.

Уичис воспринял схему и поморщился.

— Дима, спокойнее, — сказал он. — На самом деле я не думаю, что это для них критично. Там потенциал для хорошей дрессировки — на годы…

— Дело не только в этом! — прошипел Дима. — Есть такое понятие, как репутация! А Кварендана врёт покупателям, причём тупо и бессмысленно врёт. Нет, я не могу с ним больше работать! — Ерженко подошёл к стене и аккуратно побился об неё рогами.

— Не надо так нервничать. Подумай: у него же нет ни малейшего шанса ввести их в заблуждение. Что, по-твоему, какой-то Кварендана может обмануть Мастера Тиинко? По сути он даже не соврал, а просто сморозил глупость.

— Джон, вот ты представь: ты взял заказ, сходил на охоту, привёз товар клиенту. Всё вроде бы в порядке. Но тут внезапно обнаруживается, что модуль копирайтный и за покупателем теперь гоняется Высокое Начальство.

Уичис аж закашлялся.

— Аккуратнее с идеями, — предупредил он. — У меня от одной мысли виски обратно пошёл.

— Представляешь, какой это удар по твоей репутации?

— За такое не только по репутации бьют.

— Врать покупателям про товар на закрытом аукционе — это не сморозить глупость, Джон. Это… — несколько мгновений Дима был не в силах подобрать слова, — это… Это обосраться, — закончил он и сплюнул.

— Ладно, — сказал Уичис, — Кварендана обосрался. Давай посмотрим, что будет дальше.

— Полторы тысячи золотых, — сказал из зала Жоао Викки-Амарант.

Он ухмылялся. Он, конечно, не собирался покупать и даже не планировал лезть в первый ряд — просто подогревал аукцион. И сам хозяин Загона, и все присутствующие знали, что рано или поздно душеформа — вернее, то, что от неё останется после развлечений нескольких хозяев — окажется в Загоне.

Если не сдохнет раньше, конечно.

— Тысяча шестьсот, — сказал Мастер Тиинко. Голос у него сегодня тоже был женский.

Справа от сцены в темноте блеснули серебром кольца на рогах Кваренданы: ради события Прыгунчик принарядился. Дима покосился на работодателя. Тот пребывал в восторге и упоении, и даже облизнулся длинным козлиным языком.

— Какие вы скучные, — шутливо сказал Тадиш. — Ладно. Тысяча девятьсот, — и перевёл взгляд на Сэтль.

Все притихли.

Сэтль чуть улыбнулась. Она смотрела в пол и не поднимала взгляда. Её белые одежды вновь начинали светиться. В густом мраке едва приметно проявлялись окружавшие её медленные потоки белого пара, которые вскоре — это понимали все, кто умел видеть, — станут вихрями огненного сияния.

— Господин Лейф Лейфссон, — прозвучал её мягкий глубокий голос, — официальный оценщик от профсоюза.

Меняла, больше похожий на берсеркера, выступил из ниоткуда и поклонился никому. «Ого! — подумал Уичис, открыв мысли Диме, — ответственный секретарь!.. Не иначе зарубил соперников. Что ж, ждём с нетерпением».

— Уполномочен профсоюзом менял, — ровным, невероятно низким басом сказал Лейфссон, — называть цену предметам и программам, предлагаемым госпожой Сэтль, известной как Ангел.

Тишина в зале стала гробовой.

«Ну!» — безмолвно воскликнул Уичис.

— Боевая рубка оперативного отдела Лабораторий, — сказала Сэтль. — Не копированная. Не краденая. Раскатана из шаблона координатором Уфрилей и выдана лично мне. Оценивается в две тысячи часов золотого стандарта.

Огромный оценщик рядом с нею важно кивнул.

Дима оглянулся: показалось, что Джон издал какой-то странный звук. Не показалось. Уичис напрягся, рот его искривился, пальцы слишком крепко сжимали пустой бокал.

— Боевая рубка, — прошептал он. — Боевая рубка оперативника…

— Что, — сказал Дима сочувственно, — хочешь такую?

Уичис тяжело вздохнул.

— Две тысячи у Сэтль, — скорбно сказал он. — Продавать будут с наценкой, конечно… Вот дерьмо! Кажется, у меня появилась мечта. Ненавижу мечты.

…Глаза Мастера Тиинко вспыхнули ярким лиловым светом.

— Две тысячи пятьсот! — сказала она.

Дима потёр ладони.

— Ну ладно! — сказал он. — Началось вроде неплохо. Рыбьи ноги! Не могу не думать о том, что сейчас разверзнутся какие-нибудь бездны и появится Второй Хозяин в припадке ярости.

— Не появится.

— Джон, ну почему ты так в этом уверен?!

Уичис весело улыбнулся.

— Да потому, что у Второго Хозяина есть копирайтная версия того же самого, — сказал он, — для приятных игр. А кроме того, наш дорогой Веньета — его личный друг. Если бы Второго Хозяина что-то не устраивало, Аладору узнал бы об этом немедленно.

Охотник вздохнул и наколдовал себе ещё виски.

— Как люди заводят себе друзей в Начальстве? — пробормотал он. — Веньета? Сэтль? Как-то же они это сделали…

— Надо у них самих спросить, — ответил Дима философски и всё-таки достал из воздуха чекушку водки. Отбил горлышко ударом челюстей, вылил в рот немного и выплюнул — вместо условной среднестатистической водки получилось какое-то конкретное пойло из СССР восьмидесятых годов двадцатого века, жутко воняющее дешёвой сивухой. Дима сам не знал, отчего так иногда бывает. Из-за плохого настроения? Да не такое уж оно и плохое…

— Надо, — в тон ему сказал Уичис, — но почему-то не хочется.

Он скопировал свой бокал виски и отдал Диме копию.

Менеллинде слушала всё внимательней.

Стоило бы ей уже подойти к остальным эльфам и хотя бы поприветствовать их. Пусть родиной их была не одна и та же Арда, но в каком-то смысле они всё равно приходились роднёй друг другу. А здесь, на Тортуге, их постигло одно и то же несчастье. Нужно было держаться вместе… наверно.

Менеллинде просто-напросто робела. Никто в её семье не попадал в легенды. Ни о ком не складывали песен. Никого не славили как воина или мастера. Никто не был другом или родичем князя… У неё не было повода стыдиться себя или родных. Все они стойко держались во время перехода через Хэлкараксэ и сражались доблестно во время Белериандских войн. Но…

…если бы в тот день, в тот час, в ту минуту, поздним утром, когда над Гелионом медленно рассеивался туман, одна золотая, как Лаурелин, дочь Третьего дома по чистой случайности не оказалась рядом с темноволосой и белокожей синдэ Куэвен — жестокая охотница Сяомин Дунмэй не выбрала бы их двоих, чтобы исполнить заказ скиталицы Эллен Марии…

Менеллинде думала, что в них всё же был настоящий порок — во всех проклятых нолдор. В немногих он проявлялся предательством и убийством родичей. Чаще он оставался скрытым, как червь в сердцевине яблока. Как мысль, которую Менеллинде пыталась прогнать от себя: что они с Куэвен меньше, меньше заслужили весь этот ужас, чем те, кто вошёл в легенды и был украден из-за легенд… Хотя кто и чем вообще мог заслужить подобное?

Что сказала бы на это Куэвен? Но Куэвен теперь молчала и не понимала слов. И, наверно, даже если господин Дима исцелит Куэвен, Менеллинде не поделится с нею этими мыслями…

Оцепенев, Менеллинде стояла в стороне и слушала.

— Сэтль Мучительница? — медленно произнёс Майтимо. — Чтобы на Тортуге заслужить подобное прозвище, нужно быть… выдающейся личностью.

— Люди называют её иначе, — сказал злой аваро. — Ангел Сэтль. «Ангел» — значит «добрый дух». В человеческих сказках некоторых миров так называли существ, подобных майар Амана.

— Нам это мало важно, — сказал ещё кто-то легендарный, кого Менеллинде не знала.

— Да, — кратко согласился аваро.

— За что её прозвали Мучительницей? — спросил Финдекано. — Почему её имя внушает тебе такой страх?

— Я видел то, что остаётся… от подобных нам после её игр, — сказал аваро. — Самому мне посчастливилось избежать этой участи. Я только видел. Моя Астанита не отдала меня, а Сэтль не особенно настаивала.

— У нас мало времени, — процедил сын Феанаро. — Аукцион скоро начнётся. Ты добился нашего страха, удовлетворись этим и расскажи остальное побыстрее.

Аваро криво усмехнулся.

— Это трудно сделать быстро. Тем более, что у меня не хватает для этого слов. Сэтль… она почти не использует простую боль и простой страх. Разве что по необходимости. Она… заставляет разумное существо снова и снова проживать события из его памяти, но с изменениями. Всё, что могло пойти хуже — идёт хуже. Все ошибки, которых удалось избежать, оказываются совершёнными. Все последствия оказываются намного мрачнее, чем были в действительности. Все несчастья, которые прошли стороной, на этот раз не минуют. И всё повторяется снова и снова, и с каждым разом всё хуже… Наслаждение Сэтль — в том, чтобы наблюдать, как её жертва встаёт и продолжает сражаться — среди кромешного ужаса и в полном отчаянии.

— Ещё хуже?.. — едва слышно пробормотал кто-то.

— Сэтль не интересуют те, кто быстро сломается и сдастся. Но тех, кто воистину стоек, она доламывает настолько, что они погибают окончательно в её руках. Немногие оказались хитрей, чем она… или слабей, чем она думала. Они складывали руки и отказывались сопротивляться, когда ещё были живы и могли выжить. Тогда она теряла к ним интерес и отдавала кому-нибудь. Но это были уже только жалкие тени прежних героев… или тиранов.

Какое-то время все молчали. Лица стали бледны и неподвижны. В воздухе как будто носилась мысль: «Что, если она захочет выкупить всю картину?» Менеллинде почувствовала, что дрожит. Нет, она не героиня и даже не родня героям, но вся картина — значит, вся… Даже злой аваро не был уверен, что Астанита откажет Сэтль и во второй раз. По нему видно было, что он пытается храбриться и насмехаться, но и его преследует та же мысль.

Потом Майтимо сказал:

— Так вот зачем ей нужен Гортхаур.

— Да. Много плохого можно сказать о Тху, но упираться он будет до последнего.

— Что ж, — заметил кто-то, — если кто и заслужил Сэтль, то это он.

— Есть и ещё одна хорошая сторона во всём этом, — сказал другой. — Его она будет терзать долго.

— Жаль, что эти люди бессмертны. Рано или поздно ей понадобится новая жертва.

— Как было бы славно, — сказал аваро, — если бы Лена Адвайта сожрала Сэтль. Это как если бы Унголиант сожрала Моргота.

Послышались мрачные смешки.

— Не знаю, кто такая Адвайта, — заключил Майтимо, — но полностью с тобой согласен. Сам удивляюсь.

…Потом вернулся рогатый скиталец Дима и разговор прервался: начались приготовления к аукциону.

Теперь Менеллинде сидела на каменном полу темницы (удивительно тёплом), закованная в кандалы (довольно тяжёлые, но удивительно удобные и тоже тёплые). Хозяин Дима напоследок погладил её по голове и шепнул: «Держись, не подведи». Он даже оставил ей Касание. Всякий раз, когда беспокойство Менеллинде становилось мучительным, она могла обратиться мыслью к хозяину и почувствовать его большую тёплую руку у себя на плече. Как будто он был рядом. Как будто защищал её… К несчастью, Менеллинде знала о скитальцах слишком много. Бережное отношение к разумным вещам не значило ничего, кроме бережливости. Даже самую любимую вещь продадут, если она надоест, или если владельцу остро понадобятся наличные средства…

А если Сэтль захочет выкупить картину, она предложит высокую цену.

Страх перед Сэтль изводил Менеллинде так, что она начинала завидовать безучастной Куэвен. И Касание не могло спасти от него; Касание означало только хозяина Диму. Злой аваро сомневался в своей Астаните, хотя принадлежал ей долгое время и она даже отказывалась отдать его Сэтль — один раз… а Дима только-только купил Менеллинде и не успел к ней привязаться.

И всё же его Касание помогало. Благодаря ему какой-то частью разума Менеллинде понимала, что её страх ничего не портит, а вовсе наоборот, даже помогает ей хорошо исполнять приказ. В картине она должна была дрожать и бояться — и она дрожала и боялась по-настоящему. Всерьёз испугаться Саурона она бы сейчас точно не смогла — зная, что с ним случилось и что ему предстоит.

Она только надеялась, что хозяин видит всё это и что он доволен.

Некоторое время ничего не происходило — или эльфы на сцене ничего не видели и не слышали. Несмело Менеллинде покосилась наружу, в зрительный зал. Там было темно. Но смутный свет уже выделял тех, кто был ближе, и свет становился яснее.

Тиинко. Тадиш. Имре. Сэтль.

А что, если картину пожелает выкупить Имре? Он ведь не жестокий.

Менеллинде почувствовала, что не хочет менять хозяина. Может, Касание было тому причиной, или слова «мы с тобой», или… она не знала и не успела разобраться в себе.

Снова упала тьма.

Прозвучал странно сладкий и нежный напев флейты, а за ним — пронзительный вой хора неведомых инструментов. Предчувствие смертных мук было в нём и отчаяние, отчаяние… Вой поднялся — и стих, словно некому огромному существу передавили горло.

На несколько мгновений кандалы Менеллинде стали настоящими, ледяными и тяжкими, и врезались в её тело. Нестрашная, светлая каменная кладка почернела от влажной плесени. Стало очень холодно. Сцена как будто распахнулась, утратила границы, и за пределами зрения заструились воды тёмной реки и подул зябкий ветер. Это было жутко… нет, это было немного жутковато. Действительно жутким было ощущение, что…

…что они все — возвратились — в Арду… Крохотный клочок пространства, единственный каземат в бессветном подземелье, пусть, пусть хотя бы так, но затхлый воздух был дыханием Манвэ, и вода текла волей Ульмо, и по ту сторону толщи камня высоко в небе светили настоящие звёзды Варды…

Слёзы выступили на глазах. Менеллинде попыталась вдохнуть поглубже. Если бы она вправду попала в плен к оркам, если бы она умерла в таком каземате, это было бы лучше, лучше!..

Она зажмурилась, чувствуя, как горячие капли катятся по щекам.

И услышала шаг.

Потом другой.

Тяжкие шаги приближались… Менеллинде горько усмехнулась — и поторопилась скрыть усмешку. Картина была устроена так, чтобы заставить пленных эльфов бояться. Что ж… Хозяин Дима мало что понимал в наведении ужаса. Сердца Менеллинде коснулась нечаянная нежность к нему, хорошему хозяину. Более искушённый скиталец заставил бы эльфов бояться Мучительницы Сэтль, а не пытался внушить им страх перед таким же беспомощным пленником.

А хозяин Дима вспомнил о рабыне и Касание его обрело новую силу.

Менеллинде сладко затрепетала. Одна мысль — и не стало на ней никаких оков: это руки человека обнимали её, могучие и ласковые. У человека росли рога, а глаза его были без зрачков, непрозрачными и блестящими, как жучиные надкрылья, но это ничего не значило, совершенно ничего… «Ди-и-ма… — мысленно прошептала она. — Димвэ… Димьо…»

Чёрная волна прокатилась мимо неё, будто все вещи и тела покрыл новый слой чёрной плесени. И умом Менеллинде понимала, что должна снова испытать ужас, но дух её был слишком хорошо защищён… о, если бы это не было иллюзией, если бы Он в самом деле решил, что она принадлежит только Ему и никому больше…

Она едва заметила, как пленный майа прошёл мимо неё и остановился на краю сцены.

…Общий свет угас, включился направленный.

— Первая продажа, — произнёс бесстрастный, никому не принадлежащий голос. — Не дрессировался. Без привязок. Полностью чистый код.

— О да, детка, — пропыхтел Тадиш, — покажи мне что-то действительно страшное!

Остальные рассмеялись.

— Тадиш, веди себя прилично! — весело сказала Мастер Тиинко.

— А что? — Тадиш наигранно насупился. — Что я такого сказал-то?

…Они и ещё говорили что-то. Снова и снова. Кажется, объявляли цену… В полумраке, объятая Касанием любимого Димьо, Менеллинде едва замечала это. Камень кладки и сталь цепей снова стали тёплыми и мягкими, роль её была исполнена и она могла больше ничего не бояться. Даже Сэтль. Это было, наверное, неразумно, угроза ещё не исчезла, но хозяин награждал Менеллинде за хорошо исполненную роль, и это было так сладко… Он не принуждал её испытывать телесное наслаждение, как делали иные хозяева, он просто позволял ей отдыхать в покое и удобстве, любимый, любимый, самый лучший… Отдышавшись, немного придя в себя, Менеллинде даже почувствовала любопытство. Её милый Димьо не затуманивал её рассудок, она могла думать и чувствовать то, что желала сама.

Осторожно она кинула взгляд на край сцены.

…она ожидала, что Саурон окажется выше ростом и шире в плечах. И если бы его волосы были алее и ярче, чем волосы Майтимо, уж наверно, об этом бы говорили. «Другая Арда, — поняла Менеллинде, — возможно, очень далёкая».

Майа не взглянул на декорации. Ни вид прикованных eldar, многие из которых должны были быть ему знакомы, ни кратковременная иллюзия возвращения в Арду не привлекли его внимания. Его интересовал только край сцены — тончайшая незримая преграда, за которой пространство обрывалось в никуда и возникало заново уже зрительным залом. Пленники Тортуги быстро привыкали к тому, что вещество и пространство повинуются скитальцам, как мягкая глина — пальцам гончара, но видеть подобное впервые было удивительно и страшно.

Ни страха, ни удивления Саурон, казалось, не испытывал.

Разве что доля скрытого напряжения читалась в его неподвижной фигуре — как у хищного зверя в засаде, готового кинуться и вонзить когти в добычу.

— Плюс сто, — сухо сказал Имре.

— Плюс двести! — огрызнулась Мастер Тиинко.

Щупальца Имре немного сдвинулись. Каким-то непостижимым образом этот жест означал насмешку.

— Плюс сто.

Глаза Тиинко светились как промышленные прожектора, но одеяния Сэтль сияли ещё ярче. Лейф Лейфссон поднял руку, прерывая спор: его клиентка собиралась объявить ещё один драгоценный предмет.

Соперники послушно притихли: любопытство в них было сильнее алчности. Зал затаил дыхание.

— Штормовой сканер, — ровно сказала Сэтль. — Не копированный. Не краденый. Раскатан из шаблона директором Лабораторий Андреем Ларионовым и выдан лично мне. Оценивается в тысячу часов золотого стандарта.

Уичис застонал.

Если боевая рубка была редкой и экзотической вещью, мало кому нужной, хотя и очень ценной, то штормовой сканер нужен был всем, кто хоть куда-то выезжал с острова.

— Ух! — только и сказал Дима.

…Тадиш ухмыльнулся. Облизал свои красные, сально блестящие губы.

Его внешность за время аукциона изменилась и продолжала меняться, как и внешность Мастера Тиинко. Если программист продолжал дрейф в сторону женственности, то ростовщик превращался в эталонного «жирного извращенца», не привязанного уже ни к какому художественному источнику. Спор между Тиинко и Имре не был ему интересен. Смотрел Тадиш поочерёдно на двух существ, которые вызывали у него вожделение: на душеформу, застывшую на сцене, — и на Ангела Сэтль.

— Три тысячи пятьсот, — хрипло сказал Тадиш.

— Плюс сто, — немедленно отозвался Имре.

Тиинко опустила пылающий взгляд — в зале как будто стало темнее. Она колебалась.

Дима догадывался, о чём думает гендерфлюидная программистка: душеформа нужна была ей из чисто рациональных соображений. Тиинко собиралась разложить пленника на строчки кода и проанализировать этот код, который разрекламировали как максимально близкий к авторскому. Душеформа стала бы для неё просто учебным пособием. Тиинко жаждала прикоснуться к методам и идеям Того, кто считался лучшим программистом Мультивёрса.

Работа Тиинко ценилась выше, чем даже работа Пропиленгликоль, но её огромное состояние было скоплено за тысячелетия честного труда. В то время как ростовщик Тадиш делал часы из воздуха, а у Сэтль имелся бездонный источник сокровищ. И оба они не скрывали своей эмоциональной (в случае Тадиша — даже и физиологической) мотивации. А Тиинко мотивацию утрачивала. Она уже не была уверена, что готова отдать столько за учебник.

…Дима, конечно, не отличался такой выдающейся проницательностью, чтобы всё это подсказала ему интуиция. Тиинко просто оставила свои мысли частично открытыми. Не транслировала их на весь зал, но отдавала в ответ на любой запрос.

В том числе и мысль, что мотивацию Имре она вообще не понимала. Свои тысячи золотых Имре, как и Тиинко, зарабатывал долго — тяжёлым и рискованным трудом глубинного штурмана, скучной работой председателя профсоюза. А отдать их он готов был, казалось, так же легко, как Сэтль или Тадиш.

Имре эту мысль тоже услышал. Он широко улыбнулся, а щупальца его сложились в замысловатый вензель. Тиинко встретилась с ним взглядом и шутливо развела руками.

— Три тысячи шестьсот от Имре Другого — раз, — добродушно произнёс невидимый Кварендана.

Прыгунчик был совершенно уверен, что до финальной цены ещё далеко.

Вряд ли хозяева прочих эльфов были так ласковы к ним, как Димьо к Менеллинде, но те тоже очнулись. Немного позже, чем она, но достаточно, чтобы переглядываться и переговариваться. Менеллинде не собиралась присоединяться к беседе, потому что не знала, разрешено ли это. Она не хотела подвести Димьо.

— Он всё ещё не понимает, — сказал незнакомый Менеллинде эльф с очень длинными и очень светлыми волосами.

— Сейчас начнёт.

— Никогда не думал, что скажу это, — заметил Финдекано, — но мне его слегка жалко.

— Немного, — согласился Майтимо.

— Немного, — и Финдекано показал двумя пальцами, насколько мало.

Они переглянулись с понимающими усмешками… Потом оба вздрогнули и отвернулись друг от друга.

Воображение Менеллинде живо нарисовало ей причину такого странного поведения: ведь их с Куэвен тоже принуждали изображать любовную страсть… Она постаралась прогнать неуместную, стыдную мысль. Благодатное Касание вновь помогло ей. «Удивительно, — подумала она. — Касание… мне казалось, это такая простая вещь. Только рука на плече. А она такая сложная, и такая нужная…» Хотелось забыть обо всём и целиком погрузиться в мечты о Димьо. Но это было бы опрометчиво. Аукцион был в самом разгаре. Любой из скитальцев мог пожелать всю картину.

Со вздохом Менеллинде сбросила мечтательное оцепенение. Касание помогло ей прояснить мысли. «Зачем мне это? — тотчас подумала девушка. — Что изменится? Если Мучительница купит картину, значит, купит. Лучше побыть немного в покое…» Но ясный разум дал ей ответ, напомнив о смотрителе Загона и его советах. Будет очень больно, если Менеллинде позволит себе влюбиться в Димьо, а он продаст её. Не стоило внушать себе напрасной надежды…

Саурон изучал ограду сцены, пока не убедился, очевидно, что сделать с ней ничего не может. Тогда он обернулся и окинул декорации взглядом, в котором не было даже презрения. Так осматривают кучу мусора, подозревая, что в ней могло случайно оказаться что-то ценное.

Закованных эльфов всё это, впрочем, тоже не впечатлило. Многие из них когда-то так же свысока смотрели на своих пленителей. И все знали, что происходит потом.

Майа чуть усмехнулся. Золотые глаза его оставались непроницаемыми, не позволяя понять смысл насмешки.

— Кто эти существа? — поинтересовался он.

Одни eldar проигнорировали вопрос, другие ответили злыми ухмылками. Заговорил аваро.

— Скитальцы, — сказал он. Ему настолько приятно было говорить то, что он говорил сейчас, что он даже перестал выглядеть злым. — Спорят, кто предложит за тебя лучшую цену.

— Кто это?

Аваро беззвучно засмеялся.

— Как бы объяснить попроще? Представь себе самую здоровенную живую скотину, какую только можешь вообразить.

— Интересное начало.

— Это будет Эру Илуватар, — весело сказал аваро. — А перед тобой — муравьи. Даже мельче. Тля. Но они — той же природы.

— Ещё интереснее.

— Двое из них выпотрошат тебя, двое — изнасилуют. Выбира… а, нет. Выбрать не получится. Стой и жди, Гортхаур. Кто-то из этих безумных ублюдков покажет тебе истинную жестокость.

Последние слова были лишними, они заставили майа усмехнуться снова. Аваро скривился от досады; на него больше не обращали внимания.

Сэтль сказала:

— Мобильный волнорез-рассекатель.

И замолчала. Остальное дополнил Лейфссон:

— Эффективен против штормов до одиннадцати баллов включительно. Не копированный. Не краденый. Оценивается в две тысячи и сто часов золотого стандарта.

Вздох прокатился по залу. Вещь была легендарная. Не все даже верили, что она существует. Штормовой сканер делал жизнь скитальца вдесятеро удобнее. Рассекатель однажды мог его жизнь спасти. Любой, кто покидал зоны высокой определённости, подобные Тортуге, рисковал угодить в шторм — или быть вытолкнутым туда.

Ещё ходили слухи, что рассекатель можно инвертировать и использовать как оружие. Но об этом, конечно, Сэтль и Лейфссон не сказали ни слова.

— Пять тысяч сто! — благоговейно прошептал Дима.

— Рыбьи пятки! — ошеломлённо сказал Уичис.

Имре Другой откинулся на спинку кресла. Лицо его было задумчивым, щупальца рассеянно двигались в воздухе, точно сами по себе.

— Пять тысяч пятьсот, — сказал он.

Мастер Тиинко улыбнулась с долей смирения и скрестила запястья перед лицом. Тотчас на неё упала глубокая тень, почти скрыв её из виду. Тиинко отказывалась от соперничества.

Тадиш вдохновенно выругался и сказал:

— Шесть тысяч!

— Плюс сто, — так же спокойно откликнулся Имре.

— Бррр, — Дима помотал головой. — Начинаются какие-то астрономические суммы. За что? Совсем люди с ума посходили из-за своего Толкина… стоп. Джон!

— Что?

— Слушай, — тихо сказал Дима, — но Имре же не толкинист.

Уичис нахмурился.

— Да?.. Почему ты так думаешь? Может, он просто не афишировал.

— Он никогда не интересовался этим всем. Что он делает?!

— Давай понаблюдаем ещё, — сказал Уичис. По интонации его ясно было, что возражений он не ждёт. Поразмыслив, он дополнил: — Видишь, Дима, ты ошибся, а Кварендана не солгал. Дрессировки действительно не было.

Ерженко коротко хохотнул.

— Не люблю признавать ошибки, но сейчас меня всё устраивает. Чем выше цена, тем больше будет моя комиссия. Не зря страдал!

— Да, — пробормотал Уичис, — зря я сам попросил фиксированную стоимость, а не процент. Честное слово, я был уверен, что выше четырёх с половиной не поднимется. Я недооценил толкинистов…

— Сэтль и Тадиш — бездонные золотые мешки. Но Имре — не толкинист!

— Наблюдаем, Дима, наблюдаем…

…Тиинко смотрела теперь из тени, с благожелательным любопытством. Её облик утрачивал последние андрогинные черты, лишь короткая стрижка оставалась, подобно эху. Изменилась её одежда — строгая рубашка расцвела кружевами, брюки обтянули крутые бёдра, каблуки вытянулись и выгнули изящные стопы.

Тадиш не удержался и бросил на программистку жадный взгляд. Впрочем, пары заинтересованных взглядов удостоились даже щупальца Имре Другого: желания Тадиша были безграничны и ненасытимы. Но и у него имелись предпочтения. Бесстрастная сияющая Сэтль влекла его намного больше.

