Книга не пропагандирует употребление алкоголя.

Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Собиратель историй всегда путешествует. Однажды во время таких поисков мне довелось побывать на горе Мангуп, что в Крыму. Там-то впервые и услышали мои уши о некоем княжестве Феодоро[1].

Вечером, перебрав все доступные в Сети материалы, отправив в библиотеки запросы на получение редких книг, ваш рассказчик понял, что пропал: информации о загадочном готском княжестве оказалось невероятно мало, а вся его история, казалось, была похожа на легенду, рассказывающую об удивительных событиях.

С тех пор каждый раз, возвращаясь на полуостров, я непременно заглядываю на Мангуп. Сижу в пещерах на Дырявом мысе, встречаю там солнце и грозы, смотрю, как пар рождается в дождевом лесу. Так год за годом мною собирались крупицы знаний, мы с друзьями взахлеб пересказывали друг другу отысканное в итальянских источниках, изучали археологические находки, все больше погружаясь в эту новую страсть.

В моей голове реальная история сплеталась с причудливой фантазией, обретала сказочные очертания, и вот мне уже виделись над безжизненными каменными лунками винодельни, над уцелевшей аркой ворот цитадели — она сама, не тронутая временем, только что восстановленная князем Алексеем.

Наконец, эта книга родилась в нужный час, как в нужный час пробивается горный ручей из переполненных недр. Взгляните на эту историю моими глазами. И когда тысячи глаз увидят то же, что вижу я, легенда оживет.

— Каждый должен знать свое место. Вот мне место во главе колонны. Твоей матери место на рынке. А тебе, Рамин, не след вылезать вперед, ты должен смотреть за обозами. Понял меня?

Мальчик Рамин, бесстрашный и юркий, бегает между всадниками, передавая поручения. Лошади нервно ржут, стоя у городских ворот. Нервничает все посольство. Прибывшие похожи один на другого — изваяния, укутанные в выцветшие ткани. Парадные одежды прячутся под дорожным полотном. Больше слоев — меньше неудобств. Но неудобно всем сейчас по другой причине…

Предупреждали, что это странный край. Что можно встретить здесь любую хитрость. Что сплетаются здесь между собой и путаются языки, верования, культуры. Но закрытых ворот не ожидал никто. Куда смотрит стража?

А стража глядит вниз со смотровой башни. Привыкшие по местному обычаю сначала стрелять, а потом спрашивать, кто пришел, караульные пребывают в непривычном бездействии, пока на стену не поднимается начальник, задаваясь тем же вопросом, что и гости:

— А почему мы ворота не…

— Приказ князя, — хором отвечают караульные.

— Вот же, — сетует главный. — Вечно мимо меня приказы раздает. Ну и пусть тогда сам в дозор ходит, получает плату и за ту службу, и за другую. Слушайте, а за княжескую службу платят?..

Вся компания крепко задумывается над вопросом, слушая стрекот насекомых, разносящийся из кустов по всему склону. Воздух прорезает звук горна. Отдаленный шум со стороны города, становясь ближе, превращается в стук копыт по каменной дороге. Массивные ворота столицы княжества Феодоро распахиваются лишь для одного человека: всадник выезжает навстречу посольству, приветствуя. На поднятой руке в свете жаркого августовского солнца поблескивает княжеский перстень.

Каждый из прибывших тут же понимает, какое место отведено ему.

Во времена, когда голоса птиц звучали подобно бурным ручьям, на вершине Белой горы сидел князь. К князю приходили люди самого разного толка: от послов великих империй до простых людей. Каждый хотел найти в городе на горе что-то свое: кто-то хотел отдать, а кто-то — забрать. И каждый получал от Дороса ответ.

Душа, полная сомнений, не сможет найти покоя. Страна, раздираемая смутой, не сможет процветать. Но стоит обрести мир в сердце, и весь мир станет твоим.

Так есть сейчас, так было и полвека назад. Когда великие правители делили континенты на великие империи, когда народы еще не осели, не успокоились, не выбрали дом и будущее для потомков, когда Византия высоко поднимала горделивую голову, с Востока доносились запахи пряностей и лязг дамасской стали, а скифское золото еще блестело на просторах Таврии. Всеми желанной Таврии.

На берегу Ионического моря есть камни, на цвет кровавые, как зерна граната. Вкрапленные в золото браслета на щиколотке, они сверкают каждый раз, когда ступня показывается из-под края дымчато-черных одежд, окутывающих невысокую фигуру.

Их двенадцать таких, безмолвных и безликих, укутанных в черное с головы до пят. Но лишь у одного из них ноги босые. Может, потерял обувь по дороге из Блистательной Порты[2] в столицу княжества Феодоро? Путь-то неблизкий.

Двенадцать Теней стоят за спиной Великого посла, когда тот входит в распахнутые двери тронного зала. Двенадцать Теней, как одна, падают ниц, когда посол лишь слегка склоняет голову, приветствуя местного правителя.

Такие порядки укрепились недавно: в столице Империи придумали, чтобы личные слуги, танцоры, бывалые стражники, иноземные наемники — все, кого Великий посол посчитает нужным взять с собой в путь, — звались Тенями. Они окружают его так, что невозможно понять, кто из них какую играет роль. У кого в рукаве роза, у кого — нож. Так безопаснее, когда отправляешься в чужой край. В дикий край, где правят люди Севера, вознамерившиеся подчинить себе Юг.

Двор готовится к большому пиру. Слуги украшают тронный зал, кухня становится средоточием всевозможных звуков и запахов. Распорядители снуют то тут, то там, проверяя работу: к вечеру прибудут важные гости. Сегодня нельзя ударить в грязь лицом, иначе не сносить головы. Незнакомца встречают по одежке. А пир и есть праздничные одеяния столицы на этот вечер.

Город Мангуп, белыми стенами вырастающий по окаему высокой, неприступной плосковерхой горы, башнями подпирающий само небо, стоит, как оазис посреди пустыни, со своими богатствами, садами и фонтанами. С просторными кузницами и гончарными мастерскими, с кожевенными рядами и ткацкими лавками. С библиотеками, банными дворами, безопасными и красивыми улицами, мощенными светлым камнем. С историей, в которой переплетены готская вязь и узоры Древней Византии. Народ любит свой город. Здесь спят облака, здесь правит светлейший из князей. Светлейший, но строгий. И сегодня он не простит им оплошности.

В горах влага оседает рано, а держится до полудня. Капли воды жемчужинами крепятся к бессмертнику, тимьяну, иссопу, клонят гибкие стебли к земле. Князь идет по узкой тропе к дворцу, сбивает росу подолом широких одежд. Он улыбается и прикладывает ладонь ко лбу, чтобы защититься от солнца, проглядывающего промеж башен. За его спиной, за стенами крепости, взвивается в воздух пыль и оседает, оставляя за собой очертания прибывших гостей.

Процессия из Великой Империи Востока движется медленно. Медленно находит свое место в краю, который их не ждал.

Со стороны мыса доносится многоголосый гул: там ведут разговоры. За делом, конечно. Плывет воздух от жара печей. Мастера княжества собрались, чтобы приготовить пир для Великого посла, чтобы приготовить пир для Великого князя. Князь же, успев отдать коня, стоит теперь у окна южной башни цитадели. Опершись локтями о каменный подоконник, он наблюдает, как кони, повозки, слуги, рабы и господа длинной вереницей входят в город по узкому мощеному тракту. На запястьях, груди и висках правителя Дороса сверкает золото. Заслышав шорох одежд за спиной, он даже не оглядывается — знает, кто пришел.

— Если посол таков, как о нем говорят, то приехал он не полюбоваться на наши горы или попробовать красных вин. — Княгиня останавливается поодаль.

— Если бы я был таков, как обо мне говорят, скажем, в Генуе, то с моим ликом уже иконы бы писали. Но вот я здесь, смертен, во плоти, хожу по бренной земле вместе со своими людьми и ошибаюсь с ними наравне. — Алексей ласково смеется.

— Ой ли? Всем бы твои ошибки. Ну что ты сделал не так, по-твоему? Водишь дружбу с ханом, строишь дворцы, обходишь стороной неприятеля.

— Краду невест.

— Невеста была не против. Но она против считаться ошибкой, в особенности будучи твоей женой вот уже… Сколько?

— Десять.

— Да. Десять лет. Так что не серди меня.

— И в мыслях не было. — Князь наконец отрывает взгляд от горизонта, покидает свой пост и подходит к Василине, чтобы коснуться губами ее виска.

— Пора. Ждут одного тебя. — В мелодичном голосе княгини тоже слышен смех. Они с князем похожи отношением к событиям любой важности — принимают все всерьез, но другим кажется, будто в шутку.

— Безусловно.

Первая встреча важна, а в случае с посольством Блистательной Порты — жизненно важна. Может наступить большая война, а все княжество Феодоро, сколь ни был бы уверен в себе ее правитель, для огромной империи османов так, на зубок. Нужно все сделать правильно: разузнать, с чем пришло посольство, не показать слабости, но и не кичиться силой.

Князь Алексей направляется к тронному залу. Мимо по узкому коридору пробегает слуга с подносом устриц в одной руке и огромным блюдом фруктов в другой. Пытаясь одновременно уступить дорогу и поклониться господину, мальчишка едва не падает. Князь, проходя мимо, незаметно поддерживает край бронзового блюда. Так он ведет дела — возвращает равновесие. Он улыбается.

Алексей спускается на пир с женой и детьми, которые садятся так, чтобы не мешать послу. И так, чтобы до советников высокого гостя оставалось как можно больше пространства. Хмурый, грузный мужчина смотрит на светловолосых отпрысков местного государя с задумчивостью, коей одаривает избалованный изысками покупатель ковры на рынке. Самый долгий взгляд останавливается на юном Иоанне. Княжич держится достойно, не выказывает смущения, понемногу перенимая у родителя манеру быть радушным хозяином. А вот темноволосый юноша, не достигший еще возраста, когда ему будет позволено вести разговоры наравне со взрослыми, от такого внимания немного теряется, опускает взгляд на сложенные на коленях руки и тут же получает одобрительное прикосновение к плечу от отца.

— Ваш сын, — заговаривает в очередной раз посол Джахан, отыскав слабое место. Он вертит сушеный финик так и эдак, отправляет сладость в рот, затем указывает огрызком на второго мальчика.

— Исаак. — Голос у князя глубокий, мягкий, будто бархатный, какой бывает у искренне спокойных людей.

— Женат?

— Будет вскоре, несомненно.

— А другие?

— Мария и Иоанн уже помолвлены.

— Неужели? — Посла это удивляет. — С кем же?

— А вы неужто пытаетесь выведать имена наших союзников? — Князь улыбается, придерживает рукав широких одеяний, чтобы дотянуться до инжира. Слуга подступает было в намерении подать угощение, но Алексей останавливает его. Некоторые удовольствия приятнее добывать самому.

— Как можно, аффендизи. — Улыбка посла становится чуть более кислой. Он спешит оправдаться красной ягодой. — Кизил недоспелый.

— Тогда подсластим вечер развлечениями? — охотно предлагает Алексей.

По его знаку выходят музыканты, рассаживаются полукругом в небольшой нише. Скрещивают ноги в щиколотках, прикрывают глаза. Струятся звуки арфы и флейт. Мелодия похожа на утро, на парное молоко, на поле колокольчиков. Она зарождает в душах слушателей легкость и радость, заставляет сердца биться восторженнее, зовет к танцу. Подойдя к финалу, оставляет после себя светлую тоску, желание встречи с любимым другом. То были творения музыкантов Феодоро, рассказчиков жизни в мире и труде.

Наступает черед гостей показать себя. По другую сторону залы устраиваются музыканты посла с совсем иными инструментами. Жители княжества переговариваются, обсуждают, не узнают этих дивных вещиц.

Музыка Востока гулкая и низкая, как грудной стон, как марево жары. Мелодия завораживает, но и смутно беспокоит. Готские музыканты отвечают следом: за иссушающим зноем, скользящим по надтреснутой коже, льется живительная прохлада родника. Одна история сменяет другую, сушь уступает муссонам, гроза порождает ростки, те опадают каплями золота на пески, золото облекается в узорный кинжал. Восточные сказки красивы, но в них поблескивает острие. Очень скоро становится явно видно: это соперничество.

Стоит правде вскрыться, как напряжение в зале спадает. В Белом городе не принято бояться правды: где ясность — там спокойствие. А вызовы не пугают людей с голубыми глазами и кровью, помнящей Север. Они веселятся от хорошей перепалки, не чураются распрей. В меру, правда. Так, чтобы ссора не входила в дом. И соревнование в музыке — вполне подходящая для развлечения мера.

Развеселившись, Иоанн ерзает на стуле так, что из-под него чуть подушка не вылетает. Княгиня прячет смех, отпивая из кубка, но не забывает осадить сына и поглядывать по сторонам.

— Ах! Обронила, — сетует она, прежде незаметно стянув с пальца перстень, а теперь наклонившись за ним. Рядом вырастает служанка. Княгиня шепчет ей на ухо пару слов, та отступает и, выждав, пока внимание угаснет, торопливо уходит.

Алексей делает вид, что не замечает возгласа жены, делается задумчивым. Осушает половину кубка одним глотком. Алексей кивает в ответ на взгляд посла, который тот бросает на пустое место за княжеским столом. Нет бы вслух спросить. Но посол все больше общается жестами да переглядками.

— Здесь должен быть Алексей, мой младший сын. Но не успел нас посетить. Он в отъезде.

— Не слишком ли он мал для этого? Тревожно, должно быть, родителю отпускать от себя столь юное чадо.

— Разве у меня должны найтись причины переживать за его безопасность?

— Что вы, аффендизи. Ни одной. И да хранит его Аллах.

— Воистину, — охотно отзывается Алексей. У них с послом вера была разная, и предложение такого покровительства должно бы князя оскорбить. Но дело в том, что он действительно давно водил дружбу с ханом Гераем и легко умел принимать людей с иной верой, иными взглядами, иным чем угодно. Покуда у него и его людей не отнимали права жить по своему усмотрению, он других такого права не лишал. Его сыновья росли, почитая родную культуру, но знакомясь с нравами соседей — им тут еще править. Так что любое небесное покровительство не помешает, не кару же посол пообещал.

Посол кажется несколько расстроенным таким исходом. Еще пару раз он пытается найти прореху в мирном настрое Алексея. Разговоры за обеденным столом перетекают в острые и колкие так же легко, как снова становятся безобидными. Тем временем солнце перекатывается за соседнюю гору, бросает длинные тени на пол. Раз посол хочет тайн — будут тайны. Нельзя же разочаровывать дорогого гостя. Алексей подает Иоанну знак, и тот исчезает, едва не столкнувшись с одним из людей посла. Князь сосредоточенно отделяет ножку перепела. Холодный виноград и горячее мясо отлично завершат этот вечер. От упражнений в остроумии и дипломатии не на шутку разыгрался аппетит.

— Чем еще нас порадуешь, аффендизи? — интересуется жадный до внимания гость.

Алексей вздыхает. Ну надо же, какая ненасытность. Они с ханом Гераем, конечно, порой вели пиры по несколько дней, но и общество друг друга было им приятно, время за разговорами летело незаметно, а не тянулось, как на уроке каллиграфии.

— Вам стоит отдохнуть после долгой дороги, посол. Я как раз отправил сына распорядиться о ваших покоях.

— Самого княжича? А слуги?

— Хороший правитель должен знать, как устроен его дворец. Иоанн в том возрасте, когда ему такие хлопоты на пользу.

— Не настал еще час сна, — упорствует посол.

— Кто говорит о сне? Деревья и животные отдыхают после заката, дневные бутоны закрываются, звери направляются к норам. Так заведено, нам стоит следовать их примеру.

Не найдя за что зацепиться, посол только звонко цокает. Князь отирает ладони о салфетку, кивает вернувшемуся сыну. Не пропускает он и резкий взгляд Исаака, которому доверяют дела куда менее важные, на его взгляд. Княгиня треплет среднего сына по макушке — обещает поговорить с ним после.

— В таком случае позвольте порадовать вас последним подарком… на сегодня. — Свою салфетку посол прижимает к раскрасневшемуся от жары и вина лицу.

Уже пятый, а то и шестой час гости ведут беседы с хозяевами, а писари ведут счет каждому слову. Князь знакомится с лицом Блистательной Порты, но и люди не забывают своих дел: счетоводы, ремесленные, управители земельных наделов и военачальники — каждый не упускает ни минуты, подаренной владыкой. Им устроили выгодную встречу: под звуки музыки и звон бокалов дела налаживаются порой скорее, чем на привычном рабочем месте.

Но сам князь, казалось, возможностью пользоваться не спешил, вопросов посла избегал, а теперь и вовсе намеревался скрыться, сославшись на поздний час.

— Пусть сон будет сладким, как лукум, — елейно посмеивается Джахан, открывая перед Алексеем драгоценную резную шкатулку, инкрустированную цветным стеклом. В воздух вырывается манящий запах сладостей в белой сахарной муке.

— Можно? — не удерживается, потянувшись к диковинке, сын Алексея. Прянет назад, стушевавшись. Слова ему не давали. Но посол ничуть не против такого любопытства:

— Позвольте юному княжичу. Тем более мой подарок — не это…

Они перемещаются из-за стола, устраиваются перед полукруглым залом, как перед сценой. Великий посол Джахан снова одаривает молодого правителя улыбкой. Отбросив скуку и раздражение, гость становится похож на восточного колдуна, со своими послушными волшебными Тенями, что склоняются в глубоком змеином поклоне по одному движению его головы, увенчанной тюрбаном. Непохожие на людей, Тени являют себя в зале, звенят, как закрытые шкатулки с золотыми монетами, рассыпаются в начале танца перед восхищенной публикой по мрамору пола черным туманом с манящими искрами. Сколько их? Пять? Пятнадцать? Так и не разберешь. Происходящее похоже на морок.

Князь сидит не на троне — на мягких подушках, нарочито расслабленный, по-южному радушный. Острый взгляд серых северных глаз подмечает любую деталь, каждый жест и поворот головы, что чуть резче прочих. Он видит: одна из Теней посла не обута, из-под длинных полупрозрачных одежд при каждом движении мелькают смуглые пальцы.

Церемонии перед действом не отнимают много времени. Посол преподносит дары — ровно столько, сколько Империя не пожалела отдать. Посол стоит, не присаживаясь, — ровно столько, сколько нужно, чтобы не устать. Порта жаждет однажды сомкнуть пасть и откусить от Византии побольше, а потому подбирается к ней, начиная с малого. Но об этом посол не говорит. Он устраивается на кушетке, сощурив глубоко посаженные глаза под пышными бровями.

— В Порте говорят, что из вашего края никто не возвращается, князь. Интересно почему?

Послу многое сейчас интересно: почему здесь сидят не как на Севере и не как на Юге? Почему крымский хан отказался помогать им вести дела с Мангупом, прислав письмо в возмутительно шутливой манере?

Посол и сам умеет шутить. Он выказывает благодушие, не скупится на похвалу. Князю приносят украшения и ткани, пряности и масла, дорогое, искусно инкрустированное оружие. Посол хочет торговать с этим княжеством и не просит, но ждет позволения, уверенный, что отказа не будет. Великой Порте не отказывают.

Посол велит принести восточные игры и дарит их тоже, предлагая князю позабавиться, пока кубки наполняются снова и снова. Льется молодое доросское вино, в зале разливается музыка. Дух Востока проникает в него, меняя это место, подобно чуме: неуловимо, неотвратимо. С каждым часом неспешных разговоров, с каждым блюдом, когда пышная яблочная сдоба сменяется медовой пахлавой. Так происходило со всяким краем, городом и дворцом, куда приходила Империя. Все становилось ее подобием с дурманящими мелодиями, жаркими запахами, пестрыми красками.

В распахнутые стрельчатые окна врывается свежий вечерний ветер.

Князь отвечает с улыбкой на вопрос посла:

— А разве отсюда хочется уходить?

Из гостеприимной столицы едва ли кто поспешит уйти, если пришел с добрыми намерениями. А если с недобрыми, так попросту уйти не сможет. Но это ведь совсем другой разговор.

Покуда льется вино, а столы ломятся от угощений и музыка разносится под сводами зала, — почему бы не развлечься? Не поиграть в чужие игры, не послушать чужую музыку?

Алексей незаметно подает знак. В центр тронного зала выходят танцовщицы, подхватывая мотив восточной музыки и вплетая в него свои движения. Порта много чего говорит на диковинном своем языке, но всякую заморскую речь можно развить в диалог двух культур. На худой конец, в творческую дуэль, демонстрацию мастерства. Принять чужое тоже можно по-разному: можно согласиться, а можно и позволить.

— И вправду. И вправду… — Посол покачивает головой на толстой шее, дует в усы и отправляет в рот финик, завернутый в тонкий ломтик мяса.

Вот, значит, какой он, новый правитель княжества Феодоро. Проще было, когда на троне восседал его отец — Стефан, кажется. Тот был тихим, неприметным, готовым исчезнуть с поля битвы за власть, как только представится такая возможность. А этот… Поглядите на него — подсылает своих танцовщиц. Думает, никто не заметит такой наглости?

Глаз посла чуть дергается. Да что не так с этим островом? Что хан, что князек — одного поля ягоды, гордецы. Он щелкает пальцами, унизанными множеством колец, подманивает слугу. Тот кивает и убегает выполнять поручение. Пусть начнется настоящее представление, а не этот балаган.

Музыка обрывается неожиданной тишиной. Первым в ней, открывая новый акт, звучит протяжный мизмар. За ним звенят по нарастающей циллы. Под гулкий, сердечный бой табла в клубах дыма от группы танцовщиц отделяется Тень. Полупрозрачные одежды обволакивают фигуру, словно черной водой, оставляя изгибы едва читаемыми.

Мангупские девы замирают вместе с остановившейся музыкой. Алексей очерчивает пальцем круг в воздухе и уводит жест в сторону. Танцовщицы медленно двигаются по краю освещенной площадки, освобождая место. По одной в легком танце скрываются они из поля зрения. Все теперь выглядит так, будто смена танцев была запланированной, без неловкости, которой мог бы обернуться такой сюрприз.

Занявшая место ушедших девушек Тень двигается странно: она то видением зависает в воздухе над полом зала, то становится зримой и выгибается причудливым изваянием. Опускается к земле, вырастает внезапно. У того, кто способен на такие движения, не может быть ни имени, ни возраста. Но браслет на ноге, позвякивающий от движений алыми камнями-каплями, выдает уже примеченного князем среди прочих человека.

Вдруг будто случайно соскальзывает с головы танцора верхний палантин, открывая глаза, распущенные волосы, дерзкие плечи, обнаженную спину и руки в золотых браслетах. Те взгляды, что еще не были прикованы к центру зала, устремляются туда.

— Признаю, уважаемый посол, этим вы меня удивили.

Посол знает, как хороши его сокровища, и эта Тень, оплетенная драгоценными цепями, окропленная алыми камнями, в том числе. У танцора всегда закрыта часть лица, и не без причины. Всегда напоказ выставлена копна черных волнистых волос — тоже неслучайно. Эту диковинку хотели забрать бессчетное количество раз. Посол гордится им, как цветом своих пряностей, как породистыми арабскими лошадьми. Гордится им — и ненавидит его.

— Неужели, князь? Ваши собственные дворы полны искусных танцовщиц, да не обманет меня мой взор. Мои же — скромный дар вашему досугу.

— Вот какие у вас дары, посол: не коснуться, не увидеть ближе, не оставить себе. Порта дразнит, обещает, манит, ублажает взоры детей и женщин. — Улыбка князя становится лукавой.

— Отчего же? — изумляется Джахан. — Все на этом вечере — ваше, что ни пожелаете. А для тех, кто решает встать под благословенную сень Порты, — и вовсе каждое богатство мира.

Еще бы. Восток обступал со всех сторон, брал в тиски Черное море. Сулил богатства, манил ароматом шафрана и кофе. Но правители чувствовали: скоро не останется ни Запада, ни Севера, ни Юга. Останется только Восток.

Незаметно на смену ускользнувшим готским танцовщицам вокруг появляются восточные дивы. Тень же то подходит ближе, то ускользает в дыму, мелькая между ними. В разрезах широких шальвар видны крепкие бедра, а в изломе бровей читается яркое чувство. Неясно только какое. А Тень себя ни прочесть, ни угадать не дает, опуская глаза каждый раз, стоит хоть кому-то попытаться встретиться с ним взглядом.

День близится к закату, скоро последняя солнечная дуга скроется за тонкой полоской моря на западе. Разговоры за столами текут уже совсем неспешно, сыто и лениво, а подносы и кубки пустеют далеко не так быстро, как в начале пира. Воздух в зале становится плотным и тяжелым от запахов вина, людей и благовоний. Кое-кто из пирующих уже не успевает следить за танцем хмельным взглядом, но князь, напротив, запоминает каждое движение.

Посол с трудом скрывает удовлетворение. Когда танцор собирается подойти ближе, подает едва заметный знак: пойди прочь. Тень исчезает, напоследок сверкнув острым взглядом. Князь провожает его в задумчивости, но из размышлений правителя снова выдергивает вопрос посла:

— Я слышал: нравы у вас отличаются… от всех иных. Вы не Север, не Юг, не Восток и не Запад. Неужели в Доросе нынче центр мира?

Алексей кидает короткий, но проницательный взгляд на посла — тот слишком доволен, это видно по сдерживаемой речи, по живым, подвижным глазам. Будь князь менее хорош в дворцовых делах, которые пробуждали в нем немалый азарт, может, и не заметил бы этого ликования. Остается только смотреть, что будет дальше. Не упустить момент и взять свое.

— Центр мира? — отвлекается Алексей от мыслей о грядущем. — Если так полагает мой уважаемый гость, то не мне спорить.

Князь с трудом удерживается, чтобы не спросить, можно ли принять лестные слова за мнение всей Блистательной Порты, говорящей сейчас устами своего посла.

Молодое вино пьется легко, но отдается тяжестью в ногах. В старых ногах — гораздо больше, чем в молодых. Весь вечер князь мешает вино с водой незаметно: не льет ее в кубок, а пьет из нескольких. То глотнет пьянящий напиток, то дважды — родниковой воды. Кому-кому, а уж ему нужен крайне трезвый рассудок, особенно сейчас, когда у них такие… редкие гости.

После затихшей музыки князь молчит, постукивает пальцами по столу и теперь обращает внимание на шкатулку, которая привлекла внимание его сына. Сквозь стекло струится свечной свет, падая цветными пятнами на стол. Во времена, когда вместе с танцами дарят всех танцующих рабов, а иногда и музыкантов в придачу, посол оказывается на удивление скуп.

Джахан в это время не замечает, как теряет бдительность. Блистательная Порта не разменивается на мелочи, так чего следить за каким-то князьком, верно? С ним в мире не считается никто, а этот визит лишь формальность. Наверняка и хан окажется благоразумным человеком, в конце-то концов. Посол напевает себе под нос незатейливую навязчивую мелодию, смеется, переговариваясь с князем и окружением. Не замечает, что сам князь и не собирается терять рассудительности. И что один из придворных меняет местами две фигуры на доске для игры в шатрандж[3]. Просто так, шутки ради, прежде чем склониться к князю с донесением.

Владыка, в коридорах тени стали длиннее. Вы можете покинуть общество посла и заняться этим. Или отдохнуть, если угодно. За пиром присмотрят. Пусть музыка будет стихать постепенно, а гостей станут провожать в покои по одному. Так безопаснее. Для гостей, конечно. Ведь в Доросе принято заботиться обо всех, кто уснул на Отец-горе.

Вокруг посла постепенно становится все больше людей. Старший сын князя лично наполняет его кубок, задает вопросы, ловко перехватывает беседу. Юный княжич смеется, мешая в речи греческий и османский. Конечно, не для того, чтобы запутать посла. Одна из танцовщиц будто бы случайно, проходя по залу, задерживается рядом со столами господ. Увлекает зрителей коротким танцем, берет протянутый ей кубок и пьет — рубиновые капли вина падают с полных губ и текут по белой шее. Посол забывает смотреть на князя, расслабленный в своей уверенности и сытости.

Следы от стоп танцовщиц блестят на каменном полу, но князя интересуют не они. Он упирается ладонями в стол, поднимается на ноги и, уже стоя, возносит последний бокал вина за гостей. Ему отвечают жена, дети, подданные. Хмурый беловолосый стражник, наблюдающий за действием из-за поворота, покидает пост и уходит по коридору.

— Пусть прибытие гостей на наши земли будет благословением им и этим землям.

Речь на греческом подхватывают переводчики, шепчут на уши своим господам. Те довольно кивают, отдают честь и князю, и послу, с которым прибыли. Пир подходит к своему завершению.

В сопровождении стражи князь покидает зал. Обычно в этом нет нужды, но с таким количеством гостей нужна не одна пара глаз, а все три.

— Что думаешь? — Василина вскоре присоединяется к мужу. Стайка ее служанок следует по пятам, становится рядом с поверенными Алексея.

— Слишком много он вызнаёт для того, кто приехал договариваться. То ли присматривается, то ли выискивает что-то, зная, что мы не согласимся на их владычество. А что думаешь ты? — Алексей мягко берет ее руку в свои. Справа от них между арками мерцают последние солнечные лучи. На Дорос ложатся густые сумерки.

— А я думаю, что давненько не видела мужней ласки. Истосковалась вся. — Василина льнет к руке князя, склоняет голову к плечу, едва не касаясь. — Провожу тебя немного, не гони.

Всем известно, что в княгине Алексей души не чает и бережет больше прочих сокровищ — не стал бы от себя прогонять никогда, даже вертись она в кузне во время его работы. Также известно и то, что Василина необходимости в ласке искала столько же, сколько и дикая лисица: прикорми, похвали да по своим делам откланивайся. Ее логовом было все женское крыло дворца, и без крайней нужды выбираться оттуда она не спешила. Развлекали княгиню подруги, занимали дела, бесчисленные комнаты с рукоделием и иными занятиями.

В общем, с мужем они виделись вдоволь, по обоюдному согласию, и чаще всего любили думать друг о друге на некотором расстоянии. Не могло быть такого, чтоб Василина Палеологиня вдруг без внимания взяла и зачахла.

Поняв намек, стража переглядывается и внимательнее следит за силуэтами в сумерках.

— Тесно мне в груди, — вздыхает княгиня, прижимаясь покрепче к плечу Алексея. У самой и правда сердце бьется часто.

Неспокойно мне. Тревожно. Происходит что-то, но все мои служанки не смогли разузнать что. Один не ходи даже в спальню, выставь стражу, себя береги. Слишком тихо пир прошел — не может посланник Порты приехать, только чтоб выпить вина и развлечься.

— Гостить им у нас еще долго, всё нам на пиры ходить да на встречи. — Алексей вздыхает и замедляет шаг, чтобы было удобнее вести разговор. — А вместо того могли бы в Солхат поехать друзей навестить.

Василина знает, что в Солхат Алексей ездил только по самым важным случаям, обычно хан Герай сам приезжал к старому другу. Фыркнув, князь мягко отстраняется от жены, разворачивается на пятке и осматривает свою стражу с ног до головы. Сегодня командиры-сотники, Драгош Аларис и Хало Баду, проводят его до покоев, пока остальные Мечи и стража присмотрят за городом и семьей.

Височные кольца касаются высоких скул правителя, бросают отблеск.

— После первого солнца пусть вас сменят Алес и Хвитан. — Князь взмахивает ладонью.

Князь и княгиня расстаются. Василина сжимает на прощание пальцы супруга, задерживается, смотрит с тревогой в его светлые глаза. Ей не нравится, когда она не знает, что происходит. Ей не нравится, что она не может догадаться, отчего становится все более тревожно, чем дальше она отходит от спальни Алексея.

За князем плотно закрывается дверь. Теплая после жаркого дня комната пахнет сандалом и кипарисом.

Василина добирается до женского крыла дворца. В покоях ее окружают цветастой стайкой служанки: расчесывают волосы, переплетают косы, помогают снять парадные тяжелые платья. Оставшись в легкой нижней рубашке, она сама снимает тяжелые серьги, многочисленные шейные украшения, складывает это богатство на поднос. На груди становится легче, а в груди — нет. И, только коснувшись головой подушки, княгиня вскакивает: вот что случилось. Запах был чужой прямо у двери в спальню князя. К привычным сандалу и кипарису примешалось что-то, заставило беспокоиться.

Наскоро накинув бархатный халат, княгиня выглядывает за дверь, чтобы подозвать слугу. Нужно спешить.