Сэтль оставалась спокойной и не поднимала взгляда. Только одежды её светились всё ярче, и всё жарче пылали вихри белого света, украшавшие её бесконечной спиралью. Отблески их падали на громадную фигуру Лейфссона.

Пятна на коже Имре не меняли яркости, но неким образом черты его лица и движения его щупалец всё чётче прорисовывались в полумраке. Тонким темнокожим лицом он напоминал туарега, хотя «Имре» было его настоящим именем — обычным именем венгра. Он улыбался так, словно испытывал добрые чувства ко всем, кого видел. Только щупальца выдавали его волнение и тревогу; возможно, даже страх.

— Шесть пятьсот, — сказал Тадиш.

— Плюс сто.

Тадиш стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

— Семь тысяч!

«Сумасшедшие! — подумал Дима. — Интересно, до десяти тысяч доберутся?» Зеваки в зале думали о том же: Дима слышал, как заключаются пари. Будет ли финальная цена выше десяти тысяч? Кому достанется товар, Имре или Сэтль? Кое-кто упорно ставил на Запольски, но Дима уже не поставил бы на него ни единой кремнийминуты. Да, Тадиш мог бы, вероятно, обойти даже Сэтль с её мешком сокровищ. Но Тадиш не выглядел одержимым — а Сэтль выглядела. Имре же просто никто не мог понять. Возможно, он тоже был одержимым, просто удачно это скрывал.

…Сэтль на этот раз не двигалась и не говорила вообще. А Лейфссон двигался со странной медлительностью, как будто не решался озвучить ставку своей клиентки.

И ставка действительно оказалась невероятной.

— Автономный сервер, — сказал Лейфссон. — На штормовых батареях. Мощность порядка семидесяти условных единиц. Процент износа нулевой. Оценивается в три тысячи часов золотого стандарта.

На этот раз не было потрясённых вздохов — только глубокая благоговейная тишина.

«Жаль, что здесь нет Аладору, — подумал Уичис. — Я бы посмотрел на его лицо. Его друзья не поделились с ним этой технологией. А Сэтль готова обменять её… чёрт! Я бы достал ей другого такого же в обмен на этот сервер! Безумие. Какое-то полнейшее безумие».

— Восемь тысяч сто от Сэтль, известной как Ангел, — раз, — сказал Кварендана.

Голос его звучал ровно, но в нём скрывалась дрожь. Она свидетельствовала, каких чудовищных усилий стоило Кварендане его спокойствие. Дима никогда не думал, что почувствует к Прыгунчику какую-то долю уважения. Сегодня это случилось.

— Восемь тысяч сто от Сэтль, известной как Ангел, — два. Восемь тысяч…

— Восемь двести от Имре Другого.

Тадиш Запольски скрестил запястья перед лицом и скрылся в тени. Он не выглядел разочарованным или разгневанным — предельное изумление поглотило все остальные чувства. Впрочем, вскоре он очнулся. Но теперь товар на сцене больше не волновал его: всё его внимание принадлежало Сэтль.

Словно забыв о причине раздора, Имре и Сэтль смотрели друг на друга.

Сэтль парила в воздухе, её белые одеяния сверкали пронзительным звёздным светом. Лицо её никогда не было выразительным, а густое свечение позволяло видеть теперь лишь строгий лик, подобный иконе.

Имре улыбался, но непрестанно движущиеся щупальца говорили о том, что торг становится болезненным для него. Его окутывала тьма, которая не мешала видеть его лицо, но сгущалась вокруг. Щупальца копошились в густом мраке. В этом было что-то зловещее.

…И Джон Уичис тихо ахнул.

— Дима, — прошептал он, — я понял.

— Что?

— Ты прав. Имре — не толкинист.

— Джон!

— Я понял, что он делает.

— Что?! Джон, да чтоб тебя рыбы съели!..

Уичис тяжело перевёл дыхание. Глаза его горели.

— Душеформа — только предлог, — едва слышно, для одного Димы продолжал он. — На самом деле Имре хочет выманить у Сэтль всё, что у неё есть. Все её сокровища. Чтобы технологии Начальства остались на Тортуге! Да, здесь никто не сможет понять их полностью, но хотя бы часть… а если что-то удастся запустить в копирование… потрясающе. Потрясающе!

— Охренеть. А ведь похоже на то. Но что, если Сэтль уступит?

— Тогда Имре потеряет кучу золота и получит ненужную ему игрушку. — Уичис восхищённо покачал головой. — Благородный риск. Благородный человек. Знаешь, Дима, спасибо. Я счастлив быть здесь и сейчас. Своими глазами видеть это. — Он тихо засмеялся. — Помнишь, «презентация в формате шоу»? Вот тебе и шоу! Уверен, ни один человек в зале не пожалел о потраченном на билет.

«Да, — подумал Дима, — никто даже не вспомнит про мои декорации. С одной стороны, вот и хорошо. А с другой, ну нахрена Кварендана гонял меня? Всю душу из меня выел. Реально же можно было товар вывести и поставить, и так бы все за него передрались… А с третьей стороны, я же такую отличную Маню себе купил. Ладно. Сойдёт».

— Сервер, — продолжал бормотать Уичис, — автономный сервер Начальства…

Очевидно, всё это по-настоящему выбило его из колеи. Даже бокал в руке подрагивал. С охотником такое случалось крайне редко, он был хладнокровен как истинный британский джентльмен. Дима покосился на него и покачал головой.

— Дима, вдумайся. Если у нас будут сервера Начальства, дата-центры станут не нужны! А если они будут не нужны, Адвайта мгновенно утратит поддержку… как и все остальные работорговцы… и тогда…

— Джон, протрезвись, — сказал Дима с тяжёлым вздохом. — Тут никто не сможет его скопировать, этот сервер. Один сервер на семьдесят единиц ничего не изменит. И он не вечный. Я слышал про штормовые батареи, они хрупкие сами по себе, требуют подзарядки, а заряжать их опасно.

Уичис помолчал.

Скорбно кивнув, он сжал кулак — бокал с виски исчез. Уичис сотворил себе кресло и рухнул в него. Потянуло запахом дорогого табака, но курить охотник не стал — предпочёл вызвать нечто вроде аромата чужой сигары в хорошем клубе.

— И всё-таки… — глядя в никуда, прошептал он.

— Восемь тысяч двести человекочасов золотого стандарта от Имре, известного как Чёрный и Другой, — раз.

…Сэтль колебалась.

Она переглянулась с Лейфссоном и что-то беззвучно сказала ему. Лицо её скрывало сияние, огромный меняла оставался бесстрастным, оба прочно закрыли свои мысли. Невозможно было догадаться, о чём они говорят.

Сэтль колебалась.

Улыбка Имре стала хищной, дыхание его участилось, щупальца напряглись. Казалось, он охвачен азартом. Но с той же мерой вероятности это мог быть ужас. «У него есть восемь двести, — подумал Дима. — Может, есть девять или десять тысяч. Одержимый мог бы рассчитывать набрать долгов, но он не одержимый. И он вообще не собирался покупать. Он рискует». Этот риск мало затрагивал Ерженко, для Димы имела значение лишь финальная цена, — но и у него захватило дыхание. Он понимал Уичиса. Фантастические технологии Начальства… Дима не верил, что они действительно изменят жизнь на Тортуге, но они как будто открывали новую страницу истории. Открыли бы. Могли бы открыть.

А перепродать игрушку за ту же цену Имре не сумеет. В случае выигрыша — точнее, проигрыша — он терял целое состояние… а Тортуга теряла все сокровища Сэтль.

Кто-то в зале догадался насчёт сокровищ. Должно быть, уже примеривался купить у Кваренданы сканер или волнорез. Понеслась волна тревожного шёпота.

— Восемь тысяч двести от Имре Другого — два.

Дима закусил губу.

…И тут ситуацию спасла та, от кого этого можно было ждать в последнюю очередь. Та, на кого никто не обращал внимания. Та, кто и золотого часа не стоила.

— Гортхаур, даже ты не заслуживаешь того, что сделает с тобой Сэтль, — очень тихо сказала Маня. — Смотри на Имре. Проси его купить тебя. Покажи, что хочешь ему принадлежать. Он… лучше.

Саурон как будто не услышал её слова.

Зато услышала Сэтль.

Её свет стал яростным. Она воспарила чуть выше, окружавший её вихрь понёсся ещё быстрей. На этот раз ей не понадобилась помощь Лейфссона. Она вытянула руку. В пальцах Ангела были две небольшие карточки из чего-то, похожего на плотный белый картон или дорогой пластик.

— Два часа простого стандарта, — сказала она. — Каждый оценивается в тысячу часов стандарта золотого. Выданы лично мне Андреем Ларионовым, системным архитектором, директором Лабораторий.

— Десять тысяч сто от Сэтль, известной как Ангел, — раз.

Имре Другой откинулся в кресле, улыбаясь бессильно — или удовлетворённо. Он закрыл глаза и скрестил запястья перед лицом.

— Продано.

Дима взволнованно потёр руки. Он был в таком восторге, что даже не мог прочувствовать его полностью. Хотелось плясать, орать и бегать по потолку. Десять тысяч сто — финальная цена! Это значило, что самому Диме причитается тысяча и десять золотых часов. Он получал почти вдвое больше, чем Уичис, который сделал всю работу. Впрочем, кто мешал Уичису потребовать процент, а не фикс? Капитализм — жестокая штука.

Уичис тем временем восстановил самообладание и расслабленно лежал в кресле, разглядывая своё бесконечное виски. К подобным казусам он относился философски. К тому же грандиозная цель Имре Другого была достигнута. Благородный человек успешно совершил деяние на благо общества, вселенская справедливость отметила, что она всё-таки существует, — Уичис думал так почти буквально, хотя Диме транслировал только общую логическую схему. Диме эта схема казалась бредовой, но свои мысли он предпочёл оставить при себе.

…Маня, Маня!

Она заслужила не просто награду — целый мешок наград!

Как там её подружка, не развалилась? Но даже если развалилась, Дима готов был отдать десять… да хоть двадцать золотых, лишь бы порадовать Маню.

Он заторопился на сцену. Декорацию нужно было разбирать, эльфов — возвращать хозяевам. Портить отношения с коллекционерами было ни в коем случае нельзя: всем им предстояло стать собственными Димиными клиентами, когда Дима пошлёт Кварендану и запустит свой бизнес… и до этого сладчайшего мига тоже оставались считанные часы.

Дима выдохнул — и мультиплицировался.

Делать этого он не любил, но сейчас время было дороже. Ни единой минуты он не хотел потратить зря. Простую работу многие поручали доверенным душеформам, но у Димы пока не было настолько качественных и надёжных. Может, Маня станет его управляющей, она вроде бы неглупа?… но это нужно проверять и не один раз тестировать.

Двадцать штук Дим Ерженко показали друг другу неприличный жест и разбежались в разные стороны.

Испуганная Менеллинде сжалась в комок. Слёзы катились по щекам. Даже Касание не могло успокоить её сейчас. Она запуталась, ошиблась, она всё испортила! Она ведь не собиралась ничего говорить, она так боялась подвести Димьо! Теперь никто не поможет Куэвен. Теперь саму Менеллинде, наверно, вернут в Загон… что ж, там она найдёт сочувствие. Но это не помешает Амарантэ её продать, а смерть Куэвен до конца останется на её совести…

Внезапно зажёгся свет и появился Димьо. Менеллинде зажмурилась от ужаса. Её колотила дрожь.

Димьо подбежал к ней. Кандалы исчезли вместе со стеной, в которую были вбиты. Димьо схватил Менеллинде в объятия и закружил.

— Манька! — воскликнул он. — Сокровище! Отожгла!

И крепко поцеловал её в губы.

Менеллинде жалобно пискнула. Димьо рассмеялся. Поставив её на ноги, он оглянулся.

— О, — сказал он, — цела ещё твоя Ку. Подморозим её и сдадим Тиинко, она как раз хочет пожечь свои часы. Э, ты чего? Не пугайся. Сейчас переведу тебе, — он ласково засмеялся. — Мастер Тиинко решил, что выдал слишком много часов, поэтому берётся за всякую мелочь, чтобы их побыстрей отработать. Я бы сам не рискнул к нему соваться, он всё-таки тут самый крутой. Случайно узнал. Зато он лучше всех сделает. Починит твою Ку, будет как новая. А я ей сейчас время остановлю, чтобы дальше пока не разваливалась.

В таком «переводе» Менеллинде, признаться, тоже ничего не поняла. Но Димьо был очень доволен, а Куэвен собирались починить — этого было достаточно. Она прижалась к груди Димьо, не зная, как благодарить его. Ужас, облегчение и любовь смешались в ней, доводя до безумия. Она не могла унять дрожь.

— Ты чего? — удивился Димьо. — Не надо плакать. Всё хорошо. Пойдём, я часы у Прыгунчика заберу, заплачу Тиинко, а потом домой тебя отнесу, будешь отдыхать и ждать свою Ку. И меня. Ладно?

Он снова поцеловал её. Теперь Менеллинде даже успела ответить. Димьо улыбнулся, погладив её по голове.

Остатки сцены рассеялись в ничто. Димьо отпустил Менеллинде. Теперь они стояли в ярко освещённой галерее, полной галдящих скитальцев. Одни выглядели взволнованными и счастливыми, другие — просто взволнованными. Внешние облики их были один страшнее другого. Менеллинде пришлось напомнить себе, что именно это — признак, что на самом деле эти скитальцы безопасны.

Почти безопасны.

Совсем безопасным здесь не был никто. Даже Димьо. Ни в коем случае нельзя было забывать об этом. Менеллинде беспокойно обхватила себя руками. Очень хотелось снова прижаться к Димьо, но он был занят. Менеллинде видела, что он озабочен и думает о делах. Она постаралась стать незаметной. Ведь всё обернулось к лучшему? Оставалось только немного подождать…

Она кинула взгляд в одно из широких окон.

На Тортуге наступила ночь. Искусственные звёзды ярко сияли в искусственном небе. Многочисленные наземные светочи скитальцев не могли затмить их. Нежным жемчужным светом лучились Летучие Мосты. Далеко за тёмным склоном Рокадеро россыпью золотых огней сверкала Набережная. На вершине горы посадочные огни космопорта соперничали яркостью со звёздами… «Интересно, где дом моего господина? — подумалось Менеллинде. — Куда обращены его окна? Он скиталец, он может обратить свои окна куда угодно… если я попрошу, чтобы из них был виден Тирион, он сделает? Нет, нет, это дерзость, нельзя сразу о таком просить. Может, когда-нибудь, если ему понравится моё тело и ласки… А Куэвен? Захочет ли он спать с ней тоже? С нами обеими?» Такое могло случиться, скитальцы любили такое; Менеллинде ощутила укол ревности и сама изумилась ему. Неужели она сумела влюбиться так, чтобы ревновать даже к Куэвен?

Глубоко вздохнув, Менеллинде провела по лицу ладонями. Конечно, ей хотелось поскорее забыть о невзгодах и начать обустраиваться в новой жизни. Понятное желание! Но нельзя было давать ему волю. Ещё ничего не закончилось. Димьо ещё даже не заплатил за исцеление Куэвен. Могло случиться всё, что угодно. Менеллинде должна была оставаться настороже.

К Димьо подошёл скиталец в пятнистой зелёной одежде. У него не было странных частей тела, он выглядел полностью человеком — это значило, что его нужно бояться. Но он не взглянул на Менеллинде, а к Димьо обратился как к другу. Девушка спряталась за плечом господина и решила, что этого достаточно.

Пришёл ещё один, малого роста; должно быть, неопасный — он казался наполовину животным. Димьо обратился к нему с большим уважением, но Менеллинде заметила, что уважение не совсем настоящее. Маленький скиталец тоже это заметил. Но он был совершенно счастлив сейчас и его хорошего настроения ничто не могло испортить.

— Ладно, ладно, Ерженко! — сказал он. — Толку от тебя никакого! Но я дал слово, а Аммосо Кварендана свои слова назад не берёт.

Пятнисто-зелёный скиталец хмыкнул.

— При всём уважении, господин Кварендана, не могу согласиться насчёт толка. Дмитрий посадил на сцену подученную душеформу, которая вовремя заговорила и сказала именно то, что требовалось. И все мы видели, какой был финал.

— Прекрасный​, прекрасный был финал, — Кварендана засмеялся. — А, это она? Хорошая девочка. Ладно, Уичис прав, ты не совсем бесполезен. Часы я перечислил.

— Поймал, — ответил Димьо. — Спасибо. Да, отличная получилась история! Всё благодаря вам. Уичис много говорил мне про благородный риск, но первым на благородный риск пошли именно вы.

— Пффф! Хватит лизоблюдничать, дурнина, я тебя насквозь вижу.

— Как скажете, господин Кварендана.

…мысли и чувства этих людей стали очень сложными и путаными, и Менеллинде перестала их понимать. А вскоре вовсе забыла о них, потому что в дальнем конце галереи показалась самая страшная из скиталиц.

Все обернулись к ней. Её приветствовали как Ангела, «доброго духа». Её любили здесь. Менеллинде читала это на обращённых к ней лицах, пусть даже большая часть этих лиц выглядела как морды и рыла… И облик Сэтль был обликом доброго и милосердного создания: белые одежды, открытая улыбка, светлый взгляд. Подумалось, что обманщица сотворила бы себе безупречной красоты лицо, но Сэтль не стала этого делать. Лицо её было простым и даже некрасивым.

…Знают ли люди, что их Ангел делает с нелюдьми?

Знают.

Сэтль не стояла на ногах, а висела в воздухе невысоко над полом. Так она и подплыла к Димьо и остальным. Менеллинде попыталась совсем спрятаться за Димьо, но жуткий сияющий взор Мучительницы всё равно нашёл её.

Сэтль дружески улыбалась.

— Да, — сказала она, — прекрасный финал. Программы уже в вашем хранилище, Аммосо.

Кварендана поклонился.

— Вы оказали мне честь, госпожа. Вы оказали честь всем нам. Надеюсь, покупка доставит вам много удовольствия.

Сэтль наклонила голову к плечу.

— А отдадите мне заодно девочку? — спросила она. — Они очень мило пообщались на сцене. На меня это произвело впечатление. Думаю, вы заметили. Все заметили! — она улыбнулась шире.

— Конечно! — сказал Кварендана. — Забирайте на здоровье!

Менеллинде помертвела.

…как будто что-то огромное упало на неё и вбило в землю.

Как она могла так сглупить? Зачем она вообще открыла рот?! Только она сама виновата в том, что теперь она угодит в лапы Мучительницы. Она ещё позавидует Куэвен, которая хотя бы закончилась без пыток…

— Нет, — огрызнулся Димьо. — Девочка моя и я её не продаю.

— Что?.. — оторопел Кварендана.

Димьо набрал в грудь воздуху и с наслаждением продекламировал:

— Пошёл. Ты. В жопу! Старый. Урод.

Он схватил Менеллинде и прижал к себе. Та затрепетала. Жгучая благодарность затопила её. Любовь к Димьо вспыхнула ярким пламенем. Наконец Менеллинде могла не гнать её от себя, не сомневаться и не бояться. Он забрал её, по-настоящему, целиком. Он сделал её своей…

— Что?

— Я увольняюсь, Прыгунчик. Ищи другого дурака. А девочка моя и я её никому не отдам!

— Не только дурак, но ещё и извращенец, — заметил Кварендана с неожиданным спокойствием.

— Да плевать мне на твоё мнение. Всё, я пошёл. Моё почтение, госпожа Сэтль. Рад, что вам всё понравилось. Простите, что разочаровываю.

— Нет-нет, — сказала Сэтль. — Я понимаю. Я тоже порой привязываюсь к нелюдям. Но вот грубить господину Кварендане точно не стоило.

— Накопилось! — сказал Димьо. — Не выдержал. Извините. Всего хорошего.

Димьо поднял Менеллинде на руки. Она прильнула к нему и закрыла глаза. Она почувствовала, как он сделал шаг, другой. Шум и свет исчезли. Теперь вокруг была тихая прохладная ночь. Лёгкий ветерок доносил дыхание моря и едва слышные отзвуки музыки с Набережной. Как все скитальцы, Димьо с лёгкостью управлял пространством и веществом. Конечно, он не стал пешком уходить с Пальмового рынка, а перенёсся властью своей личной силы…

— Смотри, Маня, — сказал он. — Нравится?

Он сделал ещё несколько шагов. Менеллинде ощутила нежный цветочный аромат. Она подняла голову с плеча Димьо.

Это был его дом?

Это был её дом?..

Огромный, с флигелями и отдельными строеньицами в саду, но невысокий, одноэтажный. Дом обступали могучие деревья: раскидистые дубы, берёзы невероятной высоты и мощи. Несомненно, Димьо сам выбрал эти деревья и заботился о них. На Тортуге для них было слишком жарко. На всякий случай Менеллинде запомнила, какие деревья он любит. Цветы в саду, напротив, выдавали, что к цветам господин безразличен, — очень пышные кусты крупных роз. Для него это наверняка были «просто какие-нибудь цветы». Зато вдали за флигелем, над прудом Менеллинде заметила вербу, для которой тут тоже было слишком жарко. «Значит, и вербу он любит», — поняла она.

Это было так чудесно — думать о его любимых деревьях. Знать, что он любит деревья… словно elda…

— Будешь тут хозяйка, — сказал Димьо и засмеялся. Потом удивился: — Да что ты плачешь-то? Ну… бестолковая. Я мультиплицировался… короче, сделал так, что меня стало несколько. Надо было эльфов возвращать хозяевам. Много чего надо было сделать. Я один не успевал. Ну и… один из меня взял твою Ку и отнёс Тиинко. Тиинко спрашивает: делать как быстрее или как лучше?

Он двинулся с места и понёс Менеллинде к дому.

— Я говорю: как лучше. Три с половиной часа взял с меня. Это и займёт часа три. Он будет внутреннее время откручивать ей. Ну, он умеет! Сказал ещё, что я молодец, правильно её заморозил, — Димьо фыркнул. — Я-то со временем не особо дружу. В общем, у Ку твоей память тоже восстановится, целиком или почти целиком.

— Спасибо, — прошептала Менеллинде. — Спасибо… — и уткнулась ему в шею.

Двери дома распахнулись сами собой. Несколько слуг ожидали внутри. Большие четырёхрукие существа поклонились, а маленькая женщина с крыльями бабочки сделала реверанс.

— Вот, — сказал Димьо и поставил Менеллинде на ноги, — хозяйку принёс вам! Кормите, любите, обихаживайте. Маней зовут. Мань, ты ужинать хочешь?

Давняя усталость навалилась вдруг на её плечи. Она бессильно прислонилась к груди Димьо. Она не помнила, когда в последний раз ей было так спокойно… так безопасно.

— Нет, — сказала она сонно. — Спасибо. Хочу мыться и спать.

— Электричество, водопровод — умеешь? Я тут под себя заказывал…

— Умею.

— Пойдём, спальню твою покажу. Если не понравится, завтра другую выберешь.

Спальню? Менеллинде попыталась проснуться. Показывать дом — это было дело слуг. Если господин хотел отвести её в спальню, наверно, он хотел любить её этим вечером?.. Правда, ей стоило бы помыться, но… Может, он сам захочет помыть её? А может, для него это не имело значения, или он вообще не любил излишней чистоты…

Димьо щёлкнул выключателем. Зажёгся свет. Комната была просторной, с огромным окном и огромной кроватью. Больше Менеллинде ничего не разглядела толком. Она обвила руками шею Димьо, взялась за его рога и прижалась губами к его губам. Она помнила: ему нравится, когда его держат за рога… Господин с удовольствием целовал её несколько минут, потом отпустил.

— Эй, — сказал он ласково, — ты же спишь стоя на ходу, что ты ко мне лезешь?

— Простите… я думала… вы хотите… вам понравится… — залепетала она, но испугаться не успела.

— Да ну тебя, — сказал Димьо добродушно, обнимая её за талию. — Что я тебя, без привязки трахать буду?

— Что? — недоумённо переспросила она.

— Это тупо, — сказал Димьо. — Тебе больно, мне неприятно. Зачем так делать? Скотство какое-то. Погоди, — встревожился он, — тебя что, прежние хозяева — без привязки?..

— Я даже не знаю, что такое привязка, — жалобно сказала Менеллинде.

— Э-э-эх… — Димьо прижал её к себе крепче и поцеловал в макушку. — Будет тебе привязка, Маня, золотая, от Мастера Тиинко.

— Я не знаю, что такое привязка!

Димьо тихо засмеялся.

— Короче, — сказал он. — Мужем твоим сделаюсь. «Время детей», всё как по вашему сюжету положено, чтобы ты сама хотела и тебе хорошо было.

Сердце Менеллинде трепыхнулось в груди, как птица… Она обхватила ладонями его лицо и заглянула в глаза. Оказалось, в них всё-таки есть зрачки — узкие нити, чуть желтоватые, их можно было заметить в блестящей зелени глаз, если присмотреться вблизи и очень внимательно.

Менеллинде глубоко вздохнула.

— Димьо, — сказала она; мурашки пробежали по спине — она впервые назвала его так вслух, не подумав, что ему может не понравиться коверканье его имени. Но он только вопросительно поднял брови. — Димьо…

— Что?

Дрожа всем телом, она решилась и сказала:

— Мне не нужна привязка.

— Почему? А… не надо бояться, Тиинко хорошо сделает…

— Мне не нужна привязка.

Димьо замолчал. Дотронулся пальцем до её подбородка. Непрозрачные нечеловеческие глаза как будто заблестели чуть мягче. Менеллинде прижалась к нему и снова взяла его за рога. Жар охватил её, и дрожь её уже не была дрожью страха.

— Как ты хочешь, Мань. Если передумаешь, не бойся, скажи, я пойму. Я знаю, у вас всё сложно с этим. А теперь ложись спать. Мне ещё дела надо делать, я пойду. Завтра проснёшься, а подружка твоя здесь здоровая, завтрак на столе, в окне солнышко и вообще всё хорошо. И я с тобой. Договорились?

Менеллинде зажмурилась, чувствуя, что сейчас снова расплачется. Она смогла только беззвучно шевельнуть губами. Димьо поцеловал её осторожно и нежно и сказал:

— Договорились.

Джон посмотрел на стол. На столе возникла бутылка Гленморанжи и бокалы по числу гостей.

Улыбнувшись, Сэтль посмотрела на бутылку. Бутылка отрастила ручки и ножки, изящными движениями откупорила себя и разлила.

Имре протянул несколько щупалец и раздал бокалы гостям.

— …и он просочился сквозь щели в конструкции, — продолжил свой рассказ Уичис. — Он существует в форме огромной кучи прозрачной слизи с плавающими в ней глазами. Штук пятьдесят глаз. Я привык к самым разным решениям внешнего облика, но воля ваша, а по-моему, это нездорово.

— Да, — сказал Имре, — у человека явно что-то с головой, — и постучал себя щупальцем по виску.

— Технически у него нет головы.

— Вот именно.

— Дисморфофобия обыкновенная, одна штука, — вздохнула Сэтль.

— Но это вроде бы лечится, — сказал Джон.

— Да кто ж нас лечить-то будет, — пробормотал Дима.

Все загрустили.

…Это выглядело как дружеская посиделка, но они не были друзьями.

Они были — соратниками.

Ждали Аладору, которого задержали дела. Ждали ещё нескольких человек, влиятельных и надёжных, давно известных как упрямые аболиционисты. Ждали гостя, которого обещала Сэтль и не рассказала, кто он. Но гость был очень важным.

Дима не знал, зачем они позвали его. Неужели опасались, что он донесёт Адвайте? Хотели, чтобы он оказался замешан в деле и молчал? Это было бы обидно. С Адвайтой он не желал иметь ничего общего, считал её мерзкой сукой и боялся. Готов был даже открыто признать, что боится. Как и Уичису, Диме казались сомнительными методы Аладору, но по существу он был согласен на сто процентов. Адвайту нельзя было больше терпеть. Если Ерженко мог помочь, не ставя себя под удар, он готов был помочь. Но он не был готов рисковать. Адвайта могла прихлопнуть его как муху. Среди собравшихся он, пожалуй, был самым слабым… неприятно, но отрицать глупо.