Алексей окидывает беглым взглядом свои покои, задерживается на плотно закрытых окнах и усмехается про себя, ничем не выдавая, что заметил подвох. Запах в комнатах плотный, приятный, пьянящий. Чужой. Аромат ведьминого сорняка он узнаёт далеко не сразу. Сначала мешкает, скидывает с плеч плащ, укладывает поперек курульного кресла[4]. Только после этого, когда голова начинает немного кружиться, князь настежь распахивает все окна и оборачивается лицом к пустоте, медленно вдыхая спасительную свежесть.

— Ну, здравствуй. — В том, что он тут не один, сомневаться не приходится. Окна снаружи не закрыть, а выбраться по коридору, ведущему из его спальни, незамеченным невозможно. Слишком много стражи.

И верно — едва смолкают отзвуки голоса князя, за его спиной слышится шорох и едва различимый звон, будто монистовый, но тише. Тень выбирается наружу через милостиво распахнутое окно. Повисает на кованых ставнях, бесшумно соскальзывает по стене, растворяется в ночи.

Цепочка приказов летит по дворцу быстро. В дверь стучат. Голос подает Хало Баду:

— Князь?

Если не ответит, выломают дверь. Медлить дольше нужного они, предупрежденные, не станут. Есть разрешение княгини.

— Все хорошо, я пока жив. — Алексей отзывается, провожая взглядом незваного гостя, и опускается на кровать. Посол рассказал ему не обо всех дарах, что привез.

— Зовите, как соберетесь умирать, мы помешаем, — угрюмо отзывается Драгош.

Утром после случившегося Василина с удовольствием не прибегала бы к иносказаниям. Но рядом снуют слуги посла в накидках, скрывающих всю фигуру, — не разберешь даже, кто это, лица не узнаешь. Княгиня оказывается подле мужа еще до завтрака.

— Я начала новый гобелен, — сообщает она. И это тревожная новость для обитателей дворца. — Но не знаю, кого бы вышить…

Значит, виновника ей найти не удалось, а прямой вопрос сейчас задать она не может.

— Ты любишь черный цвет? — Алексей отвечает лениво, потягивая вино из бокала. В нем не увидеть человека, который плохо спал после того, как его попытались похитить. Или убить. Обведя взглядом полупустую уже трапезную залу, князь поднимается на ноги. Подле жены он оставляет перетертые семена дурмана, которые нашел у свечей. Пусть она разведает, если пожелает. А ему пора браться за дело по-своему.

Поиск не занимает много времени. Если для кузнеца или кухарки восточные гости все на одно лицо, то князь знает, как найти разницу. Тот, кто ему нужен, умеет двигаться плавно и бесшумно. Почти бесшумно. А еще он хорошо танцует и, очевидно, предан послу. На лице Алексея появляется непередаваемое выражение: смесь интереса и брезгливости. Остается надеяться, что тот, кого он ищет, просто наемник, а не человек, который затеял праведную месть. Это бы все слишком усложнило.

В своем небольшом преследовании князь заходит вглубь садов. Туда, где переплетаются виноградники и инжир. Где вода из-под земли орошает землю и змеится ручьем вниз, в долину.

Мимо снуют дворцовые слуги — неподалеку летняя кухня. Две посольские Тени переговариваются под сенью плодового дерева. Одна, вероятно, завидев князя, останавливает разговор. Но ненадолго. Речь продолжается, неторопливая, не громче ручья, чтобы завершиться в положенное время.

Мир вокруг сереет и темнеет перед грозой. Вместе с одеждами Теней шуршат верхушки деревьев. Копятся тучи, которые вскоре прольются дождем, затопят низкие пещеры и выманят наружу их жителей — от играющих детей до прячущихся в низинах оленей. Шуршит и браслет на смуглой ноге. Князь узнаёт его безошибочно, подходит ближе к людям посла и кладет ладонь на плечо не того человека.

— Идем со мной.

Выбор падает на другого. Не на того, кого можно было бы заподозрить в нападении. Не на того, за кем тянутся ниточки, к кому ведут все дороги. Чьи взгляды он неизменно ловит на себе — так ли просто? Но иногда невиновный может рассказать куда больше, чем преступник.

— Да, господин, — отзывается Тень. Обе фигуры кланяются синхронно. Из-за княжеской руки на плече Тень не может поклониться слишком низко, а так согнулась бы до пола, как это делает его спутник.

Князь осматривает своих гостей, которым не место в этих землях: замкнутые, молчаливые, скрытные, они тяжелее туч оседают во взглядах тех, кто их видит. Не знаешь, добра ждать от них или зла. Хорошо им самим, плохо, нужны ли ласка, наказание или спасение. Князь не спрашивает ничего из этого.

— Подожди меня, — говорит он второму и отводит своего спутника к страже. Отдает приказ на чудном, неведомом почти никому языке, прежде чем вернуться к оставшемуся в одиночестве танцору. — Ты неплохо справился вчера, хотя финал мог бы быть интереснее.

Разумеется, они говорят о танце. Конечно. Посол так старается показать, какие сокровища он может дать при союзе с ним. Но отчего-то не может показать счастливых людей, живущих под его началом.

— Благодарю, владыка. Отрадно слышать. — Ровный, лишенный красок голос принадлежит молодому человеку, увидевшему на своем веку чуть больше, чем нужно для счастья… Алексею даже приходилось видеть его лицо. Но сейчас не сказать, улыбка на этом лице или тоска, слова выплывают ровно и чисто, как если бы их произносили тысячу раз точно в этом порядке. Их нельзя назвать неискренними, но и к честным не причислишь. Как рукой сквозь туман водить.

— Как зовут твоего друга? — Князь спрашивает негромко, опираясь спиной о дерево. В саду пахнет землей и разгорающимся летом. От надвигающейся грозы запах становится только сильнее. Светлые глаза смотрят на тропинку, на спины двух удаляющихся людей.

— Хасан, государь. — Тень снова склоняет голову. Руки темной фигуры сцеплены, кончики пальцев виднеются из-под накидки.

— Его не тронут. — Собеседник князя молчалив и вежлив. Алексей поднимает взгляд к небу и думает, как правильнее облечь свои мысли в слова. — Я искал тебя, и отчего-то тебя оказалось слишком просто найти.

Убийцы и наемники не остаются на виду, даже если уверены в своих силах. Вряд ли раб посла может противостоять армии многолюдного города. За этим кроется что-то другое. Алексей собирается выяснить что, не ждет ответа и вновь заговаривает сам:

— Я тебя отпущу, не задав ни одного вопроса, но с условием: расскажи мне сказку.

Алексей не задает вопросов и тем становится чужаку интересен. Над горой делается темно и душно. Жар хватает за горло, стелется под одеждами, добираясь до тела. Тень склоняет голову набок. Едва заметно, ромашкой под вечер. В голосе появляется оттенок — неявный, разбавленный дождевой водой, что вот-вот прольется.

— Какую сказку вы желаете слышать, господин?

— Одну из тех, что не слышали в этих краях. Может, ту, что знаешь только ты. — Князь срывает несколько ягод винограда и передает их собеседнику. — Угощайся. Вместо воды. В плодах моих земель нет яда.

Алексей отщипывает веточку от грозди и сам тоже ест, всматриваясь в бурю, которая идет к ним от Партения.

— Благодарю за угощение.

Тень принимает скромный дар, но не ест. Не отступает ни на шаг, следуя бесшумно, куда сказано, не задает вопросов ни о визите князя, ни о его желаниях, ни о ядах. Но задумчиво перекатывает в пальцах круглую ягоду. Он заговаривает голосом сказочника, вынувшего из сумы одну из бесконечных причудливых историй.

Жил на свете царь степных великанов. Было у него множество жен, но ни одна не могла дать ему сына. Тогда обратился он за помощью к мудрецу. Мудрец советовал взять в жены волшебную кобылицу, но предупредил, что есть два условия: ни разу за жизнь он не должен поднять на нее руки и ни разу за жизнь он не должен мечтать. Условия показались простыми, ведь, будь у царя великанов сын, мечтать ему больше было бы не о чем. Царь великанов женился на кобылице. У них родился крепкий мальчик, назвали его Жеребенком. Царь смотрел, как тот растет, и радовался. В день его тринадцатой осени Жеребенку устроили пышное празднование. Царь великанов пил на пиру сверх меры и давно позабыл о любых страхах. Он выхватил саблю и заговорил перед всеми: «А вот возмужает мой сын, станет великим воином, каким я не был! Его сабля будет разить врага, его слава принесет нам богатство!»

Размечтавшись, он взмахнул своей саблей так, что вспорол кобылице живот. Оба запрета были нарушены. Придя в ярость от гибели своей матери, Жеребенок тотчас обратился в Чудовище и умертвил отца.

Князь некоторое время молчит. Трогает кончиками пальцев лозу, оплетающую упругий ствол инжира, прикрывает глаза, то ли вслушиваясь в чужой голос, то ли наслаждаясь историей. Она совсем не похожа на те, что он слышал сам. Не похожа на то, что могли бы рассказать ему мать или отец перед сном, когда он едва учился ходить. Не зная имени своего собеседника, Алексей лишь по-кошачьи приоткрывает один глаз и не обращается к нему напрямую.

— Никто не заступится за женщину так же рьяно, как это сделал бы сын. — За их спинами грохочет гром. Еще немного, и на головы прольется дождь. Одежды станут тяжелыми, подолы испачкаются в земле. — Выслушай и ты мою сказку перед тем, как уйти.

— Слушаю, повелитель.

Князь указывает на крытый коридор, по которому торопятся слуги: скоро обед. По коридору можно перейти в другое крыло, по нему — в город, где остановился посол со своими людьми. Далеко же забрел танцор. Князь набирает воздуха в грудь и начинает рассказ.

К востоку отсюда, в горах, жил дракон. Все было у него из того, что он мог бы пожелать: и леса, и пастбища, и золото, и люди. Одного лишь ему не удавалось: побороть Великого Зубра, который оставил множество шрамов на его чешуе в многочисленных битвах. Разозлившись, дракон попросил о помощи богов, которым клялся, что не возьмет себе от зубра ни мяса, ни шкуры, все отдаст народу, которым правит. Боги помогли дракону. Его злейший враг был повержен, но не смог он исполнить данное им слово, за что был наказан. Великий Зубр должен был лежать на его плечах до тех пор, пока дракон сам не захочет отдать свою ношу.

Тяжела была ноша дракона. Перешел он с ней море, достиг скалы Калафатлар и хотел лечь на дно между мысов, чтобы закончить там свой век. Потерял он от своей великой жадности все, что когда-либо имел. Но на пути к заливу встретился дракону человек, который предложил забрать его ношу. Разозлившись, дракон оросил огнем землю подле ног человека и велел тому идти прочь. Но человек повторил свое предложение. И тогда дракон спросил, зачем человеку столь тяжелая ноша. Тот пообещал показать, если дракон пойдет за ним.

Путь их был неблизок. Их вели горы, каменистая почва, витиеватые ручьи, прорезающие оставленную жителями землю. Они пришли в поселение, не так давно разрушенное разверзнувшейся землей. Человек присоединился к людям, которые ворочали камни, вспахивали почву, огораживали родники. Им нужны были пища, одежда и инструменты. И тогда дракон скинул со своих плеч Великого Зубра, отдал человеку мясо и шкуру, рассказал, как сделать из полых костей инструменты для возделывания земли. После этого дракона никто не видел. Но говорят, что он спит в одной из пещер и, когда зима выдается слишком холодной, дышит огнем, чтобы согреть обитателей своей горы.

— И что же, господин, предложил человек дракону, чтобы тот остался на горе? — Тень впервые задает вопрос.

— Дом. — На них проливаются первые капли дождя, и оттого Алексей замолкает. Но не для того, чтобы оставить вопрос Тени без должного ответа. А для того, чтобы скорее уйти вместе с ним под одну из арок. Делают они это вовремя. Из распоротого брюха облаков на землю проливается дождь. Молния бьет в одно из высящихся деревьев, сбивает верхнюю из ветвей, проходя по касательной, уходит в землю. Воздух пронзает рваный звук грома. — Дракон нашел место, за которое был готов отдать самое ценное, что у него есть. И ему позволили остаться. Дракон и сам стал ценностью. У него вновь были поля, луга, золото и люди, как прежде, но теперь, помимо того, он подружился со Львом, Вороном и другими жителями горы. Для охоты на Великих Зубров, хищных морских чудовищ или хитрых змей ему больше не нужны стали боги. Любой стал рад биться с ним плечом к плечу.

Тень долго молчит. Единожды позволив себе проявить любопытство, теперь он будто бы яснее стал виден под черным покрывалом. Легко было представить, как юноша поджимает губы, сузив глаза, подведенные сурьмой.

— Благодарю за историю, господин. Теперь, если не могу быть иным образом полезен, попрошу вашего позволения уйти.

— Конечно, иди. — Алексей держит слово так же легко, как его дает. — Пусть твой день будет добрым.

Князь кивает Тени, не думая о том, раб тот, слуга под маской раба или равный под той же личиной. Это не имеет никакого значения. Почти не имеет. Но об этом князь молчит, опирается плечом об одну из колонн и вслушивается в грозу, наблюдая за всполохами молний, которые, ударив, начинают уходить дальше.

Все началось с винограда. Нет, ягоды не были отравлены — лишь легко сбрызнуты сонным отваром. Так, чтобы голову к подушке легко тянуло. Чтобы притупилось внимание и зоркий глаз молодого князя не увидел подвоха так скоро, как в минувшую ночь.

Новая ночь приходит мирно. Даже собаки не лают, попрятавшись от грозы. После ужина гости расходятся отдыхать, все идет своим чередом.

Алексей ступает босыми ногами по холодному полу внешнего коридора дворца — идти в обуви, когда воды по щиколотку, себе дороже. Даже там, где дорога выложена надежно, нет-нет да и встречаются лужи. Алес, идущий позади князя, напевает что-то себе под нос, обращая все больше внимания на яркую луну, то и дело выглядывающую из-за облаков. Судя по всему, до полудня следующего дня не распогодится.

— Следует проверить, как там наши гости, — говорит князь с усмешкой. — Непривычны они к такой погоде.

— Почему тогда не уедут, если им здесь не по нраву? — фыркает стражник и кивает в сторону города, где из каждого окна виднеется огонь от лучины, свечи или очага.

— На этот вопрос они не отвечают, — спокойно отзывается Алексей и потягивается. Время сна наступит через час или больше, а лечь хочется уже сейчас. — Пока гости не уедут, пусть у наших покоев кто-то остается даже ночью.

Алес сверкает оскалом и кивает. В его кинжале князь может не сомневаться.

Стража проверяет покои князя. Внутри никого. Нет ни опасного дурмана, ни подозрительных подарков. Быть может, случившееся вчера и вправду было совпадением. Или неудавшийся убийца, потерпев поражение, решил скрыться.

Алексей остается один. Движения у него медленные, плавные, размеренные. Ему не нужно спешить жить, спешить спать. Все в его жизни идет своим чередом. Сложив большую часть вещей на стул, князь проверяет, хорошо ли заперта дверь, и только после этого идет к кровати.

— Fahilpskalkispein. — Незнакомый чужакам, но известный этим стенам язык звучит мелодично.

Поддавшись сонной ягоде, князь ложится в постель, не проверив ее. Да и кто стал бы? А под одеялом его поджидает змея. Напуганная и запутавшаяся, она нападает, не разобравшись, тот ли это человек, что принес ее сюда, или другой, которому не за что мстить. Молодой князь падает с кровати, как только чувствует шевеление. Лунного света недостаточно, чтобы увидеть нового противника. Однако отяжелевшая голова не мешает спасти себе жизнь: схватиться за кинжал и вонзить его несколько раз в подушки, кровать и одеяла. До тех пор, пока не проступает кровь. Чтобы убедиться, что смерть его в этот раз поджидала одна, он зовет своих людей и, на взводе, уходит на короткую прогулку. Чтобы голова остыла.

Тихий звон следует за ним по пятам днем и ночью, в пышных летних садах, стонущих от зноя, или в прохладных каменных коридорах. Алексей здесь не один. И больше не будет один, до самого конца.

— Это было изящно, — роняет Алексей в пустоту, прежде чем повернуть обратно. Ночь ему не ответит. У ночи нет голоса, только мрак и мороки.

На следующее утро князь Дороса выходит из покоев, чуть свет начинает пробиваться в окна. Он велит затопить бани и проверить холодные купели. Алексею нужно отдохнуть. Но перед тем он должен найти свою смерть. На этот раз его выбор падает на городскую площадь между фонтаном и часовней. Просторное место, куда нужно будет выйти, если ты за кем-то следишь.

В часовню люди посла не ходят — но ходят мимо. Несут с рынка заказанные Джаханом изыски. Княжеский дом богат на угощения, но посол хочет видеть и пробовать все, чем живет здешний народ. Четверо в одинаковых одеяниях держат пестрые свертки, плывут через площадь к дворцу.

Алексей не прячется, идет за ними следом, вслушивается в шаги. Если честно, будь он человеком слабой воли и некрепкого рассудка, давно бы решил, что сходит с ума. Как еще можно объяснить то, что каждый раз его убийца занят своим делом и князь словно бы выдергивает его из привычной жизни, пытаясь что-то дознать? Властелин Дороса был не из таких. Ладонь ложится на знакомое плечо под черной накидкой.

— Идем со мной. — Его голос не становится неожиданностью, Алексей это знает. Как знает и то, что ему не нужны звонкие украшения, чтобы быть замеченным. Особенно когда он сам этого хочет.

— Слушаюсь, господин. — Тень приветственно склоняет голову, безусловно повинуясь воле правителя. Даже свертка своего не передает никому — князь велел идти, значит, нужно ступать за ним. Посол хорошо обучил своих людей.

— Тебе дозволено снимать одежды? — Вопрос простой. Алексей не оборачивается, не торопится. На все есть свои причины.

— Если такова будет ваша воля, владыка, — отзывается Тень гладко.

Они идут в противоположном направлении от дворца и цитадели, заворачивают в большой пролесок меж скал — тут можно и убить незаметно, скрытно, чтобы лучше спать ночами и не оборачиваться на шорохи. Но не случается ничего плохого, они проходят мимо деревьев, заворачивают за первую линию обороны города, выходят к баням. Князь просит оставить их одних и принести немного холодного чая с медом. На Востоке такое не пьют — они сжигают все изнутри, чтобы снаружи не так пекло.

— Мы одни, я не буду на тебя смотреть. — В словах князя до сих пор не приходилось сомневаться. — Сними одежды, омой тело водой, натри маслами. Пусть думают, что я позвал тебя танцевать.

Помедлив, руки Тени откладывают ношу в сторону, снимают верхнюю накидку, являя голову под утренний свет. Мерцающие пятна солнца меж листвой, пронизывающие по-восточному узорчатую крышу банного двора, падают на знакомое князю лицо. Несомненно, это танцор, что был на пиру, но так близко они еще не встречались. Не лишенные черных покровов, по крайней мере. Тень становится человеком.

Юноша снимает несколько рядов одежд, халаты и юбки, остается в шароварах на широком поясе.

— Так достаточно? — спрашивает он бесстрастно.

— Я обещал на тебя не смотреть, — напоминает князь, но краем глаза замечает стопку тканей, которых хватило бы на всех его сотников. — Как ты до сих пор не лишился чувств от жары во всех своих одеждах? — В голосе явственно слышится удивление. Алексей набирает плошку прохладной воды и поливает ею плечи, лицо и шею. После грозы земля немного остыла, но не настолько, чтобы забыть, что скоро настанет самый разгар лета.

— У Теней нет чувств, владыка. — В голосе, вопреки сказанному, слышится улыбка. На лице ее нет. Не упустив ни части приказа, юноша омывается. Без спешки, но и не дольше необходимого. Тянется за маслом, перебирает склянки. На руках у него браслеты, их не было видно под слоями одежды, не было слышно. А теперь переливаются, звенят мелодично.

— Значит, из чая на травах и чая из ваших краев ты выберешь то, что я скажу? — Князь высказывает догадку и чуть улыбается. Тот, кто с раннего детства не жил в мире посла, давно бы где-то да ошибся. Тень не ошибается, а значит, все чуть интереснее, чем казалось сначала. — Расскажи мне сказку.

Ответа от Тени не требуется, вот он его и не дает. Другой собеседник мог бы проявить интерес, поменять правила игры. Но этот поступать так не намерен. Он тих и послушен. Льет из фиала на ладонь масло, растирает по рукам и рассказывает.

Правил на Апельсиновых островах король. Называли его Умеренным, коль скоро стало народу ясно: он не бьет и не милует, не нападает и не подпускает. Но лежало на короле странное проклятие: вокруг него всегда гибло множество людей. Послов и важных гостей, а также и наследников престола. Королева родила ему сына и забеспокоилась о судьбе ребенка. Решив уберечь свое чадо, она наняла искусного шута, чтобы отвлекал короля на пирах и взор его не упал на сына. Королева погибла, прибытия шута даже не дождавшись. Затем пропал ее сын, и не осталось даже записи о нем. Единственным, кто помнил о ней и мальчике, остался шут. Узнав об этом, он явился на пир и смешил короля три дня кряду. Перестав быть Умеренным, к исходу третьего дня король погиб от обжорства и хохота. И, о чудо, после его гибели во дворце прекратили пропадать люди. Правда, род его был навсегда прерван. А шут исчез, и больше его не видели.

Князь льет воду на горячий камень, вслушиваясь в чужую сказку. Вновь она заканчивается смертью правителя, и, вопреки должному, на губах молодого князя появляется улыбка.

— Ты слышал историю о завоевателе, который пересек множество земель, называл города своим именем и добрался до великих гор, за которыми жили люди с темной кожей и армией слонов?

Это не загадка. Личность Александра знакома всем, от мала до велика.

— Слышал, господин. — Князь не смотрит на юношу, но тот склоняет голову в кивке. Коротко звякают серьги, пальцы неторопливо умасливают кожу. Ему не велели танцевать, велели сделать вид, что так и было.

— В последней битве они проиграли потому, что не хотели отравиться грязной водой. Пили вино. Оно может вылечить болезнь, как и виноград — уничтожить яд.

Алексей ни в чем не обвиняет, не высказывает догадок. Он ложится на горячий камень и прикрывает глаза. Сказки Тени о смерти. Его же сказки будут о жизни.

Среди остроконечных гор и глубоких ущелий жил молодой Лев. Будучи одним из наследников своего отца, был он воспитан, статен и горделив. Не было никого вокруг, кто мог бы тягаться с ним в стойкости, мужестве и задорности нрава. Никто не знал, откуда львы пришли на эти земли, никто не помнил, как они начали править, но любил их народ, почитал за святых или богов и проклял тот день, когда умер Король. Долго не могли оправиться от этого ни народ, ни сыновья, ни жены. Кто-то говаривал, что пал он от укуса змеи, кто-то, что виноват во всем приколич, который, притворившись другом, напал, когда от него этого не ждали.

Убийцу так и не нашли, и через несколько лет никого из львов не осталось в живых. Так думали люди, нашедшие себе новых королей, так думали и враги, которые начали подбираться к власти. И только молодой Лев и его юная сестра знали правду о том, что случилось. Они прошли горы и моря, прячась в землях змей и орлов в надежде укрыться. Но в один из дней Львица выбралась из убежища, чтобы поиграть, и наткнулась на человека, который узнал ее лицо, ее стан, вызнал имя. Чтобы защитить свою семью, Лев бился с человеком день и ночь.

Лев оставил порез на плече человека и присмирел, почуяв запах собственной крови, стекающей по щеке. Равные противники убили бы друг друга, а потому они решили прекратить этот бой. Лев и человек разделили между собой еду и пообещали друг другу никогда не нападать один на другого. Человек, будучи не старше молодого Льва, предложил ему отправиться с ним в далекую дорогу через море и поселиться там, где его никогда не найдут. Лев и Львица прятались между бочек, спали в снастях до тех пор, пока не добрались до дома человека. Шли годы, они оставались жить там, не сбегая больше ни делом, ни мыслью. Человек смог не только спасти их жизни, но и дать им семью, которую они потеряли. Говорят, ночами в горах еще можно услышать рычание уже взрослого Льва, которому больше не нужно прятаться.

Бесстрастный взгляд Тени только раз, метнувшись в сторону, цепляет край княжеской стопы. Юноша возвращается к своему делу, используя выдавшееся время для себя: хорошее масло достается и кончикам волос, превращая черные локоны в упругие завитки.

— Что же такого нашел Лев в тех землях, что не пожелал вернуться в родные края и утвердить свою власть?

— Друзей. В землях, которые он считал родными, никто не заступился за его семью. Власть ничто, если за тобой не идут люди. В землях, в которые его привел человек, кто угодно встал бы на защиту Льва, предложил бы ему свою помощь и опору. Он снова почувствовал себя в окружении семьи.

Князь обливает себя водой с ног до головы, смывает пыль и влагу, осевшую на пояснице. Вытирает себя насухо, чтобы заняться маслами.

— Какой вопрос ты бы мне задал, зная, что я отвечу только правду?

— Мне не следует сомневаться, что на любой из вопросов Солнце Хазарии ответит честно. — Юноша склоняет голову, безмолвно ожидая приказаний или позволения идти.

Алексей тихо смеется в ответ на чужие слова и качает головой.

— Те, кто не сомневается в этом, служат в моем войске. Нам пора идти. Скажи человеку, стоящему у выхода, чтобы он проводил тебя до площади.

— Да, господин. Благодарю за вашу щедрость.

Поклон становится еще ниже. Тень удерживает ладонь у сердца, как если бы не был хорошо обучен быть благодарным за крупицу зерна и за каплю воды из господских рук. Затем уходит.

Внимательный слушатель принимает каждое слово, пускает его в дело. Винограда здесь растет много, значит, дурман-трава больше и не поможет. В ход идут другие методы.

Стража предлагает князю сменить покои — тот отказывается. Нельзя.

Проверяют трижды, внутри и снаружи. Обходят дворец, осматривают стены и скальный обрыв прямо под ними. Ничего. Но стоит князю ступить в спальню и дойти до центра комнаты, как раздается тонкий звук — будто струна порвалась. И тут же на него из-под потолка обрушивается тяжелая железная люстра о двенадцати свечах. А снизу каждой — острые пики.

По всему дворцу раздается грохот. Вбежавшая в покои стража видит угасающие свечи, шкуры, перепачканные воском и изрезанные остриями люстры. И князя, который лежит на спине и смотрит в потолок немигающим взглядом. Не кричит, не беснуется, не требует найти виновника. Успев вовремя упасть и перекатиться по полу, он отказывается говорить или принимать какие-либо решения. Но наутро правитель, едва дождавшись рассвета, выходит из дворца и идет прямиком в конюшни, по пути выискивая свою смерть. И не то смерть ходит за ним по пятам, не то сам Алексей осведомлен о том, где ее найти.

Тень стоит спиной к князю с непокрытой головой. Черные волнистые волосы распущены по плечам, напоминая гриву породистого коня, за которым ухаживает юноша. Заслышав шаги, он оставляет свое занятие, без спешки опускает на голову черный саван и оборачивается, с поклоном встречая князя.

— Чем могу быть полезен, господин?

— Тебя не хватятся в ближайший час?

Рассвет едва наступил. Вряд ли пропажу хоть кто-то заметит, даже если пропадет сам князь.

— Я в вашем распоряжении в любое время, владыка.

О, что же еще он мог ответить?

Князь надевает уздечку на высокого серого коня, кидает ему на спину отрез ткани и, держа животное под уздцы, кивает Тени:

— Запрыгивай на него.

Казалось, Тень колеблется. Но выполняет приказ. Невысокая фигура в черном двигается ловко и взлетает на лошадь без возни и шума, как по волшебству. Сидит. Смотрит на князя сквозь вуаль. Видит его лицо, а князь лицо Тени — нет.

Князь выводит коня со всадником на улицу. Они ступают медленно, плавно. Только когда дорога становится шире, Алексей и сам запрыгивает позади Тени, бьет коня по бокам и устремляется на другой конец плато, к редкому лесу и скалистому обрыву. Мимо них плывут луга, деревья, виноградники. От них прячутся звери, разлетаются ранние птицы. Князь останавливает коня у небольшой каменной стены, строительство которой только-только началось.

— Ты в порядке?

— Да, господин, — отзывается юноша так же ровно, как сидит. Можно задуматься, живые ли вообще люди — Тени посла. Едят ли? Спят? Или ночами рыщут по горам да чешут гривы коней?

Алексей молча спрыгивает на землю, манит Тень за собой.

— Отправим его домой, сами пойдем пешком.

Можно ли чувствовать интерес к смерти? Можно ли чувствовать интерес к мертвецу? Что пугает в таких людях, как Тень, больше: выдержка, стойкость или то, что невозможно разгадать их душу, покуда они того не позволят? Но Тень не спрашивали — он больше и не говорит. Соскальзывает с коня, не споткнувшись, становится рядом. По левое плечо.

Алексей провожает коня взглядом, некоторое время молчит. Князь плохо спит — это видно по взгляду. Усталость на третью ночь виднеется в жестах, в походке. Впрочем, может, причина тому — горячая скачка, ведь через пару шагов князь вновь выглядит так же, как и в день пира. Улыбается, сцепляет руки замком за спиной, покачивается, перекатываясь с пятки на носок.

— Как твое имя?

— У Теней Великого посла нет имен, владыка. Наша судьба — нести Его имя.

Он ходит босым. Другие, его собратья в черных одеждах, бывали обуты. Но никогда — он. Тень лукавит — имя Хасана он назвал не раздумывая, а о своем молчит. Но отчего-то князь не говорит об этом вслух, позволяя другому человеку сохранить свою тайну.

— И как вы отличаете друг друга? — Князь снимает с ног сандалии, связывает их между собой и перекидывает через плечо. После прошедших гроз земля мягкая, влажная и рыхлая.

— По голосу, по поступи, по стати. Есть множество способов отличить и узнать человека.

Князь не просил о сказке, но голос собеседника смягчается, как будто он рассказывает историю.

— Так ты узнаёшь меня, когда я подхожу к тебе?

Мир вокруг только-только начинает оживать. Еще нет голосов людей, не видно дыма от костров. Мимо них пробегает лань.

— Обычно я просто вас вижу, владыка. — В словах будто бы слышится улыбка, и, немногословный обычно, юноша ждет, пока скроется лань, а после продолжает: — Да, так. По шагам.

— Спасибо. — Князь не говорит, за что благодарит своего спутника, хотя и знает, что тот не спросит. У них есть не меньше получаса. — Расскажи мне сказку.

В их разговоре на этот раз что-то меняется. Паузы между словами становятся громче, на языке оседает горечь. Слова сказочника, все еще складные, проданные сотни раз, подернуты глубокой задумчивостью.

Страной красных вин правил Злой король. И был у него дар: за каждого человека, погибшего по его вине, он получал по слитку чистого золота в свою сокровищницу. Он был причиной тысячи ужасных смертей, но самая ужасная настигла его самого. Случилось ему заболеть проказой. И появился лекарь, которого звали в народе Честным, и назначил он странное лечение. Лекарь наказал каждую ночь оборачивать правителя в одеяло, смоченное крепким вином, — чтобы кожа им пропиталась и болезнь ушла. Однажды во время лечения к правителю поднесли свечу. Одеяло загорелось, король вспыхнул, как факел. Спасти его не успели. Как только он умер, раскрылись двери сокровищницы, и лекарь раздал слитки золота людям.

— Отчего лекаря звали Честным, если он обманом убил Злого короля?

У князя на запястьях и груди тяжелое золото. Переливаясь на солнце, оно напоминает цветки зверобоя, песок у далекого мыса, плоды августовских персиков. Лето и саму жизнь. Голос князя мягкий и глубокий. Он не пытается что-то выведать, не ищет вину в другом человеке. Но жаждет его понять.

— А что мы можем считать обманом? Кто-то может сказать, что король обманывал народ тысячекратно и обман вернулся ему возмездием в лице лекаря… — Тень замолкает на полуслове.

— Значит, каждый в итоге получит по заслугам? — Князь срывает несколько ягод смородины у дороги. Предлагает их своему спутнику. Вряд ли на них есть яд.

— Я думаю несколько иначе. Не гневайся, владыка, но мы не можем знать, о чем говорили Злой король и Честный лекарь. Ты говоришь об обмане, но был ли он? Король мог спросить лекаря, собирается ли тот его убить. И, ответив «нет», лекарь бы солгал. Но если вопросов не было, то не было и лжи. Лекарь мог остаться Честным, наказав короля.