Какая от него польза? Или заговорщикам снова понадобился «человек из народа»? Зачем? «Наблюдаем, Дима, — посоветовал он сам себе голосом Уичиса, — наблюдаем».

Мастера Тиинко, разумеется, не позвали — он был клиентом Адвайты. Тадиша Запольски тоже не позвали — как ростовщик он принимал в качестве залога всё, что угодно, в том числе людей-рабов.

Неизвестно, догадалась ли Сэтль о том, чего добивался Имре. Поссорившимися они не выглядели. Впрочем, на аукционе никто никого не обманывал. Сэтль могла остановиться в любой момент. И она осталась довольна тем, как всё обернулось. Дима, признаться, только теперь поверил, что сокровища Сэтль для неё самой и её названого деда были только удобными в быту вещами, и Сэтль легко может достать новые.

Время перевалило заполночь.

Они сидели в одном из антикафе на Летучих Мостах, в приватном кабинете. Отсюда открывался потрясающий вид на море. Шумная Набережная в эту пору утихомиривалась, а волны начинали фосфоресцировать. Свечение поднималось вверх и окутывало дремлющие на рейде парусники. На суше просыпались огромные ночные бабочки; их крылья тоже струили сияние. Сэтль и Имре даже выключили собственную подсветку, чтобы полюбоваться пейзажем.

Антикафе было не самым безопасным местом, если уж на то пошло: безопаснее всего было собраться вне Тортуги, создать отдельный пузырь реальности или использовать чью-нибудь суперструктуру. Уичис предлагал свою. Но Аладору не мог покинуть остров так, чтобы этого никто не заметил, а Аладору меньше всех хотел быть замеченным.

Сэтль подплыла к окну и распахнула его. В комнату влетела огромная чайка. Она села на пол, встряхнулась и превратилась в девушку, очень похожую на Сэтль и тоже облачённую в белое, — только гостья стояла на ногах, а лицо её было прекрасно. Её знали на Тортуге как Листью. Она была вернейшей подругой и соратницей Аладору во всех делах.

— Веньета скоро придёт, — поприветствовав всех, сказала она.

Посреди комнаты возникла дверь, открылась и из двери шагнул Жоао Викки-Амарант. Настороженность, повисшая в воздухе с появлением Листьи, тут же рассеялась. Щупальце Имре и рука Уичиса похлопали Жоао по плечам. Тот рассмеялся. Вновь потекла дружеская беседа. Листья, улыбаясь, отступила в сторону, чтобы не смущать новых товарищей.

— Жоао! — весело говорила Сэтль. — Викки, Викки! Дивный Амарантэ. Скажи мне, есть ли в Мультивёрсе что-нибудь такое, на что ты мог бы обменять своего эльфа?

Хозяин Загона напоказ поразмыслил. Чёрные глаза его искрились весельем.

— Дай-ка подумать, Ангел… М-м-м… Нет.

— Неужели? Почему ты так к нему привязан?

— На этот вопрос есть два ответа: рациональный и эмоциональный. Они одинаково правдивы. Который тебе интереснее?

— Оба!

— Ладно, — змеиный язык Жоао лукаво выскользнул между губ и снова спрятался. — Этот эльф очень хорошо умеет дарить надежду. А когда душеформы в моей лавке обретают надежду, они намного лучше выглядят и дороже стоят.

— Викки, Викки! Я дам тебе за него больше, чем он принесёт тебе прибыли за миллиард лет!

— Знаю, Ангел! Но есть ещё эмоциональный аспект.

— И?

— Он мой друг, — Жоао развёл руками. — Друзей не продают.

Все заговорили одновременно. Снова начинался вечный спор о том, можно ли установить человеческие отношения с разумными вещами, стоит ли это делать вообще и как к этому следует относиться. Даже Уичис захотел высказаться, хотя обычно воздерживался от дискуссий на подобные темы. Дима молчал: он смущался, понимая, что слишком тепло относится к своей недавней покупке, и опасался, что его осудят. К тому же… он не отличался чуткостью и проницательностью, но даже он видел, почему беседа так скоро стала такой оживлённой. Все были напряжены и никто не хотел этого показывать. Все в тревоге ждали Аладору — и неизвестного гостя Сэтль.

Когда Аладору пришёл, разговор оборвался, как выключенный.

Шестой Основатель снял шляпу и поклонился. По бриллиантам и золоту на его королевских одеждах пробегали волны мерцания, ясно заметные в сумраке кабинета. Листья подошла и встала рядом с Аладору; на её белое платье упали цветные отблески.

— Благодарю вас! — сказал Основатель. — Я рад, что все вы присоединились к нам. Я знаю, что многие на Тортуге поддерживают нас… но молча. Ожидая, чем всё закончится. Так же было, когда Делнор Фреге вернулся на остров. Так же, к несчастью, будет всегда. Я понимаю это и не осуждаю. Но тем дороже для нас открытая поддержка.

«Что за рыбий пафос, — подумал Уичис для Димы. — Раньше он таким не был».

— Итак, Сэтль, — продолжил Веньета, — теперь мы ждём только твоего гостя.

— Да, — сказала Сэтль, — да. Гарри, пожалуйста.

В комнату вошёл Гарри Гэмбдон.

На него уставились — так, как только и могло собрание влиятельных аболиционистов уставиться на работорговца средней руки. Все молчали. Уичис даже отступил на полшага: всё, связанное с работорговлей, вызывало у него физическое омерзение. Глаза Имре широко раскрылись, а щупальца подобрались. Жоао нахмурился. Листья выпрямилась и вскинула подбородок, брезгливо поджав губы. Веньета не скрывал изумления.

Только Ангел Сэтль смотрела на Гэмбдона с состраданием.

Гэмбдон криво усмехнулся и опустил глаза.

— Что? — наконец пробормотал Аладору. — Честно говоря…

— Все удивлены, — кивнула Сэтль. — Мы знали, что так будет. Гарри, пожалуйста, расскажи им. Я прошу вас выслушать.

— Ради тебя, Ангел, — сказал Основатель.

Гэмбдон коротко пожал плечами. Он не поднимал головы.

— Что здесь рассказывать… Я работаю на Адвайту почти двести лет. Это дерьмовая работа. Никто не должен такого делать. Я не хочу, чтобы это продолжалось. Всё.

— Боюсь, что не всё, — Листья покачала головой. — Сэтль… надеюсь, ты объяснишь.

«Почему мы должны ему доверять? — единая мысль множества разумов переплелась сама с собой, и нельзя было различить, кто первым это подумал. — Зачем он здесь?»

— Я знаю Гарри очень, очень давно, — послушно ответила Сэтль. Свет её лица стал печальным. — Я полностью ему доверяю. У него… много недостатков, но он никогда не предаст. Он доказал это… ещё когда я сидела в коляске. Я прошу верить ему, как мне.

Выражение лица Листьи изменилось. Сэтль убедила её — но только её.

— Он будет нам полезен? — осторожно спросил Уичис.

— Необходим, — сказала Сэтль.

— Как я понял, — сказал Веньета, — вы составили план?

Сэтль кивнула. Вздохнула, выждала немного. Все смотрели на неё, избегая смотреть на Гэмбдона.

— Если Адвайта нападёт на меня, — начала Сэтль, — меня спасут. Проблема в том, чтобы заставить её напасть. Некоторым кажется, что Адвайта — это нечто вроде слепой стихии. Чистое зло. Но она умный человек, очень умный. Она легко раскроет простой обман. А второго шанса у нас не будет.

«Она права», — мелькнула ещё одна общая мысль.

— Я… недостаточно слаба, — сказала Сэтль. — Меня слишком трудно представить жертвой. Гарри не смог бы взять меня в плен. Почти никто из работорговцев Тортуги со мной не совладает чисто физически. Разве что Иока Ле.

«Иока не станет стрелять себе в ногу, — подумал Дима. — И никто не станет! Сэтль скромничает. Не говорит о том, что здесь её ещё и любят. Может, любят не все. Но… да. Нет на Тортуге таких тупых бегемотов, которые сначала решат покуситься на Ангела, а потом сумеют с Ангелом справиться».

— Иока не будет с нами сотрудничать, — подтвердила Сэтль. — Нечего и говорить. Нужна другая схема.

— И ты придумала её, — сказал Аладору.

— Гарри придумал.

Взгляды наконец обратились к Гэмбдону.

— У Адвайты есть рабочие планы, — сказал тот, — и она ненавидит, когда они срываются. Есть очередь клиентов, планы загрузки дата-центра. Есть план на поставку «батареек». Когда её подрядчикам мешают работать, Адвайта приходит в бешенство.

— Мы с Гарри изобразим конфликт, — сказала Сэтль. — Несколько раз я «отберу» у него пойманных людей. Гарри начнёт жаловаться, что я ему мешаю. Он один из ведущих поставщиков, его нельзя будет заменить быстро, планы Адвайты сорвутся. Она захочет устранить помеху.

Повисло молчание.

— Это очень опасно, — сказал Жоао.

— Это граничит с самоубийством, — тихо сказал Аладору. — Она может обвинить во всём Гэмбдона, и тогда…

— Я знаю, — сказал работорговец. — Я готов пойти на это.

— Про планы, — заметил внезапно Имре, — это чистая правда. Я… точнее, не я, а профсоюз… К нам приходил один из её поставщиков, нанимать мастера глубин. Он был по уши в долгах и в диком ужасе. Он сорвал поставку. Ему нужно было срочно ловить новых «батареек», а безопасные месторождения истощились. Адвайта пообещала засунуть вместо «батарейки» его самого. И он был уверен, что это не пустая угроза.

Гэмбдон покривил рот.

— Она всем так говорит. Она действительно так делала. Пару раз. Давно. С тех пор её слишком боятся и выкручиваются как могут.

— Как ты в это влип? — не сдержалась Листья.

— Это долгая история. И я не хочу её рассказывать.

— Сейчас это неважно, — сказала Сэтль.

— Я прошу прощения, — сказал Уичис, — но выходит, что мистер Гэмбдон собирается рискнуть жизнью — и очень, очень дерьмовой смертью, — просто потому, что пару веков выполнял не самую этичную работу. Это… малоубедительно.

Гэмбдон поднял голову. Они с Сэтль переглянулись.

— Всё несколько сложнее, — сказал Гэмбдон.

Сэтль тяжело вздохнула.

Она проплыла к распахнутому окну и закрыла его. В этом не было надобности, изоляцию приватного кабинета обеспечивали отнюдь не стекло и стены. Сэтль просто нервничала и подбирала слова. И ей хотелось хоть на миг отвернуться от внимательных слушателей.

— На самом деле Гарри уже один раз сорвал поставку, — созналась она, вернувшись. — По моей просьбе. Он привёз Адвайте четверых вместо пятерых, потому что я умоляла его… отпустить человека, который был мне очень дорог. Я готова была заплатить, вы знаете, что я могу заплатить, но было уже слишком поздно идти на Каменный рынок… Гарри сорвал поставку. Теперь перед ним стоит выбор: выслуживаться перед Адвайтой, пытаясь снова завоевать её доверие, или освободиться от неё. А избавить от неё может только Высокое Начальство, которое её убьёт. Потому что двести лет Гарри был очень хорошим поставщиком, а Адвайта не отпускает ценных сотрудников… живыми.

Веньета и Листья переглянулись. Они не транслировали свои мысли, но и не закрывали их. К ним невольно прислушались все — и все согласились. «В Море Вероятностей случаются подобные совпадения, — думал Основатель. — Я обратился к Сэтль со своим безумным планом именно тогда, когда она искала способ выручить друга. Что ж… Море ничего не гарантирует. Но это совпадение может означать, что нас ждёт успех».

— И всё же я добавлю ещё кое-что, — сказал Уичис. — Подобный риск должен вознаграждаться.

Гэмбдон ответил новой кривой усмешкой.

— Я останусь жив и свободен. Возможно. Какая тут ещё может быть награда?

— Нет-нет, Гарри, — Сэтль подплыла ближе и положила руки ему на плечи. — Он прав. Что я могу сделать для тебя?

— Что мы можем сделать для тебя, — поправил Аладору.

Усмешка Гэмбдона стала болезненной.

— Мне не нужна плата.

— Мы понимаем. И всё же.

Он закрыл глаза.

— Ладно! — и вдруг лицо его просветлело. — Если это закончится… хорошо, и я всё ещё буду жив… Сэтль, подаришь мне одну из своих игрушек. Самую дорогую.

Сэтль засмеялась и обняла его.

— Да, Гарри. Я приберегу его для тебя.

— В чём заключаются наши роли? — спросил Жоао после долгой паузы.

Аладору усмехнулся несколько жёстче, чем обычно.

— Тортуга любит Ангела Сэтль, — сказал он, — и Адвайта знает это. Сэтль права, она очень умный человек. Если бы всё, задуманное нами, происходило на самом деле, — существовала бы вероятность, что я, или Листья, или Основатель Эрмундо придут к Сэтль на выручку. Очень… весомая вероятность.

— И не только вы, — заметил Имре.

— Я знаю людей, которые бросились бы собирать ополчение, — сказал Уичис. — Они рассчитывали бы на помощь Основателей… и Основатели, конечно, возглавили бы их.

Сэтль смущённо опустила глаза.

— Это заслуженная популярность, — улыбнулась Листья.

— Но сейчас нам необходимо создать впечатление, что этого не будет, — продолжил Веньета. — Что Ангел утратила… любовь народную. С Эрмундо мы уже обсудили это. Мои люди готовы поддержать легенду. Но также необходимы те, кто не является «моими людьми». Те, кто не знает меня, — он коротко взглянул на Жоао и Диму, — и те, кто меня недолюбливает.

Уичис попытался допить виски из пустого бокала.

— Я на твоей стороне, — сказал Имре, — и я знаю многих, кто с радостью отправляется на охоту за людьми. И многих клиентов Адвайты.

— Да. Тортуга живёт слухами. Полагаю… все здесь умеют распускать слухи.

— На аукционе, — подхватил мысль Жоао, — Ангел выглядела… слегка одержимой. Полагаю, стартовать нужно с этого. Одно безумное желание следует за другим, а немного безумия есть в каждом из нас.

Одни скитальцы улыбнулись едва заметно, другие так же незаметно кивнули… Промелькнула секунда молчания, и Дима наконец решился заговорить.

— Я собираюсь запускать свой бизнес, — сказал он.

Собственный голос прозвучал будто со стороны, он был чужим и очень глупым. И начало заготовленной речи тоже оказалось невероятно глупым. Дима осёкся и закашлялся. Он долго подбирал слова и намеревался сказать очень важные вещи, а вместо этого встрял ни с того ни с сего со своим бизнесом… Но Аладору, Сэтль и Уичис посмотрели на него с одобрением и вниманием, и он осмелел:

— Никто не удивится, что я всюду хожу и разговариваю со всеми, — продолжал он. — И все будут спрашивать меня об аукционе Кваренданы. Там было шумно. Много всего случилось, смешного и интересного. А я приложил руку к организации. Будет правильно, если о безумии Сэтль первым заговорю я. Потому что для меня это будет просто один из коллекции анекдотов. Никто ничего не заподозрит.

Дима перевёл дыхание. Сердце колотилось в горле. Он надеялся, что хотя бы выглядит… как кто-то, кто умеет держать себя в руках.

— Если первым заговорит Имре, — сказал он, — это будет… как мелочная месть. А это вообще на Имре не похоже. Джон не любит болтать и не хочет порочить репутацию леди, или как там это называется.

Охотник и мастер глубин улыбнулись одинаковыми улыбками.

— А люди Аладору вообще на аукционе не были, им тем более нет причины начинать, — Дима снова откашлялся. Очень хотелось пить, но он стеснялся достать себе воду. — Поэтому… начну я, — неловко закончил он, решил, что не закончил, и прибавил ещё нелепей и косноязычней: — Я… ну… чего уж… не боец. Я не смогу помочь, если, там… драка. Но треплом я умею и побуду.

Теперь улыбались Веньета и Листья.

— И очень недурным треплом, позволю себе заметить, — сказала Листья. — Искреннюю и негладкую речь имитируешь мастерски.

Дима отнюдь не был уверен, что он её имитировал; возможно, Листья просто дала ему шанс сохранить лицо. Но он подхватил идею и улыбнулся:

— Вы же меня для этого позвали, правда? Так вот: с вас поддержка моего бизнеса.

Аладору расхохотался от души.

— Честное слово, не знаю, что я мог бы сделать, — сказал Основатель. — Я обеспечиваю Тортуге общее пространство-время, а не правлю государством. Но я подумаю.

Имре поднял одно из щупалец.

— Тортугой правят профсоюзы, — заметил он, тоже смеясь. — Так что, видимо, правителей здесь представляю я. Я тоже подумаю.

— Ладно, — сказал Уичис, — если до сих пор я был самым бесполезным человеком, то сейчас я обещаю Ерженко эксклюзивный контракт… на какое-то время.

— Чёрт! — не удержался Дима. — Это ж моя мечта!

Развеселились все, даже угрюмый Гэмбдон улыбнулся.

— Что ж, — заключил Веньета, — безопасный этап нашего плана закончился на редкость хорошо — ещё одним удачным совпадением. Если и дальше всё пойдёт так же… Пусть дальше всё идёт так же! За это надо выпить.

Бутылка виски, уснувшая на столе, проснулась и сделала книксен.

«Заплести пространство-время косичкой и завязать бантиком», — назывались такие вещи на жаргоне отдела разработки. И это было ругательством.

Многие считали, что использование мультивремени в рабочих проектах нужно кодифицировать и ограничить на уровне Лабораторий. Свободное обращение с многопоточным временем позволяло создавать невероятно красивые и стройные — в теории — системы, но для рядовых программистов они означали только головную боль.

Он полагал, что любовь к мультивремени чем-то напоминает любовь к музыке. Кто-то искренне наслаждается операми и симфониями, а кто-то считает, что истинная музыка только та, которую можно спеть под гитару… Впрочем, нет, справедливей другое сравнение. Кто-то рождается с музыкальным слухом, и если начинает учиться, то ему многое кажется простым и очевидным. А кто-то вынужден бесконечно зубрить и упражняться, если хочет достичь хотя бы начального уровня.

Это не был рабочий проект.

Теперь это был его личный проект, и он мог использовать тайм-схемы самой головокружительной сложности.

…Признаться, ничего особенно сложного он в них не видел. В рабочих проектах приходилось давать поправку на реальные возможности команды. А здесь… здесь он мог создать по-настоящему красивое «тогда-сейчас» и ни с кем из-за него не ругаться.

Фрагмент пространства-времени не был извлечён из контекста, не был продублирован или отражён. Темпоральный рельс просто выгнулся и навис сам над собой, как волна над берегом. Это не нарушало общей логики кластера, потому что кластер вообще допускал очень сложные операции со временем. Местами того уровня сложности, который новому владельцу пока был не под силу. Это восхищало его — и немного смешило, потому что когда задачи программистам ставил Непревзойдённый, никто не осмеливался с Ним ругаться.

В магистральном потоке времени фрагмент тоже существовал, но в иных координатах — как древние руины, погребённые под чудовищной толщей воды. В «тогда-сейчас» аллея старого сада, мощёная белым мрамором, была цветущей и свежей. Чуть дальше деревья расступались. Изящная балюстрада отгораживала крутой скальный обрыв. Когда-то под ним струились речные воды; теперь — плескались морские.

Он остановился над обрывом.

Он видел оба основных плана реальности одновременно, и это вплеталось в элемент «сейчас» ноткой восхитительной иронии. В «тогда» обитатели второго плана опасались и презирали его. В «сейчас» те же самые существа едва осмеливались мечтать о его благосклонном взгляде. Готовы были стелиться ему под ноги и лизать руки…

— Ну что ты такое делаешь? — проворчал Король, потому что ему облизывали ухо. — Почему ты в человеческом облике так не делаешь, а?

Не оглядываясь, он запустил пальцы в густую шерсть. Почесал волка за ухом, потом ухватил за шерсть покрепче и поцеловал его в морду. Волк попытался отодвинуться и издал недовольный звук, похожий на мяуканье. Король тихо засмеялся.

Зверь был настолько огромен, что мог положить голову Королю на плечо, не поднимаясь на задние лапы. Его угольно-чёрную шерсть посеребрила седина, и он прихрамывал на переднюю лапу, на которой не хватало пальцев. Король уже несколько раз просил разрешения исцелить руку, но ему до сих пор не решились довериться настолько… Под роскошным мохнатым воротником на волчьем горле скрывался длинный и широкий рваный шрам от собачьих клыков; поэтому волку нельзя было гладить и чесать шею. Он терпел, конечно, но нервничал и замирал, даже зажмуривался порой.

Зато можно было держать его за уши сколь угодно крепко. Чем и воспользовался хозяин, чтобы продолжать ласки. Поначалу волк довольно убедительно делал вид, что сносит их безропотно только от безысходности. Потом он начал подставляться, всё охотнее и послушнее, и наконец ответил, лизнув Короля в лицо.

— А теперь то же самое в человеческом облике, пожалуйста, — весело сказал Король.

Выслушал ответ, вздохнул. Попросил ещё раз, не рассчитывая на согласие:

— Может, всё-таки оборотишься? Я себя уже немного странно чувствую, целуясь с волком.

Волк тоже вздохнул. Сел и посмотрел в сторону. Король протянул руку, нежно и осторожно погладил седую морду. Руку тоже лизнули — не глядя.

— Неправда, — сказал Король, — не настолько я страшный.

Он порывисто обнял зверя, заставил обернуться, заглянул ему в глаза.

— Не надо бояться. Я не хочу, чтобы ты меня боялся. Что мне сделать, чтобы ты меня не боялся?

Волк снова отвернулся. Пригнул голову, прижал уши, коснулся мордой хозяйского плеча.

— Позже, так позже, — согласился Король с долей грусти. — Я готов ждать. Буду ждать, сколько потребуется.

Он подался ближе и прижался щекой к щеке зверя. Взял волка за ухо. Понизив голос, пару минут он шептал что-то почти бессмысленное и очень нежное. Волк поскуливал, отводил морду и пытался по-собачьи вилять хвостом. Наконец он опрокинулся на спину и подставил брюхо. Король опустился на колени рядом с ним. Осторожно положил ладонь волку на грудь. Медленно огладил, расчёсывая пальцами шерсть, сдвинул руку чуть ниже, к животу. Волк изогнулся дугой, ткнувшись мордой ему в колени.

— Ты доиграешься, — сказал Король ласково, — я тоже в кого-нибудь превращусь. Например, в льва. Да, точно. В огромного золотого льва. Это будет по-королевски.

Волк искоса посмотрел на него и что-то сказал.

— Что? — переспросил Король и долго смеялся. — Да, — согласился он наконец, улыбаясь во весь рот. — Да, я буду мурлыкать.

Он наклонился и поцеловал волка в нос. Волк чихнул. Отфыркиваясь, он облизал морду, потом — лицо Короля.

— Я бы очень хотел делать это в человеческом облике, — уведомил Король. — Но если можно только так — значит, так. — Он прищурился, продолжая играть с послушным звериным телом. — Возьму тебя зубами за холку… и буду мурлыкать… и мурлыкать, и мурлыкать…

Воздух дрогнул.

Король выпрямился и обернулся.

Волк мгновенно оказался на четырёх лапах. Шерсть его вздыбилась, он прижал уши и слегка оскалился — без угрозы, больше от раздражения, что их прервали в такой интимный момент. Король погладил его по голове и встал.

В стороне, над тропинкой, уводящей вглубь сада, под тенью цветущих ветвей висело зеркало без рамы. Оно стало глубже, яснее, сверкнуло, отразив солнечный луч, потом задрожало — и исчезло. Вместо зеркала осталось нечто вроде отверстия с рваными краями: врата в неведомое. По ту сторону врат, казалось, светило такое же солнце и распахивалось такое же высокое небо.

— Это Нихкиту Рогатый, — сказал Фаразон. — И если он лезет без предупреждения, значит, на то есть причина. А если нет, то я его просто убью и кровь выпью. Ты можешь остаться или уйти, как хочешь.

Волк с досадой мотнул головой. Секунду поразмыслив, он шагнул в сторону, приподнялся на задние лапы — и оборотился гигантской летучей мышью. Взлетел молча. Ветер от взмаха огромного крыла растрепал Королю волосы.

Летучая мышь умчалась.

Вздохнув, Король встал у балюстрады​, делая вид, что любуется морской далью — или в самом деле любуясь.

В дырку над тропинкой просунулась голова. Потом вылез остальной Нихкиту — человек и программист Лабораторий, довольно жуткое десятифутовое отродье с копытами и рогами.

— Нихкиту! — сказал Фаразон. — Прими, пожалуйста, какой-нибудь конвенциональный облик.

Чудище скорчило недовольную рожу. Но послушно встряхнулось всем телом и превратилось в красивого высокого юношу, одетого как записной щёголь из старого Арминалэта. Теперь Нихкиту чем-то напоминал Нимрузира в юности.

— Вот! Так гораздо лучше, — одобрил Король, не оборачиваясь.

— Скука! — весело сказал Нихкиту.

Он вприпрыжку подбежал к Фаразону и уселся рядом на широкую балку балюстрады, болтая ногами.

— Только кусочек? — сказал он. — Я думал, ты его уже целиком поднял. В смысле, остров из моря.

Фаразон покачал головой.

— Я ещё не решил, что делать. Кто-то ушёл в реинкарнации, кто-то так и остался в Мандосе. И ещё мои люди в Пещерах Забытых, они даже не мертвы. С ними тоже надо что-то делать, как минимум — что-то им объяснять. Ничего внятного я так и не смог придумать, и здесь Ворона мне не поможет. Ей-ей, проще «заплести время косичкой и завязать бантиком», как вы говорите, чем придумать кусок сюжета там, где его не должно было быть… И это даже не весь список проблем.

— Вижу! — сказал Нихкиту. — Поэтому я не знаю, с чего начать. Не хочется на тебя взваливать ещё больше. Но придётся.

— Я догадался, что у тебя есть очень веская причина вломиться ко мне домой, когда я занят.

Нихкиту улыбнулся.

— Между прочим, на нас смотрят твои подданные из «тогда». Увидели летучего мыша и решили проверить, не съели ли тебя наконец. Теперь гадают, кто я, и с чего это я такой наглый и бесстрашный. Уже придумали, что я твой побочный сын.

Фаразон обречённо прикрыл глаза ладонью.

— Кстати о подданных, — заметил он. — Не забывай, что я король.

— Да неужели?

— И это не никнейм. И не логин в системе.

— А ведь и правда! — Нихкиту захихикал.

Он спрыгнул с перил, проскакал в сторону, изобразил нелепую пародию на придворный поклон, воскликнув: «Вашество!» — и покатился со смеху так, что ему пришлось сесть на край клумбы.

— Извини! — простонал он, держась за живот. — Ничего плохого не!.. Просто очень смешно!

Фаразон скрестил руки на груди и сам присел на балюстраду, чуть улыбаясь. «Нихкиту, — подумал он, — отдышись и… сознавайся уже, зачем пришёл». Тот умолк, как будто успокоившись, и внимательно посмотрел на Фаразона.

— Слушай, Вашество, — сказал он. — Давай ты первый сознаешься. Что случилось?

— У меня? Ничего не случилось, Рогатый. Всё в порядке.

— Да ну тебя! Вашество, я ж тебя тыщу лет знаю. Когда у тебя всё в порядке, ты идёшь гулять с Восьмиглазой. А если ты идёшь гладить Саурона, значит, что-то случилось.

— Слышал? — спросил Фаразон, скосив глаза в сторону. — А ты ещё спрашивал, зачем ты мне нужен.

— Итак, — Нихкиту посерьёзнел. — Что произошло? Я не то что бы настаиваю, но вдруг моя новость с этим тоже связана?..

— Вряд ли, — Король уставился себе под ноги. — Это личное. Почти… семейное.