Они не стоят, движутся на этот раз. Тень забирает ягоды.

— Значит, лекарь и вправду мог остаться Честным, — задумчиво говорит Алексей, перекатывая оставшиеся ягоды в своей ладони, прежде чем съесть всю пригоршню за один раз.

Некоторое время он молчит. Вслушивается в шелест ручья по левую руку. Чуть что, он обращается в бурный ручей, в дни гроз может снести все, что встанет у него на пути.

Один человек подружился со Смертью. Пела она ему песни и рассказывала сказки. Спускаясь с гор, человек молчал, не говорил о том ни правителям, ни простым людям. Только Солнце, стоявшее над ним, берегло его тайну. Но однажды человека крепко обидели: правитель соседних земель потребовал у него то, чего человек никогда не имел, и когда не смог он этого дать, то сжег жестокий правитель его земли, убил скот и увел людей в рабство. Разозлился человек и просил о помощи Смерть, желая отомстить. Бились они с войском врага день, бились другой, но не могли одержать победы: великая Ночь хранила жестокого правителя. И тогда, отчаявшись, попросил человек, чтобы Смерть забрала его с собой. Ведь не смог он отомстить за свои земли, не смог справиться с напастью и отогнать ее от себя.

— Смотри, — сказала Смерть. — Смотри, — молвила она, указывая на восходящее Солнце. И ушла.

Человек был стоек. Не говорил он ничего ни Солнцу, ни Ветру, почитая себя единственным, кто может себя спасти. Увидев несправедливую битву, Солнце само ослепило Ночь, сожгло жестокого правителя и забрало его в свои земли рабом. Знали они, что Ночь вернется к ним с правителем куда более страшным, знали, что потребует она жизни не только человека, но и самого Солнца. Но решения своего никто не изменил.

Тень привычно молчит. Но вдруг, вновь изменив обыкновению, подает голос:

— Эта история кажется запутанной. Что случилось? Человек отомстил за свою землю — и на этом все? Остался ли он дружен со Смертью? У других твоих сказок был счастливый конец.

— Человек смог вернуть свою землю. В землях Солнца он нашел для нее смотрителя, который возделывал ее, берег и хранил, пока человек был в отъезде. — Князь поправляет тяжелые височные кольца и делает короткую паузу, наблюдая за орлом, который подал голос, пикируя за жертвой. — Они со Смертью остались дружны. Вот только взяли они друг с друга слово о том, что человек не пойдет за ней, пока не наступит его час. В землях Солнца он нашел мир в сердце, понимание и защиту и научился делиться тем, с чем не может справиться сам. Или не хочет. Он стал свободным.

— Бескорыстны и щедры дары Солнца, но в лучах его можно сгореть… — бормочет Тень, перекатывая ягоду в пальцах, прежде чем обронить. Не ест с чужих рук.

Князь видит это, останавливается, присаживается и поднимает ягоду. Трет ее между пальцами и ест. Улыбается Тени снизу вверх, прежде чем встать и пойти дальше.

— Солнце дает людям тень, чтобы они могли в ней скрыться. Солнце дает деревьям жизнь, тянет к небу, чтобы они давали прохладу. Но в твоих землях мало теней?

— Достаточно. К вам прибыла только малая часть.

— Уверен, что ты прав. — Алексей расслабленно смеется. Они подходят к городу, в котором уже кипит жизнь. Разгораются печи кузниц, раскладываются лавки на торговой площади, дети постарше отправляются пасти скот. — Ты не ешь из моих рук, потому что боишься отравы, или на то есть иная причина?

— Прошу простить меня, если оскорбил. Я сделаю это, если владыка пожелает. — Остановившись напротив князя, Тень склоняется в глубоком поклоне. Тяжелые бусины на краях покрова касаются земли.

— Нисколько. Я спрашиваю не потому, что оскорблен, а потому, что мне интересно. Можешь не отвечать, если не хочешь. — Вопросов Алексей больше не задает. Внимательно рассматривает юношу и, перед тем как уйти, прижимает ладонь к груди в знак уважения. Им пора. Они найдут друг друга, когда придет время. — Постарайся сделать так, чтобы завтра я был жив.

— Не в моей то власти, я лишь слуга Великого посла.

— У каждого в этом мире хоть какая-нибудь власть да найдется.

Будто в насмешку над княжеской просьбой, вечер не приносит новых смертельных опасностей. Теперь Алексея охраняют только Мечи — в иной день он и без стражи ходил или простыми часовыми обходился. Но его командиры быстро пришли к выводу, что несчастных случаев происходит многовато. Сегодня на пост заступил Дайред Араун. Проверив покои князя перед сном, он вернулся, держа в руках шкатулку.

— Вот что нашел на вашем столе. Внутри тканый пояс. — Командир склоняет медноверхую голову, задумчивый. — Все смотрю на эту безделицу, не могу понять, в чем подвох.

Алексей сидит за столом с пером в руке, пишет уже на десятом за сегодня листе бумаги. Масляную лампу дважды сменял.

— Выкинуть бы ее от греха подальше без лишних мыслей, — говорит князь, но в противовес своим словам тянется к шкатулке, чтобы рассмотреть то, что принес ему этот вечер.

Рослый воин усмехается глухим грудным смехом, ухает, как сова.

— Тоже так подумал. Но, с одной стороны, жалко, работа красивая… — Большая ладонь откидывает крышку хрупкой — до того она ажурная — шкатулки. Пояс поблескивает на свету. Тут и шитье, и золотая нить, и ковка.

— А с другой? — Алексей вынимает пояс, разглядывает.

— А с другой — любопытно, чем все закончится.

Дайред отступает. Сложив руки на груди, одной он водит по подбородку. Северянин по крови, воин говорит с князем свободнее на его языках и позволяет себе чуть больше вольностей.

— Я и осмотрел шкатулку, и пояс потыкал со всех сторон. С ними будто бы все в порядке. Даже шов подвспорол ножом — внутри нет ничего. Кажется, вам и вправду принесли подарок.

— Это настораживает куда больше, чем записка с угрозами. С одной стороны, можно его надеть. — Алексей усмехается и берет пояс в руки. Взвешивает его на ладонях, перекатывает из одной в другую. — А с другой — хочется спрятать до тех пор, пока все не уляжется. Но полагаю, он здесь именно затем, чтобы я его надел. Не будем расстраивать чужих ожиданий.

Князь повязывает пояс поверх своего. Думать и откладывать — не хочет. Ждать завтра — не хочет. Как и не хочет рассуждать, это ли его смерть на сегодня, или надо ждать подвоха откуда-то еще.

Дайред с нажимом проводит зубами по нижней губе. Размышляет.

— Рискуешь, господарь. Думаешь, получится? Стоит оно того?

— Да, уверен. — Алексей опускается обратно на стул, подпирает ладонью голову и прикрывает глаза. Четвертая ночь после того, как их навестили гости с Востока, кажется, легче прежних. Ни яда, ни лезвий, вшитых ткань? Ничего такого, что могло бы причинить вред?

Может ли безобидная вещь принести вреда больше, чем настоящая опасность?

— Я бы подумал, что тебе хотят подарить с поясом немного тревог и сомнений для еще одной ночи без сна. Но если ты будешь его носить, мы и так все скоро узнаем. Без догадок. — Дайред делает шаг, сжимает пальцы на резной спинке княжеского стула и, помедлив, отпускает. — Я буду за дверью. Кричи, если тряпка окажется околдована и начнет тебя душить.

Они не дети, но их пытаются не то обхитрить, не то попросту сбить с толку. Командиру такие игры не нравятся: голова Алексея им нужна на плечах, и целой.

— Не сомневайся. — Князь улыбается своему командиру и другу и возвращается к записям, которые постепенно снова занимают все его мысли. На полях бумаги он рисует чернильных драконов и лошадей.

Проходит час, следом тянется другой. С рассветом подходит к концу бессонная тревожная ночь.

Князь складывает бумаги в верхний ящик стола, ложится на несколько минут на ковер у края кровати, касаясь ногами пола и раскинув руки в разные стороны. После тревожных ночей более всего охота сменить одежды и омыть тело, чтобы привести голову в порядок. Качнув головой, Алексей собирается было сдаться и поспать. Он садится на край кровати, принимается раздеваться, начиная с подаренного пояса.

Медленно, со скрипом отворяется тяжелая дверь. Раздается тихий протяжный свист. В проеме в предрассветной ночной мгле стоит чудовище. Или так лишь чудится на горячую от бессонницы голову? Но сверкают безумные глаза, обнажается кровавый оскал, и — прежде чем слышится торопливый бег охраны, бог весть куда подевавшейся в этот миг, — на князя с рыком бросается огромный черный пес.

И где таких берут? Откуда появляются в его покоях монстры и погибели, каких не всякий искусный сказочник сможет выдумать? Зверь точно знает, когда сомкнет зубы, знает, сколько шагов ему для этого нужно сделать, с какой скоростью бежать, потому князь решает не защищаться — он сам бросается в смертельные объятия и, в ответ на попытку укуса, упирается ладонью в звериную челюсть. Раскрывает, разрывает руками пасть.

Завязывается драка. Пес сражается, как бешеный, выворачивается из крепкой хватки, яростно рычит в безумных попытках добраться до человеческой плоти. Он хочет не вырваться, а отхватить своей жертве лицо. Пахнет кровью. Ею наполняется пасть зверя: то ли княжеской, от истерзанных рук, то ли песьей. Раздается хруст. У Алексея хватает силы осуществить задуманное. Животное страшно воет, в неистовстве от близкой гибели еще усерднее пытаясь причинить вред. Аккурат в этот момент второй кинжал вонзается собаке под ребро. Взвизгнув, чудовище оседает на своей неудавшейся жертве громадной тушей, испускающей дух. Дайред помогает князю встать на ноги. Напряженный после бега и ночных происшествий, он дергается на оклик сторожевого, чуть не подскакивает.

— Упустили. Эта тварь отвлекла нас всех, выманила… — Широким шагом командир пересекает комнату, распахивает шкаф, сундук, но не так просто обнаружить искомое. Выдохнув немного, воин останавливается. — Там был человек в твоих одеждах. Какой простой обман. Хватило на мгновение, мы раскусили, но и оно могло стать последним. Тот, кто это устроил, знал, что я кинусь помочь. Знал, что северный коридор останется пустым — снова на мгновение! — и ушел. Знаю, сменить спальню ты откажешься. Но мне тревожно, князь. С каждой ночью к тебе подбираются все ближе.

Дайред подходит к Алексею. Будучи сведущим в делах врачевания, пользуется этим, чтобы развернуть к себе его ладонь и осмотреть.

— Пояс. Пса натаскали на запах проклятого пояса.

— Как ты и говорил, работа красивая. — Алексей оттирает кровь с запястья и щек, говорит небрежно. Так, словно они прервались на полуслове и вот теперь продолжают беседу. — Зверь мертв, пусть украшение остается у меня. Проводишь до бань? Еще мне нужно сменить одежды.

Князь делается немногословен и отстранен. Кутается в плащ, прячет лицо от людей. Пусть никто не узнает сегодня, вышел ли он из своих покоев живым. Пусть не узнают, были ли запятнаны в крови руки правителя или все за него сделала стража.

Они идут в сторону бань малым отрядом: князь, командир и двое стражников. Будет слишком мало людей — могут напасть. Слишком много — о них узнают, и не выйдет уже того, ради чего Алексей терпит весь этот бардак. Дайред плотнее сжимает губы — в тонкую полоску, веревку, бечевку, страхующую человека, спускающегося по отвесной скале. По сторонам, по кустам их преследуют две тени: темные псы, раззявив пасти с кровавой пеной, трусят, вывалив языки, поглядывают голодно на князя.

— Я и раньше собак не любил, а после этой ночи возненавижу. Чем намазали этот пояс? И сколько еще шавок на него обучено?

— Вот и проверим, — задумчиво отвечает князь и забирается на нижнюю ветку ближайшего дерева, чтобы повязать подарок на высокий сук. Ни одно животное не дотянется. Алексей спрыгивает на землю и отряхивает руки. — Поставь кого-нибудь следить. И сними его потом, когда выдохнутся. Оставим на память.

— Псов или пояс?

Князь омывается, стирает кровь, сменяет одежду и быстрым шагом возвращается во дворец в компании Дайреда. Там его ждет посол, там, в трапезной, его ждут жена и дети, там его ждут люди, у которых продолжается и кипит жизнь, у которых множество вопросов к правителю. Сегодня день приема в тронном зале.

— Значит, ты хочешь собрать часть винограда позже в этом году?

— Да, я слышал, что из подсохшего на лозе винограда получается терпкое и крепкое вино.

— Хорошо, — князь кивает, — давай попробуем. Тебе нужна будет помощь?

— Я справлюсь, господин.

— Хорошо, ступай.

Алексей улыбается, откидывается на спинку стула, крутит перо в руках. Смерть не хочет попасться, не нападает днем. Значит, хочет жить или не хочет привлечь лишнего внимания. С этой мыслью князь поднимается и уходит из дворца, убедившись, что никто больше его не ждет. Впервые со дня их встречи делает это ближе к вечеру, а не ранним утром.

У фонтана прохладно и тихо. На его бортик можно присесть, прикрыть глаза и вслушиваться в журчание воды, которая пробивается из горы и уходит обратно в гору. Несколько минут спустя приоткрывает глаза и ищет взглядом человека, которого теперь мог бы узнать не только по звону браслета, но и по росту и поступи. Князь внимает чужим советам, быстро учится.

Тени здесь нет и быть не должно. Достаточно успокоив сердце и мысли, Алексей просто посылает за танцором своего человека. Он просит не преследовать их и не следить за ними, если они соберутся уйти. Получивший приказ Алево лишь издает короткий звук, сочетающий в себе одновременно желание возразить и согласие, и отправляется к домам, занятым посольством.

— Вы хотели меня видеть, господин. — В прохладном голосе танцора многолетнее равнодушие перед повелителями различного толка и усталость после трудового дня. У слуг посла всегда множество хлопот, и, кажется, танцор поскорее хочет вернуться к своим делам, от которых его оторвали. Он стоит перед князем, склонившись в полупоклоне.

— Здравствуй. Хотел. Как долго ты учился танцевать?

Несмотря на усталость от событий последних дней, князь поднимается мягко и бодро — любимое дело кого хочешь поставит на ноги, даже если это лишь разговоры, принятие решений и другие присущие князю дела. Алексей идет с Тенью в сторону дворца. Там они еще не были. По крайней мере, не явно. Ладони князя обмотаны тонкими полосками ткани, что почти незаметно из-за широких рукавов. Нельзя порвать пасть зверю с острыми зубами и не задеть кожу.

Тень молчит. Думает над вопросом, чтобы ответить честно.

— Сколько помню себя разумным, господин.

— Вот как. — Алексей улыбается и, поднявшись по ступеням на второй этаж, сворачивает в неприметный коридор. — Я думал, что в танцоры идут юноши старше. Сколько тебе лет?

Они поднимаются в башню по витой каменной лестнице. Вечереет, потому князь берет лампаду, стоящую в оконном проеме, и зажигает ее от факела. Они входят в просторную библиотеку. Посреди книг стоят кресла, на восточный манер лежат подушки.

— В этом году из мальчика стал мужчиной.

По голосу Тени неясно, насторожен ли собеседник расспросами или отвечает на такие каждый день. Сам он вопросов привычно не задает. В молчании чудится задумчивости больше обычного.

Тень останавливается у входа в комнату, безмолвно ожидая приказов.

— Заходи, располагайся как тебе удобно.

Алексей полуложится на подушки, больше не донимая собеседника вопросами. Безобидные и незначительные, они нужны не для того, чтобы вскрыть или подставить другого человека. Их цель совсем другая. Может, и рассказал бы, если бы почувствовал, что это нужно Тени. Или если бы услышал прямой вопрос.

Но, воспитанный в лучших традициях Востока, слуга крепко держит рот на замке. Делает что велено, но снова не из желания, а в угоду господину. Тихо проходит к краю ковра, по одной подгибает ноги, бесшумно опускаясь на колени. Сидит ровно, с прямой спиной, сложив перед собой руки. Как положено.

Князь смотрит на него задумчиво. Чужая стать показывает человека не покорного, но сообразительного и сильного духом. За свою жизнь Алексей видел множество рабов, видел не одну сотню слуг, живших в самых разных уголках мира. И Тень был одним из тех, кто отличался от остальных. Именно таких Алексей любил выискивать по свету. Как когда-то сказал Хвитан: любое тело можно покорить, но не любую душу.

— Сегодня я нарушу нашу традицию и расскажу сказку первым.

Князь садится напротив, ставит между ними подрагивающий свет и скрещивает ноги в щиколотках. Тень расчерчивает лицо пополам.

Когда боги создали моря, то спрятали они в их недрах сокровища и ловушки, чтобы играть с людьми. Наблюдали они за тем, как люди учатся строить корабли, как тренируют тело, чтобы задерживать дыхание и исследовать толщу воды. Но жил на свете один волшебник, которого боги морей невзлюбили. Умел он обращаться птицей и рыбой, доставать со дна сокровища и обходить ловушки. Плел он сети и узлы такие, что всякая рыба ловилась, а тросы на кораблях никогда не рвались. За такую дерзость лишили его боги голоса и слуха. Не мог он больше слышать шум волн, пока не обратится рыбой, и не мог кричать, покуда не станет чайкой. И не сказали боги, как снять это проклятие, — то ли потому, что боялись, что справится этот человек, то ли потому, что были на него слишком злы.

Человек смирился с тем, что сделала с ним судьба. Он поселился за дальним мысом и помогал иногда людям, просившим его достать упавшее кольцо или сплести сети для зимней ловли. Но вот явился к нему на порог злой дух и попросил достать со дна морского смерть правителя земель, что живет по ту сторону моря. Человек отказался это делать, и тогда дух рассмеялся и рассказал, что боги наказали его тремя проклятиями. Третьим было то, что никому не мог он отказать в их просьбах. Иначе ждала его смерть.

Демон исчез, дав волшебнику время до заката грядущего дня. И, решив, что не станет лишать другого человека жизни своим даром, человек сбежал. Загнал он коня, взобрался на гору и там повстречал охотника. Охотник спросил, какая напасть настигла волшебника, но тот не мог ему объяснить, ведь не было у него с собой таблички для письма, а охотник держал при себе только нож да тугой лук.

Подумав, охотник начал его расспрашивать сам. Слово за слово, но узнал он все, что было нужно, и сказал волшебнику, что поможет ему избавиться от проклятия, но за это тот должен будет выполнить одно его желание, не задавая вопросов. Волшебник согласился. Охотник дал ему испить воды из первого источника, и человек смог слышать. Дал испить из второго, и тот смог говорить.

Князь замолкает, снимает с пояса флягу и делает несколько больших глотков воды. Рассказ получается тягучим и длинным. Сказки Тени были до сих пор куда короче, резче и острее.

Неведомым образом рассказ князя убаюкивает. Чуть опускаются напряженные плечи под черным покровом. Тень забывается всего на мгновение — от вида фляги вздрагивают пальцы руки, покоящейся на коленях. Тень прикрывает их второй ладонью.

Князь ставит между ними воду, предлагает выпить, если его собеседник согласится. Даже если не согласится, он дает ему право решить самому. История продолжает течь.

И дал человек испить ему из третьего источника, и рассказал о том, о чем не поведали ему ни учителя, ни родители, ни боги. Чем дальше от воды будет находиться волшебник, тем слабее он станет. А потому должна всегда находиться при нем фляга с водой. Так сможет он остановить любую стрелу и погасить любое пламя. С этими словами охотник снял с пояса свою флягу и подарил волшебнику. И остался с ним до заката, чтобы убедиться, что ни демон, ни смерть не придут за ним.

Шли годы, волшебник жил своей жизнью, иногда вспоминая охотника. Каждый день данное обещание тяготило его все больше. С каждым днем казалось, что просьба будет тяжелой. И, собравшись в путь, волшебник сам нашел охотника. И говорил о том, что хочет освободиться. О том, что жизнь во власти другого человека тяжела и что легче ему было жить лишенным слуха и зрения, но свободным. Охотник улыбнулся в ответ и протянул руку. Попросил у волшебника глоток воды из его фляги и приложил палец к губам, напомнив, что тот не должен задавать вопросов. Так исполнил волшебник свое обещание и стал приходить к охотнику, когда тому нужна была помощь. Свою жизнь вел он по ту сторону горы. Дружба, как и спасение его жизни другим человеком, не стали для него тяготой. А в силках охотника с тех пор неизменно оказывалась добыча, и веревка затягивалась крепко, сплетенная рукой волшебника.

Тень крепче сжимает руки. Фляга остается нетронутой.

— Что будет, если демон найдет волшебника? Что, если потребует выполнить обещание? Поможет ли охотник тогда?

— Поможет. Если демон найдет волшебника, то никого не будет яростнее, чем его друг. И не будет никого сильнее, чем они вдвоем, плечом к плечу. Охотник оказал одну услугу незнакомцу, потому что счел это правильным. Увидев, что волшебник оказался честным человеком, попавшим в беду, он помог ему вновь. Но после того как они назвались друзьями, он помог бы ему даже ценой своей жизни.

Алексей касается пальцами груди там, где бьется сердце. Нет ничего важнее людей, с которыми ты связал свои помыслы, тело и душу. И отчего-то кажется, что Тени известно это чувство.

Под покровом следующий выдох слышится чуть дольше, глубже. Тень долго думает над сказкой сегодня. Но вопросов больше не следует.

— Расскажи мне свою сказку, — просит правитель Дороса и прикрывает глаза. Если он не ошибся в том, кто этот человек, то ему скоро нужно будет уходить. У Тени много дел этой ночью. — Я не стану тебя удерживать после.

Еще крепче сжимаются сложенные на коленях руки. Тень склоняет голову. Но не так, как липа, покорная порывам ветра, а как бук, ему противостоящий.

У всякого есть изъян. Бывает, купишь на базаре золотое блюдо, потрешь дома — а то фальшивая позолота.

Жил на свете молодой король. Он подавил восстание в своей стране, поборол врага за ее пределами. И не мог на него народ нарадоваться — если бы не изъян. Был тот король охоч до женщин. Не одну заставал он в проулках, темных углах. Не одну загонял тайно. Но любая тайна выйдет наружу, сколь бы ярко ни блестело фальшивое золото. О его изъяне стало известно. Люди стали искать, кто может помочь им, кто заступится за женщин. Нашелся такой человек. То была одна из них, но привыкшая не держать очаг, а обученная в своей семье иным ремеслам. Старший брат погиб, отец занемог, и ее растили как сына — кормильцем и защитником семьи. И когда погнался король за ней на своем коне, завела его девушка в ловушку: рассекла канат городских ворот. Ворота опустились и перерезали острыми пиками короля вместе с конем.

— Значит, коль скоро правитель окажется не так хорош, как думают о нем или как думает о себе он сам, то по шепоту народа, по рассказам людей всегда можно узнать правду.

Князь крепит флягу к поясу, берет лампаду и поднимается на ноги. На плечо Тени ложится рука. Алексей сжимает ее, словно выражает понимание.

— Увидимся завтра, ты можешь идти. — Князь коротко кивает и исчезает за поворотом крутой лестницы. Тень остается в одиночестве.

Князь нарушает неприкосновенность впервые — и коротко. Но этого достаточно. Тень склоняется ниже, странно горбится и сидит так, пока князь не скрывается из виду — и много позже.

После полуночи в княжеской спальне разгорается пожар. Вспыхивает богатое убранство: и ковры, и шторы, и резная кровать. Стража напрасно пытается открыть дверь — по странной случайности заело замок. Приходится выбить силой.

Алексей выбирается из дыма медленно, на лице не видно ни единого чувства. Завидев одного из своих Мечей, он подходит к нему, просит воды и садится на каменный пол дворца, чтобы перевести дух. Опирается спиной о стену, прикрывает глаза и дремлет так, пока в его покои забегают люди с ведрами, чтобы потушить разразившийся пожар. Единственным, что князь забрал с собой, оказывается стопка свежих бумаг.

— Алексей! — Звенящий голос разрезает тишину коридоров, и человеческий гомон, и треск доживающего свой век пожара. Зарево видно было и в соседнем крыле дворца. Василина опускается на колени, обнимает мужа за плечи, отодвинув на сегодня приличия и сдержанность. — Идем ко мне. Идем ко мне, поспи хотя бы полночи. Сколько ты уже не спал?

Княгиня знает, зачем он здесь остается. Знает, что задумал. Не отговаривает. Но на четвертую ночь кошмаров даже ее воля дает слабину. Потерять своего сердечного друга ей страшно, — а она мало чего боится.

Убедившись, что рядом нет никого, кроме Алево, Алексей качает головой и гладит Василину по спине. Ей достается мягкий взгляд и лукавая улыбка.

— Нет, — отвечает ей негромко, — я не стану звать того, кто делает это, в твои покои. Пусть все останется как есть. Не я один не сплю ночами. Останешься, пока огонь не потушат?

В бессилии княгиня сжимает ткань ночной рубашки на его плече. От Алексея пахнет дымом, будто его вытащили из костра. Василина виском касается его подбородка и шепчет:

— Четыре ночи мои глаза за ним следили. Четыре дня. Твои, знаю, тоже. Но ничего не нашли. Ни следов, ни примет. Только тени. Тени вокруг да около. Я боюсь, однажды мы не успеем. Однажды он явится за тобой.

— И для того, чтобы прийти за мной, ему нужно будет выйти из темноты на свет.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Василина ненадолго склоняет голову к родному плечу, вздыхает, оставляет короткий поцелуй на его щеке. И уходит.

Алексей наконец отправляется в другую спальню, этажом выше, в основании западной башни. Та, что пережила пожар, — расположенная ближе к главному входу, с широким письменным столом напротив окна, с кроватью, чтобы уснуть, если заработаешься допоздна, — чаще служила ему кабинетом.

Эта же была другой. Состоящие из нескольких комнат покои объединяли и гостиную для отдыха с широким балконом, и спальню, и домашнюю библиотеку. Здесь князь предпочитал проводить время отдыха и душевного покоя, оттого не хотел ни приводить сюда несчастья по своим следам, ни тем более портить ощущения от этого места своим непокоем — о душевном равновесии в присутствии османского посольства и речи не шло. Сколь хорошо князь ни умел показать себя на людях, о собственных бурях внутри он не забывал.

— Я здесь подежурю, — предупреждает командир, подталкивая деревянное кресло в угол комнаты. Редкий случай, когда князя уже почти и не спрашивали. Все обыкновенно делалось по его велению, люди службы приходились ему близкими и доверяли безусловно. Но сейчас следовало доверять и ему самому: что бы Алексей ни задумал, как бы ни любил спать без надзора и чужого присутствия, ему нужно было отдохнуть в безопасности хотя бы несколько часов. Восстановить силы, чтобы встретиться лицом к лицу со смертью и сделать что должно.

— Мне донесли о пожаре минувшей ночью. Примите глубочайшие соболезнования. — Посол Джахан за обедом сочувствует искренне, пусть и не особо волнуясь. Все живы, вот и печалиться не о чем. По щелчку его пальцев подносят медовое летнее вино. — Скромный дар. Если я и мои люди можем что-то для вас сделать, мы к вашим услугам. Не будем сегодня о делах, если Великому князю нужен покой.

Князь принимает дар и просит отнести его в погреб, к остальным винам — не из неуважения к важному гостю, а потому, что горечь на кончике языка не даст распробовать даже самое сладкое вино. По крайней мере, этот ответ может устроить Великую Порту. Алексей придерживает рукав одежд, берет в ладонь открытую устрицу и сбрызгивает ее соком лимона, прежде чем съесть.

— Как отдыхают в ваших краях, посол?

— Как и в остальном мире, которому не чужды культура и искусство. Под полуденным солнцем даем телу отдых в диванных комнатах, услаждаем язык угощениями, ведем беседы, слушаем сказителей, музыкантов, радуем себя красотой танца. Еще бани, конечно. Но я знаю, и у вас они в почете. Мне показали ваши купели. Купол на османский манер, искусная работа, я был крайне впечатлен.

Алексей тактично умалчивает о том, что человек, занимавшийся постройкой купола, проклял бы любого, кто сравнил бы его работу с османской. Впрочем, сейчас не время произносить такое вслух.

— Благодарю. — Князь заканчивает завтрак, допивает вино. — Но о делах придется. Уже который день вы гостите у нас, а я до сих пор гадаю: чего хочет столь великое посольство от небольшого княжества в Таврии? Отчего вы не поехали в Солдайю или Ялиту?

— Не сегодня, Великий князь, мы условились не сегодня. — Посол склоняет тяжелую голову, увенчанную чалмой. — Напомню только, что слава о вашем дивном княжестве много превышает его скромные размеры.

Попрощавшись с гостем, Алексей на сей раз уходит на мыс, изрезанный пещерами. Садится у того его края, где обычно не ходят люди, — то ли оттого, что дорога не вымощена еще до конца, то ли оттого, что ведет она в никуда, ведь базилика и цитадель находятся в другой стороне. На лице князя глубокая задумчивость. Наверное, не вздрогнул бы сейчас и не изменился в лице, даже если бы перед ним вырос эмир Мурад или сам великий султан. Ему нужно подумать и собраться с силами.

Так проходит чуть меньше часа. Невидимый для других, князь ловко поднимается из своего укрытия и, отряхнув ладони, отправляется в сторону гостевых домов, рынка и кухни. Туда, где кипит жизнь, и туда, где стража чаще всего замечала Теней посла. Алексей останавливается в переулке под аркой, складывает руки на груди и принимается наблюдать за проходящими людьми.

Для видной фигуры, всегда окруженной десятком слуг, посол подбирается на диво незаметно. Складывает руки на поясах объемного живота, смотрит, куда и князь.

— Вижу, вам стал интересен один из моих слуг. Чем же заслужил он столь высокое внимание? Надеюсь, не оскорбил ничем?

Князь не меняется ни в лице, ни в позе. Протягивает руку, увешанную кольцами, и указывает в сторону Теней посла, которые набирают у торговцев в корзины фрукты к обеду.

— Вы обмолвились за завтраком о танцах, я и вспомнил танцора, которого вы привезли с собой, чтобы представить на пиру.

Алексей не скрывает, за кем именно следит. Да и зачем? Такая ложь могла бы повредить всем разом, притом не принеся никакого блага.

Посол кажется довольным. Покряхтев в бороду, он выпрямляется с улыбкой.

— Что же, сердце мое ликует, если Солнцу Хазарии по душе пришлись наши скромные дары.

Откланявшись, процессия удаляется к гостевым залам. Юноша, за которым наблюдал Алексей, исчезает. Как не было.

Простояв так еще некоторое время, князь обходит город кругом, бросая взгляд на каждого, кто одет в черное.

Ни князь, ни его слуги танцора найти не могут.

Вечером является Асень:

— Сегодня как с охраной? Скажешь — я хоть всех на голову подниму, будем у каждого входа и выхода стоять.

— Останетесь только вы с Хвитаном. Остальные пусть следят за Василиной и детьми. И не пускайте никого из посольства во дворец до завтрашнего полудня. — При упоминании посольства князь вздыхает и морщится, как от зубной боли. — Клянусь, когда все закончится, поедем в Ялиту на месяц. Отдыхать.

— Ура, отпуск! — Бодрый командир одаривает князя лучезарной улыбкой и отправляется выполнять приказ. А чего горевать, если можно улыбаться. Кто-то же должен раздражать османов хорошим настроением.

Ужин проходит мирно, и после все идет своим чередом. Мечи проверяют покои князя, обшаривают каждый уголок, прежде чем встать на пост.

И все равно, когда приходит время Алексею отправиться спать, его ждет сюрприз. В комнатах все на своих местах, горят свечи в высоких напольных подсвечниках, оставляя большую часть княжеских покоев в полутьме. Из распахнутых окон льется лунный свет, очерчивая мебель. И явно ощущается чужое незримое присутствие.

В Доросе снова дождь. Мелкий, он бьет по каменным стенам дворца, стучит по крыше, скрывая за собой лишние звуки. Князь переступает порог своих покоев в молчаливом сгущающемся предчувствии, затворяет за собой дверь и только после этого оглядывается. На сей раз нет ни подарков, ни змей, ни удушающих запахов. Как будто со сменой покоев что-то изменилось. Закончилось. Или началось новое.