— Неожиданно.

— Ещё бы. В общем, как говорят, каждый день человек должен узнавать что-то новое. Сегодня я узнал, что у нас в подвале есть райские планеты.

— Их там штук семь, — сказал Нихкиту. — Ты не знал?

— Я даже не знал, что у нас есть подвал! — рявкнул Фаразон и восстановил самообладание так же быстро и внезапно, как вышел из себя. — Ладно. Ладно. Лаборатории — прекрасное место. Я люблю Лаборатории.

— А, — сказал Нихкиту, — ну да. Понимаешь, есть такие… личности, люди и не люди, с которыми непонятно что делать. Они… как детские рисунки. Вроде бы и не нужны низачем, а выбросить жалко. Имеют, так сказать, ностальгическую ценность. А проекты давно закрыты. Куда их девать? Вот придумали райские планеты. Там хорошо. Там, правда, ничего не происходит, но они и рады. Они при жизни обычно задолбались очень от происходящего. Живут себе тихо. Нам не жалко. В наш подвал не то что планету — галактику можно засунуть и никто не заметит.

Фаразон тяжело вздохнул.

— Я в курсе, Нихкиту. Теперь я более чем в курсе.

Нихкиту заморгал.

— Считай, что я насторожился и заподозрил худшее, — сообщил он.

— И правильно. Потому что, как оказалось, некоторое… относительно небольшое время назад… мой досточтимый предок Берен, сын Барахира, с одной из этих планет… сбежал.

— Погоди, — сказал ошеломлённый Нихкиту. — Как он мог оттуда сбежать, если у него нет предельной воли?

— Либо кто-то помог, либо… прорезалась, наконец.

— А Лютиэн?

— Она ничего не знает. Она в шоке. С ней там сейчас Ирмо и Эстэ. То есть Лори и Эстесс, но в прежних ролях.

— Ты их попросил?

— Нет. Йарса.

Нихкиту нахмурился и крепко задумался — настолько, что забыл о внешности, и из-под шапки золотых кудрей полезли свеженькие, бархатные оленьи панты.

— Нихкиту! — прикрикнул Фаразон и щёлкнул пальцами. По рогам программиста ударила лёгкая молния.

— Ай! Что сразу молнией-то?

— Держи себя в руках. Очень тебя прошу.

— Ладно, ладно. Извини, — и Нихкиту мгновенно забыл про обиду: — Слушай, Вашество! Но не мог же он в самом деле бросить Лютиэн. Он к ней вернётся.

— Если сумеет! — Фаразон выругался сквозь зубы. — Я прекрасно понимаю чувства человека, который несколько тысяч лет просидел в подвале, пусть даже на райской планете в обществе любимой жены. Но, как метко выразился Аса Координатор, за Гранью Мира нам никто ничего не гарантирует. Он мог угодить в шторм. Он мог попасть к работорговцам. Его может прямо сейчас доедать Адвайта.

— Ну, Адвайта… — неопределённо пробормотал Нихкиту.

— Кстати, куда ушёл Турин Турамбар, так никто и не знает. Вполне возможно, его давно съели. Я предупредил Веньету, но людей Веньеты — не больше, чем наших оперативников, а Мультивёрс бесконечен.

Король снова выругался, сел наземь и откинулся спиной на столбики балюстрады. Сплёл пальцы, уставился на них.

— И понимаешь, Рогатый, всем наплевать. Кроме меня. И Йарсы. Но Йарса не человек, он не свободен, и его сила — это не его сила. А меня уже не хватает на все те задачи, которые на меня вешают. Я же знаю, вы там думаете, что я спускаюсь в Арду «для приятных игр», — он мрачновато усмехнулся. — Я сюда прихожу, чтобы воплотиться, упасть и лежать!

— Ага, — сказал Нихкиту. Он о чём-то очень сосредоточенно размышлял.

Из его рта вылетел полуметровый язык, поймал поблизости бабочку и втянулся в рот.

— Нихкиту!

— Извини!

— Ещё одна такая выходка — и я тебя выгоню. Я не шучу.

— Да что я такого сделал-то?

— Не жри моих бабочек, — проворчал Король.

Нихкиту фыркнул. Откинул голову, распахнул челюсти — чуть шире, чем позволила бы человеческая анатомия. Нижние клыки вытянулись наружу, длиной в палец. Невредимая бабочка выползла на один из них, двинула крыльями, обсыхая, и спокойно улетела. Зубы Нихкиту вернулись к человеческому размеру и форме, рот закрылся и улыбнулся.

Король проверил: нет, всё-таки программист следил за свидетелями. Те вовремя вернулись к обсуждению какой-то древней интриги с участием Ар-Зимрафэль и отвели взгляды, а теперь и вовсе удалились по своим делам.

— И вот таких придурков там — пятьсот человек! — сообщил Фаразон, показывая на Нихкиту пальцем. — Почему Ллеулис решил, что я смогу руководить пятью сотнями таких, как он? Я с ним одним-то еле справляюсь.

— А-а-а! — сказал Нихкиту, — вот оно что. Тебе опять заламывают руки и волокут в заместители начальника отдела?

— Очень точная формулировка, — Фаразон посмотрел в сторону. — Иной раз думаю, может, зря я всё это затеял? Помер бы как человек. Лежал бы сейчас в склепе. Тихонечко.

Нихкиту засмеялся. Сейчас это и вправду звучало как смех любящего сына перед старым отцом, раздосадованным из-за мелочей.

Формально Нихкиту был старше на несколько тысяч лет, хотя разрыв стремительно сокращался из-за любви Фаразона к сложным тайм-схемам и необходимости постоянно оставаться мультиплицированным. Но программист вполне осознанно принял когда-то решение остановить свой психологический возраст. Запретить такое никто не мог… Теперь Фаразон понимал, что решение это было намного мудрее и дальновиднее, чем казалось. Нихкиту не просто оставался инфантильным. Нихкиту обезопасил себя от ненужного карьерного роста и с ним — от бесконечных забот и ужасающей меры ответственности.

Программист наклонил голову к плечу.

— Тебе как ответить, всерьёз или как обычно? — уточнил он.

— Давай дважды.

— Если всерьёз, то не выгорело бы у тебя полежать спокойно, — сказал Нихкиту. — Ни в склепе, ни в Пещерах Забытых. Пределочка, как мы знаем, очень прочная штука. И даже чуть-чуть недотянутая, она уже очень прочная. Нимрузир облажался не потому, что где-то случайно сделал один неверный шаг. Он облажался потому, что очень сильно хотел облажаться. Он всю прочность своей недотянутой пределочки употребил на то, чтобы её же самую уничтожить.

Сказав это, Нихкиту зябко передёрнул плечами.

— Жуть, — закончил он. — Чего только люди с собой не делают…

— А если «как обычно»? — поинтересовался Фаразон.

Нихкиту улыбнулся в несвойственной ему манере — длинно и хищно.

— Представь, что случилось бы, если бы Истинным Наследником действительно стал Нимрузир. Представь, что все твои верные, все, кто тебе дорог, отданы на его волю… Ты сейчас бьёшь себя по рукам, чтобы ничего не трогать, ничего не менять. Удержался бы он от искушения уничтожить зло, очистить мир и запустить Арду Энвиньянта?

Он замолчал, улыбнулся снова и только позволил своим глазам отразить стальной блеск, на миг возникший в глазах Короля-тимлида.

— Коварный ты, Нихкиту. И провокатор.

— Есть немного.

Несколько минут оба молчали.

Светило солнце, благоухали цветы, ветер шелестел листвой. В небе над Эленной кружил орёл-свидетель… по-прежнему свидетель. Покидая роль Манве, Аса Координатор передал Эонве все силы и права, какие мог передать без угрозы для жизни майа. Собственно, так поступили все. И эльфы Валинора ничего не знали о смене Хозяина, потому что Обители Валар функционировали так же, как прежде. Майар строго хранили тайну… и надеялись, что однажды Второй Хозяин «отвергнет подлое коварство Саурона и примет искреннюю любовь и преданность народов Света».

Это было настолько смешно, что Фаразон не мог на них сердиться.

Бывшие владыки этих созданий по-прежнему любили их и стремились уберечь. Кажется, даже не Йарса сказал это? «Кто будет обижать маленьких, тот может попрощаться со своими бэкапами. Со всеми своими бэкапами». Угроза вызывала улыбку. Креатуры Непревзойдённого беспрекословно подчинялись только своему автору. И его Единственной, конечно; но даже ей — уже только по доброй воле. Возможно, стоило бы и разгневаться, но не хотелось…

Они были прекрасны. В глазах Фаразона все они были прекрасны вдвойне: как часть родного ему мира и как творения величайшего художника человечества. Даже сейчас ему не до конца открывалась вся красота решений Ящера, и он знал, что позже поймёт больше. Да, Творец оказался изрядным циником и вынуждал его сполна расплачиваться за подаренные ключи. Но… подарок стоил того.

Он стоил всего.

…Истинный Наследник, Второй Хозяин, бывший Король Людей, будущий заместитель начальника отдела разработки вздохнул и сказал:

— Ладно, Нихкиту. Поговорили. Теперь сознавайся, зачем пришёл.

Нихкиту не заставил уговаривать себя снова.

— Начну издалека, — сказал он, — без этого непонятно будет. В общем, Ангел Сэтль, названая внучка нашего дорогого директора каким-то образом умудрилась подраться с Адвайтой. И наш дорогой директор кинулся её спасать. Но Адвайта — очень крупное животное. С налёту даже он с ней не справился. Тогда Ворона кинулась спасать уже его самого. А чего хочет Ворона, того хочет Мультивёрс! И теперь архитекторы там все, вместе с начальниками отделов и главным инженером. Разворачиваются. Принято решение Адвайту всё-таки того… насовсем и навсегда, без шанса восстановиться.

— К этому шло, — заметил Король. Он не был удивлён. — И?

Нихкиту захихикал.

— Ящер очень злится, — сообщил он. — Он считает, что это лишнее беспокойство и зряшная трата времени. Но Ворона его заставила.

— Да, она может.

— Она сказала: «Андрей в опасности! Я должна быть там». И ушла. Он сказал: «Угроза Адвайты сильно переоценена. Ни для Андрея, ни, тем более, для тебя она никакой опасности не представля…» — замолчал и ещё секунд пять сидел неподвижно. А потом…

Потом Нихкиту с помощью одной только оживлённой пантомимы, без использования визуальных иллюзий умудрился изобразить стартующую межконтинентальную баллистическую ракету, причём стартующую в ужасном гневе.

— Да, — философски сказал Король, — он может.

Нихкиту тяжело перевёл дух и утёр пот со лба.

— Итак, — продолжал он, снова усевшись на край клумбы, — они там все. Но Адвайта — очень, очень крупное животное. Даже общими усилиями всех главных людей Лабораторий… полноценное убийство Адвайты займёт несколько недель. Скорей, даже больше. Несколько месяцев. Год.

— Само по себе решение устранить Адвайту — это хорошая новость, — сказал Фаразон. — Но ты к чему-то другому клонишь. Давай-ка ближе к делу.

Нихкиту скорчил рожу.

— А ты ещё не догадался?

— Нет.

— Тебя они не позвали.

— Да, меня не позвали.

— Догадываешься, почему?

— Очевидно, я недостаточно крупное животное, — предположил Фаразон. — Буду путаться у них под ногами.

— Нет, — мрачно ответил Нихкиту.

Король нахмурился.

— Рогатый, сознавайся.

Нихкиту посмотрел вверх, вниз, потом глаза его разъехались и посмотрели одновременно вправо и влево. Он шумно выдохнул и запустил пальцы в пышную шевелюру.

— Нихкиту, не молчи!

— Ну…

— Нихкиту, от того, что ты мямлишь, ничего не изменится.

— Да знаю, знаю… в общем, ладно… в общем… — Нихкиту набрал в грудь воздуху и бухнул: — Они собираются оставить тебя за главного!

Промелькнуло мгновение тишины.

Море плескалось под обрывом. Над цветами порхала беспечная бабочка.

— Что? — упавшим голосом сказал Король.

— И.о. директора.

— Что?! — Фаразон явственно побледнел.

Нихкиту молча кивнул. Теперь он был очень серьёзен.

— Рогатый. Пожалуйста. Скажи, что это была шутка. Очень плохая шутка.

Так же молча Нихкиту покачал головой.

— Я не вытяну, — сказал Фаразон.

— А они думают, что вытянешь.

— Я физически не удержу!

— А они считают, что удержишь.

— Меня же съедят.

— Ну, целиком не съедят, ты всё-таки крупное животное. Но понадкусывают.

— Нет, нет, нет! — Король вскочил на ноги. — Я не согласен. Не могу. Не хочу!

— Они вот что говорили, — сказал Нихкиту хмуро: — «В Лабораториях достаточно людей, обладающих знаниями и силой. Единицы из них способны руководить хотя бы кем-нибудь. А у него есть опыт руководства миллионами». Так что, боюсь… они уже приняли решение.

— А Эдрие? — с надеждой спросил Фаразон. — У неё опыта больше! Она, наконец, из техногенного мира…

— Когда человек завязывает время бантиком, — заметил Нихкиту, — всем уже наплевать, из какого он мира. Восьмиглазая будет с тобой. Если что, поможет… Это всё, что я знаю.

Фаразон застонал и взялся за голову.

— Да, — обречённо заключил он спустя минуту, — надо было умирать вовремя.

25.05.2020

Кораблик развернулся и ввинтился ужом в штормовые вихри, надёжно заметавшие любой след.

— Водки, — сказала Кири, свалив кокон с украденной принцессой в корабельную каюту и пинком закрыв дверь. Пискнул замок, мигнул свет, корабельный искин вежливо пригласил в кают-компанию.

Кири свой прежний корабль воссоздавала каждый раз, уперто и в мельчайших подробностях.

Льяма только кивнула ушами.

Джей возник там прямо на месте и уже разливал.

— Че-то дембельский аккорд вышел с Эребором, — сказала Льяма и всосала первую порцию одним глотком. Вид у нее был отсутствующий: большая часть внимания уходила на маршрут и волновой серфинг.

— Норм, — отрезала Кири. — Будет что вспомнить. И в резюме добавить.

— Которое показать негде, — ухмыльнулся Джей.

— Ну, мы с самого начала знали, что за дом Сэтль нас по головке не погладят, — взъерошилась Кири. — Что, вернуть и извиниться?

— Фигу! — сказала Льяма, встопорщив косички и уши разом. — Все же мы круты. Уф, Эрушки-ящерики, как я пересрала!

— Кампай! — подытожила Кири и опрокинула рюмку. — Ну, а ты чего молчишь? Джей?

— А! Копию защитки архивирую. Потом поковыряю, она клёвая. О, тебе налить?

— Наливай, — сказал эльф в джинсах и клетчатой рубашке, садясь рядом. — Давно я вас такими, гм, измочаленными не видел.

— Да почти переход на следующий уровень, блин…

— Только взлом, или Гортхаур проблем добавил?

— Ха, после трипа имени Сэтль он вообще не соображал. Никаких проблем. Кхе, пардон.

Моро только рукой махнул и снова выпил.

— Рано или поздно тебя взбесит, — предупредила Льяма.

— Нет, рано или поздно мне придется уйти, чтобы не стать для вас просто куклой.

— Мы никогда, блин.!

— Вы никогда, — кивнул он Кири. — Но и я вряд ли перестану быть балластом. К сожалению, чем дальше тем лучше видно. Вы меняетесь, я нет.

— Моро, ты чего?

— Дембельский аккорд, — напомнил эльф. — Ваши слова. Вы перестаёте спасать моих сородичей. Я теряю единственное свое дело, в котором есть смысл и польза. Высади меня после Гортхаура, капитан. Лучше всего к бывшим твоим.

— Моро, блин! Нашел время. Спасибо, нах!

Трое растерянно переглянулись. Моро невозмутимо разлил следующую бутылку по рюмкам.

Со стороны каюты донёсся тяжёлый удар в стену. Или в дверь.

— Время подходящее, — сказал Моро невесело. — Пока я для вас ещё живой.

У Кири выползли из-под губ острые клыки, помедлили и спрятались.

— Что, блядь, произошло без нас?

— Ничего внезапного. Программирование я изучаю не со вчера.

— Это для нас ничего не меняет!

— Во-первых, меняет для меня. Во-вторых, меняет для вас ещё как, только вы не заметили ещё. В-третьих… Я не хочу вечно быть под чужой защитой. Вечным ребенком быть не сильно лучше, чем куклой, знаешь ли.

Прихватив со стола первую попавшуюся бутылку и пустой стакан, Моро вышел.

Со стороны каюты донёсся ещё один удар. Хмурая Кири отвлеклась от водки и привычно кинула Моро защиту — вдруг он сразу поговорить попрется… В драку украденные эльфы лезли часто.

— Ну что, лорды, сэры и пэры, вернёмся к карте сокровища?

Кири развернула перед всеми снятые с принцессы параметры. Льяма смотрела скорее как на новые ворота, но вычисления маршрута и не ее забота была.

— А это инфо заказа…

— Откуда дровишки?

— Люди любят бухать и хвастаться. Особенно в хорошей компании. А потом их воспоминания расползаются как тараканы.

— Избегайте пьянства вы как западни… — Льяма выпила ещё.

— Ждёт нас путь неблизкий, нах. А вот для сравнения проценты отклонения нашей принцессы от оригинала. Все посчитали за нас, люблю канонистов. Вот этот вектор, вот этот сектор.

Джей подобрался.

— Это же зона Файрволла уже…

— Почти! — подняла палец Кири. — Есть нюанс, как говорится. И теперь вопрос только в серфинге.

Льяма собралась на стуле, подперла лапками подбородок, уши ее обвисли.

— Мне бы ещё хоть потренироваться годик, перед таким экстримом, — сказала она жалобно.

— Льямушка. Лапушка. Вот руку на печень положа, ты через год полезла бы за нашей темной принцессой? — Кирина голова вместо волос резко покрылась перьями цвета вороненой стали.

— Не знаю.

— И я не знаю. А значит, этого года у нас нет. Вдобавок, я таскать с собой принцессу год не хочу вот ащще.

— Тебе и не дадут, — подсказал Джей. — Избавиться надо поскорее.

— Сам знаю!

— Смогу, я думаю. — Решила Льяма, по такому случаю перелиняв обратно в человека и оставив только уши и пушистую шапку шерсти на голове. — Но вы мне нужны целиком, с правом выкрутить вашу силу до капли, как тряпку. Иначе не потянем. Только корабль и я.

— Щит Моро оставим.

— Ок, без одной капельки. Но только без этой.

— И думай о том, как ты будешь крута после Штормового пояса, — польстила ей Кири.

— И таки шо мне делать с этой крутизной, если даже не похвастаться в кантине без очереди на битьё морды мне же?

— Замутить новый проект!

— Какой? — дружно спросили два голоса.

— Слушайте сюда…

— Я захожу, — сказал Моро двери слегка пьяным голосом. — Не убивай хоть минут десять.

Вряд ли Гортхаур знал, что такое минуты, из какого бы мира не был. Вот и пусть думает.

Когда дверь отъехала, в Моро ударило Силой, отбросило в сторону, едва не размазав о стену. Потом раздался новый удар — и рычание. Смотреть было не нужно, Моро и так знал, что произошло.

Для Гортхаура двери не существовало, и он только что со всего размаху грянулся о пустой с виду дверной проем.

Бутылка к счастью уцелела. Обычно то, что держат в руках, щит засчитывает как важное и бережет тоже.

Он встал, опираясь о стену.

Потом его попытались размазать снова. Честно говоря, в настоящих подземельях было страшнее.

— Выпей, сударь Гортхаур, — предложил он, протягивая бутылку перцовки немного наугад, так как в глазах после удара ещё плавали круги.

Тишина.

Моро помотал головой и, наконец, разглядел, с кем говорит. Не очень он был похож, надо сказать. «Их» Гортхаур был черноволос и глаза его выглядели как две черные дыры в черепе. А этот весь наполнен цветом и светом, глаза аж золотые, хотя лицо весьма похоже. Интересно, цвет у их собственного потерялся, или этот сам себя расцветил?

Через мгновение бутылка была в руках «темной принцессы», и ее изучили с любопытством и омерзением.

— Хм, ещё жив… — процедил тот.

Затем Моро опять полетел в стену. Невесело подумал, что со стороны смотрится как безумное представление или как «кино», где герой героем стены ломает. Все ненастоящее.

И ведь действительно в чём-то ненастоящее.

Он не стал подниматься, только сел на полу, стараясь смотреть… хотя бы не слишком заинтересованно. Гортхаур брезгливо и настороженно потыкал его носком сапога.

— Говори, — бросил он.

— Перцовка, — пояснил Моро. — Настойка жгучего перца на пшеничной перегонке, разведенной в половину крепости.

— Раб или слуга?

— Я пьяница-собеседник. В трезвом виде все это трудно бывает пережить.

Несколько мгновений Гортхаур очень явно размышлял, не побить ли его ногами, лицо темного майя исказилось… Потом он рукой оторвал горлышко бутылки, понюхал и плеснул в чудом уцелевший в этом буйстве стакан.

— Говори, — повторил он, верхняя губа дрогнула, показав волчьи клыки.

Отпил.

Выпил стакан в три глотка.

— Если нас не размажет шторм и не догонят, ты вернёшься домой.

Никакого отклика. Гортхаур медленно — слишком медленно даже — наливал стакан заново.

— Если размажет, то беспокоится будет не о чем. Если догонят, то если повезёт, уничтожат всех, если не повезёт, всех кроме тебя.

Второй стакан Гортхаур вылил в глотку винтом. Моро невольно задумался, где темный майя научился так пить. Его-то выучили здесь, перегонку при нем нолдор освоить не успели, некогда.

— Вас, — хмыкнул Гортхаур без вопроса в голосе.

— Три здешних сумасброда, которые ещё считают, что нужно спасать таких, как я или ты, и отвозить туда, откуда украли. И я, который может с такими, как я, выпить и поговорить.

— И ты, бессильное ничтожество. Слегка похожее на одного из сыновей Феанаро.

— Слегка похож, — согласился Моро.

Один раз троица уже чинила того, кого выбросила Сэтль. Его даже не пришлось воровать, Льяма выкупила из Загона за мелочь. Кири назвала это потом «реабилитация монтировкой и железобетонными подпорками», на которую они, слабые и малоопытные, честно потратили прорву времени, и то, что получилось, все равно уже не было похоже на себя прежнего. Тот даже домой возвращаться отказался, его высадили в первой попавшейся версии Арды, где ещё только начинались Годы Солнца и не слишком отличались уши эльдар.

Но Гортхаур пробыл «в гостях» недолго. Мог пройти от одного до трёх циклов повторов, смотря какой длины историю хотелось видеть Сэтль. Он точно не сломался — хоть в этом можно быть уверенным, когда речь идёт о Тху. Но ручаться за то, что он хорошо соображает, нельзя.

Осознавать себя любопытным наблюдателем было не особо приятно даже Моро, даже с воспоминанием о двух десятках лет ангбандских рудников. И все же теоретически даже любопытный собеседник здесь лучше, чем никакой.

— Спрашивай. Я отвечу.

Гортхаур отставил стакан и деловито ухватил его за горло. Стиснул. Оскалился. Было немного страшно, и в то же время это словно не с Моро происходило.

— Почему ты ещё жив? — спросил он с очень деловитым интересом.

— На мне их защита.

— Чем ты за нее заплатил? Телом? Искусством? Службой? Унижением?

— Мой мир рухнул, — говорить было неудобно, но не больно. Моро чувствовал, как когти пытаются впиться в его горло и вязнут в невидимом панцире.

Он был надёжно защищён. Всегда здесь — чужими силами. Всегда.

— Рухнул и снаружи, в действительности. Не в видениях. И внутри меня.

— Это не плата!

— Это причина. Отпусти, и я расскажу больше.

Гортхаур разжал руку… Не сразу и с трудом.

— В нашей Арде когда Второй и Третий дома нолдор перешли через льды и пришли в Митрим, мы узнали, что погибли двое детей Нолофинвэ. Аракано и Финдекано. Начались стычки между эльдар.

— Хм.

— Майтимо оставался в плену, Макалаурэ рассылал разведчиков, ища способы освободить его. И тут бесследно исчезли Амбаруссар. В тех местах видели чужаков странного вида. И больше никаких следов.

— Так.

— И тогда, придя в ярость, Макалаурэ собрал всех, кого смог, и повел на Ангбанд. Освобождать Майтимо. Ему это удалось. Но почти все его воины погибли или попали в плен, спаслись лишь старшие с небольшим отрядом.

…Даже здесь Моро не стал говорить, что спасением Майтимо все равно был обязан не им, а Финдарато. Что средние братья могли остаться живы, потому что, пока верные Феанариони бились о стены и ворота, теряя жизни, Финдарато уже шел по скалам. Но Тху ни к чему знать лишнего.

— Старшие Феанарионы были живы, но почти обезумели. Один от страдания, и второй — от цены его свободы. Вражда Домов исчезла, потому что от Первого дома осталась горсть раненых и два отчаявшихся.

На лице Тху промелькнуло удовлетворение. Он явно плохо владел собой.

— Прошло больше двадцати лет, войска Ангбанда осадили Хитлум, ставший крепостью нолдор. И в этот момент снова появились чужаки. Трое других чужаков, которые вернули Амбаруссар. Они обладали невероятной силой. Они уничтожили войско Ангбанда, нескольких балрогов, и выпустили всех пленных из рудников.

— И тебя, — усмехнулся Гортхаур.

— И меня. Я был любопытен. Я пришел к ним с вопросами, так как боялся их меньше, чем темных. Их ответы уничтожили все мои знания о мире. Арда виделась центром мира, а стала задворками вселенной, одним из множества похожих миров, между которыми бродят полубезумные Скитальцы, и любой из них превосходит в силе Валар.

— Ты захотел примазаться к этой силе.

— Я захотел знать, как устроена жизнь на самом деле. И потребовал взять меня с собой. Они радостно согласились Однажды я пожалел об этом сильнее, чем об Альквалондэ.

Остаток перцовки Тху вылил в глотку прямо из бутылки.

— Так ты раб или наложник? — оскалился он.

— Я пока ещё друг, беспомощный и нуждающийся в защите, как ребенок. Потому что таким, как мы, не достичь их сил никогда и никаким путем.

— И зачем тебя держать такого?

— Пока они спасали нам подобных, украденных из дома, я был полезен. Но скоро они перестанут.

— Будешь умолять вернуть тебя домой?

— Нет. Легче жить среди чужих.

— Что они задумали, подсылая ко мне раба с такими россказнями?

Что ж, от Тху ждать доверия было наивно. Впрочем, объяснять Моро считал нужным без оглядки на такие мелочи.

— Не хочешь, не верь.

И тут корабль взвыл металлом и затрясся.

Моро уже привычно откатился в угол и заклинился там. Кири опять забыла об амортизаторах или мягких креслах. Увлеклась. Гортхаур в точности повторил его движения и оказался в углу напротив.

— Мы входим в шторм, — Моро привык объяснять спасаемым все наперед. Большинству бывало слишком плохо, чтобы вопросы задавать, а объяснения успокаивают. — От твоего мира нас отделяет пояс штормов, и его будут пытаться пройти, словно бы скользя по волнам и пользуясь их силой вместо того, чтобы противостоять. А я могу только ждать.

Замигал свет. «Оса» вела себя сейчас как материальный корабль, которому не хватает энергии — отключала все, кроме базовых систем. Льяма забирала все, кроме нужного для выживания пассажиров. Силу Кири и Джея, а с нею свет, тепло, иллюзию тяжести… Забирала, чтобы швырнуть хрупкий кокон материи между вихрями и скользить с одного на другой.

Может, стоило уйти в рубку, чтобы увидеть это в последний раз?

В темноте глаза Гортхаура засветились двумя лавовыми расщелинами. А потом он снова прыгнул, потому что ждать просто так Тху не собирался.

И в этот раз барьера не было.

Льяма убирала все лишнее. Вообще все.

С невнятным ругательством Моро рванулся следом, отталкиваясь от стен.

— Я себя каждый раз голой чувствую без силы, блин…

Джей дотянулся и погладил Кири по обтянутой комбезом заднице, но она только пнула его в ответ из своего кресла.

— Водка осталась?

— Только полбутылки.

— Была же ещё одна.

— Так хрен увидим, пока идём.

— Ну давай отвлечемся, что ли, стрёмно же.

— Закрой глаза и думай о прекрасной серферной капсуле, — посоветовала Кири. — И как круто будет каждому серфить самому. Зависть-зависть.

— Мы даже прототип будем строить ещё долго.

— Если они выложат в продажу технологии волнового рассекателя, будет быстрее.

— Так денег нет.

— Придумаем что-нибудь, — отмахнулась Кира. — Или сопрем.

— А если у нас потом сопрут результаты? То-то будешь орать.

— Ну, буду орать, а что делать…

Корабль заскользил боком, стены завыли вновь от напряжения, и тут фигура с золотыми глазами прыгнула на них из темноты.

— Мы тебя домой вернуть пытаемся, псих, — сказала сдавленно Кири, хватаясь за живот.

Джей жалобно булькнул и схватился сразу за горло.

— Идиот! — прошипела Кири, удерживая то, что выскальзывало из живота наружу. Кровью запахло очень сильно. Ей показалось, что по сторонам мелькают, словно в игре, символы жизненных показателей, стремительно обнуляясь.

Джей только скулил и булькал, дёргая ногами.

— Блядь…

Моро влетел в кают-компанию с опозданием на несколько секунд, зато метко. Удар, который оторвал бы Кири башку, пришелся уже ему в живот.

— Уебок… — прошипела она, придавленная на мгновение, потом инерция отбросила невредимого Моро прочь.

Джей булькнул ещё раз и затих.

— А ну, сука, стоять, чертова кукла!

И Кири выхватила клок своей воли из рук Льямы на мостике и кинулась собирать Джея обратно. Голыми руками.

Обоих не-скитальцев приплюснуло тяжестью к полу, едва не раскатав в блин, а Кира плюхнулась на колени в лужу крови.

Он был ещё здесь. В общем, правильно говорили, что скитальцев убивать трудно. Просто она со скитальцами никогда не проверяла, избегая, отбалтываясь и вовремя съебывая.

Джей лежал на полу пустой оболочкой — и Джей парил внутри ее воли, составившей корабль, светясь и вздрагивая. Главное, отсюда никуда в шторм деваться не успел!

Она собрала тело, как конструктор, как программу компилировала, и засунула его обратно. Чертова кукла, вот выбрала момент!

Джей вздохнул, поднял голову и криво улыбнулся. Тут Кири поняла что повторяет сквозь зубы несколько матерных слов циклом. Осеклась. Повернулась к Гортхауру, распластанному по полу и все равно скалящемуся в усмешке…

И корабль не удержал равновесия и соскользнул в вихрь. Льяма заорала с мостика…

Кири сбросила непрозрачку с обшивки, чтобы не тратить время и увидеть все. Воронку шторма, в которую их швырнуло. Потоки, вьющиеся щупальцами и устремляющиеся следом за ними… В прозрачном корабле это видели все.

«Оса» падала в радужную бездну вихря.

— Лови!

— Я не могу! — верещала Льяма, линяя на глазах в белое, как привидение.

— Лови его, мать твою! Быстро, быстро, быстро, сука! Я держу корабль, лови поток, блядь!

Хрясь — корабль рикошетит от скоростного потока, набирая скорость. Хрусь — корабль трещит, и Кира выбрасывает из головы личную оболочку, держа только корабль, гребаную принцессу и Льяму.

Вращаясь, они падают в штормовую воронку, среди извивающихся потоков, и Льяма верещит, но пусть, главное — падать не просто так…

…А прилипая к поверхности потока, сливаясь с ней, погружаясь, набирая скорость…

— Давай, давай! — орет Кири, подставляя хребет, и серфер, наконец, встаёт на ней и ловит поток всей собой и всей Кири-кораблем. Чтобы, набирая скорость, помчаться через воронку, как через трубу.

…Когда все заканчивается и корабль вышвыривает во внутренний пояс, Кири снова матерится долго и со вкусом, потому что кишки ее тела растянулись на половину кают-компании, и это сука ужасно больно. Джей пытается блевать, но ему нечем, кроме водки.

«Принцессу» отлепляют от пола и запихивают обратно в каюту, выдав с собой ещё бутылку.

Моро смотрит совершенно затуманенными, восторженными от полета глазами и молчит. И затем входит с мостика Льяма, совершенно пьяная без капли спиртного, вся в завитках тончайшей шерсти от счастья, скользит на крови, которую нет сил убрать, и шмякается в нее задом и сияющими теми завитками.

И они ржут как лошади все четверо и не могут остановиться.

А потом их накрывает Присутствие и тень чужой силы.

Тху сидел в той же позе, в которой остался, когда его запихали в каюту, как котенка за шкирку. Вообще и времени прошло не больше получаса.

— Нас догоняют, — сказал ему Моро, шлепая карту на стол и сам удивляясь тому, что делает. — Один из четырех миров в пределах видимости должен быть твоим. Вот карта. Вот выход. — Он ткнул в условное окно, и то вполне безусловно открылось. Там светились рассветными красками сферы отраженных миров. — Вали отсюда. Нас раскатают в блин. У тебя будет немного времени. Больше говорить не о чем.

Дверь он тоже бросил открытой.

Поднялся на верхнюю палубу.

Черно-красный корабль уже нависал над неподвижной «Осой», и трое на верхней палубе выглядели рядом с этой громадиной как три школьника на параде военной техники.

У Кири топорщится и дыбится перьями все, что можно — голова, одежда, даже руки. Льяма с перепугу стала кругленькой и словно нарисованной. Джей ковырял кроссовком палубу, как студент, которого сейчас выкинут из вуза за провал экзамена.

— А ты чего? — бросила Кири раздражённо.

Моро показал ей фак и встал рядом.

Потом прямо перед ними на палубе сконцентрировался очень высокий мужик в длинной одежде и мрачно сказал:

— Я, между прочим, передавал уже, что буду жрать сырыми идиотов, которые полезут в мой огород. Грабители-недоучки!

— От грабителя слышу! — пискнула Льяма.

— Показывайте добычу, идиоты.

— Да, мы идиоты! — Заорала Кира, выступая вперёд. — Обойдешься без живых игрушек, извращенец! Сэтль нажаловалась уже, куколку отобрали, блядь? Мы пальцем твоего ангелочка не тронули!

Мужик сделал неспешный фейспалм.

Словно этого было мало, из люка медленно поднялся Тху. С пустой бутылкой.

— А ты какого Моргота припёрся? К Сэтль обратно торопишься? — Издевательски спросил Моро, чье терпение на благородном жесте иссякло.

— Ты обещал, что вас будут убивать. Хочу посмотреть, — пьяно оскалился Гортхаур. Обвел глазами палубу. — И где?..

Его взгляд упал на мужика в черно-красном, Гортхаура подбросило, как кошку, которой показали медведя. Он ощерился, подобрался — и атаковал.

— Бля… — Сказал вежливый Джей.

Смеялся мужик со вкусом и долго.

Тху так и стоял оскаленным, не решаясь ни бежать, ни нападать снова.

— Не поняла, — сказала Льяма жалобно, — ты нас убивать-то будешь?

Мужика просто пополам сложило от смеха.

— Аболиционисты, что ли? — спросил мужик наконец, когда идиотами себя почувствовали уже все, включая даже Тху.

— Ну, — буркнула Кири.

— И новенькие.

— Ну?..

— Мда. Кажется, я забыл представиться. Я новый хозяин этого огорода.

— В смысле?..

— В смысле, всего, — тот демонстративно обвел руками все перед собой. Стену Файрволла, выступающие из нее сферы ближайших отражений, и только что не штормовой пояс.

— Ой, бля… — снова сказал вежливый ботаник Джей.

— Такие мелкие, а уже аболиционисты, — новый хозяин явно развлекался.

— Мелкие не мелкие, а через штормы ходим, — сказала Льяма обиженно и уже чуть кокетливо.

— Тогда, может, вернёшь вот его домой? Чтоб мы перлись сюда не зря? — предложила Кири осторожно. Джей смотрел с выражением студента, которому предложили отработать продолбанный экзамен. Опыт подсказывал всем троим, что жопорез если не отменился, то отложился.

Имя нового хозяина Арды Моро так и не слышал, как его именовать даже мысленно, не знал. Если он выглядел как при жизни, то походил на людей с эльфийской кровью из тех, других отражений Арды…

— Пожалуй. — «Новый» вяло махнул рукой.

Тху спеленало в прозрачный кокон, он успел что-то заорать, грянуться в него изнутри — и снова погрузился в сон, продолжая скалиться.

— И что мне с вами делать, обормоты? — подумал мужик вслух. — Да, а зачем вам в команде человек без предельной воли?

— Ну, если вас не заинтересует проект штормовой серферной капсулы… — нахально начала Кири.

— Нет.

— То, может, нас все-таки отпустить? — предложила она, сделав невинное лицо. — Мы, вон, доброе дело сделали, спасли прекрасную принцессу… Темную, двадцать семь сотых процента отклонения от оригинала. С реабилитацией вышло так себе, но это потому что времени мало было. Моро у нас знатный алкоголик-реабилитатор, кстати. В Файрволл толком не лезли…

— А почему человек-то? — ляпнул Джей. — Эльф он. Сам попросился на борт ещё давно. Если что, высадите его куда-нибудь не в Арде, плиз…

— Кретины, — мужик снова закрыл лицо руками, обоими на сей раз. — Слепые тетери! Тоже мне, великие серферы! Я уже думал, вы полезны можете быть, но вы же свою задницу в темноте не найдете!

— А что я такого сказал-то?! — Джей аж цветными пятнами пошел.

Человек в черно-красном подошёл вплотную, просканировал Моро взглядом, того аж холодом продернуло.

— Феанарион? Из средних?

— Нуменорец? Из поздних? — огрызнулся в ответ Моро, насмотревшийся однажды породистых нуменорцев в разных видах и мордах. Тогда в очередную окраинную Арду они возвращали неприлично ушастого Келебримбора, при возвращении нашли разгромленный людьми Линдон и большую нуменорско-эльфийскую войну, Тху на радость. Внук Феанора рвал на себе волосы, Кири азартно снимала хронику, а Моро тогда впервые ушел в долгий запой с большеухими родичами и даже не помнил, как вернулся на корабль.

Нуменорец ухмыльнулся.

— Нет, команду, ухитрившуюся сделать из эльфа человека и даже не заметить, я так просто не отпущу. Король я или король, в конце концов?

— Ой, бля…

— Ой, мама…

— Нихрена себе…

— Где я ещё таких редких придурков найду? — подытожил мужик.

— От при…мффф!!!

Льяма заткнула Кири рот лапкой и спросила, няшно похлопав ламьими глазками:

— А хотите-то вы от нас что, гражданин король?

— Хочу? Хочу я службу королевских егерей, наверное, — сказал тот невозмутимо. — С браконьерами бороться. Не знаю, правда, стоит ли начинать ее с таких обормотов… Сорок восемь часов на размышление. Через сорок восемь часов жду вот по этим координатам. Не доберётесь — считайте, собеседование провалили, хехе. Откажетесь пробовать — про ваши подвиги напишут на каждом сетевом заборе. По отдельности вы мне неинтересны, только командой. И последнее. У человека, вообще-то, нешуточная депрессия, сделайте что-нибудь, обормоты.

Исчез он без спецэффектов вовсе. И красно-черный корабль отвалил тихо, развернулся и уплыл в сторону Файрволла. Кокон со спящим Гортхауром уплыл следом. Хоть здесь можно было успокоиться.

— Давно нас так со вкусом в лужу не сажали. — Кири стояла красная как свекла, а все перья у нее перекрасились в медь.

— Душевный человек. А мог и бритвочкой полоснуть, — Льяма после любой лужи метафорической встряхивалась и прыгала дальше.

— Моро, ты это… — Джей ещё сильнее пошел заливаться разными цветами, от бурого до малинового. Без метафор. — Правда, извини, что не заметили…

— Не заметили что именно? — фыркнул Моро.

— Депрессию!

— А что с ней делают?

— Разберемся, почитаем…

Махнув рукой, Кири с видимым усилием материализовала ещё бутылку выпивки. Руки ее подрагивали.

— Виски «Семь мечей», — прочла с отвращением. — Короче, есть предложение. Сперва бухнуть. Потом поспать. Потом на собеседование. Потом про депрессию.

— Я так подозреваю, причисление к людям — кстати, не понял, по какой причине — для меня сейчас ничего не изменит. Разве что, — цинично поправился Моро, — в плохом случае продадут на Каменном рынке вместо Пальмового.

— Давайте подумаем завтра… Башка не работает ваще. Правда, — Джей скривился.

В кают-компании, куда все спустились молча, Кири разлила бухло, понюхала, материализовала льда в стаканы — и задумчиво сказала:

— Ну что, граждане алкоголики, воры, тунеядцы… Дембельский аккорд с Эребором нам определенно удался!

Моро опрокинул первый стакан — и всё-таки запросил у искина, что же такое эта депрессия.

12.05.2020

— Что же это за неизвестный гений-то, мать его так, — бормотал Джей, — как бы это ему руки-то бы оторвать… Привет, командир.

Кири вышла из пустоты у него за спиной. Она не затирала шлейф, и вместе с ней в пространство корабля высыпалась, как конфетти, её краткосрочная память: прогулочные тропы на Рокадеро, Набережная, магазинчики, бары, пляжи — бесчисленные и бесконечные разговоры случайных встречных, слухи и новости. Не то что бы Кири любила всё это. Но нужно было держать нос по ветру.

Она моргнула, восприняв историю изменений внутри корабля.

— Джей, ты что, тридцать часов подряд тут торчишь безвылазно?!

— Как тридцать? — Джей наконец оторвал взгляд от мониторов. — И правда. Ничего себе! Ладно. Мне же сейчас необязательно уставать.

— Только физически, — напомнила Кири. — Мышление и воля устают. Отвлекись.

— Слушаюсь, командир!

Кири скупо улыбнулась. Подошла ближе.

— Как дела?

— Да как тебе сказать… — Джей ссутулился. — Видишь, тридцать часов, а результата ноль.

— Почему?

Джей помолчал. Положил руку на край кушетки. Антигравы, державшие её в воздухе, были просто частью памяти и воли Кири — точно так же, как вычислительный центр корабля был частью Джея. Здесь, за пределами стандартных пространств, только Высокое Начальство да ещё немногие гении умели делать настоящую технику, которая увеличивала человеческие возможности, а не только имитировала привычные интерфейсы.

Впрочем, возможностей людям и так хватало.

Чаще всего.

…На кушетке разметался в беспокойном сне бледный темноволосый elda.

— Понимаешь… — Джей подумал, подбирая слова. — Чем выше уровень мастера, тем проще откатить его правки. И тем меньше повреждений после них остаётся. А есть ещё школа Тиинко, там стандарты, типовые приёмы, библиотеки, всё прокомментировано, всё документировано… приятно иметь дело.

Тут он покраснел и замахал руками:

— Не в этом смысле! Как программисту! Вот, помнишь того Келебримбора с правками от Тиинко? Я их одним движением снял. И это не потому, что я хороший программист, это потому, что Тиинко — хороший.

— Дальше, — попросила Кири.

В дверях появилась Льяма, застыла у косяка, точно пушистый призрак.

— Очень трудно с тем, что накосорезили самоучки, — сказал Джей. — С тем, что новички на курсах лепят, вообще беспросветно. А если делал мастер, так там всё аккуратно, стройно, смотришь — и душа радуется, сразу видно, что нормальный человек писал… Блин! Я не в этом смысле! Как программист!

— Джей, хватит оправдываться. Давай ближе к делу.

Джей потёр пальцами лоб.

— Тот, кто это писал… во-первых, он гений. Во-вторых… трудно объяснить. Понимаешь, это не просто привязка. Это вообще не привязка. Это… как будто его целиком переписали. Дикое количество связей и триггеров во всех блоках, даже там, где… никому не пришло бы в голову их делать. Всё это связано в систему, которая… самовосстанавливается. Я снимаю триггеры, вычищаю связи, вроде бы всё хорошо, но… там слишком много всего, и… через два часа эта хреновина снова сама себя провязывает везде. В это вложено очень много времени и труда, это работа высочайшего класса, я даже не представляю, сколько она стоила — но я в упор не понимаю, зачем она была нужна. Эффект тот же, что от обычной привязки, просто снять нельзя. И… я бы понял, если бы Саурона, Феанора, Гэндальфа так переделывали, но неименного синда?..

Льяма покачала головой.

— Тут много психов, — сказала она. — Некоторые из них — гении.

— Что теперь? — спросила Кири.

Джей оглянулся на эльфа.

— Теперь… Он умирает. Не от правок, правки гениальные… От тоски. Его влюбили в хозяйку и несколько веков он был с ней счастлив. А потом он ей надоел.

— Так может, просто отвезти его домой? — спросила Льяма. — Чтобы он умер там, и попал в Мандос.

— Думаешь, Мандос сумеет вычистить такие правки?.. Боюсь, он просто будет умирать дольше. И мучительней.

— Так, — решила Кири. — Хватит на сегодня. Пойдём проветримся, Джей.

Тот не стал спорить. Встал, прошёл несколько шагов. Кири успела открыть портал до склона Рокадеро — на одну из полузаброшенных троп, слишком длинную и крутую для большинства гуляющих. На полпути Джей остановился и обернулся снова.

Даже во сне elda не мог успокоиться — перекатывал голову, тянул слабую руку, беззвучно шептал что-то, будто искал и звал. Джей шевельнул пальцами — и эльф затих.

— Что ты сделал? — спросила Кири.

— Навеял ему сон про любимую. Хотя бы так…

Кири вздохнула.

Идея с тропой оказалась неудачной. Без возражений Джей плёлся за Кири и Льямой, но смотрел себе под ноги и думал о своём. Кири почти физически чувствовала, как его мысли крутятся по замкнутому кольцу. Красивые виды и фальшивая, но очень убедительная бесконечность неба и моря внимания программиста не притягивали и отвлечь его не могли.

— Ну нет, — заметила Льяма, — так не пойдёт. Может, его в театр сводить? Вы оба когда последний раз были в театре?

У Кири сделалось сложное лицо. Джей просто искренне заржал.

— Я серьёзно! — возмутилась Льяма. — Тут ставят отличные иммерсивные шоу. Не скучные, честное слово! Хотите, посмотрю расписание?

— И билет стоит столько же, сколько душеформа из Загона? — сказала Кири.

Уши Льямы поникли.

— Обычно дороже, — признала она грустно. — Тогда, может, на Белый пляж? Там почти то же самое бесплатно… ну, если взять выпивку.

— Звучит неплохо! — сказал Джей.

— Платить за выпивку, когда её можно творить цистернами совершенно бесплатно?

— Три кремнийминуты на развлечение вы можете потратить? — шерсть Льямы встала дыбом почти как Кирины перья. — Тем более, если это ради дела?.. Кири, ты хочешь выгореть в кратчайшие сроки и потом спокойно на всё забить?

— Да, — сказала Кири и спохватилась: — То есть нет. Нет, конечно. Спаскомплект сначала на себя, потом на товарища. Ты права. Спасибо, что напомнила. Идёмте на Белый пляж.

За столиком в кафе все немного повеселели. Море вставало здесь дыбом, дразнилось иллюзией цунами, а потом затихало и весело плескалось под хохот купальщиков. Чуть дальше от берега волны ходили чередой и носили сёрферов. Акулы и косатки — безобидные программные имитации — шныряли возле них. Иногда появлялись киты: пускали фонтаны, выпрыгивали из воды, пели.

Далеко на рейде под ярким солнцем сияли парусники — настолько красивые, что даже Джей засмотрелся. Один из парусников был легендарной «ХроноРозой».

Беседа не клеилась, пока Льяма не начала трещать про иммерсивные шоу. Кири сначала не слушала, потом слушала — когда речь зашла о том, как Льяма договаривалась поработать в одном из представлений, — потом снова перестала слушать.

«Я что, правда хочу выгореть поскорее? — спросила она себя. — Чтобы не тревожиться больше?»

Внутри ничего не ответило, и она затревожилась, что уже выгорает.

«Джею это не грозит, — подумала она. — Его штырит от кода и задачек. Он бы кодил и просто ради того, чтобы кодить, а если можно кодить ради чего-то хорошего — вообще отлично. У Льямы есть её увлечения. А я?»

…а капитан «ХроноРозы» спасает людей. И он не боится устать. Но спасённые люди остаются рядом, учатся и становятся сильнее. А тех, кого спасают «Осы», можно только отвезти домой и надеяться, что за ними не прилетят снова. Надеяться, по сути, на то, что молния не бьёт два раза в одно место, а миров в Мультивёрсе триллионы триллионов, и вряд ли один из считанных тысяч скитальцев вернётся в тот же мир второй раз…

«Что за херня», — подумала Кири и выпила.

Выпивка немного помогала. Ненадолго. Вскоре Кири вернулась к тому, ради чего она обычно и ходила по кафе на Тортуге — начала прислушиваться к разговорам незнакомцев вокруг. Благо, звучащую речь можно было подслушивать на расстоянии километров, не привлекая внимания — просто модифицировав слух.

Время она не отслеживала и не знала, сколько его прошло. Спустя какое-то время в кафе вошли две подруги. Одна из них едва сдерживала слёзы, вторая держала её за руку и собиралась утешать. Вроде бы ничего особенного…

Вот только обе девушки выглядели подчёркнуто обычными. Невзрачными. Не заслуживающими внимания. Два нескладных долговязых подростка, одна с гладкими косичками, вторая лохматая. У них даже угри на щеках были!

Кири напряглась. Если человек способен выглядеть как душа пожелает и предпочитает выглядеть дурочкой прыщавой несовершеннолетней…

Девушки заняли столик. Одновременно постучали пальцами по столешнице, и та проросла высокими бокалами разноцветных коктейлей. Грустная присосалась к трубочке, вторая смотрела на неё с сочувствием и заботой.

— Ну вот зачем так делают люди? — простонала грустная. — Из чистого сволочизма…

— А может, это эльфошиза, — предположила заботливая.

— Кто?

— Да есть тут всякие… — бросила та с досадой. — Защитники прав кого угодно, кроме людей. Только на богатеньких заказчиков или на охотников они пасть разевать боятся, те же вломить могут. А бедного человека обворовать — за милую душу.

— Вот просто в глаза этим людям посмотреть…

— Да что ты там увидеть-то хочешь? Обыкновенные трусливые твари.

…окликать «Ос» не потребовалось: девчонок слушали уже все. Льяма успела расщепить внимание, чтобы вторая субличность продолжала трещать про шоу с тем же воодушевлением. Джей накинул на Кири «маску», потому что лицо командира стало очень уж мрачным. Кири ответила неоформленной в слова благодарностью и позволила себе секунд пять под «маской» сгорать от стыда. Чуть было не выдать себя! Настолько по-идиотски!..

Потом все трое настроились друг на друга и выстроили нормальную параллель: Льяма вдохновенно докладывала про искусство и культуру, Кири язвила и ехидничала, а Джей пытался их помирить.

Под прикрытием Льяма бросила им мысль, тоже без оформленных слов: возблагодарила Море за то, что можно укрыться под параллельным потоком и разговаривать незаметно. Потому что девчонку с косичками она не знала, а вот лохматая утешительница была Тиффи из знаменитого килл-тима Кайсы.

Профессиональная убийца.

…убить скитальца — это не нажать кнопку пуска ракет и даже не нож воткнуть в брюхо. Убить скитальца — это методично, день за днём, неделя за неделей рвать на части его личность, дробить волю. Некоторые части после этого нужно съесть, иначе убитый имеет все шансы восстановиться. Можно облегчить себе задачу, если засунуть человека в шторм и не давать выбраться. Но штормы велики и опасны, оцепить их целиком невозможно, жертва может сбежать, убийцы могут свалиться в шторм сами.

Поэтому на Тортуге так мало убийств. Здесь нет законов, судов, полиции, здесь действует право силы — просто в состоянии аффекта скиталец не может убить скитальца чисто физически. Без аффекта, в одиночку, даже если возможности явно неравны — убийца устанет, заскучает и исчерпает свой гнев раньше, чем успеет причинить реальный вред. А работа килл-тимов стоит горы золота.

Многие стремятся вступить в профсоюз. Опасно быть врагом профсоюза, потому что профсоюз защищает своих — и профсоюз способен оплатить килл-тим.

Членами профсоюза «Осы» не были — не было на Тортуге такого профсоюза.

Мрачные мысли Кири испарились. Близкая опасность взвинтила её до ста процентов готовности за один миг. Из этого можно было бы сделать выводы, но сейчас было не до них.

— Я не понимаю! — всхлипнула девчонка с косичками. — Зачем, Тиф, ну зачем?

— Зачем украли?

— Да! Понимаешь, оно ведь было нужно только мне! Я специально ловила, искала, бегала. Прыгала до неба, как мне повезло! Нашла в Загоне душеформу с правками от Миерки! Но мне даже в Загоне её отдали за два часа железо-никеля, потому что такая душеформа уже никому ни для чего не нужна.

Тиффи нахмурилась.

— Не понимаю.

— Вот и я тоже не понимаю! Это бессмысленно! Оно ничего не стоит! Его даже на курсы скриптеров не возьмут, потому что для курсов его сначала зачистить надо, а Миеркины правки хрен зачистишь!

«Правки-хрен-зачистишь!» — хором подумали Осы.

— Миерка не мастер, — сказала девочка с косичками, — то есть, в смысле, она не считается мастером, она не подтверждала квалификацию, не объявляла часов, она вообще за часы не работает. Миерка носится по Морю, ничего не покупает и не продаёт, никого не учит. Только для друзей что-то пишет иногда. Редко-редко такие штуки попадают к нам, и тогда можно посмотреть, что и как она делает.

«Кто такая Миерка?» — мысленно спросила Кири.

«Впервые слышу, — откликнулся Джей. — Уже ищу».

— Начинаю понимать, — сказала Тиффи. — Но если код Миерки интересен вам — значит, он может быть интересен кому-то ещё?

— Нас тут таких шесть человек фанатов, — грустно ответила девочка с косичками, — и я шестая. Понимаешь, Миерка гениальная… но её работа не воспроизводится, её нельзя ни для чего использовать. Только любоваться.

Тиффи озадаченно хмыкнула, но уточнять не стала. Вместо этого спросила:

— А чего она в Высокое Начальство не пойдёт, раз такая гениальная?

Подруга улыбнулась сквозь слёзы.

— Почему котик орёт? Котик хочет орать. Почему Миерка носится по Морю? Потому что хочет носиться. Знаешь… если б у меня что-то правда дорогое украли, мне бы даже было не так обидно. Ну, дорогое, ну, украли. А тут… — она махнула рукой.

Тиффи вздохнула. Помолчала.

— Гвен. Слушай, — она протянулась через стол и взяла Гвен за плечо. — Я тебе обещаю. Если я встречу где-нибудь этих грёбаных домушников… вломлю так, что зубы не соберут. А ты меня знаешь. Я могу.

— Ладно тебе, Тиф, — Гвен вытерла слёзы. — Не сердись. Не убивать же людей за два железо-никеля.

— Не за железо-никели, а за мою подругу.

— Всё равно не надо. Ты просто поговори с ними, ладно? Как вы с Кайсой делаете.

Тиффи нехорошо усмехнулась.

Посидев ещё немного, Тиффи и Гвен ушли купаться.

«Осы» заказали водки.

«Новости, я должен сказать, охрененные, — Джей опрокинул стопку. — Теперь, если мы спалимся, к нам придёт побеседовать целый килл-тим».