Алексей снимает часть колец, бросает их небрежно в глиняную миску на столике в гостиной. Украшения коротко звенят. Дрожит свечной свет у стола. Князь улыбается, качает головой, склонившись над кубком, и медленно поднимает взгляд, сосредоточенно всматриваясь в очертания и тени у дальней стены.

Не торопясь, небольшими глотками он осушает кубок и садится в глубокое кресло. Ковры почти полностью глушат и шаги, и шуршание длинных одежд. Но даже он не может передвигаться, как его гость, по всей видимости, летающий по стенам. В то, что кто-то мог обойти стражу, петляя по коридорам дворца, Алексей не верит. Проверяли уже: отвлечь можно хорошо если на пару мгновений, да и то один раз. В комнате тоже долго в прятки играть у гостя не получится. Луна не друг солнцу — она не подскажет, кто здесь. Но даже невидимки должны дышать.

— Здравствуй. — Алексей обозначает, что говорит не сам с собой. — Ты решил сам сегодня меня найти?

Тени сгущаются, облекаясь в человеческую фигуру. Если верить сказкам, многое можно было бы вообразить. Тихо звенит браслет на щиколотке, под лунный свет на полу подставляется босая ступня. Остальное скрыто. Призрачно, неуловимо пахнет сталью или морской солью. Или это ветер приносит с собой предвестие грозы с побережья.

— Здравствуй, князь. Мне сказали, ты желаешь меня видеть.

— Я хотел найти тебя днем, но вместо этого встретил эмина Джахана. — Князь коротко морщится, вспоминая неуместное любопытство посла, который пытался узнать каждую мелочь о жизни двора Феодоро. — И зачем, тебе сказали, я хочу тебя видеть?

Алексей садится ровно, а затем подается вперед, опираясь локтями о ноги, переплетает пальцы, смотрит поверх них на своего гостя.

— Господин говорил, тебе по нраву мой танец.

Человек в черном движется по дуге. Обходит комнату полукругом, неохотно касаясь ступнями кромки света на полу. Смуглые пальцы зарываются в ворс ковра. Слов у Тени мало, а жесты красноречивы — он трогает мир вокруг, чувствует каждую пядь. И каждый шорох и смысл у него неслучайны. А голос напевает заведенное, пока пальцы пробегаются по-над бортом резной кушетки:

— Буду рад радовать. Сегодня я танцевать не должен был, да и тебя в зале не было. — Голова под покровом кивает вниз, туда, откуда доносится музыка. Снова пышный ужин. Посольство любит внимание, а Дорос любит не уступать в роскоши и расточительстве знаменитейшим дворцам Востока. — Но прикажи, исполню.

Алексей кивает в ответ на чужие слова и широко разводит руки, чтобы упереться ладонями в края темных подлокотников.

— Хочешь ли ты перед этим услышать сказку? — Сегодня они не говорили, сегодня не встречались, чтобы обменяться историями. Тень исчезла, стоило князю появиться, и оставалось только гадать, была ли это воля османского владыки или его собственная.

Тень останавливает движение. Пальцы замирают в воздухе, так и не коснувшись полированного дерева. Опускает руки, трогает одной ладонью вторую. Учтивый, вежливый. Не похоже, чтобы его всерьез волновало вторжение в княжеские покои.

Следующие слова звучат не то чтобы теплее, но хотя бы живыми, не вложенными в уста мертвеца.

— Было бы любопытно. За последние дни я к ним, признаюсь, привык.

— Славно. — Алексей довольно хлопает ладонями по коленям и поджимает одну ногу под себя, устраивая поудобнее. — Садись на диван напротив, так мы не будем друг другу мешать. О ком ты хочешь услышать? Есть сказка о великане, есть о вороне и есть об орле.

— Непростой выбор.

Тень отступает. И чем больше увеличивается расстояние между ним и князем, тем легче дышать.

Юноша в черных одеждах сегодня сам на себя не похож: говорит свободнее, движется легче. Вчера не мог устроиться в гостиной по-человечески, а сегодня без труда присаживается на диван в княжеских покоях. Подбирает под себя одну ногу, обхватывает ее руками, устроив подбородок на колене. Сидит вот так запросто, по-птичьи, блестит глазами сквозь черную вуаль. По запястьям рассыпаются с шорохом золотые браслеты, и цепочки, и подвески.

— А кто опаснее?

Вопрос удивляет. Алексей приподнимает брови и задумчиво трет ладонь большим пальцем, примеряясь.

— Великан сильный и верный, но его сила не в том, чтобы останавливать врагов или идти в сражения. Орел хитер и умен, остер на язык и силен в бою. Но из них троих опаснее всего ворон.

— Тогда про ворона и расскажи.

— Хорошо.

Тень слушает молча. Уже на последних словах рассказа выходит к центру комнаты. Движется плавно, шаги перетекают в танец. Поднимаются из-под накидки руки, завораживают переливчатым перезвоном браслетов — тонкие бьются о толстые, само по себе музыка.

«Ты не слушаешь?»

«Я слушаю».

В окна залетают редкие капли дождя. И музыка снизу. Забирается холод от камней и валит пар от душной, ждущей грозу земли. Столько контрастов.

Алексей некоторое время проводит в молчании. Улыбается, глядит исподлобья, затем поднимается на ноги и заходит за спину юноши. Ходят слухи, что князь прямой и смешливый. Нельзя узнать, что прячется за его взглядом, если не спросить прямо. Или не посмотреть в глаза.

— Ты пришел показать, как движутся морские волны? — Князь шутливо задевает накидку Тени.

— Если владыке будет угодно. — Тень отзывается и незаметным движением скидывает вуаль. Накидка падает на пол, открывая новые слои одежды. Ее подхватывает игривый ветер из распахнутого окна, сворачивает кольцами. Чужому взгляду открывается лицо: ровный нос, капризные губы, густо подведенные черным глаза. Но глаз юноша не показывает, ресниц не поднимает. Отвлекает, поднимая плечи одно за другим. Браслеты у него везде, и подвески, ожерелья рядами. По всему телу столько цепочек — считай, новая рубашка. Цепочки обхватывают бока, перекатываются по бронзовой коже.

Танцующей Тени сейчас важно не показать ни взглядом, ни речью ничего, кроме послушания. Провести ладонью по воздуху так, чтобы приковать внимание к шороху своих шагов, звуку своего дыхания. Поймать отголоски музыки, доносящейся со двора, вторя ей плавными движениями.

Вот бы стать цикадой. Сидеть ночью под горячим ветром совсем без одежды да смотреть на листья и луну. Не знать ни тревог, ни печалей. Умереть к исходу лета.

— Ты носишь только черное? — Князь говорит негромко и, словно бы в шутку, сам делает несколько шагов под музыку. В отличие от плавных движений Тени, готский танец выразителен широкими и сильными фигурами.

— Да, владыка. Тени носят черное, так нам положено.

И ничего-то нет в этом настоящего и ничего живого. Слова выучены, повторены множество раз ночами без сна. Приготовлены для него, для Алексея. И подобных ему.

Ты все равно не поймешь, князь со светлой усмешкой. Язык во рту раба будет двигаться по твоему приказу. Воздух станет входить в грудь подневольного по твоему желанию.

Алексей качает головой. Звенят украшения на шее и волосах. Движения Тени мягкие и баюкающие, движения князя гладкие и ровные, как бывает в бою или на пирах у светлоглазых людей в этих краях.

— Я бы хотел знать твое имя. Ты знаешь мое. — Алексей не требует ответа, не требует честности. У каждого могут быть свои причины для секретов. У князя же есть свои, чтобы сказать это вновь.

Тень колеблется. Вечно спокойный, бегущий прямо, как ручеек по своему руслу, теперь он следит за движениями князя. Осторожничает. В груди юноши смятение.

— Титай, владыка.

— Титай. — Князь повторяет его имя задумчиво, разворачиваясь в танце.

Один из них похож на свечное пламя, которое неуловимо движется под звуки восточных инструментов. Подставляется их мелодии, вторит ей и дополняет ее. Второй же едва улавливает звуки струн и переливы флейты. Алексей перебивает музыку, становится выше ее, заглушает собой. Словно музыка нужна, чтобы показать танцора, а не чтобы слиться с ним в одну сказочную призрачную картину.

— У вас талант. — Глухая лесть сочится по губам Титая, как мед.

Не то чтобы это было неправдой, но… Оно ведь и неважно. Его ответа все равно не услышат, а значит, нет большой разницы, что именно говорить. Танцор цепляется взглядом за блестящую пряжку княжеского ремня. Здесь столько драгоценностей, будто вокруг столицы Дороса не живут одни пастухи. Странный оазис. Но вода здесь такая же, как и везде, — опаляющая язык.

Скорее. За окном усиливается дождь, ветер треплет занавеси, как паруса. В груди Тени горит сильнее, жжется. Каждый новый вдох сделать труднее предыдущего. Ресницы снова прячут глаза в густых дымных тенях. Свет луны скрывается за тучами, то мерцает, выхватывая черты лица, то оставляет комнату в темноте.

— Уверен, в чем-то ты привираешь, — усмехается князь в ответ на слова Тени.

— Все так.

Звучит голос в темноте. Звенит, как выпущенная стрела. И звучит он не так, как должен бы. Глубокий, сильный, чистый. Полный страсти иного рода — чистой ненависти. Вспышка молнии выхватывает силуэт: гибкое тело в золоте, с кинжалом, занесенным над головой. Без злодейских речей и промедлений Титай опускает кинжал, целясь в грудь Алексея. Убийца.

Успел бы князь понять, что грядет, если бы не голос юноши, выдавший намерение? Сумел бы понять подвох, если б не слушал его речи несколько дней до того? Он не знает, да и времени думать об этом сейчас нет. Алексей мотает головой резко, коротко и перехватывает кинжал в воздухе за лезвие. На пол капает кровь, но он не меняется в лице, не показывает ни боли, ни чувств. Алексей отводит оружие в сторону под глухой рык Тени.

Титай выдергивает оружие в сторону. Лезвие режет ладонь как масло. На Алексея поднимается взгляд, который юноша так старательно прятал, — холодный, как древние ледники.

Князь шипит от боли и резким движением сбивает Тень с ног. Нависает над ним, удерживает здоровой рукой его запястье — крепко, чтобы не мог ударить кинжалом, — а второй упирается в плечо. Кровь пачкает кожу Тени, марает пол. Алексей ничего не говорит. Что можно сказать человеку, который пытался тебя убить?

Тень же шире распахивает глаза, захлебываясь своей бессильной злобой. Ярится, что и дрался, и дрался не до конца, — и вот оно, драгоценное время уходит, бежит с каждой минутой все быстрее, а он тратит его на сомнения. Сопротивляется короткими, частыми, сильными рывками, пинается, чтобы оттолкнуть от себя, вкручивает руку… а второй сам же цепляется за плечо князя, впивается в молочную кожу. Глаза застилает алая пелена.

Было бы куда легче, окажись Алексей мерзок, противен и труслив. Окажись он похож на правителей, с какими приходилось иметь дело раньше. Ни один из них не мог сдержать ни малейшей своей тайны и дня, а жестоких глупостей они совершали столько, что Титай всерьез возомнил себя выше каждого из них. Неприступнее скал, тверже кремня. Но Алексей уберегает там, где мог ударить. Загоняет в угол, но не угрожает. На мгновение представляется жадно: нет охраны, нет повелителей и господ. Они без будущего и без прошлого, без имен и регалий. Где угодно, не здесь.

Вот только Алексей ведет себя как свободный человек. Одного этого хватает, чтобы Титай ненавидел его до слепоты.

Погода в этих краях меняется непредсказуемо. Почти весь день стояла безветренная жара, придавливая духотой к земле, сейчас же занавеси по сторонам кровати колышет свежий ветер — теплый, но уже совсем не обжигающий. Свет луны меркнет. Небо затягивают плотные облака, все звуки снаружи затихают в напряженном ожидании непогоды. Тучи могут ходить вокруг, цепляясь за скалистые когти Мангупа, могут пролиться дождем до утра или порвать небо сухой, колкой грозой. А могут и раствориться бесследно, уступая место луне и возвращая земле ее свет.

— Не надо. Не смей. — Алексей всматривается в лицо Тени. В его собственную спину бьет лунный свет, оставляя другому человеку лишь очертания. Теперь он и сам тень.

Князь и Титай словно древние божества Ассирии. Люди, приносящие кровавые обеты на позабытых языках. Титай рычит. Князь про себя сравнивает его с черным леопардом.

— Брось кинжал.

— Умру, если брошу, — шепчет юноша задушенно, терзаемый сильнее внутренней борьбой, чем внешней. Говорит он горячо, глухо. Так по-настоящему.

— Умрешь, если не бросишь.

Обещание Алексея отрезвляет. Взгляд Тени становится мутным и нечитаемым. Князь резко отпускает его руку, желая, чтобы он смог довериться без силы. Остановиться, внимая словам.

— Обещаю, что ты умрешь, — рявкает Тень, упираясь лбом в его лоб.

Руки смыкаются за спиной Алексея, острие кинжала упирается в его поясницу.

— Я так тебя ненавижу. — Титай кривит губы. В груди перекатывается рокот. В нем вся сила — глухая, годы сидящая в засаде. — Я ненавижу тебя. — Титай упивается самыми честными словами за всю свою жизнь.

Конец. Вот теперь это и вправду конец. Он не в сказке, а даже если и в сказке, то добрым героем ему не стать. Понимает, что нападать не должен, а остановиться не может. Да и поздно уже. Чувства захлестывают его по самое горло, досада за то, что не мог себе позволить быть честным раньше. Что сделал бы князь, поймай он его взгляд на плато или в банях? Что сказал бы?

Тебя невозможно обманывать долго, князь. Я столько ждал этого. Столько сделал, чтобы оказаться здесь, в этой комнате. Потому что именно здесь все закончится. Один миг — и все закончится. Нужно лишь сильнее стиснуть зубы и не думать о том, как придется сдерживать вой, раздирающий грудь, когда жизнь уйдет из светлых глаз.

Потому что ты — самый глупый человек, Алексей. Потому что правителем здесь должен был оказаться тот, чья жизнь не имеет ни смысла, ни ценности. Тот, перед кем не замирают руки убийцы, теряя драгоценные секунды. Сейчас. Нужно нанести последний удар прямо сейчас.

— Титай… — Князь не пытается выбраться, не задыхается от страха. Смотрит прямо, ровно. Во взгляде его читается волнение — не за себя, за другого.

И что-то есть в голосе Алексея, в произнесенных им словах. Действуют они как заклинание. Рука убийцы разжимается, слабеет, как и весь остальной человек. Юноша лежит, лишенный ярости — вся вышла; лишенный страха — не было уже давно; лишенный сомнений и терзаний — выгорели все, от одного только имени.

— Зря я сказал, — догадывается Тень. Смотрит снизу вверх широко распахнутыми глазами, волосы разметались по ковру черным ореолом.

— Не зря. — Это не увещевание, это обещание. Алексей будто рад не тому, что уцелел, а чему-то совсем иному. — Так ты хочешь, чтобы я был жив? — уточняет князь, вспоминая недавний гневный вскрик. — А я хочу, чтобы жив был ты.

Тебя бы убили, Титай. В любом случае. Либо городская стража, либо Мечи, узнав о смерти князя, либо твои же хозяева, потому что всегда нужен тот, на кого можно свалить всю вину.

Алексей не произносит это вслух, но похожая мысль приходит и к самому Титаю. Обрушивается единомоментно, делая ощущение жизни еще острее. Смерть дышала ему в спину все это время, расставляя ловушки, в которые он каким-то чудом не угодил. Его, как ни странно, удержал на самом краю Алексей. Оберегал до самого конца — от посла, от стражи, позволяя осуществить задуманное, чтобы узнать правду. И оттого, что получилось избежать, казалось бы, неминуемого — пусть даже отсрочить на несколько часов, — чувства захватывают лишь сильнее.

Князь творит что вздумается, и его комнаты кажутся сейчас самым безопасным местом в мире. Потому что здесь все подвластно его воле. Потому что он произносит свое желание вслух — и оно совсем не то, которое можно было бы ожидать.

— Алексей…

— Ну вот, уже по имени зовешь.

— Нельзя?

— А тебе разве запретишь? Ты так долго врал и притворялся покладистым, при таком-то нраве. Что тебе было обещано за мою голову?

Титай поджимает губы. Не отнекивается:

— Мне обещали свободу. Моя жизнь за твою. Я нашел это… честным.

Но недостаточно, правда? Своевольный и гордый, Титай вдруг сам поставил себя ниже князя, когда не ударил. А это ведь незнакомец, никто для него. Хочется выть, как выли псы на подвязанный к дереву пояс, пока не обессилели в своих попытках добраться до тряпицы. Титай сильнее стискивает зубы, отворачивается, сердясь на себя.

— И как ты думал выбраться после? Ты ведь не настолько глуп, чтобы верить, что можно убить правителя и уйти незамеченным.

— Настолько, — огрызается юноша.

— О, так я в твоей жизни не первый приговоренный правитель? — Алексей почти смеется. Титай раздражается снова. Князь замечает это и гнет свою линию. Ему важнее получить другие ответы, шутки подождут. — Как ты собирался выжить?

— Меня должны были ждать. Помочь сбежать после…

Сложно понять, какова цена верности, когда ты уже попал в переплет. Где свои, а где чужие? Стоит ли выгораживать своих, если они тебе не помогут? Титай не называет точного места и имен не из неуважения к князю — просто из смутного понимания чести. И все же его охватывает волнение. Не могло же происходящее стать обманом?

Алексей молчит.

— Что будет теперь?

Руки сжимаются в кулаки. Титай ждет.

Взгляд князя смягчается.

— Тебя обманули, — говорит он.

Этой ночью княжеские Мечи найдут засаду, которая должна была ждать Титая у Банного оврага. Там, за стенами дворца, разверзает свою пасть чудовище: Порта лижет пятки Мангупа, щелкает клыками жутко. Но никогда она не доберется до сердца Белой горы. Туда, куда чудом угодил сам Титай.

— Никто бы тебя не отпустил. Убийство князя не скрыть так просто. Тебя хотели подставить, сам подумай, — говорит Алексей. — Тебя казнили бы либо мои люди, либо свои.

И если догадка верна, то Титай сейчас схватил за хвост свою птицу удачи, найдя третий вариант там, где было только два.

— Отпустили бы. Я бы сбежал. Нашел бы способ, — упрямо цедит Титай сквозь зубы.

— Сбежал бы… И куда бы подался? Рабское клеймо загонит тебя в могилу быстрее, чем доберешься до любого из портов.

Титай знает это лучше всех и отчего-то теперь молчит. Шипит тихо, когда князь поднимается на ноги и задевает золотые оковы на его ноге. Те самые, звон которых едва не выдал его в ночь после пира. Браслет с каплями граната.

— Он дорог тебе или можно ломать? — спрашивает князь прямо.

— Дорог. Не сломаешь… Оставь.

А может, Титаю и хочется, чтобы сломал. Мысль о том, что никто все равно не смог бы, сменяется сомнением: Алексей другой, не угадаешь, что он сумеет, а чего нет. Не скажешь, что странный этот правитель знаком и с кузнечным, и с ювелирным делом и знает, как искать в изделии слабые места. В руке князя крошится одно из звеньев. Браслет гнется, соскальзывает с ноги, открывая перетертую, воспаленную кожу. Титай пропускает вдох.

Нельзя поддаваться надежде, это опасный яд. Но поздно. Быть может, этот человек смог бы сломать что-нибудь еще. Правила. Ход времени. Узел дворцовых интриг, кочующих от континента к континенту хуже любой болезни. Взять и разорвать.

Не боясь больше обидеть сокровище, оказавшееся отнюдь не хрупким, Алексей смеется в голос, увидев, какое впечатление произвел. Рассвирепев, Титай рычит и бьет кулаками грудь самого невыносимого человека, какого только доводилось встречать.

— Почему? Что ты за князь такой?!

Алексей не уворачивается. Нет ничего в этом мире, что способно нанести ему смертельный удар. И уж точно не страшны ему кулаки вспыльчивого мальчишки, который, помимо прочего, не очень-то и хочет причинять ему вред.

Алексей не просчитывает каждый шаг: в его жизни, кажется, вовсе не существует последствий. Вот за это была подарена ему Титаем та ненависть — за то, что рядом с правителем Дороса Титай показался себе не героем, освобождающим город от очередного тирана, а трусом. За то, что так хочется юноше быть таким же, как он. Похожим на него.

— Какой уж есть. Зато живой пока, — резонно замечает Алексей.

— Пить хочу… — Поразмыслив, Титай решает учиться говорить о действительно важных вещах, а не о чепухе вроде распрей и обид.

— Пей, — легко разрешает князь. Тянется к низкому столику, наливает из кувшина воду вместо вина.

Титай усмехается, поднимает с пола ткань от верхней накидки и берет в руки кубок, чтобы осушить его в пару больших глотков.

— Там нет яда, — запоздало сообщает Алексей.

— Знаю. Туда я его не добавлял. — Титай едко улыбается.

Ночь на Мангупе глубокая и тихая. Диск алеющей к рассвету луны, замершей в низких тучах, вращается на ребре: то чертит горам дикие тени, то заливает долину сиянием. Все опускается в безмолвие. Стихает ветер, будоражащий разгоряченную кожу.

Тихо вокруг, даже охрана у дверей не бряцает броней.

— Значит, я жив твоими стараниями. — Алексей подпирает кулаком подбородок и довольно смотрит на человека, ответы которого не далее чем вчера петляли от «да, господин» до «конечно, господин», а сегодня обрели такое небывалое разнообразие.

— Мне казалось, было несколько иначе.

— Да брось. Не окажись здесь ты, подослали бы ко мне другого головореза. Вероятнее всего, не такого… Интересного.

Титай молчит, обдумывая сказанное. В этом есть смысл. И если не заметить подвоха, можно даже не думать о том, что князь только что нашел оправдание человеку, намеревавшемуся отнять у него жизнь.

— Ты странный.

— Да, мне говорили.

— С чего ты решил, что я интересен? Я лишь озлобленный на господ раб.

— Не говори то, во что сам не веришь. Справиться с норовистым рабом, Титай, можно двумя способами: сломать и договориться. Сдается мне, сломать тебя пытались, да не особо успешно. Вот ты и зол. А договориться не попробовали. Я прав?

Титай отводит взгляд, дергает верхней губой так выразительно, что иного ответа Алексею и не требуется. Он продолжает:

— Расскажешь, зачем ты здесь?

Даже от вопроса не поднимается тревоги. Будто они просто говорят о пустяках. Уголки губ трогает улыбка. Возможно, Алексей прав. Возможно, все это пустое — сплетни за спиной, сговоры власть имущих, попытки вырваться из этой петли. На вопрос князя можно ответить как угодно, но он подразумевает честный ответ, и смысл его в том, чтобы сначала выслушать. Сейчас особенно подходящий момент для откровений.

— Ты же знаешь уже. Почему спрашиваешь?

Пришел, чтобы убить. Куда уж проще? Если князь хочет оправданий и слез, если хочет рассказа, трогающего до глубины души, — он его не получит. Нет здесь никаких историй, кроме той, что происходит сейчас. А выкручиваться бессмысленно.

— Ты шел на слишком рисковое дело и вряд ли этого не понимал. Пусть даже наградой должна была стать свобода — с чего ты взял, что эта затея могла обернуться успехом?

— Не просто свобода. Если бы все получилось, я мог бы начать новую жизнь. Обещали, что меня забудут. Не будут преследовать. Объявят преступником, но скажут, что не смогли найти в диких Таврических горах. Это уже стоит многих рисков.

Ни имен, ни точных приказов. Было бы опрометчиво. Не потому, что хочется скрыть что-то от князя, а потому, что имена сделали бы разговор похожим на сплетню или наговор. Титай знает, как опасно стравливать враждующих титанов. Знает, что под жернова такой битвы непременно попадут обычные люди. А значит, с политикой пусть разбирается князь и считает врагами тех, кого заподозрит сам. Ему хватит для этого зоркости.

Вот только мысли эти не приносят покоя. Новый вздох выходит тяжелым. Алексей ждет, и Титаю действительно есть что сказать:

— Я не настолько наивен, чтобы верить в правдивость таких обещаний. Но мне это показалось хорошей возможностью. В Эдирне[5] бежать некуда, не успеешь выбраться за пределы города, как окажешься в путах. На каждом шагу толпы янычар. А здесь… Здесь, говорили, дикие земли. Край мира. Легко затеряться, и следов никто не найдет, даже если захочет. Дальше я вернулся бы в столицу свободным человеком, закончил дела, а потом… Кто знает?

— Путешествовал бы?

— Скорее нашел бы дом. Я достаточно стран повидал на своем веку. — Титай подбирает сломанный браслет, вертит его, занимая руки и взгляд. Странно повторять сейчас слова, которыми уговаривал себя, заклинал, как молитвой.

— Вот как.

Такого ответа достаточно. Князь некоторое время наблюдает за юношей. Пока не замечает то, чего не разглядел в быстром танце или во время их драки, — тонкие длинные шрамы, пересекающие позвоночник, расчерчивающие лопатки и заходящие на бока. Алексей поднимается на ноги, приняв окончательное решение. На плечи Титая опускается мягкий плащ.

Тень следит за тем, как князь вырастает перед ним — спокойный, удивительно твердо стоящий на ногах. Ни следа прошедшей ночи. Только решимость. И глубокий порез на ладони. Титай ощущает укол стыда.

Плащ на плечах прибивает Титая к земле тяжестью того самого жгучего чувства, что заставляло признаваться князю в своей ненависти. На пару мгновений, не больше. Зачем правитель так спокоен? Зачем добр? Но злиться на это уже глупо, по-ребячески.

Вопросов юноша не задает. Приказ есть приказ, не в его положении излишне шутить или огрызаться. Понимать нужно, когда это уместно. Титай — умеет.

Вытянув из пояса алую ленту, приближается к князю, чтобы обмотать его порезанную руку. Если не добил сам, глупо оставлять рану, чтобы его проняла какая-нибудь болезнь. До утра хватит этого, а там у Алексея наверняка найдутся искусные лекари. Титай закрепляет ленту осторожно и быстро. Не первый раз уже бинтует, бывали порезы и покрупнее. Закончив, кивает, поднимает голову, встречаясь с Алексеем взглядом. В его собственном взгляде решимость сменяется заинтересованностью: «Что задумал князь? В темницу обычно не провожают».

Титай и правда смог бы затеряться в этих местах. Забыть свое имя, спрятать прошлое и осесть в какой-нибудь деревне. Живой ум не даст ему пропасть. Хотя в другом месте, — например, здесь, на Мангупе, — и ум, и иные умения пригодились бы больше, если бы он захотел. Но решение должно быть принято только им, иначе никакого смысла в этом не будет. Титай должен захотеть этого сам, а не согласиться на предложение, приняв его за единственную возможность.

Князь с удивлением смотрит, как Титай бинтует руку — уверенно, умело и крепко, словно ему уже не раз приходилось это делать. Он поправляет плащ на плечах юноши и скрепляет крупной фибулой с мангупским цветком. Забота за заботу.

В кармане Титая виднеется гранатовый браслет. Надо же, забрал все, не оставил ни обломков, ни звеньев.

— Пригодится?

В ответ Титай только отрицательно качает головой:

— Вряд ли.

Если беглый раб продаст такую вещь, ему прямая дорога под стражу. В мире есть много украшений, но некоторые из них становятся подписью, клеймом, по которому всегда тебя узнают те, кому это понадобится. Найдут, не успеешь даже пропить деньги. Однако дело не только в этом. Титай смотрит искоса и думает, что он не очень хорош в умении заводить друзей, с такими-то ответами. Но князь заслуживает знать чуть больше:

— Это памятная вещь.

Почему «памятная вещь» служила оковами, разговор уже другой. Не самые веселые мысли отгоняет жест заботы.

— Да я не замерз бы… — Титай коротко улыбается, наблюдая, как Алексей закрепляет плащ. Резная кованая фибула поблескивает, стоит чуть сдвинуть с места.

Н-да, и над благодарностью тоже стоит поработать.

— Расскажи, чем ты занимался у хозяина? — Алексей не обращает на неловкие речи Титая никакого внимания. Сам бывает и странным, и резким, как морской ветер. Меняет направление, стоит отвлечься и расслабиться.

— В основном пытался избегать наказаний. — Титай задумывается над ответом и находит что-то общее во всех своих занятиях в столице.

— Но у тебя не очень хорошо получалось? — Алексей внимательно смотрит на спину юноши и замечает, как тот вздрагивает.

— Я же говорю — пытался. Некрасиво, знаю. — В голосе Титая слышатся напряжение и стыд.

— Разве шрамы делают тебя красивым или некрасивым?

— Только не надо меня жалеть. — Титай не злится больше всерьез, не огрызается. Так, ворчит, покачивая головой.

— Я и не жалею. Я злюсь.

А вот от князя такое признание слышать удивительно.

— На кого?

— На тех, кто сделал это с тобой. На жестоких людей.

— Многих рабов бьют их хозяева.

— И на них я тоже злюсь. — Князь соглашается, кивает. — Есть сотни иных способов заставить человека сделать то, что тебе нужно, я уж не говорю о существовании доброй воли.

— Послушай, аффендизи. Ты можешь быть добрым человеком, а я могу быть недоволен плетьми, но ты сам просил о честности. И если быть честным — я знаю, кто я, понимаю, откуда у меня эти шрамы, и знаю, чем это заслужил.

— Что бы ты ни сделал, ты знал о последствиях. Я понял тебя. Но даже это не оправдает того, кто подобные последствия выдумал. Идем.

В одной из стен спальни скрыта дверь. Такая может вести к лестнице или в подсобное помещение — неприметная и простая. Но за ней прячется веранда с выходом на крышу и новая дверь, ведущая в узкий, темный коридор с лестницей вниз. Князь берет факел, чтобы не бояться переломать ноги на ступенях. Спускаются они долго, ниже, чем мог бы быть самый первый этаж. Стены становятся холоднее, кое-где по камням сбегает влага, сверкает, отражая дрожащий свет факела.

Подвалы — вещь для Титая не самая привычная. На осыпающейся земле встретишь разве что пару этажей вниз. Темницы, хранилища для зерна, сокровищницы — он многое видел. Но не бесконечные лестницы, уходящие в темноту. Запертое в камень сердце начинает гулко биться. Титай неосознанно хватается за локоть князя. Тут же смотрит широко, отступая на ступени, убирает руки за спину. Не боится, нет — страху не взять его. А вот растерянности — вполне.

Алексей думает, что с юношей, видимо, не обращались по-человечески.

По этим лестницам князь может ходить и без света. Знает, где ступенька выщерблена, а где одна выше другой. Но своего ночного гостя удерживает за плечо, указывает дорогу, чтобы тот не запнулся на узких ступенях и не упал. Алексей догадывается, что по ту сторону моря небогато с холодными горными проходами и подземельями.

— Похожие места есть в Каппадокии, насколько мне известно. Но там мне не доводилось бывать, — подтверждает Титай невысказанную догадку.

— Еще немного осталось. Если затушить огонь, то будет как в пещере — темно и тихо.

Весь Мангуп изрыт пещерами и ходами. Они здесь природные и рукотворные, выдолбленные в камне под самые разные нужды. Знающий человек может отыскать монашеские кельи, винодельни, склады, амбары для скота, тюрьмы и казармы… Да много всего. Но в центральной части города почти нет других пещер, кроме этого прохода. На то он и тайный.

— Куда мы?

Это могут быть темницы, это может быть колодец, выход в какое-то место в городе — Титай что угодно примет спокойно, раз уж сам согласился идти за князем. Но знать цель — хочется. Неизвестность редко сулит что-то хорошее. Только очень счастливый человек может позволить себе радоваться неожиданностям. Титай же предпочитает их избегать. Правда, на ответ особенно надеяться не приходится. Если бы князь хотел, то сказал бы сразу.

Титай нарушает тишину:

— Я… знаю несколько ваших пещер. Ходов. — Признание не из лучших. Возможно, правильнее было бы промолчать. Но это все еще не чужая тайна. Он не подставляет никого, кроме себя, с остальным разберется. Хочется рассказать Алексею хоть что-то из того, на что имеет право. Просто чувствует, что так нужно, и продолжает: — Но большинство из них скотные, хранилища, винодельни. Об остальных никто ничего не знает. Как тебе удается сохранять тайны, когда люди разносят слухи быстрее, чем чуму?