«Кайса знаменита тем, что сначала всегда предлагает решить проблему мирно, — Льяма последовала его примеру. — Даёт шанс оправдаться. А мы даже не знали, кого обчистили, так?»

«У дома этой Гвен не было никакой защиты, — Кири сидела, уставившись в стакан. — Совсем. Даже системы распознавания не было. Просто запертая дверь, как в обычном мире. Ну… у неё и ценного имущества не было, так-то сказать…»

«Даже если бы мы знали​, что её зовут Гвен, — рассудила Льяма, — мы ниоткуда не могли узнать, что она подруга Тиффи».

«Если мы каждый раз будем думать, кто за нами может прийти, мы вообще никого не спасём», — Кири наконец выпила.

«Но совсем не думать об этом нельзя».

Джей вдруг улыбнулся.

«Ладно, — подумал он. — У меня идея. Гвен сказала, что у них фанклуб. Я пойду к ним. Мне даже притворяться не придётся. Очень хочу посмотреть, что у них есть. Если Миерка не училась у Начальства… если она сама всё это придумала… Это же ошизеть можно».

«Джей, осторожней!»

«Джей, тебе как минимум нужна легенда, откуда ты всё это узнал».

Тот улыбнулся шире.

«Эй, она только что возникла сама. Когда мы нечаянно подслушали разговор Гвен. Они же говорили вслух и были рядом, ничего удивительного, что кто-то услышал».

Кири покачала головой. Учитывая, какому риску она подвергала свою команду — она не могла спорить с тем, кто осознанно собирался идти на риск… Она просто заново, ещё раз увидела, по какому же тонкому льду все они ходят. Об этом легко забыть там, где нет полиции, и обворованному проще забыть о потере, чем искать мести и возвращения утраченного. Ведь они и вправду не способны обокрасть кого-то богатого, влиятельного или опасного… Но у любого пострадавшего могут оказаться могущественные друзья.

«Кто, кстати, такая эта Миерка? Есть что-нибудь?»

Улыбка Джея исчезла.

«Нина Миерова, — ответил он. — Из мира, похожего на мой, только лет на шестьдесят раньше. Скорее всего, перед смертью сошла с ума».

Пять часов назад Джей ввалился в пространство корабля — ничего не объяснил, никому ничего не сказал. С вытаращенными глазами, как загипнотизированный, он прошатался по коридору до своего рабочего кабинета, сел и с головой ушёл в код.

Льяма заметила тогда, что порой даже чуть завидно становится: наверно, полностью понимать волшебные тонкости хорошего кода — это что-то особенное.

Отвлекать его они, конечно, не стали. Сели ждать.

Дождались.

…Теперь Джей выглядел совершенно нормальным.

— Я даже не знаю, стоит ли радоваться, — он сел за стол, поискал глазами. — Есть хочется. Кто-нибудь, угостите, а? Мозги вообще не работают уже.

Кири по привычке сотворила сэндвич из вендингового автомата. Льяма улыбнулась и воплотила часть «шведского стола» из хорошего отеля.

— О! — сказал Джей с восторгом. Некоторое время он просто ел, а соратницы не без умиления смотрели.

— Короче, — сказал программист, облизав пальцы, — то, что я сделал — это не настоящее решение. Сейчас объясню. Вычистить правки Миерки может только сама Миерка… ну, или Начальство, которое всё может. Здесь, на острове, этого не сможет никто… я так думаю. Я сделал…

Он поморщился и без слов сообщил: мозги устали настолько, что он даже слова забывает.

Можно без слов, подумала Кири.

…они обрадовались ему, эти ребята из фанклуба, они показали ему все свои сокровища, и сразу стали рассказывать всё, что успели понять…

…у них была ещё потрясная штука, вроде корабля, но не корабль. Может служить дополнительной защитой для корабля. Эта штука для того, чтобы проходить сквозь штормы, но она сделана совершенно не так, как корабли на Тортуге и даже не так, как делает для своих Высокое Начальство, это полностью разработка Миерки, с нуля… вынос мозга! Миерка сделала для друга, друг был слабый, поэтому довольно просто читается и управляется.

…эта штука работает не как броня, то есть не как статичная броня, а как биологическая. Она непрерывно разрушается под напором шторма и непрерывно же регенерирует — точно так же, как регенерирует эта безумная как-бы-привязка на несчастном синда…

…в тот момент, когда шторм остаётся позади, регенерация прекращается.

Джей глубоко вздохнул и заговорил вслух.

— Я не смог ничего вычистить, — сказал он. — Но у меня был блок, который выключает регенерацию. И я смог его встроить. Поэтому… Я не знаю, стоит ли радоваться. Правки никуда не делись. Они просто спят.

— И могут проснуться? — вслух подумала Кири.

Джей только головой покачал. Он снова набил рот. Когда прожевал, ответил:

— Ну, этот блок тоже написала Миерка. Он надёжный.

— Ладно, — решила Кири. — Это лучшее, что мы можем сделать. Теперь… осталось вернуть его домой.

— Не совсем.

Кири молча подняла глаза.

Джей помедлил.

— Эльфы… — проговорил он. — Они же любят один раз. И теперь… Да, в нём больше не работает наведённая любовь. Но он же не знает, что она была наведённая. Сначала он потерял любимую, а теперь потерял и свою любовь к ней. Он не умрёт, но… Я не знаю, как ему всё это объяснить. Я программист, а не психолог.

Льяма сморщила нос.

— Я… много кто, но не психолог точно.

— Не надо на меня смотреть, — сказала Кири. — Я вообще офицер ракетно-космических. Мы сделали всё, что могли, и даже больше того. То, что Джей сумел вытащить информацию у фанклуба — без малого чудо. Останавливаемся на этом. У меня… ещё одна новость.

— Хорошая или плохая?

— Как посмотреть. Я попробовала проследить за Тиффи.

— Кири. Это же как в джунглях за тигром следить.

— Любой участник килл-тима знает, что он тигр и что за ним пытаются следить, — Кири откинулась на спину диванчика. — У Кайсы новый заказ. Один парень… перешёл кому-то дорогу, неважно. Вот в чём дело: он дрессировщик, серебряный мастер, хочет стать золотым. Тренируется. Заказывал недавно парочку эльфов со сложными характерами. Ругался ещё, что ему Амрода с Амрасом привезли, а у них характеры недостаточно сложные, надо было целенаправленно старших феанорингов заказывать, а лучше самого Феанора… я так о нём и услышала. Мы не смогли бы его грабануть никак, он для нас слишком крут. Но когда Кайса с командой начнёт ему вламывать — ему станет ни до чего. И их можно будет вытащить. Если осторожно.

Джей напрягся. На лице его появилась болезненная гримаса.

— Что? — сказала Кири.

— А… предупредить человека, что его придут убивать?

— Блядь, — сказала Кири и замолчала.

Льяма пожала плечами. Отпила через трубочку радужный коктейль.

— Мы не спасём его от Кайсы. Он уйдёт в бега… но если Кайсе заплатили, она его выследит. Его имущество отойдёт килл-тиму как трофеи. Вот и весь сказ.

— Наняли Кайсу, а не Леандри или кого-нибудь вроде, — сухо сказала Кири. — Значит, оставляют шанс договориться. Пусть договаривается. И… даже конченого ублюдка есть кому защитить, если он — человек.

— Мы знаем, что мы делаем и почему, — ровным голосом произнесла Льяма.

— Мы знаем, что мы делаем и почему, — повторила Кири.

Джей прикрыл глаза.

— Мы знаем.

— Вот знаешь, у нас ровно раз перед тем, как многолетний срач Земли с Марсом перешел в горячую войну, на Земле воспитали первый полноценный ИИ третьего уровня.

Кири посмотрела в кружку пива, подумала и превратила его в очень легкий сидр.

— То есть тот, который уже нельзя просто запрограммировать, как первый уровень, и просто обучить на массивах данных, как второй, — пояснила она для Льямы. — В этом коренная разница. Разуму нужно живое обучение. А я как раз после окончания учебки посвободнее стала, и глотала гигабайтами всякий научпоп. Я же после армейских контрактов думала высшее получать и прикидывала, куда. А эта история вообще была на слуху… Короче, первый блин вышел эпическим комом. Этот ИИ обучали живые люди, но он был полностью виртуальным, на серверах и все такое. Так оказалось, что он вырос вглухую ебанутым! Виртуал и реал не то, что не различал — он его для себя поменял местами. Решил, что истинная реальность это его виртуал, а физическая — это поле игры. Причем такую вероятность предусматривали, ну она и сбылась на все сто, только поняли это не сразу. Он не маскировался, для ИИ это была очевидность, которую он даже не обсуждал. До поры до времени. А когда начал… Эмоциональный интеллект у него вышел на тот момент — на уровне кризиса трех лет, кажется, так писали. Технические возможности — ого-го. Социальный интеллект — кажется, на уровне подростка. И вот он уперся рогом, когда его начали поправлять и переубеждать, где реал, где виртуал — и пошел вразнос. А в виртуале он хорошо умел действовать, да. И начал — играть. Чтобы доказать. Как ребенок игрушки бьет. Ну как, до запуска ракет в сторону Марса дело не дошло, до морского боя — не дошло чуть-чуть, а в систему автомашин он прорвался. В общем, когда его отключили, физически разъединяли все сервера, только так и справились. А справились потому, что алармисты настояли — в помещениях, где он размещался, не было ничего, управляемого электронно и дистанционно, кроме самих серверов и их кабелей. И несколько тех самых инженеров, которые его обучали, туда просто вошли, выключили все рубильники, отсоединили кабели и вытащили серверы из стойки. Те, кто в здании был, потому что вход в здание он перекрыл на хрен, и выход тоже. …Так вот, эти люди потом называли себя убийцами, публично. Говорили о нем — наш воспитанник, что они проглядели, что они виноваты. Эксперимент вообще-то признали успешным, только повторять после этого никто желанием не горел. А потом я здесь оказываюсь, читаю все, что могу, о креатурах… У меня волосы дыбом встают. Целые миры, населенные ИИ минимум третьего уровня! В живых телах! Цивилизации! А на Тортуге обсуждают, могут ли они вообще считаться живыми, переделывают их под заказ и на любые сложности плевать хотели. Типа, раз сотворенное — то ненастоящее живое и разумное. Три раза ха-ха. Уровень суеверий здесь иногда такой, что у меня слов не хватает…

— Блин, — сказал Джей, — они опять.

Мать-мать-мать…

— Стоять! — заорала Кири, появляясь в условном спортзале.

Амрас молча выпрямился. Амрод остался лежать на полу, шея его была вывернута под неестественным углом. Кири его вылечила, нервно взмахнув рукой — он был еще живой, но стремились явно к большему.

— Три наряда вне очереди… Бля, — поправилась она. — Нам же не надо. Я вам три раза объясняла, что мы собираемся вас домой возвращать!

Молчание. Почти покорное. И очень, очень упертое. Фамильный феаноринговский нрав проявлялся по-разному, этих двоих замкнуло намертво в остатках внутреннего сопротивления, и хер теперь туда достучишься. После, мать его, серебряного дрессировщика, чтоб его самого в хвост и в гриву дрессировали. Хрен они ей поверят, теперь было ясно.

— Ладно. Доверять вам нельзя, я смотрю. Три дня раздельной гауптвахты. С разговорами через стекло с дырочками. Ну, вы, парни, совсем долбанулись, честно.

Молчание. И проклюнувшаяся в нем тихая ненависть, чего не было в прошлые дни…

Нет, как они, засранцы, договариваются? Вообще без слов и сознательных мыслей! Близнецы, нах. И бессловесное осанвэ. А чтобы его прекратить — ну, это садизм уже будет, а вообще никакая преграда, кроме чистой предельной воли, осанвэ не остановит, это надо целенаправленно изолировать эльфов друг от друга. Чего даже на Тортуге практически не делали, ибо — нафиг?

Но ненависть — уже что-то. Оживают, значит, понемногу. Пусть хоть так. Дрессировщик, наверное, и за чувства лишние им вламывал…

Кири вернула их в каюту, разделила ее пополам прозрачной перегородкой с дырочками, сдублировала санузел для второго. Через три дня уже авось будут на месте.

Попозже посмотрела из кают-компании на двоих рыжих, сидящих вплотную к перегородке и безадресно выругалась.

— Они что, пытались…

— Ага, — кивнула Кири грустно. — Спасти друг друга от нас. Придурки упертые.

Льяма только вздохнула и закрыла лицо ушами.

В тот день Амбарусса так и сидели рядом у перегородки, едва прикасаясь к еде и настороженно ожидая, не последуют ли новые наказания. На следующий их немного отпустило — не в смысле доверия к похитителям, но хотя бы напряжение спало, они двигались и ели, как обычные курсанты, оказавшиеся запертыми в каюте. Только молчали. Этим говорить вслух и даже словами было не надо.

…Как поняла Кири, всмотревшись в них повнимательнее, дрессировщик в качестве одного из наказаний их как раз и разлучал, лишая осанвэ до кучи. Не лень же ему было, мать его за ногу! Этого близнецы боялись, этого ждали за неповиновение. В том числе. И экспериментировали. Упертые, упертые!

Недоломанные, значит. Как же это хорошо, как же это здорово и удачно, что они успели, что дрессировщик с кем-то посрался, или что там стряслось, и парней удалось украсть раньше, чем их прогнули до конца или поломали! Все-таки феаноринги офигенны. Эх, к сожалению, тортугцы тоже так считают… Словом, у этих парней, можно надеяться, все будет хорошо: окажутся дома — придут в себя.

— Интересная флуктуация, — сказал Джей, колдовавший с их портретами и нейросетью. — Вроде и окраина, и процент отклонения от оригинала изрядный, а они… с характером оказались.

— Недоломали их просто, — возразила Льяма. — Много ли мы недоломанных видели? А неломанных совсем — так вообще от случая к случаю.

— Да ладно, когда мы Нолофинвэ вернули, помнишь, какой праздник нам закатили? А тех певцов телери, какие были пляски на побережье?

— Вот я все и вспоминаю!

— Я бы вот что сказал, — влез Джей. — Надо парней высаживать не где-то на задворках. А то мне что-то боязно стало, как бы они по упертости не усомнились, что их домой вернули, вдруг склинит… Надо публично, чтобы своих сразу увидели.

— Ты прав, — решила Кири. — Найдем — публично сдадим на руки Маэдросу, вот что. Как командир командиру.

Льяма хихикнула.

— Че-то мне представилось, как ты козыряешь и докладываешь… Кто там Маэдрос по званию, если прикинуть к вашим?

— Если он сдал корону Ноло, и остался главой Первого Дома… военный правитель территории… командующий восточного фронта… или южного, если они еще сидят на Митрим… Это однозначно адмирал флота, то есть, тьфу, для наземников — генерал армии, — прикинула Кири, проносившая свои капитанские погоны примерно месяц и подозревавшая, что они под ту гребаную утюжку Земли ей и были выданы. — В других системах рангов назвали бы маршалом.

…Корону Маэдрос уж лет двадцать как сдал, проверила она чуть позже по памяти близнецов. И выздоровел, и взялся рулить своим народом — вернее, тем, что от него осталось.

— Смотрите, альтернативка! — сказала она, обнаружив это в первый раз. Не удержалась и утащила у близнецов фрагменты воспоминаний, поделилась с остальными.

Это не кино, конечно, но выглядело страшно. И самим храбрым братцам тоже было очень страшно… Обзор у них вышел отличный, чуть со стороны, с левого крыла войска Первого Дома, отправившегося штурмовать Ангбанд. Освобождать Маэдроса. Здесь, в этом отражении, средние братья продавили Маглора, и феаноринги пошли решать вопрос силой.

Что ж, кончилось все очень хреново и грустно. Не было больше у Первого Дома почти четверти войска, а у близнецов — средних братьев-авантюристов. Амрод со своей командной позиции отлично видел все — как вдруг распахнулись ворота, для которых средние уже приготовили таран, и как из них хлынул поток огня и обрушился на живых. На самый центр, ударную часть.

Крик над полем там стоял такой, что можно было оглохнуть. Кири передернуло, она быстро отмотала картинку назад, до кошмара. Всмотрелась в подробности. Вот эти двое впереди войск центра, с алыми плюмажами на шлемах и в изукрашенных доспехах — похоже, Келегорм и Куруфин. Лица не совсем классические, как и у близняшек, но опознаются все равно. А где ж третье Ка? Глянула еще немного назад — и с удивлением обнаружила фрагмент, где Амрод находит взглядом еще две фигуры — бравого красавца в узорных доспехах и рядом мрачную рожу в обычных. Вот только грива владельца узорных доспехов — каштановая, стало быть, третье Ка гуляет в гладкой броне без ничего и только мрачнейшим лицом ее и украшает. Не иначе, предчувствует. Все они отлично сделали, все силы собрали… только Моргот Внезапное Пламя решил раскочегарить раньше срока.

А ведь тамошний Моргот наверняка нехило испугался, подумалось Кири. Иначе бы не расчехлил такое мощное оружие за четыреста лет до сюжета.

Бедные тамошние Маэдрос и Маглор! Один допустил войну — три брата сложились, да еще старшего все равно спасли не они, тут вышло канонично. Второй, в смысле, первый, небось, все это сверху видел и слышал. А потом, когда все сложилось, устоялось и смирилось, у них воруют младших, и они остаются вдвоем. Как в сюжете, только все заранее, даже восток Белерианда заселить не успели!

Нет, тут не развлечешься козырянием. Тут надо этих двух нолдорских психов недоломанных буквально на руки брату сдать, натурально, чтобы даже не думали у него выдрючиваться!

…Джей сразу закрыл запись, Льяма просмотрела и поужасалась, а потом, не зная, что тут еще делать, натворила близнецам в каюту каких-то вкусностей. А те, блин, их и есть не стали.

В общем, при всем восхищении фамильным упорством Кири возрадовалась, когда прибыли в нужное отражение и просочились сквозь слои оболочки Арды. Теперь можно будет этих двоих сдать в надежные братские руки и успокоиться. Главное, чтобы за это время чего не стряслось ненужного, и старшие братья были целыми и на месте!

Перводомский Южный Митрим еще стоял, свободные земли были все распаханы, активность там кипела. Пока Кири высматривала ее центр сверху, Джей полез в код, читать логи событий: их любимое неофициальное соревнование, кто первый разберется в оперативной обстановке.

— Вон туда, к перева… а, ты уже.

Кири и сама высмотрела неканонную здоровенную крепость на перевалах, что вели в долину между Хитлумом и Дортонионом. Дороги, потоки, движения — все стягивались именно туда. А значит, хоть один феаноринг сидеть там будет.

Обыкновенно Осы приземлялись в сторонке, никому себя особо не показывая, чтобы суматохи не поднимать. Если, конечно, спасенные не просили обратного, как тот Нолофинвэ. Но сейчас Кири нужны были командиры лично. Поэтому она пролетела прямо над крепостью, зайдя с юго-востока — не будем создавать ненужные враждебные ассоциации у пехоты, не будем! — и опустилась на опушке леса в устье долины. Кажется, должно выглядеть понятно: с Морготом не связаны, угрозы не создаем, себя демонстрируем, хотим пообщаться. И огнями помигали еще, зелененькими.

К ним ломанулись со всех сторон, грамотно замыкая в кольцо и готовя стрелы. От крепости через несчастные минут десять рванул целый отряд галопом, затем еще один, побольше.

— Может, они видели, что близнецов украл некто на летательном аппарате? — удивилась Льяма. — Как штурмом брать готовятся.

— Это Первый Дом, — хмыкнул Джей, — у них все штурм унд дранг и копье в зад наготове. Я так думаю. А если и правда что-то видели…

— Эх, не повторится Барад Эйтель, цветов что-то не несут, ну и фиг с ними. О, явились! — обрадовалась Кира, глядя на двух рослых всадников в шитых золотом плащах. Один так возвышался над толпой, что точно Маэдрос, значит, рядом — Маглор… И оба — полуседые. Без шлемов, но в кольчугах и при оружии. Рядом маячил еще кто-то полуседой, без плаща и кольчуги, и даже ехал без седла, только с оружием у пояса. Странным, вроде кирки.

— Уф, хорошо, оба на месте. Ну что, пойдем передавать спасенных офицеров командованию!

Близнецы вскочили и подобрались, когда она вошла. Они опять сидели на полу у перегородки — и когда перегородка исчезла, Амрод молча положил руку Амрасу на плечо. Кажется, хотел его задвинуть за спину, а тот не дался.

— Я обещала вас доставить домой — я вас доставила, — сказала Кири сухо, как если бы и правда с подобранными в Пространстве союзниками разговаривала. — Идите за мной. Попробуете снова сделать глупость, ваши братья там, снаружи, очень расстроятся.

Первая реакция была — ужас в глазах Амраса. Амрод, кажется, до конца и не поверил. Они двинулись следом молча, а что еще делать было, в конце концов.

Кири неприлично медленно опустила створку трапа, следя, что снаружи держат оружие наготове, но не психуют, и случайной стрелы ниоткуда не прилетит. Так они и вышли: Кири впереди, близнецы за ней.

Они замерли на спуске, Амрас судорожно вздохнул — и больше ни звука.

— Лорд Маэдрос! — и правда, стоило представить, что докладываешь командованию, тут и нужные интонации сразу нашлись. Правда, другая часть Кири нагло ухмылялась. — Я доставила домой твоих младших братьев!

И упала тишина.

Амрас снова двинулся вперед на негнущихся ногах, пошатнулся, Амрод дернулся за ним, словно кукла на веревочках. Спустились на траву — и замерли. На них сейчас, как знала Кири, обрушилось множество ощущений дома, земли, самого воздуха Арды — эльфы всегда это очень остро ощущали… А вокруг стояла толпа, замерев, как один, разве что луки медленно опускались, эльфы едва верили глазам. Кири обежала усиленным взглядом толпу, следя, не будет ли глупостей, зацепила взглядом дрожащие губы Маглора, побелевшие костяшки пальцев и окаменевшее лицо Маэдроса.

А потом тот, третий полуседой, почти свалился с неоседланной своей лошади и бегом бросился к близнецам.

Первым делом Кири его оценила на опасность, но к оружию тот не тянулся, и вид был слишком потрясенный — а потом он добежал, и Амрод что-то попытался сказать, но не успел, и этот третий просто сгреб в охапку обоих разом, стиснул с силой, судорожно дыша.

«Хрена себе! — воскликнул Джей у Кири в голове. — Выжил!»

«Кто?»

«Да Карантир это!»

«Хрена себе!» — согласилась Кири.

Чуть позже поймала на себе цепкий взгляд полуседого, сама изучила в ответ худое лицо и остатки ожога на нем. А потом обалдела еще раз, потому что, потискав братьев, здешний Карантир шагнул вперед — и сгреб в охапку саму Кири. Почти подбросил.

Состоял он, кажется, из сплошных жил и костей, честно говоря. Его что, голодом морили?

— Морьо, нет!.. — простонал Амрод шепотом, видно, горло перехватило.

Кири бесцеремонно хватанула копию памяти Карантира, чтобы разобраться, что тут такое интересное сотворилось. И подумала, что в Барад Эйтель их, конечно, круче встретили, но тут тоже ничего.

— Морьо, они… — выдохнул Амрас.

— Здесь все в безопасности, — сказала Кири категорически им обоим из-за плеча Карантира.

— Майя Манвэ? Ох и нагорит же вам! — предупредил этот Морьо почти весело, отпуская ее. Кири не удержалась и хохотнула. И тут словно натянутая струна лопнула: близнецы выдохнули дружно, вокруг загудели голоса, и старшие феаноринги ринулись, наконец, обнимать свою пропажу.

Чуть позже, когда Амрод и Амрас вцепились в Маглора, когда Льяма спустилась по трапу, от удовольствия свесив уши, и когда даже Джей показался в проеме, Кири объясняла Маэдросу, стараясь подобрать цензурные слова для описания ситуации:

— Твоим братьям нужна… возможно, помощь целителя. Нет, они здоровы. Но они были в плену… у наших сородичей. Мне чудовищно стыдно, что у нас такие сородичи есть. От близнецов добивались покорности… и они пытались покончить с собой. Уже когда мы везли их сюда. Потому что не верили никому из нас. Я не знаю, как помочь им оправиться после такого. Я не умею лечить душевные раны.

Одновременно она мысленно ругалась с Льямой за идею про воинские звания. Потому что когда про это не думаешь, то и фиг с ним, а тут, перед неломанным и властным Маэдросом, ей пару раз и правда хотелось встать по стойке смирно. После того, как мысленно присвоила ему звание!!!

Великая вещь армейские рефлексы, и не надо их будить! Особенно всяким штатским!

«Генерал армии» Маэдрос стиснул зубы и потемнел лицом.

— Да как смели… — начал он — и оборвал себя. Знал, как смеют.

Ага. Просто — смеют, потому что сил кому-то хватило, мысленно согласилась с ним Кири.

— И сколько твоих сородичей могут к нам еще наведаться? — спросил Маэдрос сквозь зубы.

— Здесь очень далеко от наших земель. Долго даже объяснять, насколько. Вряд ли кто-то еще заберется в такую даль.

— То есть, ты не можешь обещать.

— Почти. И наших сородичей вообще немного.

— Да кто вы такие, гауры вас раздери?! Чужие майя?

— Вольные майя будет ближе к правде.

— Приму как приблизительное объяснение… пока. Что собираетесь делать?

— Хотелось бы задержаться на пару дней, убедиться, что с близнецами все хорошо, — сказала Кири искренне. Покосилась вправо, увидела, как Маглор закрыл глаза и у него слезы побежали, отвела взгляд. — Мы сейчас перенесем, гм, наш дом поглубже в лес, чтобы жителей не пугать.

— Вон туда, поляна на склоне горы, — распорядился Маэдрос немедленно, указывая культей направление. Культю скрывал наруч с небольшим крюком, и при нем — острие. Как у багра. — Там есть вода и нет шатров синдар.

— Да, сэр, — ляпнула-таки Кири. — Кхе…

— В ближайшие дни устроим праздник и… можете прийти, — сказал тот, снова смягчаясь.

— Будем рады, — призналась Кири от души. Потому что, и правда, хотелось чего-то хорошего.

А еще ей хотелось неспешно изучить чужую память и разобраться в альтернативке, хотя особо хорошего она не обещала. С другой стороны, герой ведь живой!

Альтернативки Кири любила, коллекционируя тихонько интересные варианты и воспоминания. Обирала нередко на них спасённых эльфов или их близких, но чего уж тут, вреда ведь никому не было. Так что Кири позволила себе попредвкушать стыренную историю, не стала даже смотреть ее параллельным процессом, а сперва отогнала «Осу» на поляну, культурно расположилась на траве в шезлонге, и только после этого запустила запись.

Ну, как говорится, хорошо, что сидела, потому что открылся фрагмент как раз на огненном шквале!

Ох уж эльфийская эйдетическая память… Надо было только видео оставлять!

…Крик и боль гибнущих захлестнули Морьо ещё до того, как ударил рядом огненный язык. Страшно взметнулись внутри и оборвались совсем голоса Курво и Тьелко. А снаружи, наяву, тысячник Моррамэ поднял коня на дыбы прямо перед ним, заслоняя от огня конем и собой разом. Ударом раскаленного ветра швырнуло назад их обоих, хлестнуло по лицу жаром, затрещали волосы.

Бедная лошадь билась и визжала, пока не рухнула, и хорошо ещё, он выдернул ноги из стремян и не дал себя придавить… от удара о землю рука разжалась и выпустила меч.

Глаза слезились, не давая ничего разглядеть, но слышал он все — и безумные крики вокруг, и рев множества орочьих глоток со стороны ворот Ангамандо, и топот. Он ощупью искал свое оружие и не находил. Потом наткнулся на мертвое тело и вынул оружие из его руки. Ещё живые кричали так, что хотелось не то отрезать себе уши, не то вырвать сердце.

Главные бои развернулись далеко справа и слева, по обе стороны от сожженного центра, а отсюда лишь бежали, обезумев, оставляя мертвых и умирающих.

Зачем он выжил здесь? Как?

Кажется, он прошел и прополз назад от места, где застало его пламя, прежде чем на него наткнулись чужие. Закричали, зашумели вокруг мерзкие голоса — он замер, выставив меч, едва различая их движение.

Ему не дали боя вовсе. Несколько тупых стрел больно ударили в голову, оглушив, а потом набросили петлю на шею и на руку с мечом… Умело и деловито разоружили, придушив ровно так, чтобы не мог сопротивляться. Словно брали пленных уже много раз, подумаешь, ещё один нолдо. Стащили, содрали доспехи и кольчугу, портя застёжки, сдернули поддоспешник. Скрутили руки и потащили за собой на верёвке, как зверя, к черному проёму ворот.

Когда упирался, били по голове и тащили волоком.

В одно из падений кто-то выдрал серьги из ушей — вот были, а вот уже нет, и только капля крови сбегает по шее. Браслет тоже исчез.

Внутри громады не было темно, светили огни и факелы, но много ли он мог разобрать сквозь слезы? Кажется, сгорели даже ресницы. Но слышал вокруг огромное пространство, а в нем — шарканье ног, крики и невнятную ругань и стоны.

«Майтимо… Увижу его? То, что от него осталось, быть может?»

Кто-то ткнул пальцем в него, потом рядом бросили на пол доспех и меч. Приоткрыв глаза, Морьо различил темную фигуру, крупнее обычных орков.

— Имя, — рокочуще сказала фигура на синдарине. — Как твое имя?

Не знают!

Трудно было поверить, но да! Обожженное лицо, новый доспех без украшений… Неужели это было предчувствие? И не просто так нестерпимо захотелось перед битвой избавиться от роскошного шлема и узорного нагрудника?..

Не отдать Морготу в руки ещё одного сына Феанора. Если получится. Закрыть разум прочнее.

— Имя, — повторила темная фигура.

— Моррамэ, — Морьо вскинул голову.

— Кузнец? Твой чин в войске? — продолжил деловито большой орк, словно Морьо уже его подчинённый.

— Какое твое дело?

Фигура придвинулась чуть.

— Это, эльфеныш, твое теперь дело. Хочешь жить и жрать пристойно, отвечай, когда спрашивают, — тут ещё кто-то двинул Морьо по обожженному уху, он невнятно вскрикнул, не от боли, от неожиданности. — Хочешь до смерти рубить руду, и голодать, и сдохнуть в подземелье — ну, молчи, паленый урод.

Его умело пнули сбоку по ногам, он едва заметил движение — и упал на одно колено. Ещё кто-то вытянул по спине, вроде как древком.

Он понял в это мгновение, что его ждёт, так ясно, словно уже в подробностях показали.

Тут снова раздались невнятные орочьи выкрики. Вокруг закопошилось, словно все оборачивались. Со стороны ворот слышались шаги, скрежет, шелест, и дующий снаружи холодный ветер принес новый запах паленого… Морьо с усилием всмотрелся, щурясь сквозь слезы и сквозь режущий глаза багровый свет факелов.

Орки тащили изукрашенные и закопчённые доспехи, и в тех доспехах все ещё что-то было… Жареное. Сильно. В двух. В третьем — не очень, но несомненно, мертвое. Третий доспех он тоже узнал, и Морьо едва не вывернуло. Не тогда, в шоке, а вот сейчас. Он замкнулся ещё сильнее, сумел кое-как пересилить желание вывернуться наизнанку. Вокруг захихикали, кто-то напоказ облизнулся.

— Будешь говорить? — вернулся к делу орк. Нет, пожалуй, не совсем орк… Было в нем что-то настораживающее, слишком ясные и нехорошо умные глаза. Уж не мелкий ли дух в орочьем облике перед ним?

— Найди мою погибшую лошадь, — хрипло начал Морьо, собеседник хмыкнул, — …и поцелуй ее в зад! — закончил зло.

Ему не хватало слов и идей, чтобы желать этой дряни достаточно гадостей, но поводов научиться будет много. Очень много, подумал он, сгибаясь под ударами и стараясь напрячь мышцы и защитить голову.

Второй браслет орк-не орк снял с него сам, осмотрел очень внимательно.

Побитого и полуоглушенного Морьо отволокли туда, где слышались стоны и голоса. Швырнули на пол. Схватили за руки, сдернули веревки, и вокруг его запястий сомкнулось холодное и грубое железо. Он в бешенстве рванулся — и в глазах вспыхнуло от нового удара по голове.

Потом, сильно потом, совсем другие руки подхватили его, помогли подняться. Что-то мешало при каждом движении, мерзко брякало и лязгало. Что-то стекало по шее сзади, и волосы липли к затылку.

— Стой, — сказал незнакомый голос эльда. — Не падай, иначе тебя убьют.

— Ты кто?

— Аймирэ. Обопрись на меня.

Раздались щелчки и хлесткие удары, возмущенные выкрики. Орочьи голоса вопили одно слово, короткое и резкое.

— Надо идти, — Аймирэ подтолкнул его вперёд.

— Надо… Драться…

— Поздно драться. Надо выжить сейчас. Потом станет что-нибудь понятно. Сейчас надо продержаться. Плохо видишь?

— Да…

Кто-то коснулся щеки едва ощутимо, осмотрел его лицо — стало больно даже от легкого прикосновения.

— Здесь у стены — десяток убитых. Те, кто не мог идти… И двоих убили за непокорность. Оркам стало лень возиться… Поверь, умереть здесь просто.

«Обычному эльда… Да. Он прав. Я попытаюсь. Я должен».

А Аймирэ даже не знает, кто он.

Железо потянуло его за руки вперёд, и он пошел куда-то в багровый сумрак, тяжело переступая и временами опираясь на плечо Аймирэ. Впереди виднелись силуэты других эльдар, их было много, они терялись в темноте, и позади него тоже слышались шаги многих. Голова гудела…

— Хренассе, — сказала Кири, выныривая из чужой памяти. Внезапно хотелось пить, она сотворила кружку крепкого пива и жадно выпила сразу треть. От вживания было тяжело.

— Что там у тебя? — тут же спросила Льяма.

— Сперла воспоминания здешнего Карантира, а он тоже в плену в Ангбанде был, оказывается.

— Доверчивый он больно для бывшего пленного, — заявила Льяма. — Или рисковый.

— Или почуял, что мы незлые, — присоединился Джей. — Если он там долго пробыл, мог хорошо чутье прокачать. Поделись добычей.

— Только добрый совет, смотри без вживания, хотя бы начало. Тяжело очень.

Джей хлебнул пива и тоже сотворил себе шезлонг перед тем, как смотреть.

— Подглядываете, извращенцы? — хмыкнула Льяма. — А мне?

…Посмотрев наскоро, она посмурнела, сказала, что хочется смотреть на живых эльфов, а не на мертвых, и убежала знакомиться с синдар, шатры которых виднелись у подножия соседней горы. На ходу изобретая себе платье.

— После такого, — сказал потом Джей, — хочется сделать этим братьям что-то хорошее. Много херни выпало, хотя сюжет едва разворачивается.

— Побеждать за них Моргота и Саурона всё-таки не стоит, — заметила Кири, — а то хрен знает, кого назначит главным врагом здешний ошметок нейросети. Вдруг людей. Или Тингола.

— Да не, надо внятное и очевидно хорошее.

— Тогда к празднику сообразим, — решила Кири.

Джей с Льямой какое-то время посидели над логами Отражения, а затем отправились свершать свою идею. Кири решила, что все будет в лоб и просто, надо только прийти на пир и дождаться примерно его завершения, чтобы не навести шороху. В смысле, это уж потом феаноринги пусть сами решают, кому и чего говорить и какой шорох наводить.

Один раз они на эльфийских пирах уже бывали, разок на дворцовом, и несколько раз на лесных пирушках синдар и телери. В первом случае было очень вкусное угощение и красиво, в остальных зато душевнее и с танцами. Сыновья Феанора обычно встречали спасителей сурово, или спасённые вообще мечтали только оказаться, наконец, вне корабля… в общем, пирушка у Феанорингов — это было новое в биографии, определенно!

Хорошенько обдумав, Кири сотворила бочонок самого лучшего портера, какой вспомнила на вкус. Его следовало ещё доставить нормально, в смысле, незаметно. Лучше всего в сумерках телепортнуться сразу на место, в ближайшие кусты. Хотя с кустами на пространстве возле замка было не очень. Логично, оборона требует.

Кири прямо-таки наслаждалась необходимостью решать такую мирную задачу, как незаметно припереть бадью пива на эльфийской праздник, и вот тут-то ее и отвлекли. Сперва снизу от дороги донесся топот лошадиных копыт, потом приблизился, и вот на поляну вылетел всадник на серой лошадке.

Неугомонный Карантир пожаловал. Один!

Вообще, ему не стоило бы одному шляться, подумала вдруг Кири. На месте Моргота она бы такой пинок под зад без внимания не оставила, ведь наверняка попытаются не отомстить, так нагадить. Модус операнди обязывает.

— Разумно ли ездить без охраны? — спросила она в лоб, и Морьо возвел глаза к небу.

— Я устал от нянек, а тебя они вряд ли остановят, верно? — фыркнул он, погладив торчащее за поясом оружие — не меч, что интересно, а что-то вроде клевца.

Вот мальчишество.

Кири молча вытащила из-за спинки шезлонга кувшин пива и кружку, будто они там и стояли. Указала на остальные шезлонги, так и стоявшие здесь с просмотра воспоминаний, и Морьо без церемоний опустился на ближайший.

Да, испортили рудники гордого феаноринга! Где манеры и пафос?

— Спрашивай, — предложила она. Чуть не сказала «Морьо», после просмотренной памяти.

— Твои сородичи сумасшедшие?

Хороший вопрос. Она и за себя-то не поручится!

— Некоторые — определенно.

— Они не хотели ни мастерства близнецов, ни работы невольников. Чего им не хватало?

Оу. Нормальному эльфу это не объяснить вообще. Она и сама-то плохо понимала до сих пор. Даже видя и смутно понимая красоту эльфийского кода.

— Ума и сердца им не хватало, — рубанула она мрачно.

— Итак, однажды у нас снова могут оказаться залётные вольные майа с нехваткой ума и сердца.

Отлично, с Маэдросом он тоже поговорил.

— Почти наверняка — нет.

— Как ты считаешь вероятность?

— Долго объяснять.

— А у меня времени достаточно, — заявил Морьо, вытягивая длинные худые ноги и откидываясь на спинку. Усмехнулся над кружкой пива.

Кири посмотрела на его жилистые тощие руки, на жёстко очерченные скулы со следом ожога, посмотрела в ворованной памяти, что сбежал он ранней осенью, а сейчас уже ранняя весна… Сотворила втихую под креслом сумку еды, типа для пикника, вытащила и поставила между ними.

— Угощайся. У нас тут все по-простому и по-походному.

Судя по взлетевшим бровям Морьо, она не первая пыталась его подкормить.

— Я не голоден.

— А я уже да, — сказала коварная Кири и открыла свёрток с копчеными колбасками. — Ты рисковал, приезжая сюда, — продолжила она.

— Я решил поверить своему чутью, — отозвался Морьо, с любопытством разглядывая чужую еду. — Хотели бы дурного, не заботились бы о Рыжих. Не привезли бы их сюда. Да, наконец, не предупреждали бы Майтимо, как им было плохо. Что мешало просто высадить их в этом лесу и исчезнуть? Ум и сердце?

Кири, кажется, покраснела. И вгрызлась в колбасу.

Тут любопытство взяло верх, Морьо таки протянул руку и взял кусок сухой копчёности. Повертел в пальцах и принюхался, тоже решив отложить хорошие манеры. А Кири увидела открывшийся на тощем запястье широкий шрам от кандалов — и решила не дожидаться праздника.

Морьо ничего не заметил, просто с любопытством укусил колбаску. Через несколько секунд та исчезла целиком, он потянулся за второй.

— Сколько незнакомых специй, хм… Я хочу услышать ответ на свой вопрос, вольная майа. Или отказ. К сожалению, заставить отвечать тебя я не могу, хоть и очень хочется.

— Кири. Просто Кири.

— Да, а тебе нужна ли еда сама по себе, просто Кири?

— Не очень, но вкусное я люблю… — она собралась с мыслями. — Говоришь, времени достаточно?

— Пока не хватится Маэдрос, — Морьо усмехнулся. Без ожога на щеке он стал красивее и ещё моложе с виду.

— Если начинать ответ с самого начала — мир сильно сложнее, чем тебе известно.

— Хм, — и тут Морьо сделался отстранённым, — тоже будешь утверждать, что Валар утаили много знаний?

Вот как-то речами Моргота в текстах Толкина Кири особо не интересовалась…

— Вряд ли Валар вообще знают о нас, — сказала она честно.

— Где-то настолько далеко, что об этом не знают и Валар? — брови феаноринга снова взлетели. — В такой Морготовой заднице?

Она тоже усмехнулась. Парень, ты как-то изрядно не похож на типичного Карантира, подумала Кири, разворачивая очередную колбаску. Сдержанный. Любопытнее прочих…

О, мысли у него заработали! Прямо по лицу видно!

— Или ты хочешь сказать… — Морьо напрягся. Ну, соображай дальше! — Ты хочешь сказать, что… Вы приходите из-за пределов Арды?!

— А ты как оцениваешь эту возможность? — ответила Кири вопросом на вопрос.

— Или ты хочешь, чтобы я так подумал… Но зачем бы тебе!

— Предположи, что мы обитаем в Морготовой заднице Арды. Что получится?

— Что вас мало, вы слабы, и вы не интересуете Моргота, — уверенно сказал Морьо. И тут же обернулся на корабль. — Хм, это могли бы создать ученики Ауле, а не Манвэ, но оно летает…

Покачал головой.

— Непохоже. Братья были в плену у существа колоссальной силы. Перед тем другое могучее существо, похожее на эрухини, но с лишними руками, похитило их и передало тому, второму. А второй упоминал о целом острове и о многих сородичах.

— Что считать многим?

— Ты будешь отвечать только вопросами? — вскинулся, наконец, Морьо со злой досадой.

— Нет, но если я вывалю на тебя кучу новых знаний, ты что, поверишь так легко?

Морьо посмотрел ей в глаза, криво усмехнулся, потом открыто рассмеялся.

— Так легко — не поверю. Раскрыть удивительные тайные тайны нам уже предлагали, было дело.

— Вот, видишь.

Эльф машинально потянулся за следующей колбаской, не нашел ее, зато заинтересовался пачкой печенья. Не открывая, повертел ее в руке. Распечатал.

— Бумага, узоры на ней, сладкая выпечка порциями, — сказал он задумчиво. — Еда мелкими кусочками, предназначенная для дороги, способная долго храниться. Очень долго. А ведь ваш летучий корабль движется очень быстро…

Вот и подкармливай, блин, глазастых голодных нолдор. Да, об этом она не задумывалась!

— Очень издалека, — повторил Морьо отстраненно. — Очень быстро перемещаясь. Оттуда, где привычно создают летучие корабли, множество еды для дальней дороги. Где даже обёртка еды разрисована не вручную — ведь не вручную сделан такой ровный искусный рисунок, это оттиск, и даже к оттиску не прикасались ничьи руки. И все это обыденно, привычно, а значит, делается постоянно и в большом количестве, скорее всего. Может ли существовать такой развитый остров в дальнем уголке Арды — и притом избежать внимания Валар и Моргота разом?

Спрашивал он, скорее, у пачки печенья, которую рассматривал, так что Кири молча ждала.

— Возможно, что в пределах Арды он все же существует, — продолжал Моро медленно. — Но не могу исключить и другого…

— Печенье тоже очень вкусное, — сказала Кири.

Так они и сидели какое-то время — молча, прихлебывая пиво и хрустя печеньем в вечерних сумерках. По идее, думала Кири, эльфы должны если не знать, то понимать, что за пределами Арды мир не кончается. Но в целом мышление у них очень, как бы сказать, ардоцентричное. Видимо, так настроено создателем. Так что мысль о пришельцах извне эльфу надо еще переварить.

— Встречных вопросов не будет? — спросил вдруг задумчивый Морьо.

— Так на тебе тоже многое написано. Брат близнецов, был в плену, тяжело работал, плохо ел, спасся не так давно. Кирку носишь на поясе. Чутье твое на опасность не на ровном месте появилось. Хотя без охраны все же зря ездишь. Вдруг попытаются достать, отомстить за бегство.

Морьо огляделся привычно и быстро, прислушался. Рука легла было на оружие, расслабилась. Кири невольно усилила слух — и тут же на нее обрушились лесные шорохи, хрусты и шумы. Вот только что они значат, сказать бывшая марсианка не могла вообще — при жизни она видела лесные заросли только в оранжереях и флоропарках, до Земли с проклятой войной так и не добралась. Потом — тем более не до того стало.

Зато насчет поведения воюющих сторон, что людских, что нет, иллюзий не было. Ха. Если бы у нее в подземелье сидел неузнанный вражеский военачальник, потом сбежал и форсил без охраны — не нужно быть Морготом, чтобы хотеть прибить такого! Достаточно просто быть военачальником с самолюбием.

Шелестнуло, свистнуло. Черная тварь грянулась сверху, из-за макушек деревьев. Морьо кошкой нырнул за спинку деревянного шезлонга, словно за щит, и отмахнулся своей киркой — раздался ушераздирающий визг. А потом еще один, потому что Кири тут же долбанула хрень с разворота ногой — обычно, физически, потому что бойцовые рефлексы еще сработали поперек всех других умений, разве что пинок вышел утяжеленный. Тварь отлетела в сторону, потеряла ориентацию — и эльф своего не упустил: метнулся вперед и всадил в нее клюв боевой кирки. Снизу вверх наискось, с громким чвяком. В подземельях широко не размахаешься.

— Возможно, ты и права, — сказал после этого Морьо, выворачивая оружие из дергающегося тела.

— Разве это не разведчик? — удивилась Кири. — Мелковата.

— Да, соглядатай, — согласился Морьо задумчиво.

Кири прислушалась — кажется, кто-то другой торопливо летел прочь отсюда.

В принципе, можно бы догнать… Блин, она взрослому эльфу не нянька все же, каждую дрянь отгонять.

— Или же проверяли не меня, — подумал вслух Морьо, смерив Кири взглядом.

— Возможно!

А что, со стороны она и правда этакий мелкий майа Манвэ. В перьях. Могли приказать атаковать, чтобы оценить силу или прочность нервов. Ну, пусть оценивают. Пусть местный Саурон хорошенько побоится, тем более, поводы будут.

— Что, по-твоему, находится за пределами Арды? — спросил Морьо, убирая боевую кирку за пояс.

— Множество иных миров. И подобных, и совсем других.

— А значит, эльдар способны покидать пределы Арды…

— Ну, с помощью таких как мы. — «Сволочей разных».

— Ты исцелила Амрода на летучем корабле.

— Ага.

Теперь Морьо неотрывно смотрел на свои руки, едва веря глазам. Коснулся пальцами щеки — и не нашел там ожога. Шрамы на запястьях исчезли. Возможно и не только там, Кири задала общую регенерацию. Эльф выглядел исхудавшим, но и только.

— На что ты еще способна?!

— Я не из сильных, — сказала Кири совершенно честно.

— Потратила бы силу на Майтимо! Ему нужнее!

«У него так болят суставы в холода…» — это Морьо прикусил язык и не сказал вслух.

— Помочь ему мне силы хватит. Обещаю.

— За что? — спросил эльф медленно, выхватив именно эти слова из всего вихря у себя в голове.

— Хочу что-то исправить. Вы нам нравитесь. Это мы можем. Не знаю, что еще сказать, — ну да, тут только руками развести, что тут скажешь.

Развернувшись, Морьо устремился прочь. Поймал лошадь, вскочил, погнал по тропе. Он даже себе не мог сейчас сказать, что его больше потрясло, внезапное исцеление, надежда на помощь для Майтимо, или обрушенная на его голову идея множественности миров — ну, как поняла Кири все то, что у него внутри сейчас вихрилось. От подглядывания ей сделалось привычно неловко, ну да что поделать.

Убрав нетерпеливым движением походное угощение, она вернулась в шезлонг — досматривать заныканные воспоминания. Через несколько минут поерзала, хмыкнула — и таки отправила часть внимания присмотреть за неугомонным Карантиром, который несся в сторону крепости. Один все же, а тут летает хрень всякая.

На пир под стенами крепости Кири явилась одна, волоча за собой бочку пива на тележке. Дорогие соратники изволили задерживаться.

Поляну без затей усеяли столами, и только для лордов столы составили правильной буквой П и накрыли скатертями, прочие обходились без этого и ничуть не тяготились. Кири встретили удивленно и радостно — и ее уже никто здесь не боялся.

На пиру при оружии были почти все, сказывалась близость перевалов, да и наверняка — привычки предводителей. Маэдрос с Карантиром должны были после Ангбанда и в сортир с оружием ходить, и спать с ним в обнимку. Зато эльфы не люди, и пьяных ссор можно было не бояться — на всех виденных пирушках эльфы, даже очень бухие, либо веселились и пели, либо мирно плакали, либо засыпали. В остальном это было ближе к лесным пирам синдар: все, кроме лордов, вели себя как равные, брали со столов что хотели, а желающие петь рассаживались друг от друга подальше и без особых договоренностей начинали. Где-то уже играли на флейте, где-то настраивали арфу.

…Выдержка у Маэдроса была железная. Пригласил к столу, велел налить лучшего вина и поблагодарил за помощь близнецам и Карантиру. И ни о чем не просил даже в мыслях. Маглор, сидевший рядом с ним, посмотрел было с надеждой — и отвернулся.

Лучшее вино и вправду было лучшим — на глазах Кири открывали какие-то запечатанные бочки, не иначе, как еще аж из Валинора. Она пристроилась с краю княжеского стола, пригубила поднесенный кубок… задохнулась от потрясающего букета. Словно ее лицом ткнули не в белое вино, а в озеро из летних ароматов, легкое, как воздух, и самую чуть терпкое, ровно так, чтобы от воздуха отличаться… здесь ловились разом виноград, вишня, яблоко, еще что-то неопознанное земное, а может и не земное… Марсианский пилот в ней заорал от восторга, Кири теперешняя, просто какое-то время офигело сидела, улыбаясь в пространство.

Вот это подарок!

Потом она привыкнет, ведь запомнит и воспроизведет не раз этот кубок точно, круто же, но в первый раз это что-то обалденное и неописуемое… Вот как, а? Вот умеют же!

Сидя вот так и приходя в себя, Кири другой частью внимания продолжала отслеживать все вокруг — и вдруг поняла, что рулит-то здесь, на пиру, Маглор. Это по его распоряжению выкатили сюда еще одну запечатанную бочку, это к нему подходили с вопросами время от времени, возникая из сумерек. Это Маглор отдал приказ — и на поляне вспыхнули костры и сдернули покрывала со стеклянных кубков со светящимися кристаллами, что стояли на столах. Маглор распоряжался, Маэдрос — пил, отдыхал и наблюдал за младшими.

Скованность в движениях у близнецов уже почти исчезла. Правда, вернулась, когда Амрод направился решительно к ней.

— Сейчас я сожалею, что мы не поверили тебе, — сказал он отрывисто.

— Да я не очень ждала доверия, — честно сказала Кири.

— Мы ведь не единственные, верно?

— К сожалению — верно. Но это… мои заботы. Надолго.

— Удачи тебе в этих заботах, — сказал Амрод так же резко, разворачиваясь и уходя прочь. Опрокинул кубок вина и исчез в сумерках. Кажется, им с братом не слишком давалось веселье. Кири тут же включила острое зрение: эти двое устроились за малым столом, рядом с несколькими эльфами, не то подчиненными, не то друзьями, и кто-то тихонько там поет, а Амрас вертит в руках флейту. Не страдают и не горюют — уже хорошо, а если набухаются, то дело житейское.

А пока она глазела туда-сюда, Маглор за главным столом взял в руки арфу. И Кири просто ушам своим не поверила, честно говоря. Потому что она, на самом-то деле, и ролики с эльфийским пением старалась не слушать, кроме как для дела, потому что большая, блин, радость — слушать подневольное пение, оно на самом деле обычно пипец грустное выходило. А если не грустное, это вечно значило, что бедному эльфу уже в голову залезли, какое уж тут удовольствие!

Она даже не сразу сообразила, что песня-то, похоже, про нее. Не в лоб, не прямо, у эльфов со вкусом-то все в порядке. А о том, что даже в логове врага можно встретить друзей и достойных товарищей. Ну, может, это для Карантира сложили? Или вот прямо сейчас для нее?..

Ее накрыло почти как в первый раз, на синдарском пиру, где она впервые услыхала настоящие, честные песни свободных эльфов. Но тогда ей пели обычные лихолесские синдар, а здесь аж Маглор! Вот как-то ни разу не думала. Вот честно. Ну, блин, только и думала Кири, которой стало очень неловко вдруг, потому что все это ощущалось как незаслуженное. Ну совершенно. Она ведь даже Моргота тут не хочет вынести, потому что боится все попортить, потому что даже вырожденная нейросеть им все же не по зубам, больно сложная и взаимосвязанная…

И вот на последних утихающих нотах песни Маглора, конечно, засвистел воздух и сверху свалились обожаемые соратники. Это еще очень тактично вышло у них. Могли песню попортить, и тогда Кири прям очень захотелось бы кому-то дать по шее! В первую очередь Льяме, вот прям как есть, в виде огромной белой совы, и Джею, который сползает с ее шеи в своем обычном виде.

— Вы нас очень прошу простите, лорд Маэдрос, — защебетала тут же Льяма, неуловимо принимая самый обычный свой вид, который могла. Выглядело это так, словно она стряхнула с себя всю эту груду перьев и вынырнула из-под нее, а груда куда-то делась. — У нас важное сообщение. С севера через Ард-Гален идут беглецы с рудников… их почти две тысячи! Их надо встретить, там много истощенных и ослабленных!

Над столами повисла глубочайшая тишина.

— Мы им помогли, чем смогли, — добавил Джей застенчиво, — но ведь в Ангбанде скоро очухаются, чего доброго.

Маэдрос просто встал, но так, что Джей решил не продолжать. А вот Карантир так и взвился.

— Я должен быть там! — хрипло выкрикнул он.

— Не ты. Амбарусса, — отрезал Маэдрос.

— Что?!

— Это лучшее, что можно придумать для них. Пусть снова почувствуют силу. Ты свое уже получил, когда вырвал свободу сам.

Морьо буквально подавился очередным призывом. Но аргумент весил — как удар боевого молота, Морьо даже сказать ничего не мог некоторое время, только шипел и сипел. А Маэдрос повернулся и рявкнул на всю поляну:

— Амбарусса!!!

«Божечки-эрушки, какой командный голос! Какой кайф!»

Близнецы возникли рядом — казалось, эхо еще не отзвучало. Маэдрос им объяснил в двух словах — и они словно вспыхнули изнутри, глаза их засияли. Пир был забыт, через несколько минут эти двое, уточнив у Льямы места и дороги, мчались в крепость, рассылая первых подвернувшихся эльфов как гонцов, собирать отряды. Пирующих очень быстро сделалось примерно вполовину меньше — но оставшиеся никуда не собирались, только бурно радовались, и песни зазвучали громче со всех сторон.

Маглор распорядился было выкатить еще бочки с валинорским вином, но Маэдрос его остановил. Навострив уши, Кири разобрала: «Для них… это будет хорошее напоминание…»

Кстати, о напоминаниях. Хлопнув Льяму по плечу и показав Джею большой палец, Кири выскользнула из-за стола, вдохновилась воспоминанием о чудесном вине и сияющих глазах близнецов — и направилась к Маэдросу.

— Позволь поговорить с тобой, лорд Маэдрос, — сказала она, пинками отогнав неловкость.

— Слушаю, — сказал тот, указывая на ближайший легкий стул.