Коснувшись мимоходом ладонью каменной стены, Титай понимает, что она теплая, и, удивленный, замедляет шаг.

— Если никто ничего не знает, то и судачить не о чем, верно? — Голос Алексея бьется о стены, каменная порода отвечает эхом.

Столовая гора испещрена ходами. Какой смысл прятать их, если в иной можно провалиться, стоит лишь шутки ради решить погулять по кустам в городе? Те, что имеют стратегическую ценность, охраняются, само собой. Доступ туда есть только у князя и его доверенных, которые точно не станут распускать слухи.

— Мы сейчас высоко. Сложно поверить, что, спускаясь под землю, ты все еще находишься над ней, верно? Я хочу показать тебе кое-что. Считай это прогулкой. — Алексей слышит, что Титай замедляет шаг, и сам идет медленнее, позволяя разглядывать и трогать стены, если ему так интересно. — Солнце прогревает здесь все насквозь в это время года.

— До наружных стен недалеко, верно?

— Так и есть.

Титай замолкает. Это странное место: подземный город на вершине горы, дворцы и цитадели, ставшие продолжением скал. Когда подъезжали сюда, он видел сияющие белые стены, уходящие в самое небо, в высоту, на которой, должно быть, живут только птицы. Он замыкается, не пытаясь больше расспрашивать или касаться камней. Вряд ли князь станет делать исключение и выдавать чужаку свои секреты. Вот только одна мысль возвращается раз за разом. Этого хода он тоже не знал. Значит, дорога может вести в один конец.

— Когда ты успел побывать в пещерах? — спрашивает князь, замечая, что Титай затих. Не нужно хорошо знать его, чтобы понять: это для него необычно. Впереди появляется синий просвет: уже видно конец спуска и улицу, залитую тусклым светом.

— А? — Титай поднимает взгляд на князя, как раз когда показываются отсветы жемчужного ночного неба. Значит, они выходят на улицу. — В пещерах я не был. Собирал все, что о них известно. Учил расположение. Зарисовывал карты.

— Ты хорошо все запомнил?

— Разве мне это пригодится?

Ступени становятся одинаковыми, более мелкими, камень под босыми ногами теплеет. Вокруг суше и светлее: около дорог здесь всегда так, а сами дороги белые. Смутные подозрения заставляют хмуриться. Титай смотрит искоса, чуть склоняет голову.

Не давай мне надежду, князь. Что за шутки?

— Может, и пригодится, кто знает? — отвечает Алексей вполне честно. Хотелось бы, чтобы пригодилось. Честных людей очень мало, а Титай, поняв, что лгать больше нет нужды, действительно перестает притворяться.

Наконец спуск заканчивается. В округлом проеме становятся видны небо и небольшая природная площадка в горной породе. Князь и Титай выходят на воздух. Сверху нависает массив скалы, внизу — спуск, где узкой лентой вьется сквозь лес тропа. Если пройти чуть дальше к краю площадки, встать над самым обрывом и оглянуться, не увидишь ничего: ни богатого города, ни его огней, будто и нет здесь столицы. Только неприступная скала.

Воздух свежий и влажный после дождя. Князь встает на краю обрыва, оглядывается, жестом подзывая к себе Титая, дышит глубоко. Взгляд его смягчается сам собой. Так каждый раз, стоит лишь взглянуть на свою землю. На любимый всем сердцем край.

— Смотри. — Широким жестом Алексей охватывает открывающийся вид. После дождя нет знойной дымки, а луна дает достаточно света, чтобы можно было без труда осмотреть округу. — Запоминай то, что видишь, все, куда может дотянуться твой взгляд и еще немного дальше, от гавани и крепости Каламиты[6] до южного хребта Калафатлар…[7] — Звучный голос князя эхом разносится под сводами. — Здесь ты хотел затеряться? — Алексей говорит и выглядит так, будто тут ему принадлежит все. Нет… Не совсем. Будто и горы, и леса, и далекие побережья он способен обнять и обогреть. Укрыть властью, уберечь волей. Слишком много тепла во взгляде.

— Не думаю, что именно здесь. Но если узнал бы эти места раньше — непременно захотел бы.

Уж не думает ли князь его отпустить? Титай тихо усмехается. Может, спросить? Зачем молчать, если такая мысль появилась? Вряд ли желание выбраться живым можно назвать постыдным. Но это было бы странно. Слишком странно, так не бывает. Да и князь вышел безоружным, а вокруг нет никого. Подозрительно. Так что пусть случится то, что должно.

Едва Титай решает это, едва отводит взгляд от височных колец Алексея, как ему открывается долина — массив могучего леса, темнеющего внизу на крутом склоне и дальше, по всей балке. Лес парит, после дождя из него поднимаются облака. Ветер гонит их, заставляя луну игриво мерцать, и сам залетает в грудь. Горы окутаны теплом и влагой.

К обрыву Титай подходит медленно. Дышится здесь широко. Скалы греют. Округлые, обласканные ветрами, они кажутся надежным массивом, а не угрозой. К ним хочется отступить. Но он встает на краю, рядом с князем. От странной тоски поджимает губы, заговаривает:

— Если бы хоть один правитель из тех, кого я видел, так любил свою землю и людей… По пути сюда мы не видели рабов, не слышали звуков хлыста. Оттого я правда поверил, что места эти пустынны и брошены на растерзание шатающимся разбойникам да пастухам. Но в самом городе все заставило меня в этом сомневаться: за дни, проведенные здесь, я не видел ни одного нищего. Ни один слуга не рыдал. Ни один попрошайка не появился на рынке, ведомый голодом. Я видел купцов и ремесленников. Видел тех, кто привозит урожай на телегах и меняет его на посуду и ткани. Видел, как юноши и девушки с оливковой кожей смеются, поливая друг друга водой из фонтана. И их не трогает стража. — Титай качает головой, с силой прикусывая губу, и добавляет едва слышно: — Как будто люди здесь… свободны.

Князь медленно выдыхает. Его земля свободна. Его люди счастливы. Даже убийцы и ненавистники способны это увидеть. Стражу в Доросе не боятся, а любят, потому что воины защищают, а не нападают.

— Все так. — Алексей замолкает, готовясь произнести то, зачем сюда шел. — Если решил бежать — беги. Я показал тебе путь, ты наверняка уже заметил тропу. До утра пропажи не хватятся, а тебе достанет ума успеть замести следы.

Алексей действительно произносит это. Титай не верит собственным ушам, но куда больше беспокоит его смутное чувство незавершенности. Волнуясь, он спешит задать вопрос:

— Но это не все?

Князь смеется. Юноша нравится ему, напоминает собственного сына — Иоанн порой бывает так же прозорлив и нетерпелив, но куда более скромен.

— Не все. Есть другой путь. Ты можешь остаться здесь и с честью принять наказание. Тебя будут судить по моим законам. И тогда через много лет ты сможешь снова ходить по этой земле. Но свободным человеком. — Князь поворачивается к Титаю, смотрит пристально, чуть щурясь, чтобы лучше видеть его лицо в неверном свете луны, пока порыв теплого ветра подкидывает черные волосы, делая их похожими очертанием на пламя.

Захочет уйти — уйдет. Не захочет — останется. Вот тебе и свобода воли, Титай, которой ты так жаждал. Вот и выбирай.

Одно дело — мечтать о чем-то. И совсем другое — когда другой человек произносит это вслух. Так вот что за дорога ведет вниз… Титай оглядывается, провожая узкую ленту белой тропы, скрывающейся в зарослях. Правда можно уйти? Прямо сейчас? Несколько шагов — и все будет позади: посол, гордые дочери ромеев, пастухи и правители, битвы за чужаков и танцы для незнакомцев. Как было бы хорошо.

— Не могу. — Титай рассеянно наблюдает, как треплет ветер полы княжеской накидки, расшитой драгоценностями. — За твою жизнь я получил бы свободу, честно добыв ее. А если уйду, буду в бегах до самого конца. Как преступник и вор. — Ветер резко делается холодным, приходится обхватить себя за локти, сжимая ткань плаща. — Я хотел бы такую свободу, как у твоих людей. Ее и буду добиваться.

Это не глупая гордость. Это он лжет, почти лжет, укрывая львиную долю правды: кроме названных, за плечами еще десятки причин, о которых не знает князь. Если Титай уйдет, то в Эдирне казнят человека. Если Титай уйдет, то утром будет мертв сам Алексей — князь, которого любит все его проклятое государство, где счастлив каждый человек. Князь, который стоит с грудью нараспашку перед своим несостоявшимся убийцей и предлагает ему уйти. Титай отворачивается от обрыва, делая шаг назад, чтобы глаза не видели этой тропы. Ясно, почему за тебя умирают. Потому что ты такой — стоишь улыбаешься, как будто не существует для тебя ни тревог, ни печали.

— Бежать не хочешь, значит, — кивает Алексей. Вот только не позволяет отойти: ловит парня за плечо, тянет к себе одной рукой, а второй удерживает у основания шеи. За спиной Титая оказывается обрыв. Одно неверное резкое движение — и можно потерять равновесие, сорваться. У князя руки сильные, ноги привычные к здешним камням. Он-то не упадет.

— И что ты собираешься делать? Убивать по поручению посла? Или ответишь за то, что сделал? Уверен, у тебя много поводов сбежать и затеряться, но ты здесь. Что еще тебе обещали, чтобы привязать?

Князь не сомневается. Хотя последствия будут простираться дальше горизонта, и не одному Титаю разбираться с ними.

— Утром, если ты вернешься к послу, тебя казнят.

Без сомнений. Если покушение было совершено по приказу Джахана, в чем Алексей почти убежден, то неудачу юноше не простят.

— Если захочешь остаться со мной, спрятаться не получится. Придется отвечать за свои дела. Так… как ты будешь добиваться своей свободы, Титай? — Полушаг вперед. Движение выверенное: ровно столько, сколько допустимо, чтобы остановиться на краю непоправимого. Руки сжимают плащ на груди стоящего напротив, вытягиваются, удерживая над самым обрывом.

Смены ветра достаточно, чтобы от рассеянности не осталось и следа. Спокойствие ложно, за ним всегда идет буря. Только к бурям Титай привык. Так что почувствовать обрыв спиной неудивительно, разве что слегка… Странно. Он заглядывает Алексею в глаза и понимает, что происходящее правильно. Князь не наивен и не глуп. Скорее Титай сам сглупил, поддавшись эмоциям и предположив на миг, что этот человек не может за себя постоять. Юноша вдыхает и выдыхает ровно, не дергаясь в чужих руках:

— Если другого выхода не будет, отвечу за то, что сделал. Какой бы расплата ни была. Если получится, найду выход и воспользуюсь возможностью.

Нет, князь. За это мне ничего не обещали. Империя дарит не обещания, а угрозы. Не сулит богатств, но держит лезвие топора над твоей шеей. Если победишь, то наградой станет не поощрение, а отсутствие наказания. Осторожно, почти незаметно Титай поднимает руки, обхватывая пальцами предплечья князя, пока тот говорит. Слушает внимательно, не пропуская ни одного слова.

Но стоит Алексею закончить, резко дергает его на себя, разворачиваясь противовесом. Прибивает его вниз, к земле, чтобы тот не сорвался. Теперь князь лежит на обрыве, лопатками и головой над пропастью. Титай сверху: держит его коленом, ногой и одной рукой упирается в камни, нависая лицом к лицу.

— Вот так. Так я буду добиваться, — шепчет. — Если останусь при тебе, меня осудит твой народ. Да и ты сам как сможешь доверять предателю? Меня казнят. Если останусь верен послу, меня тоже убьют. Да, я понимаю. И не знаю, как решить эту задачу. Все, о чем я могу просить сейчас, — это время. Мне нужно подумать, что делать. — Тень поднимается над князем, протягивая руку. — Дай мне руку, Алексей. И время. Давай вернемся и отдохнем хотя бы до рассвета. Я уже достаточно мешал тебе это сделать.

Если их не будет во дворце утром, неизвестно, что случится и кто пострадает. А так Титай хотя бы сможет быть рядом.

Становится ясно, что никто из них не хочет убивать. Пройтись по лезвию — это да, конечно. Рискнуть жизнью, чтобы получить ответ, — пожалуйста. Безрассудно, глупо, но действенно. Сердце колотится о ребра, будто запустившись от удара о землю. Князь слушает каждое слово, как до этого слушал Титай. Парень за свою жизнь будет бороться, как зверь. И это правильно. Главное, чтобы он выбрал верную сторону. От Алексея можно услышать обещание, а не угрозу. И за сделанное получить награду, а не отсутствие наказания. Такое вот странное у него княжество.

Ветер треплет светлые волосы. Камень или пучок травы, растущей на обрыве, неприятно упирается в лопатку, а князь негромко смеется. Нет, он не бесстрашный и не безумный. Но жадный до жизни, а в Титае ее очень много. Парень снова не воспользовался возможностью и не причинил вреда, хотя мог. Только показал клыки и свою решимость этими клыками прогрызать себе путь. Князь сжимает протянутую руку, поднимаясь:

— Ты можешь просить не только о времени, но и о помощи. Подумаем вместе. Я не шутил, говоря, что хочу, чтобы ты жил. — Он задумчив. — И ты прав безусловно: пока что я не могу доверять тебе. Но поверить — могу. Надо же с чего-то начинать. Будет тебе время и отдых, Титай. Будет.

Алексей не шарахается, в светлых глазах страх не замещает все другие чувства. Титай столько раз видел это: ужас загнанного в угол животного, ненависть к змее, разрушившей мираж танца. Золото только обрамляет руки, привыкшие к работе иного толка. И князь этого, кажется, не боится.

Титай вдруг резко выдыхает. Жмурится. Так редко можно позволить себе слабость.

— Будь моим хозяином ты, я был бы самым покорным из рабов. — Других слов благодарности в себе не нашел. Только так.

— А по своей воле остаться здесь не хочешь? — Князь улыбается в ответ на его слова. Небо все светлее. У них осталась лишь пара-тройка часов.

— По своей воле я уже здесь. — Титай смеется глухо и низко. Чувствует он себя глупо, а потому сердце бьется быстро. Очень давно он не проявлял чувств так открыто. Отпускает, отступает на шаг, отводя взгляд к розовеющему горизонту.

— У меня есть план, но я должен продумать детали. И мне нужно быть уверенным, что ты будешь ему следовать, если захочешь…

— Остаться в Доросе? — Титай грустно улыбается. Он лучше всех знает, почему это не выйдет.

— Остаться живым для начала. — Алексея подкупают эта наивность, эта честность в желаниях.

Перед рассветом самое холодное время. Роса появляется на траве, как сонные слезы фей. Свежий ветер шепчет обещания, приносит запах моря. Скоро в права вступит сошедшая за ночь жара и снова наберет силу.

— Да. Я сделаю, что необходимо.

Алексей позволяет юноше еще немного посмотреть на предрассветную долину под горой, затем похлопывает его по лопаткам, отвлекая.

— Пойдем. Подниматься мы будем дольше, чем спускались.

— Поделишься мыслями? Хочу услышать план, прежде чем начать следовать ему. Не все здесь так просто, ты и сам знаешь. Носил бы я горшки в покои посла — одно дело. Можно было бы меня выкупить — и дело с концом. А так…

— Расскажу. И ты мне все расскажешь о своих сложностях. Глядишь, придет в голову еще что получше.

«Не успеешь, светлый князь, — думает Титай. — Ты не успеешь».

Они поднимаются молча. Иногда делают остановки для отдыха. Все же подъем не спуск. Даже самый выносливый человек замучится взбираться по сотням ступеней. Но это и хорошо: ход обустроен, чтобы покидать дворец, а не проникать в него. Видимо, расчет на то, что враг устанет и передумает подниматься. Подумает, что заблудился, петляя по ступенькам и коридорам.

На площадке, на самой крыше перед входом в комнаты, Алексей оглядывается. Он только изредка кажется беспечным. Сейчас же на его лице Титай явственно читает решимость, следы тяжелых раздумий и едва заметную тоску. Он думает: если спросить, то князь сошлется на усталость, как это сделал бы любой на его месте.

Но Алексей ответил бы, что сожалеет лишь о том, что нельзя все в этом мире взять и упростить. Что приходится не терять голову, хотя хотелось бы забыться в изучении человеческой души — в том, что действительно ценно, в отличие от дворцовых переворотов. Как счастлив был бы мир, где люди желали бы друг друга сильнее, чем власти.

Титаю здесь странно. Почти дико. Дворцы перемежаются с пещерами. Искусное ремесло — с вольным образом жизни. А князья вступают в сговор с рабами. Юноша считает ступени вверх, приводит в порядок мысли. Каждая ступенька — это встреча, слово или поступок. Если сделать все верно, то не оступишься, если построить ровно и надежно, то должна получиться лестница.

Перед тем как скрыться в покоях князя, Титай кидает короткий взгляд во внутренний двор. Так тихо… Ныряет в низкую дверь вслед за спиной Алексея.

Юноша расстегивает фибулу, складывает плащ, согревший в предрассветной прохладе. Хотя бы одному из них нужно будет сомкнуть глаза сегодня. Хотя бы один завтра должен суметь принимать решения. И пусть это будет человек, у которого больше власти. Так что лучше утолить интерес князя, освободить голову от тревожных мыслей. Такие всегда найдутся. Тем более Алексей смотрит пристально — Титай чует не глядя.

— Спрашивай уже. Расскажу, что захочешь. — Титай перекидывает волосы на одно плечо. Князь о чем-то думает. Пытается понять, да? Титай вот тоже пытается… Сладить с самим собой. Сделать окончательный выбор.

— Ты говорил, что просто выкупить тебя не выйдет. Почему? Кто ты? Не танцовщик же, в самом деле.

Как ни странно, но легкие шутки помогают почти в любой ситуации — будь то мелкая домашняя ссора или решение судеб государств. Лучшие не должны умирать. Титай прекрасен и умом, и характером, и статью. Похож не на танцора — на воина, которого учили двигаться бесшумно и резать глотки одним движением, когда враг еще даже не осознает, что на него напали. Действительно, Тень. И вот он, князь, вовсе не отказался бы от такой Тени в числе своих людей. Кое-что у этого Востока вправду можно перенять. Или отнять, тут уж как пойдет.

— Я наемник. И танцовщик, и рассказчик, и убийца, — нехотя поводит плечами Титай.

О себе рассказывать трудно. Речь идет туго, слова запинаются одно о другое. Но лучше самому раскрыть неловкую правду, чем князь узнает складную ложь от других.

Они говорят о незначительных для обоих вещах. Князь выпытывает формальности — и оба недовольны этим, но понимают, что для дела это необходимо.

Некоторое время они молчат. Алексей запрокидывает голову, смотрит в узорчатый потолок, и губы его расплываются в улыбке:

— Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Титай вскидывает подбородок и долго смотрит на князя, перед тем как кивнуть. Во взгляде мелькает немая благодарность. На этот раз речь идет о Белом Змее. Некогда прилежный слушатель не успевает узнать и половины истории, заснув среди подушек. Алексей сидит еще некоторое время на диване, потом засыпает сам.

Посол хочет, чтобы все случилось так, как желает Порта. Нет. Завтра все будет именно так, как захочет властитель Дороса. И никак иначе.

Когда тебе известно больше, чем кому-либо, и ты знаешь, что и когда с этим делать, все вокруг кажутся слишком суетливыми, слишком взволнованными и… любопытными.

Алексей спит спокойно. Даже доносящиеся из коридора звуки сражения, крики и лязг мечей, пробирающиеся в сон, не нарушают мирного пробуждения. Все идет по плану. Ему рано выходить.

Улыбка касается губ, как только отступает дрема. Занятно лежать вот так, с закрытыми глазами, и наслаждаться утром, которое, по замыслу многих, должно было стать ужасным. Алексей рассматривает алую ленту на своей ладони. Ухмыляется, чувствуя нарастающее в душе злое веселье. Звук сражения приближается по коридору, а значит, пора вставать. Сейчас что-то случится.

Если бы он не раскрыл вовремя заговор, если бы на пиру Иоанн не принес весточку от дворцовых шептунов, если бы его верные Мечи не прижали наемников, переждав в засадах эту ночь… Многое могло пойти не так. Многое — и ничего. Его столица крепче любой заразы. Чуму пережила, уж с гостями из Империи как-нибудь тоже справится. А значит, и это сражение за ним.

Дорога от столицы к столице, из Эдирне в Дорос, далась Титаю не то чтобы трудно. Несколько дней в море да пара дней перехода от гавани до города… И не такое видал. Вот только дорога эта была полна тревог и бессонных ночей. Днем он работал на корабле, повторял танцы, оттачивая движения, запирался в каюте, чтобы еще раз проклясть скрытный город, полный каменных ходов и сюрпризов, каждый из которых мог бы сыграть злую шутку в его деле. А ошибки допустить было никак нельзя.

Именно поэтому Титай слушал все: каждое слово, каждую сплетню на корабле. Незначительную брань или личные донесения. Прикрываясь делами, крутился неподалеку от дверей посла, покуда тот не засыпал. Это и помогло.

Однажды посол собрал у себя личную охрану. Он это делал и раньше, приглашая на такие собрания и Титая. Но на этот раз его не позвали, а встреча была сугубо тайной: глухой ночью, при свете пары свечей и при запертых дверях с выставленной охраной. Что-то шло не так.

Подкрасться ни к одному из окон, ведущих на палубу, не представлялось возможным… И тогда Титай скользнул за борт корабля. Трижды поблагодарив спокойное Черное море, он, цепляясь за такелаж, пробрался по резным бортикам кормы туда, где под приоткрытым окном можно было затаиться и послушать. В каюте обсуждали нападение. Утром пятого дня князя и его стражу должны были убить люди из местных наемников, которые не вызвали бы подозрений в случае поимки и которых можно было пустить в расход. И все бы ничего. Вот только кого посол собирался прикончить, если, по их договоренности, Алексей уже должен был быть мертв от руки Титая? Варианта два. Либо посол решил подстраховаться и добить князя в случае неудачи… Либо все это с самого начала было ловушкой не только для князя.

С этого момента сна стало еще меньше. Разговоров было мало, но каждое пропущенное слово могло стоить Титаю жизни. Возможно, именно поэтому он уснул под княжескую сказку мертвым сном.

Именно такие ошибки становятся роковыми. Это первое, о чем он подумал, открыв глаза. Уснул. Как он мог? Их же обоих могли прирезать во сне! Лязг металла и крики снаружи — все уже началось. Уже слишком близко. Сглупил. Как сглупил… Нужно было вчера все рассказать Алексею, вывести из дворца. И что тогда? Послушал бы тот чужака? Пошел бы за ним, поверил бы разве? Небылицы. Титай рычит в гневе на себя, подрываясь с подушек. Отчего-то сторону выбрать становится очень легко. В руку ложится кинжал, а острие направляется отнюдь не в грудь князя: оружие становится между ним и дверью. Убьет сколько сможет, а там посмотрим.

— Уходи, — говорит он князю.

У Алексея есть тайные коридоры, вот пусть и спасается.

В отличие от Титая князь не торопится. Встает с дивана, надевает богато украшенную накидку и все кольца по очереди. Смотрит внимательно на застывшего в напряженной позе юношу, на кинжал, зажатый в белеющих пальцах, чтобы защитить, а не убить. То, как быстро Титай принимает его сторону, то, как без раздумий вскакивает, заслоняя от опасности, вызывает неподдельный восторг.

Алексей двигается без спешки и волнения. Обходит кровать, останавливается позади Титая, чуть сдвинувшись вбок. Так, чтобы видны были и дверь, и лицо юноши. Потому что определенно хочет видеть смену эмоций, когда тот догадается. Любуется открыто, но совершенно без насмешки.

— Мне не нужно, — наконец отвечает он на предложение уйти.

Понимание накатывает постепенно и неминуемо. Человек за спиной двигается слишком выверенно. И его улыбка… Да, улыбка может означать только одно.

— Ты знал. — Титай не спрашивает — утверждает. И когда медленно поворачивает голову, на князя устремляется воистину безумный взгляд. Никаких слов сейчас не хватило бы, чтобы выразить чувства, сливающиеся в одну испепеляющую, смертоносную, как гремучая змея, ярость. Почему ему лжет каждая собака? Нет, он и сам не пример честности, но все же. В ловушке здесь с самого начала был он один, зажатый между планами посла и, как теперь видно, мангупского князя. Титай до скрежета стискивает зубы, судорожно пытаясь остыть, чтобы не натворить еще больше бед. — Теперь назови мне хоть одну причину, чтобы я не прирезал тебя прямо сейчас.

Ох, да просто так! Просто потому, что разозлил до белого каления. Потому что по самое горло уже сыт Титай интригами и попытками в них не вмешиваться, как назло, каждый раз попадая в самую их гущу.

В глазах князя — плохо скрытый восторг. Титай похож на большого дикого кота, на пантеру, готовую вот-вот напасть, переменить свое недавнее решение. Но все же ему хватает воли смирить горячий нрав: просит дать ему повод не убивать. Это так невозможно красиво, не выйдет не осознать в полной мере, что он нужен — как воин, как преданный подданный. Но только не как раб. Ему больше идет скалить зубы, чем выказывать фальшивую покорность.

— Если бы ты вчера ушел, вероятнее всего, был бы уже мертв. — Алексей замолкает, чтобы убедиться, что он понимает, и делает шаг ближе. — Тебя перехватили бы в балке. Каждый овраг Мангупа — неважно, Банный ли, Кожевенный или Привратный, — хорошо охраняется. Но ты решил остаться и кинулся защищать меня, толком не проснувшись. Мне интересно вот что, Титай: почему ты не рассказал о заговоре, когда была возможность? — И еще шаг, немного по дуге, чтобы теперь стоять боком к двери и лицом к нему.

Титай свирепеет. Ему хочется содрать с князя эти дорогие тряпки, порвать одежду, сломать украшения. Потому что титулы и регалии ставят людей слишком высоко. Так высоко, что те забывают, как это вообще — быть человеком. До слепоты хочется убедиться, что Алексей не такой. Особенно когда перехватывает дыхание. Князь настолько неторопливо идет к дверям, как будто сражение в коридоре просто шутка.

Титай шумно выдыхает, выпускает пар, срываясь разве что на рукояти кинжала, которую сжимает гораздо крепче необходимого. О нет, голову он не потерял и понял все прекрасно:

— Это была ловушка, так? Ты бы не стал показывать потайной ход тому, кто не будет мертв в конце пути. Или не останется на твоей стороне. На это ли ты надеялся, когда предлагал лживую свободу?

— Не назвал бы это ловушкой. Я искренне верил, что ты не уйдешь.

— Ответь на вопрос.

— Это не то, что следовало бы скрывать. Если бы ушел — просто встретил бы смерть чуть раньше. Разве что не на годы, а на считаные минуты.

Титай фыркает:

— Чтобы стать предателем, нужна весомая причина. Я не знал, как ты поступишь, расскажи я о заговоре. Схватишь виновных еще до нападения? Казнишь посольство без разбирательств? Это означало бы войну. А развязать войну против Империи — это гибель. Твоя столица лежала бы в руинах к исходу года. Простые люди погибли бы из-за одного моего неосторожного слова и вмешательства туда, куда лезть не следует.

Напряжение понемногу спадает, оседая на плечах мелкой дрожью. По крайней мере, Титаю уже не хочется оторвать князю голову голыми руками. Чтобы подставить только себя самого, лучшим выходом было защитить его уже при нападении. Тогда Алексей смог бы выжить и поймать виновных на месте событий. Но этого Титай уже не говорит, глядит исподлобья.

Алексей слушает его доводы со всем вниманием, смотрит пристально, согласно кивает. Вероятнее всего, иной правитель так бы и поступил. Но, не вмешайся Титай, посол все равно ушел бы из Алексы ни с чем. А теперь… Может, кое-что и оставить. Кое-кого.

— Что же… — Князь хлопает в ладоши. Затем подходит совсем близко. Смотрит с высоты своего роста, и во взгляде слишком много всего: власть и мягкость, четкий план и горячий нрав. Несочетаемое в нем бурлит единым потоком. Теплая рука накрывает напряженные пальцы Титая, мягко вынимая оружие из его руки. Снова. — Поздравляю. Ты будешь жить. — Княжеский прищур становится таким лукавым, что Титаю действительно делается нехорошо, и скоро он понимает почему. — На колени. — Это звучит значительно, твердо и громко — голоса и лязг уже за дверью. У них нет больше времени на раздумья.

По спине Титая бегут мурашки. Каких-то пару мгновений он колеблется, злость сменяется непониманием и безотчетным нутряным страхом, вполне оправданным, сколько ты его ни пытайся придушить. Титай сомневается, верное ли он принимает решение, когда позволяет забрать оружие, и смотрит снизу вверх, когда заставляет себя опуститься на пол — медленно, через силу. Сделать это подсказывает одно только чутье, а полагаться сейчас остается только на него, потому что приказы Алексея и его взгляд противоречат друг другу, будто смотрят и произносят слова разные люди. Так что Титай прислушивается по-звериному: к тембру голоса, к движениям, к тому, как, а не что говорит князь. Только это позволяет подчиниться.

Алексей внутренне благодарит небо за то, насколько Титай сообразителен. За то, что тот умеет почувствовать момент и способен в редком случае довериться, послушаться, не задавая вопросов. Поэтому князь уверен: провернуть небольшое представление можно, даже не сговариваясь. Ну что за сокровище. О нет, посол не получит его обратно.

Они успевают в последнее мгновение. Как только Титай оказывается на коленях, дверь распахивает стража. Лезвия обнаженных мечей в свежей крови, она капает, ведет дорожки по мраморному полу от тел нападавших. За спинами вооруженной толпы — обеспокоенный посол. Едва ли не в исподнем, он выглядывает из-за плеч высоких воинов, чтобы первым увидеть, что же происходит в княжеских покоях. Алексей смотрит на крепкого валаха — одного из своих командиров, — а потом на юношу у своих ног. Поддевает кончиком кинжала подбородок Титая, чтобы поднял лицо. Смотрит, едва не смеется, но сохраняет крайне серьезное выражение лица. И ждет, пока посол сделает свой ход, хорошенько разглядев всю картину. Сердце бьется гулко, сложно не улыбнуться, не выдать себя перед дорогими гостями.

Титай бросает быстрый взгляд на дверь — и снова на Алексея, который поднимает его голову его же собственным оружием и… Негодование сменяется догадкой. Глаза округляются, с приоткрытых губ срывается нервный смешок. Вот, значит, что ты задумал? Ловит взгляд князя, полный удовольствия и игры, вскидывает брови. Сердится, все еще кипит, хотя происходящее осознаёт теперь в полной мере. От облегчения и вправду рухнул бы на колени, если б уже на них не стоял. Князь не предупредил, потому что времени у них было мало. И хорошо, что догадался подыграть, потому что, если бы не сделал этого… А ведь тебе и не нужен тот, кто поступил бы иначе, так?

Одними губами Титай проговаривает: «Я тебя ненавижу».

По его глазам Алексей видит, что тот догадался, и облегченно выдыхает. Подмигивает так, чтобы только он заметил, и отвечает так же, одними губами: «Я знаю». К счастью, теперь он и вправду знает, что скрывается за колкими словами. Титай по-особому говорит о том, что чувствует. Неловко выражает признательность — то, что он сделал, пока было куда убедительнее слов. Резкий окрик нарушает их беззвучный диалог.

— Кир! — Джахан зовет свою Тень к ноге, как провинившуюся собаку. Приказывает.

«Посол имеет наглость приказывать пленнику самого князя? И что это еще за Кир? — Бровь Алексея вопросительно выгибается, требуя ответа от замершего юноши. — Что это значит?»

Когда в спину стрелой прилетает окрик посла, Титай дергается, едва не напоровшись на острие. Проклятие, как не вовремя. Он вскидывает просящий взгляд, коротко, чуть заметно качает головой, закусив губу. Ясно же, о чем князь мог подумать. Об очередной лжи. Хотя названное имя было одним из немногого, в чем он не солгал прошлой ночью. Потом. Пожалуйста, потом. Не меняй решений сейчас, дай объясниться.

Великий посол Порты кипит и вертится, как уж на раскаленном камне, пытаясь прорваться в спальню. Но Мечам приказано никого не впускать. Алексей поворачивается к двери, улыбается широко и радушно:

— Посол Джахан, с вами все в порядке? Неужели вы, услышав шум, поторопились проведать меня из беспокойства? Я так благодарен. Уверяю вас, я цел и почти невредим. Но волнуюсь о вашей безопасности — слышал, даже у вас в столице хозяйничают кровожадные убийцы, наверняка вам утомительно видеть подобное и здесь. Поспешите же скорее к себе, мои люди вас проводят. Сами видите, что у нас по утрам иногда творится. А мне нужно… Разобраться с пленником. — Громкий монолог полон учтивости, и тут же следует резкое: — Стража! Увести его и запереть… В цитадели!

Грозный приказ разносится под потолком. Алексей посылает короткие предупреждающие взгляды воинам, и их едва сдерживаемые улыбки надежно маскируются самыми мрачными из гримас. Никто из чужих не заподозрит и не услышит того, что не было сказано, поэтому князь и верит своим людям. Поэтому люди горой за князя — потому что у них, как у вечных мальчишек, полно секретов. Потому что они друг друга знают настолько, чтобы доверить самую дорогую жизнь. Знают, что никогда Алексей не стал бы разбрасываться громкими словами и осуждать кого-то при чужаках. И уж тем более не приказывал бы запереть кого-то из преступников в цитадели. Если бы малец действительно совершил что-то ужасное, то отправился бы прямиком в настоящую темницу — холодный каменный склеп с выходом в затхлую воду или на скальный обрыв. Это при условии, конечно, что Алексей лично не снес бы ему голову с плеч. Князь никогда не боялся ни казнить, ни миловать. Значит, эта игра для посла. И вся городская стража, все войско, от командира до солдата, будут играть по правилам.

Для Титая такие вещи неочевидны. В конце концов, он тоже чужой здесь. Для него правитель Алексы меняется неуловимо: дарит свое внимание послу, и уже не понять, сохранилось ли желание оставить его, Титая, в живых.

Более запутанных дворов Титай, кажется, не видел. Дворцы Империи полнились шепотом и переглядками. Но Мангуп сводит это к какой-то пляске над кострами. Кровь на мечах, улыбки, стража, которая едва не хохочет. Это выбивает из колеи, заставляет быть настороже. В этом куда больше опасности, чем в угрозах. Что такого смешного в том, чтобы запереть узника в цитадели? Прежде чем выйти в сопровождении стражи, он хмуро косится на Алексея. Ничего, и тебя когда-нибудь получится понять. Не таких раскалывали. На Джахана Титай не смотрит. Не хочется видеть сейчас ни его раскрасневшегося от неудачи лица, ни сжатых в бессильной злобе кулаков. Этот человек может принести слишком много бед: одержав победу в одной битве, нельзя над ним насмехаться, покуда не будет выиграна вся война.

Мимо проносятся коридоры, открываются двери. Слепит солнечный свет, непривычный после мягких оттенков дворца. Титай жмурится и шумно выдыхает, чувствуя вдруг всем существом, до самых босых стоп, что действительно покидает это место живым. Князь остался верен своему слову. По крайней мере, пока. Хотя и неясно до конца, охраняют Титая стражники из людей посла или он все же для всех преступник. Косится то на одного, то на другого. Их всего двое. Может, сбежать, пока есть шанс? Выглядят они так, будто им все еще смешно.

— Парень, чего ты там натворил, что князь за тебя так заступается?

Растерянный, Титай не может даже ответить воину. Не предполагал как-то, что представится такая возможность и что с ним вообще станут разговаривать.

Едва вокруг не остается чужих ушей, уже за широкой аркой, ведущей к ступеням цитадели, один из стражников ослабляет хватку. Не удерживает, а так, придерживает немного под локоть. Второй и вовсе обгоняет их, чтобы решить, в какой из комнат можно разместить «пленника». Если тот попытается удрать, разговор, конечно, будет коротким, но раз князь вступился за него, то и защищать надо до тех пор, пока не будет приказано иного.

Когда представление заканчивается, Алексей приказывает убрать не только в коридорах и на улицах, где простились со своей лживой жизнью заговорщики, но и в собственных покоях. Так, для пущего порядка. И чтобы убедить внимательных гостей в том, что там действительно едва не случилось страшное. Лекарь накладывает швы на раненую ладонь.

Немногим позже, осмотрев один из трупов, князь цокает языком. Это люди из Таврии. Конечно, своих подданных посол так подставлять не стал бы — это все равно что выдать себя и первому объявить войну в ходе ложных мирных переговоров. Нет, Порта собирается вывести князя на конфликт. Заставить напасть самого. Обвинить в агрессии, и тогда… Ну уж нет, Джахан. Ты будешь окружен заботой и вниманием на Мангупе. Да так, что тебе тошно станет от такого отдыха.

Нужно будет послать верных ребят поговорить с горожанами и, если получится, с кем-то из посольства. А после — проведать Титая. Любопытно ведь, что за имя бросил Джахан в его сторону. Парень так красноречиво смотрел в тот момент. Явно боялся, что услышанное можно неверно истолковать. А Алексею страшно хотелось увидеть, что станется с этим юношей, если устроить так, что ему ничего больше бояться не придется.

Пыль забивается в грудь, выходит с сухим кашлем. Мимо пробегает мальчик-водонос, круто сворачивает, едва завидев городскую стражу. От резких движений обжигающе холодные капли выскакивают из ведер, прибивают к земле пыль, бьются о щеки. Титай скалится и молчит. Кровь из разбитых губ впитывается в голодную землю. Пока он тянул время, торговец из лавки успел сбежать, и стража уже понимает, что поймала не того… Остается дымный запах запретного кофе. Так пахнет победа.

Победа, которая обернется еще парой синяков. Ни на один удар отвечать нельзя: под слепящим полуденным солнцем лицо хорошо видно, и каждый в ремесленном квартале знает, какому дому Титай принадлежит. Прокашляться, рассмеяться и наесться досыта ненавистью в чужих взглядах. Эта игра бесконечна.

Таким был последний раз, когда приходилось иметь дело со стражей. Само собой, где-то в душе он ожидает похожее отношение. Титай не удивился, если бы все обернулось хуже: защита кофейной лавки и покушение на жизнь князя — преступления разного порядка. Да даже если принять во внимание, что никто не знает толком о последнем, его схватили не где угодно, а в покоях правителя.

«Запереть в цитадели!» Что такого скрыто в этой фразе? От едва ли не дружеского обращения Титай дергается, как конь на привязи. Косится ошарашенно, будто за локоть его держит пустынная кобра, а не человеческая рука. Что сделал? Да самому бы знать. И знать, с чего стражники взяли, что князь заступается. Не могут же эти готы общаться мысленно, правда?

Еще абсурднее все становится, когда второй воин уходит. Теперь убить одного и сбежать было бы настолько просто, что Титай совсем теряется. Город вокруг шумит, наполняется ветром и солнцем, шелестом фонтанов и сладким запахом садов. Не таким, как дома, без пряной гнилости, как будто здесь вечная весна. Кажется, произошедшее даже горожан не сильно тревожит, только вызывает у них осуждение. Они вздыхают, качают головами и обсуждают последние события. Прячутся в переулках, спешат по своим делам. Точно знают, что никто из их родных не может скрывать лицо под обмотками? Знают, что никто из них не мог лежать там мертвым, потому что не пошел бы против князя?

Цитадель врастает светлым массивом в оборонительную стену прямо над главными воротами города. Она оказывается не мрачным грязным местом, каким представлялась; она и на тюрьму-то не похожа. Тот же дворец, только более практичный, вроде сторожевых башен, со стенами потолще и дверьми покрепче. Цитадель замыкает пасть, поглощая вошедших.

Снаружи суровые монолиты, внутри же все совсем иначе. Здесь прохладно и сухо, стены украшены гербовыми гобеленами. По обеим сторонам просторного коридора вырастают массивные двери, куда время от времени снуют работники. Вот оно что. Цитадель — не жуткая темница, где уличный попрошайка может встретить свои последние дни. Вероятно, содержат здесь совсем других узников.

Стоит дойти до назначенной Титаю камеры, как эти мысли кажутся еще вернее. За спиной хлопает затвор массивной двери. В комнату удается попасть без единой новой ссадины. На руках и ногах нет пут, с него не содрали золото. Титай, хмыкнув, оглядывает ладони. Обходит помещение, пробегается пальцами по каждой новой поверхности — старая привычка человека, умеющего выживать в темноте. Здесь обнаруживаются узкая добротная кровать и одеяло, небольшой круглый стол, полки с книгами. Даже ковер. Титай смотрит на это чудо сверху вниз, поджимая пальцы ног и некоторое время играя с ворсом. В конце концов падает на кровать. Это странный город. Диковиннее места не встречал.

Что может будоражить умы стражников сильнее, чем чужак в княжеских покоях? Разве что чужак, которого после обвинения в преступлении просят отвести в цитадель. К глубочайшему сожалению, причин задавать лишние вопросы князю не находит ни один из стражников. Они только посмеиваются, переговариваясь между собой на непонятном никому из гостей языке — готском. К гостю цитадели же обращаются на греческом, не пряча откровенной симпатии и интереса к нему.

Не проходит и часа, как дверь открывается. Титай мигом оказывается у самой дальней стены. Но оружия нет, а перед ним уже знакомые воины. Оба рослые, светлые. Выглядят как добрые приятели. И не нападают, только переглядываются, пожимают плечами, как по команде. Один из стражников входит в комнату и ставит на столик поднос с хлебом и кувшин с водой.

— Ты ведь прибыл с послом, верно? — Воин смотрит на него зелеными глазами, опирается плечом о стену, скрестив руки на груди. Спокойный, будто ему тут нужно не охранять преступника, а посудачить о последних новостях. — Меня зовут Алес. Асень. А это Хвитан. — Небрежно касаясь эфеса меча, висящего на поясе, он кивает в сторону своего брата по оружию выше на две головы. Асень немного красуется, а ответ его и правда интересует: поставил на него один генуэзский дукат в споре.

Титай выпрямляется, поза становится обманчиво расслабленной. Он прикрывает глаза, пряча ясный взгляд за чернотой сурьмы. К кувшину идет неторопливо, полукругом обходит вооруженных людей. На войне друзей не бывает. А сейчас именно война цепляется за подступы к Белой горе, все еще тщась подобраться ближе к столице. Титай поглядывает то на стражу, то на поднос. Хочется пить. Но никто не гарантирует, что здесь не будет яда.

— Что, если так?

— Тогда он, — Хвитан наконец подает голос и кивает в сторону своего напарника, — будет сегодня платить за выпивку.

Оба синхронно усмехаются. На первый взгляд похожи. Но стоит присмотреться, как становится видно: общего почти ничего, а впечатление создается, вероятно, и вправду из-за долгой дружбы. Такое бывает с людьми.

Один из них говорит с небольшим акцентом, словно бы мешая слова. Выдает в нем валаха именно это, а вовсе не виднеющиеся в дружелюбном оскале клыки, наталкивающие на мысли о сказках про упырей. У Алеса соломенного цвета сухие волосы, заплетенные в мелкие косы, вместе с отдельными прядями торчащие из хвоста, забранного заколкой высоко на макушке. Кое-где в объемной дикарской прическе получается разглядеть резные бусины. Металлические, они стучат-клацают о многочисленные серьги-колечки в его ухе. Судя по его горячности и резким движениям, Титай бы не удивился, узнав, что серьгу Алес вешает за каждую убитую сотню врагов.

Второй, Хвитан, намного выше ростом. Разворот плеч показывает, что когда-то он сутулился, но теперь, очевидно, перестал. Дверные проемы под него перестроили? Отучили от смущения? Волосы у этого человека не просто светлые — белые. Как и брови, и ресницы. А взгляд красноватых глаз, неотрывно следя за происходящим, улавливает мелочи. Именно Хвитан подмечает, как Титай идет: шаг совсем не похож на тот, что был у танцоров при дворе Мелека или в домах Ялиты. Зато очень напоминает кое-что другое. О, да. Уже видел таких. Очень давно. Нужно будет предупредить князя, а сейчас лучше виду не подавать. Если это окажется правдой… Таких людей надо вешать тихо и быстро.

— Да не бойся, не отравлено. — Зеленоглазый воин, находясь в настроении куда лучшем, чем у его приятеля (впрочем, как всегда), подмигивает, почесывая щетину. После жаркого утра вся стража занята чем-то важным. А они вот охраняют опасного преступника. По крайней мере, часть гостей из далекой Порты думает именно так.

— А мне выпивки не перепадет? Раз уж помог тебе выиграть? — Титай приподнимает бровь, осторожно испытывая границы чужого дружелюбия — показное оно или настоящее? — Вам двоим приказано меня сторожить?

На слово, конечно, не верится. Сказать-то можно многое. Титай поджимает губы, раздумывая, как повежливее предложить незнакомому человеку первым попробовать воду в кувшине. И на них можно было бы напасть. Все еще. В зависимости от ответа на невинный, но правильно заданный вопрос станет ясно, сколько человек охраны в этой цитадели. Титай потирает лоб тыльной стороной ладони. Становятся видны засохшие кровавые разводы на ребрах и животе. Всегда сложно менять сторону: в какой-то момент становится неясно, как себя вести, чьим улыбкам верить. И в итоге приходится становиться самим собой. Или окончательно себя терять.

— Значит, все же прибыл с послом. — Хвитан делает свои выводы, тут же принимая монету от напарника. Отзывается на победу, лишь коротко хмыкнув. Видно, был не особо заинтересован в выигрыше.

— Хочешь с нами выпить? — Алес обращает внимание на более важные вещи, прежде чем ответить на вопрос. — Всем в городе, всей страже, всем при звании в городе приказано тебя охранять. Так или иначе. — Будто не придавая значения собственным словам, он подходит к столу, вертит в руках пустой кубок и наливает в него воды из кувшина.

В стражники тут берут не каждого, кто умеет держать в руках оружие, — важны и острый ум, и то дерзкое, проскальзывающее во взгляде человека, способного не только подчиняться, но и вести за собой. Хвитан не дожидается приглашения, догадываясь обо всем без лишних слов. Он делает глоток воды — так, мимоходом, оставляя кубок на столе. Стражники перекидываются парой коротких фраз на готском, прежде чем задать вопрос:

— Ты ранен?

— Кровь княжеская. — Титай горько усмехается, отзываясь при этом довольно резко. Падает на край кровати, подхватывает тяжелый кубок. Пить хочется так, что почти готов убить за воду. Благо не приходится, и стража оказывается сообразительной. Удивительно, как Алексей не боится ставить на дело умных людей. Порта диктовала для военных несколько иные условия, было бы неплохо узнать этих двоих получше. И местные порядки заодно. А раз уж сторожить приказано всем, то… — Может, сыграем? Есть табула?[8] Ур?[9] Или хотя бы кости?

Оба воина заметно напрягаются, чуть хмурятся в ответ, но вопросов не задают, приходя к одному и тому же выводу: будь князь серьезно ранен, об этом знал бы уже весь двор. Да и парнишка бы не скалился так виновато, причинив вред правителю. Значит, в это лучше просто не лезть. Хвитан молча уходит, за широкой спиной хлопает дверь.

— Вот же! — Оставшийся валах закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Делает это почти мимолетно, не сводя теперь цепкого взгляда с Титая. Становится ясно, что в отсутствие приятеля Алес легко берет на себя все его задачи. — Он за игрой пошел, — объясняет на всякий случай. Вряд ли их гость сейчас расслаблен и воспримет молчаливый уход как что-то хорошее. Само собой, Асень даже не оборачивается на звук вновь открывающейся двери. Знает прекрасно, кто и зачем вернулся.

— С кем из нас будешь играть? — Табула ложится на стол, а Хвитан аккуратно притворяет за собой дверь, оборачивается и бросает на стол чеканную монету. — И что из своих украшений будешь ставить на кон? Может, вон ту штуковину? — Алес указывает на золотую звезду[10], прячущуюся среди других украшений на шее юноши.

— А у тебя глаз наметан, я погляжу. — В Титае просыпается азарт. — Тогда ставки придется повысить, одной монеты здесь маловато будет.

Вместе с игрой Хвитан приносит неприметный мешок, который оставляет у двери. И что-то в мешке этом многообещающе позвякивает, стоит опустить его на пол.

День правителя Дороса проходит в страшной суете и еще более страшном притворстве. Куда бы ни сделал шаг, поблизости оказываются люди посла, снуют тут и там, вынюхивают. А если не они, то вырисовывается сам Джахан. Алексей решает отомстить, мелочно и довольно прозрачно: начинает преследовать его в ответ. Присоединяется к трапезе, когда посол ест. Рассказывает ему о сортах инжира, когда тот пытается скрыться в саду. Настигает посла в коридорах, у библиотеки, даже заглядывает в спальню гостя с соседнего балкона, абсолютно случайно оказавшись рядом:

— Все ли хорошо у вас, Великий посол? Выглядите встревоженным. Не беспокойтесь, виновные будут наказаны, нарушитель в надежных руках. Уж мои-то люди непременно докопаются до правды.

Джахан стискивает в пальцах письменные принадлежности, и Алексей прекрасно видит, с каким превеликим трудом тот удерживается, чтобы не запустить ими в назойливого хозяина дворца. То-то же, посол. То-то же.

К вечеру безудержное веселье князя оборачивается победой: Тени посла исчезают с горизонта, а сам он запирается в покоях, сославшись на головную боль. Отправляет только своего советника с просьбой передать пленника.

— Господин, — советник Вахид, худощавый мужчина весьма измученного вида, кланяется едва ли не в пол, — разрешите хотя бы узнать, что именно сделал юноша? Ведь он был в составе посольства, мы несем ответственность…

— Прекрасно. Значит, и ответите за него. Как только я разберусь с причинами, подробностями и возможными последствиями. До тех пор любые обсуждения могут помешать. Вы же знаете, как опасны слухи.

— Но Великий посол…

— Должен беречь себя. И об этом я позабочусь.

Когда удается хоть немного разобраться с сорванным покушением, солнце задевает круглым боком окаем гор. Голова Алексея гудит от разговоров и беготни, как пчелиный улей.

— Михаил! — В дверях показывается рослый воин весьма приятной наружности, чем-то отдаленно напоминающий самого князя. — Идем-ка, поможешь отвести взгляды.

Остается только диву даваться, как же обеспокоен Джахан тем, что какого-то незначительного раба держат под стражей, а не отдали ему сразу же. Вокруг цитадели весь день снуют люди, которых там быть не должно. Но когда мимо ворот проскальзывает высокая фигура в дорогом плаще, Тени устремляются за ней. Вот теперь путь свободен. Алексею противна сама необходимость играть в прятки в собственном городе, но что уж тут поделать: на что не пойдешь ради такой встречи?

Нужно поговорить. Вопросов накопилось за день достаточно, и мысли все возвращаются к юноше. Надо бы перепрятать парня — многовато оказалось охочих до него рук.

Алексей идет длинными коридорами, минуя женское крыло дворца. Через него безопаснее всего выходить, да и ведет оно почти сразу к храму. К храмам чужаки подходить не любят — что интересного в иной вере? Потайной ход встречает мирной тишиной. Везде бы так.

На самом краю Дырявого мыса есть лестница. Ступени вырезаны прямо в горной породе и ведут в глубину пещер. Здесь ютятся комнатушки, которые в разные времена использовали то монахи в качестве келий, то правящая семья — как темницу. Но не менялось одно: если размахнуться и ударить по каменному столбу, пусть даже ладонью, гул разнесется по всей столице.

Княгиня чувствует себя этим столбом. Только тронь — и каждый услышит. Она полна бескрайней тревоги и тихого гнева, но для него рано. Не время еще делать поспешные выводы: ни на пиру, когда мужа осыпают вниманием и лестью, ни после, когда ночь за ночью он становится все ближе к смерти, ни этим утром, наполненным звоном стали, когда подрываешься с постели в страхе и сердце готово выпрыгнуть из груди. Не время.

Но его нет. Все еще нет. Жив ли он?

Жив. Руфина, женщина внимательная и верная двору, сразу же докладывает, что видела князя в женском крыле. Теперь быстрый и легкий шаг несет княгиню по коридору цитадели. Ее ноги не путаются в слоях юбок, а голова не опускается даже для приветствия стражи. На этот раз они не успеют предупредить князя о визите, и хорошо. Потому что ждала она достаточно.

— Алексей! — Василина сталкивается с ним в коридоре, бегло оглядывая и моментально поджимая губы. Невредим. Чудесно. Меньшего не следовало ожидать.

Знакомый голос заставляет князя остановиться и обернуться. Руки раскрываются, ловя ее и чуть отрывая от пола. Наверное, она извелась вся в беспокойстве — вон как напряжена, а он забыл отправить к ней человека утром, сказать, что остался жив и почти цел.

— Все хорошо? — спрашивает Алексей, проводя ладонью по щеке жены и касаясь большим пальцем краешка поджатых губ. Смотрит с нежностью. Она такая красивая, когда злится. — Извини, что не зашел.

Василина шумно вдыхает, но не может даже сердиться на мужа, когда он после очередной беды не отворачивается, когда не отстраняется и не говорит, как с чужой. Каждый раз боится только этого. Каждый раз этого не происходит.

— Да кому я нужна вообще, когда ты в городе? Все козни достаются только тебе одному. — Щеки княгини вспыхивают алым. Она старается, старается снова разозлиться, но никак не может — одного прикосновения хватает, чтобы унять тоску. Василина отступает, теперь касаясь груди мужа и удерживая расстояние. Она не очень-то любит объятия.

— Вот пусть мне и достаются. — Алексей мягко улыбается. Эта женщина — настоящее сокровище. Может, и стоило бы оберегать ее чуть меньше, не делать ее крыло дворца похожим на хрустальную шкатулку с самым крепким замком, что отпирается лишь изнутри. Но он не может. Всегда будет защищать ее от опасностей и переживаний, пусть и лучше прочих знает, что ей это не нужно. А еще Алексей никогда не станет ей лгать. Он пообещал.

— Ты ко мне сейчас шел? Рассказать, что случилось и что за человек заперт в твоей цитадели? — Василина щурится, с каждым словом возвращая себе позиции хозяйки. О, она прекрасно знает обо всем, что случается в городе, в княжестве и даже кое-где за его пределами.

— Нет, не к тебе, но ты поймала меня раньше. Так что твоя взяла, придется мне раскрыть все тайны и рассказать всё до мелочей.

Василина фыркает, закатывая глаза. Алексей смеется, берет ее за руку и уводит дальше по коридору. Рассказывает о юноше, что был послан его убить, но вместо этого решил защитить его жизнь. О странном поведении посла сегодня утром, ведь виновник найден, свидетелей не осталось, а рабу верить не станет никто. Казалось бы, Великой Порте не о чем переживать. Василина смотрит весьма выразительно, прикидывая, что бы все это могло значить. Стоит написать письмо. А лучше — несколько писем.

В цитадели всегда было пустынно. Самое тихое здание в городе и самое защищенное, не считая дворца. Оттого, быть может, здесь спокойнее всего. Василина ловит руку мужа, с каждым шагом усмиряя мысли. Смотрит пристально в серые глаза, когда Алексей снова оказывается напротив. Обо всем этом нужно подумать.

— Не знала бы я тебя так хорошо… — Княгиня касается его щеки и быстро отнимает руку. Видно, как горят глаза князя, как мысли его чем-то увлечены. Алексей выглядел так, когда захватывал города. — Будь осторожен, прошу. Не дай себя обмануть. Что-то странное творится на улицах. Я послежу, конечно, но сам понимаешь… — Она качает головой, украшения у висков тонко звенят, сталкиваясь с серьгами. — Зови меня или мальчиков в любое время, хорошо? И заклинаю тебя, говори о таких вот «мелочах». — Коротким жестом она указывает себе за спину. Туда, где приоткрывается дверь в комнату заморского пленника.

Сердце князя горит и ликует при одном взгляде на нее. Скрыть от княгини что-либо просто невозможно. И только она одна сможет понять все правильно. До того как Алексей собрал вокруг себя целый народ, именно Василина прикрывала его спину, защищая, оберегая и помогая. Для нее в его сердце отведено так много места, чтобы хватило на возможность быть честным и с ней, и с собой.

— Уже познакомились?

— Не довелось. А что, стоит? — Василина вскидывает брови. — Не отвечай. Если скажешь, что несостоявшийся убийца князя теперь у нас вместо кухарки, то я его сама повешу. — Княгиня смотрит настолько многозначительно, насколько может, прежде чем вылететь из крепости. Ах, всем бы воинам так быстро порхать по ступеням!

Когда Василина покидает крепость, князь проходит оставшееся расстояние по коридору. Стучит в дверь костяшками пальцев.

— Это я. Открою?

За дверью слышится возня, затем приглушенный шепот. Князь щелкает дверным затвором. В проеме перед ним появляется Титай, довольный, как кот с парой плошек краденой сметаны в животе.

— Я м-м… Просто здесь не один. — Юноша отталкивает дверь, скрещивая руки на груди. В комнате обнаруживаются два стражника в одном исподнем, не теряющих, однако, грозного вида и самообладания. — Горжусь твоими воинами. Нервы у них железные. Но в стратегии играют неважно.

На столе, придвинутом к самой кровати, разложена табула. Больше Титай ничего не говорит, прикусывая губу и стараясь не смеяться, когда возвращает стражникам одежду. Те, само собой, весьма пристыженно отводят взгляды и торопятся покинуть комнату. Только Алес не выдерживает и хохочет, запрокинув руку за голову, повторяя:

— Ну и!.. Ничего-ничего, вот я тебе!

Они ничего дурного не сделали, разумеется. Поста своего не покидали, задачу выполняли. Даже находились как можно ближе к охраняемому. Но досадно же опозориться перед князем.

Князь же заливается смехом, едва завидев горе-охранников в исподнем.

— Я тебе больше скажу: эти двое — из десятка лучших моих воинов. — Алексей провожает их взглядом, чувствуя, как становится спокойнее. Как уходят тревога и волнение, стоит лишь посмотреть на смеющихся стражей и довольного юношу.

— Он играет как черт! — Валах тычет пальцем в Титая, оборачиваясь перед выходом. — Скажи, Хвитан?

Тот в ответ лишь кивает, впрочем, весьма убедительно.

— Рад, что ты не скучал. — Алексей внимательно оглядывает Титая и прикладывает палец к его губам, кивая через плечо. — Идем. Вопросы оставим на потом.

— Ох… — Вся показная вальяжность улетучивается мгновенно, Титай теряется, потирая браслет на плече.

Алексей не ждет ответа. Протягивает юноше плащ, почти такой же, как на нем самом, и накидку. Это поможет скрыть золото и слишком узнаваемые на городских улицах одежды. Хватает короткого кивка в сторону двери, чтобы Титай пошел за ним. Князь не оборачивается, уверенный, что тот будет следовать бесшумной тенью.

Титай сомневался во многом. Душа в смятении не позволит и телу найти покоя — отчасти поэтому втянул стражу в игру. Чтобы убить время. Чтобы не сидеть в камере в напряженном ожидании неизвестно чего. Чтобы не думать слишком много о произошедшем утром, о своем выборе — неизвестно еще, напрасном или нет. О князе, который скрывал правду. О крике посла, до сих пор звенящем в ушах…

Князь тоже понимает, что стратегические игры со стражей затеваются отнюдь не от душевной легкости. Время можно убить массой иных способов. Но Титай выбирает тот, что и самому по душе сильно больше прочих.

Они выходят из цитадели без шума, но особо не прячась. Михаил, Седьмой Меч князя, переоделся в похожие одежды и тем самым позаботился о спокойствии по крайней мере на пару часов.

Улицы под вечер пустеют. Главные дороги освещены факелами на стенах домов, до переулков же добирается мягкий свет из окон. Свежий ветер заигрывает с людьми, забирается под полы одежды.

Они проходят несколько поворотов, пока неподалеку не слышится нарастающий гул чужих речей. Алексей жестом зовет за собой Титая, вместе с ним сворачивает с дороги, прячась в тени виноградника. Не будь здесь парня — не пускался бы в игры. Разговор со скучными людьми у князя весьма короткий.

— Друзья посла, — тихо говорит Алексей, увлекая юношу за собой.

Они скрываются под сенью высоких деревьев и раскидистых цветущих кустов. Ускользают туда, где никто не угадал бы новую дорогу.

Титай оглядывается, не сбавляя шага. Странное чувство ворочается в груди, стоит чужим пальцам сомкнуться на запястье. Это перестает быть похожим на что-то реальное. Титай хмурится, затем распахивая глаза от промелькнувшего видения.

Ночь новолуния самая темная. Небо не проливает слепящей белизны на стены домов, только звезды мерцают, подмигивая. Почти спал уже, но два юрких силуэта проскальзывают в оконный проем. За ним пришли. Они втроем выбираются во двор, крадутся по балкам перекрытий над дорогами, перелезают на крыши. Один чуть не срывается, поскальзываясь. Бора смеется, Айташ зажимает ему рот ладонью. Они крадут лепешки: одну съедают, а еще две забирают с собой, чтобы отдать остальным.

Титай моргает, прогоняя воспоминание и сжимая руку в кулак. Это была одна из самых счастливых ночей. Но детство закончилось там, где были те игры на острие ножа. Разве можно сейчас вот так? Он стискивает на груди края ткани, укрывающей голову.

— И ты говоришь об этом так просто? В смысле, ты знаешь, что по твоему двору снуют шпионы, и ничего не делаешь?

Да что Алексей за человек такой?

— Знаю, конечно. Но зачем им мешать? Ничего важного они все равно не найдут и не услышат. Если их отвлечь, они непременно займутся чем-то другим. Будут мешать мне. А я только отделался от посла, — подмигивает князь после последней фразы.

Он знает здесь каждую тропу, поэтому пробирается почти вслепую, тихо цокая, когда под ногами хрустит ветка. Урчание живота Титая все равно оказывается громче.

— Ты голоден?

Стража должна была принести узнику что-то перекусить, но едва ли этого хватило, чтобы утолить голод на целый день.

— Нет. Все в порядке.

— Ну да, конечно. — Алексей косится с укоризной. Похоже, и сам еще не решил, как относиться к этому своему гостю. Тот умеет ударить и помочь, открыться и солгать.

Титай опускает взгляд, бегло проводя ладонью по животу. Знал бы князь, сколько он может съесть в один присест, если дать ему волю.

— Но если ты вдруг предложишь нанести визит в дворцовую кухню…

Алексей ухмыляется. Вот это другой разговор.

На кухне пахнет теплом, тестом и пряностями. Через открытое окно вместе со сквозняком пробираются ночные запахи гор: иссоп и лимонник.

Титай жмурится от удовольствия, закусывая мясо свежей малиной и запивая медовым вином. Покончив с одним угощением, бесцеремонно роется в сложенном на полках: там кухарка умостила то, что осталось от ужина. Обычно еду здесь не готовили впрок или больше необходимого. Но сейчас во дворце много гостей, так что приходится обо всем беспокоиться наперед — вдруг кто окажется с аппетитом? Князь улыбается прозорливости поваров. Он сидит за столом для прислуги, подперев голову рукой, и размышляет, наблюдая за юношей.

— В цитадель ведь не каждый пленник попадает, так? — спрашивает Титай.

— Верно. Это не темница, как ты уже мог догадаться. Я сам провожу там большую часть времени за работой, только на верхних этажах. Внизу же скорее… Комнаты ожидания для высокопоставленных гостей, находящихся в сомнительном положении при дворе.

— Сделай сокровищницу в амбаре, и никто не подумает искать там монеты? Умно.

Титай сощуривается с усмешкой. Алексей играет не по правилам, использует разницу в культурах, подменяет понятия. Кто знает, на что он еще способен? Чего от него ждать? Как с ним теперь говорить? Они не друзья, но и не враги.

— Знаешь, о чем я думал? Ты не похож на политика, так в чем же секрет? Теперь меня терзают догадки, и я не знаю, в которые из них стоило бы верить. — Титай спрыгивает с края стола, где оказался в стремлении добраться до верхней полки — там обнаружились сладости с орехами. Возвращается к Алексею, обходя его по дуге. Изучает его. Должен был по заданию, а выходит, что для себя. — Твоя стража не теряет бдительности, но смеется. Дверь в камеру была заперта, зато открывалась изнутри, я проверил. Ты обустроил гостевые покои в цитадели и работаешь в тюрьме. Ты редко видишься с женой, но ее это, кажется, вовсе не огорчает. Прости уж, князь, но это все так несовместимо. Будто это… Игра для тебя.