Кири примостила на нем задницу понадежнее.

— У меня невежливая просьба. Позволь осмотреть твою правую руку.

— Ничего нового ты не увидишь, — сказал тот холодно. Посмотрел куда-то вбок на мгновение. Но все же расстегнул левой рукой застежки наруча с крюком и медленно, явно нехотя, снял его. Пожалуй, и не сделал бы этого, если бы не вылеченный Карантир.

Был у нее в команде техников парень с бионической рукой когда-то, вспомнился сейчас.

Ей и не нужно было дотрагиваться до него — но хотелось, чтобы Маэдрос не смотрел на себя в этот момент. И потому она протянула руки и накрыла ладонями его культю и шрамы вокруг нее. Пусть он чувствует просто тепло.

…От прикосновения Маэдроса едва заметно передернуло. Он сузил глаза, не отрывая от нее взгляда.

— Что-то еще?

— Ничего, — сказала медленно Кири, видя, как исчезают его шрамы, и пожимая его правую ладонь двумя руками. — Ничего. Только осторожнее.

Маэдрос побледнел, как полотно, у него просто вся кровь от лица отхлынула. Несколько долгих секунд он не решался опустить взгляд — и, наконец, сам поднял к глазам целую и невредимую правую руку.

…Слов он не нашел. Резко поднял Кири двумя руками, встряхнул, схватил в охапку. Пахло от него вином, почему-то пряными травами, словно от бальзама, немного лошадью еще от его кафтана.

Раздался жалобный звон и звук лопающихся струн. Маглор уронил арфу.

Ну, потом ей пришлось тихонько и Маглора подлечить, нервы там сдавали довольно сильно для эльфа. И арфу незаметно починить. Крышечку сорвало именно Маглору, хотя держал он ее изо всех сил, снаружи почти незаметно. Короче, когда Кири перевела дух — решила, что больше на праздниках такое проворачивать не будет. А только в тихой домашней обстановочке.

Переобнимавшись со всеми тремя феанорингами и с кучей их сподвижников, она была смущенная донельзя и больше хотела куда-то спрятаться, потому что все это было для них очень важно, а вот для нее как-то не сильно заслуженно ощущалось. Потом Маглор попытался целенаправленно напиться, вот тогда она ему нервы и подлечивала. Праздник превратился в сплошное бурление вокруг главного стола и какие-то сумасбродные танцы вокруг этого бурления. Потом Маэдроса, бодрого и словно помолодевшего, вытащили плясать, и тут оказалось, что он отличный танцор, за ним фиг угонишься, и в круг выскочила Льяма, не утерпела, и они там стучали пятками по доскам так, что доски трещали. Джей сидел и улыбался, как дурак, прячась за большущей глиняной кружкой пива. Кири сунула ему копию кубка валинорского вина, полюбовалась на его ошалевшее лицо…

Жизнь определенно удалась, и пахла она валинорским вином. Добровольно подаренным.

Какая-то часть Кири робко напомнила, что правыми она феанорингов не считает, и не наворотят ли они тут дел теперь, с новым здоровым воодушевлением. «Ну, нет, — возразила она себе, — за идиотов я старших братцев тоже не считаю! Не будет он корону у Ноло отнимать, он пойдет бить орков двумя руками, скорее!»

«На самом деле, беглых там сильно больше двух тысяч, — сказал ей мысленно Джей. — Мы устроили обвал в тоннелях, ведущих в Ангбанд, тут же некоторые нолдор взбунтовались, из феаноринговых, нам осталось только помогать собирать всех, кого можно, и подсказывать, где можно выводить их наружу. Надсмотрщики тут же пересрали, большая часть сныкалась в боковых ходах пережидать, остальных перебили, даже без нас. Вышли все, кто вообще был живой в рудниках. Идут в три колонны, с севера от гор, из середины Ард-Гален и с юга, примерно там, где Карантир бегал. Первых я отправил к Нолофинвэ, остальных сюда».

«И что, никто серьезно не помешал? Не верю!»

«Ну… Мы здешнего Саушку, который внизу оказался и полез разбираться, того… развоплотили. Он ужасно обиделся. Это же все-таки не убийство, чего там. Улетел жаловаться и кажется, попал начальству под горячую руку, короче, надеюсь, о нем долго не будет слышно!»

«А поскольку он в принципе никуда не делся, обрывки нейросети никого не будут выдвигать на это место, пока он не воплотится! Вот и ладно! Я надеюсь, эти ребята грамотно воспользуются всеми передышками», — Кири аж руки потерла. Получается, они приблизились к нарушенному равновесию сил, при котором Моргот будет еще пятьсот лет сидеть в Ангбанде, и у братьев будут шансы укрепиться на Востоке и вести свою праведную войну. А без Келегорма с Куруфином и с таким гуманным Карантиром, как тутошний, шансы объединить нолдор сильно повышались, цинично говоря.

Нет, в Мандос за теми двумя она не полезет. И не будет так шутить с нейросетью, та даже обрывочная способна дел наворотить. Сейчас они массовым побегом просто восстановили нарушенное равновесие сил, так что проблем быть не должно. Вот исцеленная рука Маэдроса — это внезапненько, но и единичный случай. Да и сама однорукость в сюжете уже отыграла и дальше принципиального значения не имела, авось вообще обойдется. Главное, лишь бы нейросеть не попыталась каким-нибудь гауром оттяпать Маэдросу руку второй раз, но на такие тонкие действия она вроде здесь не заточена. А вот на выживание и сохранение целостности Маэдроса в любых драках с темными — заточена! Должно обойтись, да.

Но как Маэдрос живо отправил на дело близнецов! Вот кто психолог, елки! Побудут спасателями — восстановят самоуважение, наколотят орков наверняка, сколько дотянутся, укрепят себе душевное равновесие. Карантир, вон, то радуется, то страдает до сих пор, но аргумент-то про «сам освободился» и правда железный. Себе Маэдрос, видимо, наколотил за двадцать с лишним лет достаточно орков для душевного равновесия.

А суставы у старшего феаноринга и правда еще болели, оттого и привык силы экономить даже на праздниках.

На этом Кири поставила точку во внутреннем монологе основной личности, усосала свое прекрасное валинорское и пошла танцевать с молодыми нолдор на краю площадки. В середине Маэдрос с Льямой продолжали танцевальный марафон, временами меняясь с другими партнерами, и закончится это наверняка ничьей, Льяма человек умный, так что можно расслабиться.

Потом, час спустя, разогревшись и перестав стесняться, Кири наконец, отпихнет подругу и пропляшет с Маэдросом несколько кругов чего-то похожего на быстрый рил. А потом вытащит в круг Карантира, который все сторонился танцующих. И Маглор, натянув новые струны, станет играть им так, что исполосует себе струнами все пальцы, и так Кири впервые узнает, что окровавленные пальцы арфиста — это ни разу не метафора.

А под утро, когда все разбегались или засыпали под столами, а братцы-феаноринги, зевая, поднялись в крепость, Кири с друзьями валялись в траве, и Джей вдруг показал, как настраиваться на Арду, чтобы самим слышать и воспринимать ее так, как слышат эльфы — что мир вокруг все время еле слышно поет. Особенно ветер, камень и вода. И Льяма с Кири заорали — что ж ты раньше молчал?

И потом она творила еще и еще валинорского, валялась под столом и слушала это пение.

Короче, праздник удался.

…Пленных они дождутся, решила Кири. Хотя бы известий о том, что их встретили и ведут сюда. Что все хорошо здесь, что они оставляют после себя хорошее, прочное положение дел, раз уж сами его взбаламутили.

Льяма только возрадовалась и ближе к вечеру ускакала опять к соседям-синдар. Там она занималась на свой лад прогрессорством тихим и незаметным, в делах моды. Подбивала синдэ плести косы всеми возможными способами, попутно подсказывая добавочные, рассуждала о ткачестве и шитье, подавая идеи, и тому подобное. Помнится, в тот раз, когда они оказались у фалатрим, Льяма подбила их изобрести джинсовую одежду, посоветовав шить прочные штаны из парусины, да еще прострачивая для долговечности двойным швом. Потом она наверняка вернется со сложными плетенками на голове и будет ими щеголять следующие несколько дней. Джей ушел за ней, хотя точно он будет сидеть в сторонке, слушать песни и молчать, да еще думать что-нибудь свое, на программистском. Капитан вообще-то собиралась к ним присоединиться и тоже сидеть в сторонке и наслаждаться. Но то ли социальная перегрузка прошлой ночи, то ли что еще — ей вдруг захотелось задержаться и перед тем вдумчиво и красиво выпить чаю не то кофе с плюшками. Этак по-хоббитски.

Она даже окрестности просканировала, все ли в порядке. Потом решила — может, уровень дивности в организме сильно превысил нормальный, и захотелось его уравновесить? Как бы то ни было, вот оно будет кофе, и вот они, свежеиспеченные плюшки, как в любимом кафе старшеклассницы Кири, очень таком землянском и английском. Сегодня, решила она, я побуду хоббитом.

Но долго ей хоббитом побыть не дали. Затопотала лошадь со стороны дороги, и Кири вздохнула, догадываясь, кого сейчас увидит. Главное, надо-то ему чего?

Чего Кира не ожидала, так это увидеть Карантира с каменной физиономией, под которой хорошо пряталась сильнейшая тревога. Он спрыгнул со взмыленной лошади, бросив ее без заботы, и подошел к Кири, чуть ли не чеканя шаг.

— Говоришь, ты не из сильных? — спросил он медленно, глядя на нее в упор.

— Да, — кивнула она.

— Говоришь, таких, как ты, целый остров.

— Ага.

— Кто мы для таких, как вы? — был бы Карантир человеком, его бы сейчас трясло. — Ты, не из сильных, играючи сделала то, что не под силу Валар!.. Кто мы для вас? Дети? Кошки?! Пыль рудничная?!

Эру равнодушный, да у парня мрачный инсайт случился!

— Для меня вы — эльдар, — сказала Кири с напором. — Эльдар, прекрасные Дети Илуватара, которым мы можем помочь.

— Что ты еще можешь делать?! Возвращать мертвых? Подчинять себе волю эльдар?!

— Я кого-то подчинила? — спокойно спросила его Кири. — Я разве подчиняла твоих братьев, когда их везла сюда? Я разве вынудила Маэдроса принять помощь? — О возвращении из мертвых она предпочла не упоминать.

— Но сколько таких, кто на это способен?!

— Немного, — сказала Кири нехотя. — Большинству из нас… просто безразлично.

— Сколько таких, кто на это способен? — повторил Карантир негромко и упрямо. — Сколько таких, как вы, но не столь добрых, мы можем дождаться здесь?

— Миров, подобных Арде, очень много, — Кири заговорила тоже медленно и веско. — Сотни сотен тысяч. И еще на порядки больше. Тех, кто крадет эльдар и подобных вам — десятки. Им не нужен отдельный мир. Им не нужен именно ты, или исцеленный Маэдрос, или именно твои Рыжие.

— Я хочу знать. Понимать, чего нам ждать.

— Я могу объяснить…

— Увидеть своими глазами, — прервал ее Карантир, и Кири офигела.

— Ты что, всерьез?

— Да, — сказал он просто. — Возьмите меня с собой.

— С ума сошел! — сказала Кири искренне.

— Я хочу — знать.

— Многие знания — многие печали… кхе.

— Хочешь сказать, все настолько плохо?

— Ты боишься? — спросила она в лоб, надеясь, что феаноринг разозлится. И еще не услышав ответ, поняла, что ошиблась.

— Я боюсь, — сказал этот неправильный Карантир просто. — Я испугался вчера, увидев, как просто ты вернула ему утраченное. У меня снова здоровый старший брат и двое живых младших, и я боюсь за них, потому что где-то далеко и близко разом ходит сила не меньшая, чем у Моргота, а то и большая. К мысли о Морготе я привык. Знала бы ты, как к ней привыкают в подземельях! Но привыкнуть к тому, что издали внезапно и случайно может снова возникнуть некто или нечто… Схватить часть твоей жизни и исчезнуть с ней…

Он сжал кулаки.

— Представь себе галечный берег, — начала Кири. — Длинный, на много-много миль. И по нему бродят… пусть будут эльдар. А берег устлан не простой галькой — янтарем и самоцветами. А эльдар немного. Некоторые из них ходят собирать красивые камушки. Время от времени. Иногда. А где-то на галечном берегу лежит один камушек, не лучше и не хуже других. Велика ли вероятность, что именно его подберут на прогулке?

— Один раз это уже случилось.

— А чтобы это повторилось?

— Достаточно запомнить дорогу.

— Запомнит ли гуляющий эльда, где лежит камушек, который он поднимал и рассматривал? А, ну да, при желании запомнит. А что вернется к нему?

— Если он что-то потерял — почему бы нет? — Карантир вскинул голову, отбрасывая волосы с лица.

— Ему не придет и в голову, что камушек вернули на место. Это я могу обещать.

— Он может вернуться на это место — поискать там, где уже нашел. Кири, ты отговариваешься.

— А ты боишься, и страх подбирает за тебя доводы.

Наконец-то он разозлился и скрипнул зубами.

— Да, я боюсь, — повторил Морьо с усилием. — Подземелья научили. И жить с этим я тоже научился. Возьми меня с собой, дай взглянуть своими глазами — или уж откажи прямо!

Кири обеими руками потерла щеки.

— Я просто… Знаешь, никогда ни один из… тех, кому мы помогали… вот так не просился с нами. Ты меня сейчас так удивил…

«Охренеть!!! — орала внутри нее юная толкинутая курсантка. — Живой феаноринг! Сам! Просится со мной в путешествие! Хватай! Беги!»

— Хочешь сказать, это слишком опасно? — усмехнулся тот. — Я же не прошусь летать с вами постоянно.

— Нет… И да. Не опасно — в смысле того, что вреда тебе никто не причинит. Но даже за недолгое время… Все, что мы узнаем, нас меняет. Необратимо. Тебя поменяет тоже.

— Напугала пещерного ящера голой жопой, — отрезал Морьо на синдарине. А последние два слова были орочьи.

«Сейчас напугаю».

— Хорошо. Вот тебе кусок знания. Когда ты будешь рядом, на борту моего корабля — я смогу видеть сквозь твое аванирэ.

— Что?!..

Шага назад Морьо не сделал, но ярость в нем так и полыхнула. Кулаки сжались.

— Лжешь!

Она пожала плечами.

— Докажи! — прошипел вдруг Морьо. Закрывшись изнутри на все замки.

Бедный. Она вздохнула.

— Оказавшись в плену, ты назвался Моррамэ, по имени того, кто заслонил тебя от огня, — начала она. — Позже тебе дали имя Дагмор. А сейчас ты думаешь — она могла узнать на празднике. А после бегства из Ангбанда за Аглоном тебе встретилась дориатская охота и с ней — госпожа Лютиэн Тинувиэль…

На этих словах Морьо бросился на нее. Беззвучно, мгновенно, даже без единой мысли. Вцепился в ворот и в горло, приподнял над землей — ну, попытался. И не смог сдвинуть с места.

— Прости, — сказала она. — Ты попросил доказать. Многое меняет кусок знания, сам понимаешь.

Морьо попятился. Виноватое спокойствие Кири потрясло его больше, чем поразила бы любая злость или насмешка. Она опустила глаза, стараясь не пялиться внутрь, в круговорот чужих чувств и мыслей.

— Прости, — повторила невесело. — Мы тут дождемся, когда пленные из Ангбанда доберутся, и свалим. Не будем глаза мозолить.

— Да чтоб вас варги сожрали! — прошипел Морьо, бросаясь к лошади. Та испуганно взвизгнула, когда он взвился ей на спину и сжал ногами бока, прянула вперед. Всадник вломился в кусты — только треск пошел по лесу. Застучали, удаляясь, копыта по дороге.

— В задаче спрашивается, — вслух сказала Кири, — вот какого хера я просто не сказала человеку «не возьму», а?

— Ыыы, я б тоже хотел знать! — сказал голос Джея из динамика над створкой входа.

Ответа на свой вопрос, надо сказать, Кири не нашла. Или сделала вид, что не нашла. И очень поспешно, не дожидаясь ночи, отправилась встречать и опекать ангбандских беглецов, оставив экипаж слушать чудесные синдарские песни у костров.

Льяма заманчиво транслировала ей песни и лучших певиц местных семей синдар, и юного наивного эльфа, пафосно воспевавшего нолдор как спасителей своих родичей и себя лично от морготовых орд. Кири не поддалась и осталась в вороньем облике патрулировать идущие через Ард-Гален оборванные отряды. Кстати, предводителями их обычно оказывались нолдор из верных Первого дома, кроме пары исключений в обрывках синих плащей. Синдар почти все следовали за теми, кого посчитали спасителями — не иначе, догадывались, не то знали, что дома их встретят не цветами и не объятиями.

Близнецы примчались с несколькими конными отрядами навстречу беглецам и теперь охраняли их с тыла — так хорошо, что Кири оказалось почти нечего здесь делать. Пару раз она предупреждала конников о приближении гауров, которых запоздало отправили вслед за беглецами. Но надо признать, что таким числом и сами беглецы бы от гауров отбились, вероятно. Многие рудокопы вооружились не только кирками, но и орочьими мечами, а иные мастеровые — даже неплохой работы клинками, что ковались, должно быть, для морготовых командиров — и повернулись против них же при первой возможности.

Больше двух суток Кири носилась непрерывно по воздуху над Ард-Гален, Дортонионом и южной частью Эйтель, чувствуя себя не вороной даже, а немного курицей, которая пытается кудахтать над слишком крупными цыплятами. Амрод и Амрас справлялись прекрасно и прямо расцветали от вернувшегося сознания своей важности и полезности. Беглецы, получив от конников еду, ободрились пуще прежнего, рвались бить гауров и бодрым маршем проделали остаток пути, а отстающих конники часто сажали к себе за спины. Вокруг крепости Южный Эйтель тем временем раскидывали шатры и готовились радостно принимать многие сотни вернувшихся воинов. Округу проверили, случайных орочьих шпионов закопали где нашли, распотрошили кладовые, спешно считали стройматериалы для новых построек в главной крепости и вокруг нее. Жизнь бурлила.

Один раз Кири позволила себе заглянуть в замок, посмотреть издали на замкнутого Карантира, мрачно считавшего расходы на перевооружение и ломавшего перо за пером — и тут же сдернула оттуда срочно. Слишком велико оказалось желание подтолкнуть и подшаманить. Соблазн, сцуко, как от Сильмариллов, только от живых.

Подумаешь, отклонения от оригинала! Сам хотел с ними отправиться! Хоть один раз да было такое! Вот это реально что вспомнить!

«Вот это мы крутые и обаятельные!» — твердила внутри нее бывшая курсантка-толкинистка. «Вот это эльф испугался за своих, что сдурел и готов был добровольно отправиться за пределы Арды», — цинично поправляла ее теперешняя капитан. Интересно было бы обсудить такое с каким-нибудь толкинистами, вот только где взять таких, чтобы безопасно обсудить? На Тортуге сразу нихьт! Разве в Лаборатории где-нибудь, но там все будут по уши в делах, кто с ней говорить захочет, ещё поди найди.

И все же сделала на памяти зарубку. Поискать ходы в Лаборатории…

Вздохнула. Самый прямой ход в Лаборатории это хорошая девочка Сэтль, которую на борту Кири называли не иначе как Сэтль-мать-ее. Может, все же напустить на нее Льяму, как самую общительную?..

Последние отряды беглецов прошли через перевал Южного Эйтеля ночью следующих суток. Чуть раньше два отряда синдар с верными Нолофинвэ во главе подошли к строящейся крепости Барад-Эйтель, и у них тоже все было там хорошо, их встречали радостными криками, пусть и норовили тащить немедленно к целителям.

С чувством перевыполненного долга Кири плюхнулась возле корабля, размяла плечи. Ее ждали довольная Льяма в почти эльфийском облике, с новой прической и в новом платье, и озабоченный Джей.

— Что без меня случилось?

— Не без тебя, а с нами, — поправил Джей. Я тут посчитал — мы тут хорошо постарались…

— В смысле?

— В смысле, ещё увеличили проценты отклонения у всего отражения. А значит, оно сместится ещё ближе к поясу штормов. Как бы за него не вылезло. Тогда здесь и правда может оказаться любой дурак!

— Ой-ой, — сказала Кири. — Ой, бля. Кажется, пора валить! А я не хочу… А пора!

— Что, зацепило? — подразнила Льяма. — Валинорского не хватило? Надо было вчера с нами сидеть! Прекрасно же без нас справились, ну не дети они, правда!

— Слушайте, ну в первый раз в этой жизни эльф с нами полететь захотел! Событие же! Хорошо, мне ума хватило сразу его припугнуть отсутствием аванирэ…

— Да что такого страшного, чтобы он с нами ненадолго полетел? — фыркнул Джей. Быстренько что-то посчитал. — На фоне того, что мы наворотили тут — даже не особо повлияет, должен сказать.

— Ты ж понимаешь, как у него мозги взорвутся??? — возопила Кири.

— Да ладно! — возмутилась Льяма. — Разочек показать Тортугу, чтобы успокоить, прокатить по десятку прекрасных миров и вернуть его обратно! Не успеют взорваться.

— Ты не понимаешь! Он же захочет больше знать! И что, нам или врать ему, или рассказывать про Сильмариллион и все как есть? И нарушать течение истории нахер!

— Но оно и так уже нарушено нахер, — рассудительно заметил Джей.

— Ты же сам сказал про смещение к штормам.

Программер потёр щеки.

— Наше вмешательство извне смещает сильнее, чем смещения изнутри, в смысле, исходящие от самих героев. В принципе, если мы ещё и просветим одного из эльфийских принцев… сейчас посчитаю… Ну, нейросеть будет пытаться вернуть все в русло сюжета. И противодействовать ей изнутри сложно. На общем фоне… Вроде допустимо, — Джей забегал глазами по видимым только ему расчетам.

— Короче, хорош делить шкуру непришедшего феаноринга, — сказала ему Кири. — Я его хорошо пугнула.

— Так чего просто не отказала? — тут же ляпнула Льяма простодушно.

— Я не могу!!! — заорала Кири. — Я грёбаный толкинист! Я, может, всю академию резалась в вирт по Арде и мечтала рядом с Феанорингами сражаться!

— Сука, зависть, — сознался Джей и облизнулся очень по-собачьи. — У нас виртов не было. Только ролевки.

— Я поочередно за Маэдроса и Фингона кучу квестов прошла, сотни часов сражений наиграла, одну только Нирнаэт два месяца подряд переигрывала, чуть физику не завалила! Эх, блин, кто ж знал, как оно обернется потом!

Кири плюхнулась в траву, посидела, помолчала.

— Ладно, — пробурчала она затем, — сеанс сожалений завершаем. Прекрасного Морьо я отшила, пленных спасли, Рыжие восстанавливают психику добрыми делами… А нам, раз такое дело, и правда пора валить. Пока ещё чего куда не сместили из лучших побуждений!

— Ну, ты как-то хреново отшивала, — сказала Льяма, ухмыляясь.

— Чего-чего???

Дёрнув снова сделавшимся треугольным носиком, Льяма ткнула пальцем ей за спину.

Там снова стучали копыта.

— Третий раз волшебный! — хмыкнул Джей. Кири хотела ляпнуть, что волшебства не бывает — и заткнулась.

Все та же серая лошадь, выпучив глаза, прорвалась сквозь кусты со всадником в темной дорожной одежде на спине. Морьо осадил ее у самого корабля, спрыгнул на землю. Не глядя на экипаж, обтер лошадку листьями, успокоил, отправил бродить шагом. Резким движением поправил на плече дорожный мешок и обычный меч на поясе.

— Ты очень постаралась отпугнуть меня, — сказал он так же резко. — Но не отказала. Моя просьба в силе. Или откажи мне, или бери меня с собой!

— Уиии… — Льяма улыбалась очень по-дурацки. Кири подозревала, что выглядит не лучше.

— А Маэдрос знает? — ляпнула она.

— Я оставил ему письмо. Впрочем, вы же вернёте меня назад не через десять лет!

— Не, что ты… Блин… Я… это…

Кири замялась. Морьо стоял перед ней, очень волнующийся и очень упрямый.

— Ты — это? — повторил он с усмешкой.

— Блин, я офигеть как рада! — воскликнула Кири, с трудом удерживаясь, чтобы уже самой не сгрести его в охапку. — Это такое доверие! Да это просто ну ваще!

— Что, — удивился тот, поднимая брови преувеличенно, — неужели никто и никогда в том множестве миров?..

— У нас — никто и ни разу! Уф… блин, что я тут торможу? Заходи, вот!

Блин, блин, офигевала довольная Кири, это не шутка! И правда, добровольный гость на корабле! Добровольный гость в ее собственной рубке!

Морьо оглядывался с любопытством и без страха вовсе. Видимо, после готовности жить без аванирэ прочие странности стали для него мелочью.

— Так, садись сюда в кресло, — скомандовала в рубке Кири, не уточняя, что лишнее кресло возникло три секунды назад. — Пристегнись, вот эти ремни соедини пластинками… Да. Мы взлетим в верхние слои Вайю и потом… Пройдем сквозь Врата Утра на востоке за пределы купола Арды.

— Этого я не боюсь.

— А я и не пугаю. Но я не знаю, как ты увидишь то, что за ее пределами. Видишь ли, Рыжим мы это не показывали, — пояснила Кири. — Было не до того.

Двое ее товарищей тем временем проявили чудеса тактичности и слиняли из рубки в гостиную, где тоже были удобные кресла.

— Судя по предупреждению, там точно не просто Внешняя Тьма.

— Нет, — просто сказать Кири. — Очень нет.

Она вздохнула.

Ей было зверски неудобно перед Маэдросом!

Поднимая корабль, она отправила его — летучее бумажное письмо, сложенное голубем, которое найдет Маэдроса и свалится ему точно в руки. В котором были сумбурные, прямиком из мыслей, извинения и обещания беречь его брата и вскоре вернуть его назад.

Ох и будет рвать и метать товарищ генерал армии, понимала она!

Белерианд под ними уходил все ниже и западнее, вот заскользили назад окутанные облаками Синие горы, затем пространства Эриадора, Мглистый хребет… Небо темнело и синело, обнимая корабль куполом, и впереди проступили очертания Врат Утра.

Нет, правда, как эльфы видят пространство?

Когда они пронеслись сквозь Врата, Морьо окаменел. Слезы так и брызнули из его глаз.

«Дура! — спохватилась Кири. — Как бы он не ослеп! Обычные же почти глаза!»

Но нет, Морьо снова открыл слезящиеся глаза, не в силах оторваться от того, что раскрывалось ему.

Кири была уверена, что он должен был видеть безграничную темноту с вкраплениями ярчайшего света, и уже собралась проверять, когда к ней тепло прикоснулись мыслями.

«Что это?», — без звука спросил потрясенный Морьо, добровольно открывая ей распахнувшуюся ему сияющую бездну с переплетающимися потоками света, в которых плыли и дробились, мягко светясь, далёкие сферы миров Ореола.

Второе зрение эльдар, вот оно что. Даже не подумала.

«Море, — сказала она ему. — Все это — наше всеобъемлющее Море».

…Потом они покажут ему Тортугу, поначалу сверху, и вид красивого города на горе даже сперва успокоит эльфа, ведь с виду этот город кажется населенным вменяемыми существами. Потом они вправду провезут его по нескольким удивительным мирам на дальних окраинах Ореола и за его пределами. Потом… Потом, заскочив «на минуту» к Тортуге на обратном пути, они узнают из трёпа в чатах, что милой веселой толкинистке Ньялли, защиту которой они тихонько ковыряли предыдущие недели, надоела ушастая парочка Келегорм и Арэдель, Ньялли хочет их сплавить не то в Загон, не то вообще подопытными в мастерскую, и придется срочно их воровать вопреки всем планам «посидеть тихо» и «не рушить Морьо мозги»…

Но это будет потом.

06.01.2022