Алексей слушает, выковыривая из выпечки изюм: виноград должен быть в вине, а не в сдобе. И раньше часто доводилось слышать, что не похож он на других правителей. Всегда князь считал это лучшим комплиментом. Он прекрасно помнил, как предпочитал решать дела его отец. Ребенком еще видел покинутую после землетрясения столицу, брошенные дома, запустевший и полуразрушенный старый дворец. Стефан… Был похож на других князей. Делал так, как предписано. Разрушенное — оставить. Испорченное — выкинуть. Неправильное — забыть. Потому и любимым сыном Алексей был ровно до тех пор, пока не стал «неправильным». Лишь его короновали, отец тотчас же забрал Григория, своего старшего наследника, не перечившего вековым устоям, и уехал с ним далеко на север. А Алексей остался править руинами. Вот только уже через несколько лет руины стали прекрасным городом, а Дорос окреп и обрел славу, какой не видал раньше.

Слова Титая действительно звучат как шутка, но князь живет именно так: держит рядом только тех, кто предан по своей воле, а не из страха. Женится на самом близком друге, а не в надежде заполучить покровительство какой-нибудь могучей семьи за морем, — а что фамилия Василины оказалась громкой, то уже приятное дополнение. От сыновей князь желает слышать радостный смех, а не видеть их покорность. Возможно, это все ошибки. Но если благодаря им счастливо целое княжество, Алексей готов ошибаться снова и снова.

— Прощаю.

Ночи Дороса жаркие, тягучие, как патока. Двое выбираются из дворца и скрываются в садах, прячась среди винограда и инжира. Алексей замирает за спиной Титая, безмолвно касается ладонью его плеча, указывая на подлунные тени. Там пробираются под стенами два человека. Алексей улыбается, прижимая палец к губам в ответ на удивленный взгляд юноши. Призывает к тишине. Сменяется ветер, и Титай понимает, что князь обнаружил чужаков по запаху. Люди здесь не пахнут шафраном и пряностями.

Сад переходит в сырой лес, босые ноги тонут в мягкой траве. Сверху над ними нависают фрукты и цветы, оплетающие стволы деревьев. Во время путешествий Титай рассказывал встречным множество дивных историй о древнем городе — Вавилоне. Его стены тянулись к небу. За стенами люди были счастливее богов. И в этом городе благоухали ароматами бесконечные многоярусные сады, равных которым не существует поныне. Старая сказка. Всего-то фантазия, мечта. Но вдруг она обретает знакомые черты, призрачно мерцает в маленьком, абсолютно ничем на него не похожем Доросе. Титаю становится не по себе.

— Все хорошо? — Алексей окликает своего спутника, отвлекая его от мыслей.

— В детстве, в Эдирне, у меня никогда не получалось… Шалить. Не знаю, не складывалось, и все. Я видел, как мальчишки из слуг играли ночью. Прятались по коридорам. Смеялись, закрывали друг другу рты. Дрались. Тогда я завидовал. Сейчас завидую сам себе. — Титай шепчет это, когда они жмутся к стене, чтобы обойти одну из сторожевых башен.

Алексей увлекает парня за собой. Когда они выходят на открытое место, луна выныривает из-за гор. Ее пытаются съесть тучи, и лицо князя расчерчивает ровно пополам: слева темнота, справа белый свет. Будь Титай суеверным, принял бы князя за колдуна или джинна. За того, кто исполнит твои желания, но не так, как ты хочешь и ждешь. Однако Титай не суеверен. Поэтому он качает головой и улыбается, прежде чем убежать вперед по тропе.

— Ты вот скажи, кого больше любишь: отца своего или мать свою?

От таких вопросов Титай хмурится, сжимает кулаки. Его шлепают по запястьям. Пальцы разжимаются, исподволь подчиняясь боли.

— Какая разница. Не помню.

Наставник Калим улыбается, кивает.

— Вот и правильно. Правильно. Так дальше и поступай: не нужно привязываться к тому, чего не помнишь. А помнить нужно то, к чему не можешь привязаться. Помнить нужно, что тебе приказали и что ты должен делать. Остальное неважно.

— Отсюда можно увидеть море. — Алексей указывает на просвет между деревьями, туда, где светлеет небо от вечных пастушьих костров. — Когда первый раз ко мне прибыли люди из ваших земель, они все жалели, что сюда нельзя добраться кораблем. Я это исправил. Теперь они будут жалеть, что на гору нельзя взлететь, как птицам. Но с этим я пока ничего сделать не могу. Там границы моих владений.

— Где именно «там»? — Титай следит за его рукой.

— Видишь темный хребет? Это Калафатлар. За ним море. Там границы моей Алексы, княжества Феодоро. А море не принадлежит никому.

— Хочу быть морем, — вырывается у Титая необдуманное. Родиться бы поэтом, придворным сказочником, как пытался солгать. Не тем, кто он есть.

— Быть свободным и топить людей? — мягко посмеивается Алексей.

— Для последнего ни свободы, ни ума не нужно, — ворчит Титай. Он только привыкает общаться с господами как с живыми людьми. Слова князя отдаются в голове эхом, Титаю начинает казаться, что очертания далекого становятся ясны. Видно дороги в ущельях. Видно темно-зеленые леса. Видно мачты кораблей с алыми и золотыми узорами. И десятки, сотни башен крепостей и исаров, разбросанных по горам. Титай резко выдыхает, запрокидывает голову к небу. С трудом удерживает дрожь от мыслей, разрывающих ее. Сколько звезд. — О вас говорят как о призраках. О готах. Вы были везде, но нигде не остались. О вас так много слов и так мало записей. Почему?

Алексей отвечает не сразу, тянется к инжиру, растущему на дереве, срывает несколько плодов рядом и гладит один из них по спелому боку, прежде чем протянуть Титаю, который до сих пор не принимал ничего из рук.

— Никто не знает, как звали моих предков. — Князь, не смущаясь, собирает добычу в подол накидки, ест на ходу. — Никому не известно, отчего Дорос почти три столетия пустовал и почему мое имя написано на камнях в храме. Мои земли навсегда останутся тайной, загадкой, что тревожит сердца. Я хочу стать занятной историей, чтобы обо мне говорили всякие сказочники. — Князь нарочно задевает Титая плечом. — Когда-то я и сам не знал, из какого рода моя семья. Отец не говорил. Пришлось увязаться за ним и переплыть море, чтобы узнать. Кстати, именно из этой поездки я вернулся с Василиной в трюме. А кто был в твоем роду?

Титай слушает, принимая из рук фрукт. Они только что поели, но одно дело кухня, и совсем другое — летние сады. От вкуса инжира широко распахиваются глаза. В Эдирне инжир ему по большей части доставался сухой, иногда безвкусный. И не от бедности — от занятости скорее. Что схватить успеешь, то и ешь не глядя. А сок этого плода сейчас кажется настолько сладким, что хочется жмуриться от удовольствия.

— Не знаю, если честно. Но море я уже переплыл. Может, тоже узнаю однажды, — отзывается он коротко, прежде чем задать волнующий вопрос: — Сколько у меня времени?

Перед тем кровавым рассветом Титай просил именно об этом, о времени на раздумья. Князь помог, и о большем Титай заговаривать не смеет. Не спрашивает ни о своей судьбе, ни о княжеских решениях. По большому счету от этого ничего не зависит. И лучше не знать, чего хочет владыка Алексы: наказания ему или помилования. Их дороги разойдутся очень скоро. Об этом ему тоже знать, конечно, не нужно.

— Я смогу выиграть день или два. Больше нет смысла скрывать, за что держат под стражей одного из людей посольства.

— Так мало… — бормочет Титай едва слышно.

— Посол волнуется. И я думаю, что лучше всего будет рассказать ему о том, что случилось. Мы ведь не хотим, чтобы он слег от переживаний прямо тут? — Князь перешагивает через небольшую ограду чьего-то домовладения. — Хочу сказать Джахану, что нам нужно во всем разобраться, прежде чем отпускать их в Порту. Кто знает, может, с тобой они привезли в город отравленную еду или украшения. Заодно я смогу посмотреть на лучшие товары Империи.

— Выходит, больше недели. — Эти слова приносят облегчение. — Надеюсь, этого хватит. Благодарю тебя. Но… — Титай медлит. Как бы то ни было, указывать правителям рискованно. — Будь осторожен. Джахан не так прост, как кажется. И за ним Порта. Никто еще не уходил живым от Империи, попытавшись нарушить правила ее игры.

Уж Титай об этом знает не понаслышке.

— С тобой в моем городе ничего плохого не случится. — Князь говорит это, прячась в тени, пока по ту сторону ровного ряда деревьев мимо них проходит караульный. — С остальным я разберусь.

— Да я волнуюсь не за себя.

Титаю хорошо до боли. Догадывается ли Алексей, кто находится рядом с ним? Знает ли, что среди Теней посла есть те, кому не нужно рассказывать об игре в прятки? И что сам Титай выучил правила лучше прочих?

Говорят, в Дорос сбегали люди, которых потом не могли найти. Говорят, что отсюда невозможно выбраться. Что тут стены ковали ветра. Что если спуститься в один из подземных ходов, то можно потеряться так, что и сам себя не найдешь.

Они прячутся в самых очевидных местах. На эту ночь Титай забывает, зачем он прибыл в Таврию. Забывает, как танцевал с ножом день за днем, месяц за месяцем, доводя точность движений до идеала. Чтобы ни одна живая душа не могла подумать, что он танцами никогда и не интересовался даже. Никогда — до того рокового приказа.

Забывает Титай и о том, что потерялся здесь, в этом заколдованном городе. Оступился и остался один среди двух чудовищ, пытающихся перегрызть друг другу глотку. Ему бы стравить их и сбежать, пока вой заполняет округу. Но с одним из них он смеется в ночных садах, и тот желает ему мирной ночи, прежде чем распрощаться. Титай засыпает, едва коснувшись головой мягкой подушки. Вожделенный глубокий сон с легкостью захватывает его после предыдущих насыщенных приключениями и тревогами ночей.

Дни Титая текут, как у царевны в башне. Алексей выполняет обещание: в распоряжении узника оказывается вдоволь времени для раздумий. Вот только придумать тот ничего не может, как ни пытается, и на смену надежде все чаще приходит ощущение гнетущей тревоги.

Титай старательно подыгрывает страже, которая делает вид, что охраняет преступника. Так нужно: люди Джахана настороже. Каждая сторона пытается найти лазейку. Посол — выяснить, отчего сорвался план и что известно князю. Князь… Его мотивы неясны, да Титай в них и не суется.

К исходу третьего дня он бродит по комнате, как тигр по клети. Титай бывал в сложных ситуациях, но в таких — ни разу. Невозможно связаться со своими людьми, послать письмо. Пытался выдумать способ, но сделать что-либо через людей посла невозможно и опасно, а никто из жителей Мангупа не сможет ему помочь. А даже если бы смог, то письмо отправлять некуда, и непонятно даже кому. Своих так подставлять бы не стал и просить о таком… О чем? Найти и принять решение за него? Нет-нет, на чужие плечи не взваливают такие задачи без ответа.

Как оказаться в Эдирне раньше посла? Отрастить крылья? Даже это вряд ли поможет. Предать князя и переметнуться на сторону Джахана, вымаливая пощаду? Поздно, бесчестно и глупо в наивысшей степени. Нельзя впутывать в это ни самого Алексея, ни его людей. Помимо прочего, никто не говорил, можно ли им доверять. Остаются лишь два пути: один лучше использовать только за шаг до гибели, второй просто донельзя рискованный.

Очередной закат режет узкой полоской света человека, сжавшегося в углу кровати. Титай коротко рычит от безвыходности, подхватывает темную накидку и выскальзывает во двор. Он выбирает второй путь. Ждать больше нельзя.

За проведенное в цитадели время Титай успел разобраться, что Алес и Хвитан охраняют вход в само здание, а не в его комнату. Комната же, несмотря на кажущееся отсутствие замков и ручек, кроме внешних, легко отпирается изнутри, если знать как. Так что пересечь коридор и выбраться на улицу через окно — несложная задача.

Нетрудно и вспомнить план города, скрываясь от лишних глаз по проулкам, под навесами крыш ремесленного района. Спасибо Алексею за ночную прогулку.

Титай направляется туда, где высятся крыши разномастных зданий винодельни. До них нет никакого дела людям, ведущим борьбу за власть. Он идет туда, где работают не покладая рук взрослые, а во дворах играют дети. Один из мальчишек размахивает мечом, заявляя, что он — князь Алексей, а две девочки помладше — его враги. Титай фыркает, подхватывает одну из девочек на руки. Та вот-вот расплачется.

Чудной незнакомец в плаще предлагает детворе рассказать сказку, которую они еще не слышали. Дети не то чтобы верят чужаку в черном, но остаются рядом, когда он усаживается прямо на землю и рассказывает им — что-то шуршит в углу дома, промелькнув за темной балкой, — про мышь. Да, про ужасную мангупскую мышь, которая была столь огромной, что оставила после себя гигантские норы в скалах. Именно в этих норах люди прорубили ступени, чтобы сделать тайные ходы Алексы, легенды о которых теперь пересекают моря и далекие страны. А предок этой мыши и вовсе был так велик, что отпечатком лапы поднял над поверхностью земли всю белую гору Мангуп.

К концу рассказа человек в черном становится уже не чужаком, а сказочником из неизвестной земли, загадочные украшения которого так ярко блестят, изредка выглядывая из-под края рукавов. Мальчишка глаз не может отвести от восьмиконечной звезды чародея, что вертится на ветру, и соглашается помочь ему. Разумеется, при условии, что тот никому не навредит и принесет им новую сказку.

Ко внутреннему двору цитадели Титай возвращается, когда солнце уже скрывается за хребтом. Возвращается, чтобы перевести дух и дождаться.

— Почему ты захотел стать князем? — Брат задает этот вопрос отцу, пока на Алексея примеряют одежды, привезенные для коронации. Он вслушивается в чужой разговор из соседней комнаты. У них дома принято говорить на греческом.

— Мой отец хотел восстановить княжество. Оно принадлежало нашему роду. — Стефан всегда отвечает кратко и одинаково.

Григорий оглядывается на Алексея, который выходит к ним. Младший одет в белое с золотом.

— Алексей тоже продолжит дело дедушки?

— Не знаю. Нас это уже не касается. Ему решать.

Алексей трет глаза, очнувшись от сна, полного воспоминаний. Теплый отвар с травами и медом стирает привкус горечи во рту. У него все хорошо. У тех, кто с ним, тоже.

— Алексей?

Молодой княжич оборачивается на голос вошедшего и вопросительно приподнимает бровь.

— Что такое?

— Ваш отец… — Растерянный гонец протягивает ему письмо.

Алексей ломает печать, пробегается взглядом по строчкам. Написано на готском, как будто в письме есть тайна. Только дочитав, видит, что посыльный никуда не ушел. Алексей склоняется над столом, пишет быстро и коротко, затем протягивает тому небольшую записку.

— Отнеси Василине. — Взгляд устремляется в туманную даль, где за стеклом в крупных каплях дождя почти ничего не видно. — Она княгиня теперь.

В этот день Алексей узнал, что его старший брат и отец спешно покинули Солхат[11], где гостевали, и, не заезжая в Дорос для прощания, уехали навсегда.

С тех пор письма Алексей недолюбливал и не слишком им доверял. Потому утреннюю торговую бумажку от посольства он читает с весьма кислым выражением лица.

Сегодня у его комнат дежурит Девятый Меч, Хало Баду, мирный, но весьма грозного вида. Это неспроста: им предстоит нанести любопытный визит.

Недалеко от рыночной площади, в гостином дворе, расположились приезжие купцы. Многие из них присоединились к посольству, чтобы представить свои товары дворцу и получить разрешение на торговлю.

Кефей — как раз один из таких. Его временное жилище заполнено мешками и коробами: здесь приправы, травы, краски в порошках. Но Алексея интересует не это. Небольшая деталь в письме не сходится с тем, что он успел заметить при въезде в город. Не просто же так караваны пропускают через главные ворота, отслеживая каждый.

Князь проводит рукой по одному из мешков, на руке остается терпкий запах аниса. Это стоит целое состояние. Он медлит, прежде чем отдать приказ:

— Обыскать. Только осторожно. Позволите?

Последняя фраза обращена к перепуганному купцу. Тот несколько раз кивает, когда Алексей наугад открывает еще один мешок из десятков. Вот и оно. Торговец не трясся бы так, не прячь он запрещенного.

Князь усмехается и, поднимая ладонь, с шелестом высыпает обратно в мешок кофейные зерна. Кефей бледнеет, пытается выдумать достойное оправдание, но только бормочет невнятно. Ну все, выдворят его теперь взашей. Хорошо, если с товаром.

— Поговорим? А это, — Алексей набирает горсть зерен в ладонь и прячет в поясной мешочек, — я возьму на память.

Купец охотно кивает, размахивая руками и кланяясь несколько раз почти до самого пола.

— Как вам угодно, как угодно, господин. Не гневайтесь только, дайте объясниться.

— Будет тебе. Хочешь торговать этим? В моем княжестве, в Валахии, Болгарии, Литве?

Лицо торговца вытягивается. Здесь точно есть подвох, но ситуация складывается куда лучше, чем он предполагал.

— Хотел бы, да. Это дорогие зерна, первосортный товар.

— Я подпишу соглашение. Только у меня есть одно условие.

— Какое, ваша светлость?

— Ты будешь торговать не через Геную. И не через Порту. Через меня.

— Но они ведь… Ваша светлость, как же?

— С последствиями я разберусь. И…

— Да?

— И присылай мне иногда кофе. Зерна вправду хороши.

День проходит в делах, но дождаться вечера все равно трудно. Алексей накидывает на плечи широкий серый плащ, такой же, как у его воинов. В этих одеждах его не узнает никто из чужаков, так что по улицам он идет быстро, не выбирая окольных путей. Сердце подсказывает, что именно сейчас лучше поторопиться.

И верно: спешил не зря. Титая в комнате нет. Судя по спокойствию стражи, те не видели, чтобы узник выходил, иначе сразу доложили бы или, что скорее, вовсе не выпустили. Сбежал Титай или что-то другое заставило его покинуть цитадель? Маловероятно, что он решил изменить собственным словам и струсить, позорно скрывшись из виду, как настоящий преступник. Нет, Алексей нутром чует — так он не поступил бы. Юноша скорее мог решиться на тайную встречу в поисках поддержки или просто отправиться на прогулку — это уже более вероятно, но, увы, и более опасно. Сейчас всюду люди Порты, намерения коих добрыми не назовешь.

Взгляд князя цепляется за приметную вещицу, лежащую едва ли не на самом видном месте. Это не совпадение. Пусть окажется так. Алексей прячет найденное в поясную сумку и широким шагом покидает комнату.

— Князь, там… — Ему навстречу несется Алес.

— Да знаю уж, что «там». — Алексей не раздражается — так, посмеивается по-отечески над своим командиром. Хотя и сердится, время на это не тратит, важнее угадать, узнать — и как можно быстрее, — где искать беглеца.

— Сейчас Андрей пришел, виноградарь. Говорит, сын его малой с заморским колдуном познакомился и помог тому.

— Уж не наш ли это колдун?

— Так, боюсь, оно и есть. У него, ну, — Алес торопливо очерчивает на груди знак о нескольких концах, — звезда такая приметная, подвеска.

Алексей чувствует огромное желание обнять воина, хотя минуту назад готов был прибить.

— С чем мальчик ему помог?

— Он время и место передал: встречу устроил с человеком из посольства.

— Где? С кем?! — Князь почти бежит.

— Да не знаю я, с кем, это ж ребенок! Но они сейчас должны быть во внутреннем дворе, здесь недалеко. Я соберу людей? — Алес бежит с ним, заведенный не меньше.

— Давай. Я пойду вперед. Найди меня и прикрой — только, Асень…

— Ась?

— Богом прошу, не наводи шума, пока не подам сигнал.

Прежде чем свернуть в арку перед цитаделью, князь пламенно обещает, что выпорет стражников голыми на площади в ближайший праздник за невнимательность, потому что пленник вышел прогуляться прямо мимо них. Смеется довольно, глядя на выразительные лица, и накидывает капюшон, выхватывая у одного из часовых кинжал. Оружие затыкает за пояс, прячет за спиной. На всякий случай срывает с шеи громко звенящие украшения и швыряет командиру Мечей:

— Это не плата. Потом вернешь, валах!

Титай на некоторое время сливается с тенями и выскальзывает, как только слышит характерный шорох — будто шелест воронова крыла, но слишком близко. Случайный прохожий не разберет. Сам же, услышав сигнал, выходит в проулок между тыльными сторонами зданий. Если не показаться на свет, тот, кого он ждет, не проявит себя. Титай сам его так учил.

Мальчик, выслушав сказку про мышь, выполнил просьбу чужеземца и передал послание. Конечно, после этого он быстро убежал на виноградник и рассказал все отцу, потому что взрослые предупреждали о гостях с Востока и о том, что осторожность сбережет их дом и город от любой беды: если встреча не опасна, то и людям стража плохого не сделает, а если наоборот, то он многих спасет. Сознательность ребенка не мог предсказать ни Титай, ни его «правильный человек».

Фигура в черном бесшумно соскальзывает с крыши, приземляясь напротив. Человек собирается что-то сказать, но Титай опережает, поднимая ладонь с двумя сжатыми пальцами.

— Мне нужна помощь.

Когда всю жизнь учат недоверию, учат стоять за себя самому, когда видишь бесконечную череду трусости, подлости и страха, — волей-неволей теряешь веру. Привыкаешь быть осторожным. Привыкаешь сначала бить, а после спрашивать. Но бывает, все меняет одна искра. Если в душе, пусть в самом укромном ее уголке, остается надежда, если сердце хочет довериться людям, достаточно этой искры, чтобы разгорелось пламя. Такой отправной точкой стала для Титая встреча с князем Алексеем Габрасом, сдержавшим слово. Не пожелавшим возмездия за обиду. Протянувшим руку без всякой на то корыстной причины.

— Ты не убил князя.

— Да. Не убил.

Этому человеку врать нет смысла. Он из своих. Но что-то не так в его фигуре — в развороте плеч, в наклоне головы. Потому просьбу Титай не раскрывает, оставляет слова при себе. И не зря.

— Почему, Кир? Объясни мне. Ты столько лет стремился к свободе, верил в нее. Заставил и нас поверить в то, что возможна другая жизнь, без господ и тиранов. И что теперь?

— Что же?

Нехорошо. Титай тяжелеет, врастает ногами в землю, становясь выше и жестче. Метнувшись между ним и одним из домов, человек огибает его по дуге и оказывается сзади. У горла теперь блестит острие кинжала. Снова. Но с места Титай не двигается.

— Где твое оружие? Отдал его правителю, чужаку? Вот на что ты променял свободу? Что он предложил тебе? Что он сделал такого, чтобы ты позволил себе потерять бдительность? А? Не смешно ли? Не ты ли хотел уничтожить всех господ?

С каждым новым словом Титая бросает то в жар, то в холод. Он распахивает глаза, и от осознания происходящего ему хочется взвыть. Совсем забылся здесь. Проклятый Мангуп свел его с ума, он совершил ошибку, и теперь весь мир разваливается. Нельзя было оставлять своих. Всего несколько дней без присмотра, и вот к чему это привело. Как мог он предположить, что ему хватит сил удержать все в руках? Нужно было предугадать, найти, поговорить. Нет. Должен был заметить раньше.

— Бора, остановись, пока не поздно.

— А то что? Что ты сделаешь, Кир? Я тебе верил, я верил в тебя. Но теперь-то ты ничем не лучше остальных. Ничем.

За стенами крепости воздух прозрачен и сух. Ветер свободно гуляет по переулкам и подворотням, доносит голоса. Совсем рядом — можно даже разобрать слова, пока бесшумно крадешься, подбираясь поближе и доставая короткий кинжал. Алексей видит их — различает силуэты двух людей. Одного знает уже преотлично. А вот второго видит впервые. Незнакомец чуть выше Титая, весь в черном, как одевались Тени посла. Только темные волосы ровно острижены у плеч. Он явно не в себе — зол, напуган и оттого опасен. Одно неверное движение, один звук или промедление, и нож полоснет Титая по горлу. Князь не рассуждает и не думает. Нечего думать, когда все ощущается и правильно, и ясно. Разобрать детали можно позже.

Князь сейчас видит лучше, может двигаться быстрее, чувствовать острее. Как на охоте. Незнакомец слишком увлечен своей ненавистью и обидой, чтобы различать тихие звуки или движения воздуха. Князь вырастает у него за спиной, разворачивает плечи, сжимает его запястье и отводит руку с ножом от горла Титая. Рычит, с совершенно недоброй улыбкой сжимая короткие волосы на макушке Боры. Кажется, это имя он слышал только что. Дергает на себя и вниз, не жалея силы, подставляя бедро под чужую спину. Худое тело обрушивается на колено князя, принимая удар, усиленный собственным весом.

Алексей сдавливает запястье Боры до отчетливого хруста. Кривой османский нож падает на землю, ударяясь о камни. Свой кинжал Алексей перехватывает удобнее.

Прошло не так много времени, а ночные вылазки за лепешками превратились в ночные вылазки за человеческими жизнями. Их было трое, и каждый из них помнил правила: не терять головы, не терять веры, не терять чести.

Бора нарушил каждое, поэтому Титай слышал шаги князя, а он — нет.

Труднее всего было закрыть глаза и не подать сигнал тревоги. Труднее всего за пару мгновений принять решение, заставить себя поверить в то, что друг больше таковым не является. Многое можно простить, осудить, многое может быть спорно. Можно убедить себя, что острые слова сказаны лишь от обиды, принять, что рассудок у человека помутился. Но есть вещи, оправдания которым отыскать невозможно. Недопустимые вещи. Например, предательство.

Из опасных объятий Титай выскальзывает спокойно и плавно. Смотрит не на князя, лишь на парня, которого тот продолжает удерживать. Теперь Бора один из чужих, не из своих. А значит, неважно, где он родился, — важно, на чьей стороне он решил сражаться. Голос звенит напряжением. Это страшно до смешного. Почему, дурак? Зачем ты сделал это? Титай присаживается на корточки, оказываясь на уровне глаз бывшего друга, так, чтобы видеть эти глаза: полубезумные, полные боли и злобы.

— Я предупреждал. А теперь скажи мне вот что… — Послушаешь этот ровный ледяной тон, так можно подумать, что происходящее Титая не волнует. Но выдают подрагивающие пальцы с черными ногтями. — Кому ты продался?

Бора рычит в ответ, лихорадочно бормочет что-то про честь и «я бы никогда». Но человеку с таким количеством обид и злости врать тяжело. Фальшь видна, как трещина в хрустале. Горло мертвой хваткой сжимает горечь.

— Ой ли? Никто не должен был знать о моем плане. О том, что я собираюсь прикончить князя и сбежать. Никто, кроме меня, Джахана и… Как оказалось, его людей. Так скажи мне, друг, откуда у тебя это? — Титай цедит слова сквозь зубы, с трудом сдерживая бурю в груди. И подкидывает золотую монету с именем посла, положив ее на ноготь большого пальца. Даже сейчас, сейчас он смог бы выслушать и забыть весь горячечный бред, что парень здесь нес. Но тот вдруг кричит, изворачивается и, подхватывая из пыли нож, целится князю в плечо. Алексей улавливает порыв Боры, хочет уклониться, но не успевает — Титай оказывается быстрее. Он легко перехватывает движение руки, которую сам же ставил, и меняет направление удара. Лезвие входит глубоко в грудь несостоявшегося убийцы.

— Не трогал бы ты князя. Это моя добыча.

Поднимается Титай медленно и тяжело. Не моргая, смотрит, как в пыли и собственной крови хрипит и корчится один из тех, кто обещал быть верным до конца своих дней. Под лунным светом глаза Титая блестят от злых слез, которые он, впрочем, не прольет. Не по этому человеку.

Алексей медленно оглядывается. Бора мог быть не один. Он мог привести за собой хвост, даже не желая этого. И раз о цитадели стало известно, нужно найти другое место для Титая. Но для начала…

Князь перешагивает труп, закрывая собой печальную картину, и прибивается плечом к Титаю. Он уверен, что тому не нужны ни жалость, ни слова поддержки. Просто крепкое плечо рядом да, пожалуй, пара минут покоя. Как и каждому сильному человеку, способному отказаться от предателя.

— Он был твоим другом?

— Нет. — Самообладание Титая трещит по швам. Его не хватает на такое. Все мысли несутся кувырком, раскалывая голову. Если даже Бора продался, то кому верить? Не князю же, которого знает один день? Здесь случится то же. Возможно, Алексей уже договорился с послом. Быть может, в цитадель возвращаться нельзя, там ждет засада. Быть может, он вообще сейчас пришел не для того, чтобы помочь. — Просто знакомы давно.

Титай лжет, пытаясь собрать себя, не рассыпаться здесь, перед чужаком. Лжет, неосознанно делая шаг назад и поднимая взгляд на князя. Тот весь в крови. Брызги на щеках, на золоте колец. Запутался. Поддаваться сомнениям нельзя, он это прекрасно знает. Но сил сейчас не хватает.

— Он ударил тебя? Я не успел?

— Т-ш-ш… Тише-тише. — Алексей разбирает и растерянность, и недоверие на чужом лице. Неудивительно. Но как некстати. Из-за злого поступка другого человека Титай может замкнуться для мира. Ты держись. Держись, мир намного больше и прекраснее, чем узкий круг трусов и лицемеров. Достаточно вырваться из него, и для этого осталось сделать последний шаг. Может, самый трудный. Как жаль, что впечатление о жизни люди так часто складывают из пары бед, а не десятка радостей. — Это не моя кровь. Видишь? Все в порядке. — Князь стирает большим пальцем алые капли с кожи. Получается только размазать. — Здесь небезопасно. Нужно укрыть тебя и спокойно поговорить. Идет? — Алексей заглядывает в светлые глаза юноши. Поднимает руку, подавая условный сигнал. Позади слышатся шаги и тихий звон — Алес и Хвитан выходят из укрытия. За ними отряд.

— Все целы? — спрашивает один из Мечей.

— Почти. Приберите здесь. И подготовьте второе место, наши друзья узнали о цитадели.

Судя по тому, что князь не называет это самое место вслух, Мечи в курсе происходящего. Хвитан кивает и без промедлений взваливает труп себе на плечо, как будто веса в такой ноше — с кошку.

Титай не может отвести взгляда от мертвеца.

— Эй, — мягко зовет Алексей.

Титай вздрагивает, очнувшись, и осознает, что дышит как загнанная лошадь, в руке зажат нож. Он быстро разжимает пальцы, отбрасывая оружие:

— Плохая привычка — оказываться около тебя с острыми предметами…

Титай отступает к стене, сам того не замечая. Ему мерещатся янычары на городских улицах, но это княжеская стража. Титай моргает, жмурится с силой. С трудом сглатывает и кивает, стараясь не смотреть больше на труп. Убирает за пояс то, что выпало из кармана Боры вместе с монетой посла. Это подвеска-звезда. Такая же, как у него самого. Подвеска оказывается без шнурка или цепочки — Бора снял ее. Значит, он давно все для себя решил. Монету же Титай протягивает одному из воинов, огибая Алексея и сокращая расстояние в несколько шагов.

— У него нет семьи. Станете хоронить — вот плата за ваши труды. Если князь позволит. — Титай оглядывается на Алексея. Нигде не будет почета тем, кто поднимает оружие на правителя. Но бросить этого человека в канаве не смог бы.

У Титая стальные нервы или слишком много плохого опыта. Второе, конечно, более вероятно, пусть и хотелось бы думать иначе. Алексей не сводит с него глаз и кивает Хвитану, чтобы принял монету. Нападавшего не ждало бы ничего хорошего после смерти, но он позволит нарушить правила. Ради одного достойного человека.

Алексей оставляет стражу исправлять последствия встречи смертного с колдуном, а сам уводит парня по темным закоулкам, по таким проходам между домов, которых нет ни на одной карте. Тот не противится, не поднимает взгляда, потрясенный произошедшим, и князь решает вести его за руку, чувствуя, как ладони склеивает подсыхающая кровь.

Вторым надежным местом оказывается сторожевая башня — не одна из семи прекраснейших, воспеваемых проезжими летописцами, а попроще. Неприметная и безликая, она стоит на другом конце города, совсем рядом с банями.

Внутри уже давно подготовлено необходимое.

— В детстве я любил здесь ночевать. Прятался, представляя, что идет война и мне нельзя отпирать дверь. Строил баррикады. Однажды я не выходил отсюда три дня, и меня вытащили через окно. Так я обнаружил слабое место башни и, когда отстраивал заново город, эти окна замуровал. Теперь есть только бойницы наверху. — Алексей указывает на деревянные перекрытия второго этажа. Он запирает за собой массивную дверь, скидывает плащ прямо на пол и обеспокоенно смотрит на Титая — тот даже не следит за рассказом. — Тебя-то он не успел ранить? — В вопросе сама собой сквозит горечь. Очевидно, успел. Не оружием, так словами.

Возможно, Алексей расстроился бы, узнай он, сколько цинизма собралось в этом юном еще человеке. Не врожденного — приобретенного. Его приходилось наращивать, как металлические пластины на кожу доспеха. С каждой новой смертью. С каждым новым лжецом. С каждой попыткой извернуться в жизни так, чтобы задело меньше. Но задевать будет всегда. И чем больше юлить, тем сильнее запутаешься. Титай понял это еще ребенком, когда пытался выпустить лебедя, застрявшего в рыболовных сетях. Птица не верила человеку, как не верил чужакам сам Титай. Но она билась, вырывалась и не давала шанса себе помочь. Титай сердился: он-то знал, что хочет только добра, но его отказывались слушать. Тогда впервые он подумал: если ожидаешь увидеть врага, то обретаешь его в любом. Возможно, не стоит судить людей прежде их поступков. Как не стоит и бояться того, чего человек еще не успел совершить.

Лебедь задохнулся — сети перетянули его шею. Титай разрезал их ножом, достал лебедя, зажарил его и съел. Так в итоге случится со всеми, кто поддается страху.

Бора не верил ему до конца. Испугался, решил, что Джахан могущественнее. Но Блистательная Порта — это сеть, не больше. Останется найти нож, что смог бы ее разрезать.

Титай моргает, возвращаясь к реальности. Вокруг незнакомое место. Не получается даже вспомнить дорогу, по которой сюда пришел. Теряет сноровку.

— Со мной все в порядке, — отвечает он на вопрос князя и останавливается у двери. Трет тыльной стороной ладони висок, пытаясь понять теперь для себя: а правда ли это? — И все было бы в порядке, даже если бы ты не пришел. Мне пришлось убить его из-за тебя, ты же понимаешь? — Титай смотрит исподлобья. На князе почти нет украшений. Надо же, как предусмотрительно. Он ведь тоже мог рассказать все парню. Мог найти слабое звено, подкупить, допросить, и тот потерял бы разум… Титай хмурится, резко мотнув головой. Прячет руки за спину, отступая к стене. — Прости. Я… У меня было не так много друзей, чтобы я смог надолго притвориться равнодушным. — Титаю сложно признаться в том, что он солгал. Но он делает это, от укола стыда опуская взгляд.

— Если бы его не убил ты, это сделал бы я. — Алексей говорит спокойно, потому что судьба Боры была предрешена с тех пор, как тот решил обнажить оружие прямо у цитадели. — Просто хорошо, что жив остался ты. Это… Это уберегло меня от многих неверных и поспешных действий.

В дверь стучат. Раздается голос Асеня: принес воду и полотенца, как какой-нибудь служка. Но дело того требует. Другие люди, кроме двух командиров из Мечей, сюда допущены не были: лучше проявить бдительность, чем снова перепрятывать узника.

Алес ставит большую чашу с теплой водой на стол и быстро уходит. Дел у них сегодня полно.

Князь понимает причины молчаливости Титая. Не требует опомниться, не напоминает о титулах и положении: сам смачивает мягкую ткань, скручивает, выжимая. Протягивает Титаю, чтобы тот мог стереть кровь с лица.

Всесилие князя, дрогнув, едва не сдает позиции сейчас — чуть заметно, тонко, застревая выдохом в горле. Алексею подобного чувствовать никогда еще не приходилось, он мог каждого защитить. Закрыть рукой, отвести любую напасть. Но Титай не в его власти. Он принадлежит другому миру. Юноша может выскочить на улицу, шагнуть за ворота, и ни один закон этого города не будет иметь над ним силы — ни один закон, что мог бы спасти ему жизнь. Как сегодня, когда Титай повстречался с человеком из своего мира, не из мира Дороса. В том переулке свет мог навсегда угаснуть в его глазах, и ни гнев, ни радость не смогли бы уже ничего изменить.

Князь достает из сумки на поясе сломанный гранатовый браслет — тот самый, что снял с ноги Титая. Тот самый, что Титай оставил в цитадели нарочно.

— Это твое, кажется.

Внутри Титая рычит кипучая гордость, детская привычка проявлять непокорность при любом удобном случае. Но это рабская, дурная забава — так он делал только по малолетству, а сейчас вот вспомнил, когда слабость ударила в живот. Нужно от нее избавляться. Не пытаться вздернуть подбородок. Не дерзить только потому, что перед ним «один из господ». Не позволить злым речам Боры подгнить под ребрами. Алексей — человек, достойный уважения, кем бы он ни был. Человек, оказавшийся достаточно внимательным, чтобы заметить — и правильно понять — оставленный знак.

Титай сомневается. Выскользнуть незамеченным — и нет забот. Пусть разбираются как хотят. Пусть князь наказывает стражу, не уследившую за гостем. Пусть думают что угодно. Но вспоминается громкий смех валаха, то, как понял его беловолосый страж, которого никто не просил проявлять чуткость и показывать, что питье в кувшине не отравлено… Титай узнал их, героев княжеских сказок: Асень, например, был представлен львом, а значит, где-то в Доросе нашла новый дом и его сестра.

Нет, они не заслуживают того, чтобы их подставили. Всю жизнь посвятив борьбе с запретами, Титай вдруг хочет соблюдать правила игры. Хотя бы немного. Как умеет.

Гранатовый браслет — единственная примечательная вещь, о ценности которой князь мог знать. Алексей должен был вспомнить украшение, сломанное его рукой. Вспомнить и понять, что Титай не пытается исчезнуть, не попрощавшись, что тайное исчезновение было его решением и стража не виновата.

Титай шумно выдыхает, коротко стиснув зубы.

— Почему ты пошел за мной? Я молился, чтобы никто не помешал. Один неверный шаг — и даже мне было бы не уйти от его ножа. — Титай поглаживает прозрачные камни в золоте звеньев браслета, поддевает ногтем алые бусины-подвески. — Не ожидал, что ты окажешься… таким человеком.

— А убеждал меня, что все было бы в порядке и без моего вмешательства.

— Вот оно и было неверным шагом. — Огрызнувшись, Титай опускает голову. Сидит понурый.

Алексей смотрит внимательно и, кажется, насквозь видит, что творится в этой голове — юной и немного дурной. Стирает кровь со своего лица, шеи. Конечно, воды и тряпицы не хватит, чтобы вымыть обоих, но хотя бы так. У Титая тревожно сведены брови, выражение на лице меняется от хода мыслей.

— Но не было ни одного неверного шага. Мы хотели вместе во всем разобраться. Я выигрываю для тебя время, охраняю тебя не для того, чтобы тебя убили в подворотне. — Князь все-таки говорит это, решив не смягчать. — Каким человеком я оказался, по-твоему? — Он отходит. Наклоняется над водой, набирает полные ладони. Омывает лицо, вскидывается, зачесывает мокрыми ладонями волосы.

Титай окунает пальцы в чуть теплую воду, болтает ими, играя. Отвлекает мысли. Постепенно он начинает чувствовать себя не таким раздробленным. Фокусируется, будто складывается по кусочкам в того юношу, что приковал к себе взгляд.

— Мне пришлось многое о тебе узнать по чужим рассказам. — Титай запоминает вопрос и отвечает на него наконец: — Я изучал тебя по негодованию, по страху противников. По восторгам — их же и тех, кто тебя почитает. Мне показалось, что это выдумки. Что тебе, как и всякому правителю, приписывают излишнюю решимость, своеволие, воинственность. Показалось, что ты мягок и сердечен, светлый князь. — Титай коротко ухмыляется, замирая на мгновение. — Захотелось тебя защитить. Но сейчас я вижу, что в заступничестве ты не нуждаешься. Так что… — Он насухо вытирает пальцы. — Посмотрим, кто ты такой. Поспешных выводов я делать больше не стану. Не с тобой.

Алексей слушает рассказ о себе, состоящий по большей части из догадок.

— А я и мягок, и сердечен. Но и крови на руках не испугаюсь. Защитить смогу. И сам не откажусь от защиты. Мы оба здесь и до сих пор дышим потому, что ты защитил меня. — Князь улыбается, видя растерянность Титая при этих словах. — Ты лучше скажи, зачем ушел? Думал ли вернуться после? Ты придумал что-то?

Алексею очень хочется верить, что парень все-таки умный. Что сам разберется, где ему будет безопаснее и лучше. И не станет бесконечно кусать ту руку, что хочет ему помочь.

Прежде чем ответить, Титай переводит дух. Давно столько разом не говорил открыто, аж не по себе.

— Показалось, что придумал, да. Хотел попросить у Боры помощи. Отправить его самого или отправить через него послание… Не знаю, это был довольно опрометчивый шаг. Решил обратиться к тому, кого давно знаю. Не понимаю теперь, кому вообще можно верить и как выбирать людей. — Титай кривит губы, скалится, с досадой отшвыривая полотенце.

— Никак. Ты будешь пробовать и ошибаться, пока не найдешь того, кто вправду заслуживает доверия. — Алексей садится на скамейку, подается вперед, упирается локтями в колени.

Титай, погруженный в свои мысли, поднимает удивленный взгляд. Такого ответа он не ждал. Князь, впрочем, не придает сказанному лишнего значения и продолжает неспешную речь:

— Можно задать тебе вопрос?

— Разве тебе запретишь? — Титай возвращает князю его же монету.

— Почему посол Джахан и Бора назвали тебя Киром? Какое из твоих имен правдиво? — Отчего-то в вопросе нет ни недоверия, ни даже толики обвинения.

— Все правда, князь. Оба имени мои. — По обыкновению, получается уклончиво, загадочно.

На деле же на вопрос Титай отвечает коротко и без раздумий. Постепенно его мысли увлекаются другим. Нет времени горевать, нет времени даже чувствовать скорбь. Когда Джахан узнает о смерти Боры, он возьмется за другого человека. Последнего, с кем Титай был близок. Нужно добраться до него первым… И хорошо бы узнать сначала, не сделал ли этого посол, чтобы не повторять ошибок.

Титай устраивается на ступенях лестницы, бегущей по спирали вверх. Опирается плечом о стену, наблюдает сквозь перила за человеком в комнате. Было бы здорово поверить кому-то, да. Но эта роскошь останется доступной другим. А самому пока нужно дождаться, чтобы князь ушел.

Алексей чутко следит за настроением Титая. Быть может, лучше него самого.

— Ты мне не доверяешь.

Фигура юноши легко обнаруживается за перилами, бросающими на него причудливую тень. Титай дергается было, чтобы возразить. Но Алексей продолжает:

— Считаешь, что мне нужна от тебя своя выгода, и поэтому я хочу помочь? Что, например, мне может от тебя понадобиться? Ты наблюдателен и умен. Играешь в стратегии. Должен понимать, что все проблемы с послом можно разом решить, убрав тебя с доски. Но именно тебя спасают, прячут, приставляют личную княжескую стражу, выторговывают для тебя время, чтобы дать возможность разобраться с делами, и все без лишних вопросов… — Алексей произносит это низким и мягким голосом, не уговаривая, не убеждая. — Именно это тебе и мешает поверить, что от тебя ничего не нужно. Ведь так?

Титай замирает, как бабочка, которую собираются наколоть на булавку. Его крылья расправляются под тусклым свечным светом. Но вместо того чтобы проткнуть острием тело, его подпускают к окну, готовясь выпустить. В груди от накатившего облегчения надламывается застаревшая грубая корка. Титай поднимается на ноги, постукивает ногтями по перилам, оттягивая время. Ответить придется. И лучше сделать это лицом к лицу. Так будет честно.

— Я не верю тебе. — Он спускается с лестницы, останавливается напротив князя, складывает руки на груди, впиваясь пальцами в кожу под браслетом. — Мне стыдно перед тобой за это, аффендизи. Но и… Я не просил доказывать, что я могу тебе доверять. Потому что знаю, что это невозможно. Я просил о времени. И благодарен за то, что ты выполнил эту просьбу. Настанет час, и, если буду жив, отплачу тебе за помощь. Не бывает так, чтобы человеку ничего не нужно было взамен за услугу. Твоя стража… Они были добры ко мне, я ответил тем же. И тебе верну долг.

Для него это очевидные вещи, на них росли дети выжженных солнцем улиц. Только говорить это все князю неловко. И удерживать на нем взгляд тяжело, и пальцы Титая холодеют.

— А ты не обязан мне благодарностью, — говорит князь неожиданно. — И стыдиться тебе тоже нечего. Наоборот, подумай о том, что ты можешь сделать, пока у тебя есть моя поддержка. Надеюсь, не сбежишь снова, чтобы тебе при первой же возможности воткнули в спину кинжал. Было бы обидно. Будь умнее своих врагов, Титай. А что до твоего намерения отплатить мне за помощь… Я помогаю тебе, потому что могу. Мне нравятся твои слова, твои цели, хотя многие из них я не понимаю. Нравится то, что ты хороший человек, который рос в дурном мире. Тебе надо только понять это самому и принять мою помощь. — В серых глазах собеседника отражаются огоньки свечного пламени. — Расправь плечи. Ты воин, а не раб. Не испытывай стыда, потому что ты не сделал ничего постыдного. Быть может, это просто моя благодарность.

Титай вскидывает брови. Человеку свойственно использовать других в своих интересах. А еще человеку свойственно отрицать это всеми силами: каждому хочется прослыть преисполненным добродетелей, бескорыстным, честным. И с этого начинается один из самых больших путей лжи. Алексей же открыто предлагает воспользоваться ситуацией.

Обходящий до этого помещение по кругу, Титай останавливается.

— Благодарность? О, за что же? — уточняет юноша осторожно, потому что внутри у него все бушует, мечется из стороны в сторону — догадки и гордая злость. Но было бы опрометчиво выпускать таких джиннов из сосуда, придумывая ответ самому. Особенно после слов, от которых вновь зарождается губительное чувство: надежда. Не на себя, а на кого-то извне. Слышать речи Алексея так сладко — так хорошо хотя бы на мгновение представить, что все взаправду. Что не он прячется за чужую спину, но за его собственной спиной вырастает надежная стена.

Князь следит за юношей, который, как пантера, крадется по дуге, но уже не намеревается нападать или защищаться от целого мира.

— Ты пошел против приказа из-за меня. Это дорогого стоит. Еще у тебя интересные сказки. Если с тобой что-то случится, я буду по ним скучать.

Титай фыркает.

— Ужасный ты человек.

С головы до ног — ужасный. С извечной улыбкой, способный из любой ситуации выходить победителем и в любой тряпице выглядеть сиятельно.

— Не такой уж и ужасный. Просто необычный. Знаешь, с перчинкой. Ты пробовал острый перец? — Алексей посмеивается, смотрит на собеседника. Титай не выдерживает и тоже смеется, глубоко вздыхает, обеими ладонями взъерошивает волосы, встряхивает черную копну да так на некоторое время и остается с поднятыми руками.

— Да. Съел как-то на спор целый стручок. Не зарыдал даже.

— И что получил в награду?

— Ну… Я поспорил с начальником тюрьмы, так что меня выпустили раньше срока.

— Так ты преступник?

— Помимо прочего. По настроению, я говорил. Тогда вставлял палки в колеса городской страже, помогал купцам. Меня скрутили на базаре в четвертый, кажется, раз за неделю и решили проучить.

— Даже так. Бунтарь, борец за справедливость для простых людей?

— Немного. Кофе должен принадлежать народу.

— Я тоже так считаю.

Разговор стихает. В комнате воцаряется тишина. Титаю нужно решиться, чтобы говорить дальше. Алексей его не торопит. Наконец звучит уверенная быстрая речь:

— Среди Теней Джахана есть парень чуть старше меня, Айташ. С надорванным ухом и глазами разного цвета. Его имя при рождении — Курт, и об этом знали только мы трое: он, я и Бора. Это поможет… добиться доверия при необходимости. Я не знаю, не добрался ли посол и до него. Хотел встретиться сам, проверить, но… — Титай пожимает плечами, разводит руками, наконец опуская их.

— Понимаю.

Ничего ты не понимаешь, князь. Многое — не все. Хотя это, быть может, вообще не имеет значения. У игр в Доросе другие правила. Глядишь, и привычную партию можно разыграть по-другому. Спасти-то нужно всего пару фишек.

Конечно, Титай не выйдет сегодня ночью из башни. Если вздумает — Алексей хоть сам останется его сторожить. Или позовет Дайреда. Свой безжалостный убийца лучше, чем чужой.

— Спасибо. — Алексей благодарит за доверие.

Титай думает, что можно не чувствовать ничего, отнимая десятки жизней, и взвыть вдруг от одной-единственной смерти, будто впервые познав пустоту. Все идет кувырком, непривычно, не так. Друг обвиняет. Враг благодарит.

— Ты уходишь, верно? Прощаешься ведь сейчас? А мне лучше сидеть в башне и не высовывать отсюда носа? До какого момента?

Слушаться, покорно играть по чужим правилам странно. Но Титай готов хотя бы попробовать.

— Умница… — Алексей согласно кивает, очевидно намереваясь продолжить речь и ответить на вопросы. Правда, услышав такую похвалу, Титай делает страшные глаза и едва не клацает зубами в возмущении:

— Атаром клянусь: откушу тебе лицо, князь.

Тот хмыкает. А Титай угрожает абсолютно искренне, находясь в смешанных чувствах оттого, что этим словом Алексей не пытается его ни оскорбить, ни приструнить. Титай совсем столбенеет и теряется. Смотрит-смотрит да и уходит, как кошка, что сама лезет под руку и тут же убегает, стоит потянуться в ответ. Действительно, о многом нужно подумать и как-то уложить это в голове.

Алексей его не удерживает и начинает собираться.

— Лучше бы посидеть здесь тебе пару дней, пока все не уляжется. Мне тоже нужно время, чтобы разобраться в происходящем и не наломать дров. Мои ошибки могут обойтись нам гораздо дороже. Если понадобится что — скажи Алесу или Хвитану, они всегда рядом и будут к тебе заходить.

— Два дня… Как долго. Но я постараюсь.

Непонятно, зачем князь помогает. Одной благодарности не хватило бы на такое. Но с этими вопросами разобраться поможет только время.

Стоит двери закрыться, Титай падает на кровать лицом вниз и выдыхает так шумно, будто все время разговора не дышал. Кровать оказывается очень широкой, надежной и… жесткой. Так что ребра выказывают недовольство падением. Но усталость обрушивается неумолимо, даже пошевелиться уже не выходит. Титай засыпает прямо так, в одежде и поперек кровати. Через перекрытие потолка из бойниц второго этажа просачиваются ветер и убаюкивающие ночные запахи горячих трав.

За последние дни тайно бродить по засыпающему городу у князя входит в привычку. Он не возвращается во дворец и не откладывает дела на завтра. Кто знает, чего теперь могут стоить даже минуты промедления. В цитадели он умывается еще раз, окончательно стирая следы вечерних приключений, сменяет одежды простыми. Не стоит пугать этого Айташа, как и привлекать лишнее внимание к ним обоим.

Если очередной друг Титая окажется предателем, то разговор будет не очень длинным. Но если тот хоть чем-то благоразумнее Боры, получится выиграть немного времени до того момента, как в нем узнают правителя и, например, решат напасть. За то, что пленил его друга. Или убил второго. Или еще за что-нибудь — в таком деле всегда повод найдется. Тут как монету ни подкинь — все одно упадет на ребро.

Узнать, кто где находится в его столице, несложно. Иоанн умеет слушать шепот самих стен, научившись этому у матери, и быстро передает весточку отцу. Отправить с прислугой записку для одного из Теней посла тоже особого труда не составляет. В записке только место, время и имя, что должно вызвать доверие. Или хотя бы выманить.

Алексей готовится к встрече и спускается в западный овраг. Здесь, в одной из беседок банного двора, два человека, увлеченных беседой, не привлекут лишнего внимания. Это место, в отличие от переулков и темных дворов, создано именно для приятных разговоров. А уж каким окажется этот…

С наступлением ночи пустеет рынок, пустеют фонтанные аллеи и площадь перед октагоном. Зато банные дворы, утопающие в садах и мягком рыжем свете, горожане вниманием не обходят. Тихие речи, компании и пары, уважаемые пожилые люди и совсем юные, которых уже не удерживают по домам и которые способны гулять после дневной работы до утра, — все здесь. Лето, цветущее и благодатное, расправляет ладони на высоте плосковерхой горы.

От теней листвы, подрагивающей на теплом ветру, отделяется другая тень, непохожая на них: узкая и высокая человеческая фигура сначала смешивается с толпой, направляясь в сторону князя, затем — видно, разглядев его — замирает. Поколебавшись, человек подходит ближе — почти так же тихо, как ходит Титай.

— Могу ли я чем-то услужить, владыка? — Глубокий молодой голос скрывает раздражение так же умело, как тень от покрова на голове — лицо. Пришедший явно ожидал увидеть здесь не его, но князя Готии узнал моментально, даже без богатых одежд и украшений. Еще бы не узнать.

— Надеюсь, что можешь. Здравствуй, Курт. — Алексей кивает юноше. В тени ротонды, увитой виноградом и плющом, звук заглушается, если не говорить нарочито громко. Если не стоять вплотную, так и не услышишь ничего за внешним гомоном. Раз сразу узнал, значит, хорошо выучил его лицо. — Я хотел бы поговорить с тобой. И хорошо было бы надеяться на твою честность, это возможно? — Князь указывает рукой на скамью напротив.

Сначала нужно прощупать зыбкую почву. Понять, с каким настроением новый знакомый будет отвечать и получится ли вообще разговор.

— Разумеется, господин.

Юноша оттягивает покров с лица, поднимая на Алексея взгляд разноцветных глаз: левого карего и правого небесно-голубого, с коричневым пятнышком. Курт, — а это, вне всяких сомнений, он, — занимает указанное место. На какой ответ рассчитывал князь, интересно? И откуда знает имя? Но этих вопросов задавать вслух нельзя. Любой из них может навредить: ему самому, Курту, или другому человеку. Особенно вероятно второе.

Ответ Курта очевидный, но иначе никто в его положении ответить и не смог бы.

— Наверняка тебе интересно, откуда мне известно твое имя, верно? — В качестве залога беседы можно не требовать с него, а предложить самому; это кажется Алексею неплохим вариантом. — Его одолжил мне Титай.

Намеренно называет танцора-сказочника именно так, рассудив, что это имя имеет большую ценность, чем второе, каким пользовался посол. Алексей не говорит пока, что Титай назвал его сам и добровольно. Если Курт служит Джахану, тому при подобных новостях быстро станет понятно: Титай вовсе не пленник.

Фигура на скамье замирает. Затем шевелится вновь, окончательно скидывает с головы покров. Становится все более очевидным, что кутаться он мог не от большой любви к таинственности: внешность слишком приметная. Короткие волосы совсем не скрывают необычных глаз и уха, у которого недостает треугольного кусочка в верхней части раковины. Курт вздыхает, превращаясь из Тени в человека.

— Значит, он в безопасности. — Юноша смотрит пристально, остро, по-знакомому хищно. — Это хорошо.

— Я рад, что успокоил тебя. Теперь успокой меня ты, чтобы он и дальше был в безопасности.

Князь поднимает руку в жесте, призывающем к молчанию, как только рядом слышатся шаги. Настороженность оказывается лишней — мимо проходит один из работников бани. Принесли ужин. Кинув взгляд в сторону открытой летней кухни, Алексей находит глазами одного из своих лучников, без броской формы, в обычной городской одежде. У воина на коленях сидит миловидная девушка, а сам он вовсю наслаждается выходным. Вот только князь прекрасно знает, что никакого выходного у стрелка сейчас нет и его подослал Алес, чтобы князь был не один. А ужин — не что иное, как сигнал, чтобы сказать об этом.

— Угощайся, если голоден. — Алексей кивает на еду, сам берет кусочек ароматного мяса прямо руками, водружает на лепешку и отправляет в рот. — Я могу приказать тебе. Ты можешь солгать. Я могу пытать тебя. Ты все еще можешь солгать. Я могу казнить тебя — уверен, при должном уровне преданности идее человек способен солгать и в этом случае. Ты не хуже меня знаешь, что в столице творятся… странные дела. Каждое неосторожное слово способно стать для кого-то приговором. Ни один из нас не может верить другому. Ни один не может задать вопрос открыто. Но у меня есть власть, у тебя — нет. Потому я хочу предложить тебе сделку: я скажу тебе то, чего ты знать не должен. То, что позволило бы тебе быть уверенным: ты сможешь ответить искренне, о чем бы я ни спросил.

— Где сейчас Кир? — выпаливает Айташ, перебивая.

— Не так быстро, юноша, — усмехается князь. — Я расскажу о нем. И получу ответы взамен. А после разговора возьму тебя под стражу. Согласен?

Алексей протягивает руку над столиком, звякнув браслетом. От его энтузиазма и улыбки сейчас любому стало бы не по себе. Айташ хмурится, взвешивая риски. Раз уж князь не рассказывает ему так просто, где держат Титая, велик шанс, что и остальным не говорит. Можно попробовать, раз есть вероятность, что это устроил Титай. Если нет, то сам и ответит за свою ошибку. Парень стискивает зубы так, что выступают желваки. И пожимает протянутую руку.

— Идет.

Ничего ужасного не происходит. Небо не разверзается, на землю не проливается огненный дождь. Хотя по ощущениям должно было случиться хоть что-то из этого. Вокруг шумит двор, неподалеку слышится смех, в воздухе витает запах вкусной еды. Только в одной этой ротонде, кажется, царит мертвая тишина. Слышно собственное да чужое дыхание.

— Вот и славно. — Алексей откидывается на спинку скамьи, вальяжно устраивая на ней руки. — Титай хотел увидеться с тобой этой ночью. До того, пару часов назад, он уже виделся с вашим общим знакомым. Борой. Тот высказывал Титаю претензии личного характера и собирался лишить бремени жизни. Титай сейчас жив, а Бора — нет. После такого вечера мне показалось разумным спрятать Титая на время. Поэтому сейчас здесь я, а не он. Достаточно?

Айташ хмурится еще сильнее, становясь мрачнее грозового неба. Но отнюдь не от страха перед правителем.

— Мертв, значит… Хорошо. Кир убил его? Или вы, господин? — Парень снова замолкает. — История не совсем правдивая, ведь так? — Это может быть выдумка, проверка, что угодно. — Насколько я знаю их, Бора обожал Кира до слепоты, он… Вряд ли смог бы его убить. Только угрожал? — Костяшки пальцев белеют от напряжения.

— Молодец. — Алексей не скрывает улыбки. — Он бросился с ножом на меня, и уже после этого Кир прикончил его. «До слепоты», говоришь. Видимо, слепое обожание его и погубило. А еще у него было это. — Князь достает из-за пазухи золотую монету, перебирает пальцами, ловко прокатывая ее, и прячет обратно, чтобы никто, кроме Айташа, не смог разглядеть. Золото Великого посла тот узнает даже в полутьме. Его глаза становятся шире, выделяясь на смуглом лице.

— Значит, вы здесь потому, что обнаружили предателя и подозреваете меня? Полагаете, я мог поступить подобным образом?

— Именно так я и полагаю. Кир хотел встретиться с Борой, потому что доверял. Тебе тоже доверяет, потому и назвал мне твое имя. Сказал, что это поможет. — Алексей делает долгую паузу, перед тем как продолжить. — Ну так что? У тебя такого нет? — спрашивает он, имея в виду то самое золото.

Айташ думает, медлит с ответом, подбирает слова, взвешивает все.

— Я преданный слуга своего господина. Как и Кир, и Бора. Но я служу ему только в той мере, что велит мне долг и позволяет совесть. Мы с ней в любовных отношениях, однако взять золото за жизнь Кира она не согласилась бы. — Парень тянется к блюду, цепкими пальцами отрывая еще кусочек лепешки. Пусть владыка Готии знает, что и ему лишнего не продаст.

А лишнее князю и не нужно. Ответа становится достаточно, чтобы сменить настороженность на расположение.

— Тогда расскажи, что за браслет у него на ноге.

Протянутая рука Айташа замирает на мгновение, затем продолжает движение. Он качает головой: ну и вопросы князь выбирает.

— С каких пор господину интересны украшения? И почему именно это?

Неужели из всего золота, что было на Титае на пиру, князь заметил одно? Значит, тот сам дал знать, что это важная вещь.

— Киру он достался от матери, — начинает Айташ. — Это не браслет даже — ее ожерелье. В рабство мы попали детьми. Господин приказал заковать его ногу в украшение. Это было… Наказанием. Напоминанием. Я знаю эту историю. Но принадлежит она ему. Возможно, он хотел бы рассказать ее сам, если вы позволите.

— Хм.

У матери Титая были богатые украшения. В любом случае, раз это не безделушка, нужно будет починить браслет и сделать хорошую застежку.

— Что с именем? И у тебя, и у него их два.

Чем дольше Айташ говорит с князем, тем свободнее двигается. Волнение отпускает его, просыпается интерес к ужину. Пусть даже ел до этого — виноград со стола господина никогда не бывает невкусным.

— У нас отняли имена. У всех, кого забрали в тот день. Запретили произносить их, как-либо упоминать. Взамен дали клички. Кому-то по внешности, — усмехается коротко. — Мое, Айташ, означает «Красивый, как месяц, твердый, как камень». Хотя родное имя больше отражает суть. — Курт, которого при рождении назвали Волком, пожимает плечами, предупреждая возможный вопрос. Он очевиден, а секретов в ответе нет. Тем более эту историю он рассказал бы каждому, пусть даже и выйдя на площадь. Когда он заговаривает снова, в голосе отчетливо слышится гордость: — Кир свое имя получил по заслугам. Сговорился с другими рабами и поднял бунт против господина. Они тогда почти победили, скрутив охрану. Но это была глупая затея: в городе, полном янычар, они не успели бы ступить и шага со двора. Тогда один предатель их сдал, донес о мятеже. — Виноградина щелкает на языке, брызгая на нёбо сладким соком. — Это был я. Кира выволокли на середину двора и высекли как зачинщика. Господин стал называть его так, сравнивая с Киром Великим — мол, тоже повел за собой народ, тоже потерпел поражение. И по происхождению, конечно. Он из Парсы, вы же знаете?

Постепенно парень все больше увлекается. «Это хорошо, — думает князь, — и говорит о многом». Айташ производит неплохое впечатление, и очень хочется надеяться на его преданность Титаю. Оттого Алексей удивляется особенно сильно, когда слышит, что именно Айташ донес стражникам о мятеже. Поднимает брови:

— Ты подставил его? Видимо, после этого ваши отношения изменились, иначе странно, что ты здравствуешь.

Айташ вдруг смеется, и впервые на его узком лице появляется хоть какое-то выражение, кроме вселенского мрака. Кивает согласно.

— Я его ненавидел. Он меня тоже. Мы постоянно дрались, я пытался испортить ему жизнь при любом удобном случае. А потом… Потом да, это изменилось. Кир мне названый брат.

Острый взгляд поднимается на князя. Взгляд, не обещающий ничего хорошего, угрожающий. Если бы человек напротив не назвал личного имени, не сказал о браслете, да и вообще не дал понять настолько явно, что они с Киром близки, разговор велся бы совсем иначе.

— Странно, что он жив. С его-то рвением делать все по-своему, — замечает князь.

Курт пожимает плечами, уплетая ягоды уже с мясом. Такой взгляд вполне бы мог сойти за покушение, если бы рядом была княжеская стража. Но стража не так близко, чтобы реагировать на мнимую опасность, а мыслями нельзя пронзить тело.

— Именно из-за его рвения делать по-своему он уже несколько раз за эти дни мог погибнуть.

Парень попал в точку. Алексей кивает. После слов о братстве чужие волчьи повадки даже нравятся. Князь кивает и наклоняется вперед, глядя пристально и глубоко.

— Я полагаю, ты смотришь на меня так дико, говоря этим, что готов на многое ради его безопасности. Я прав?

— Да, я… Конечно. Я за ним на край света пойду. Любой из нас.

— Любой? Ты про Теней Джахана? — Курт хмурится, и Алексей решает не настаивать на ответе, отложить этот вопрос — сейчас есть вещи поважнее. — Как выяснилось, не любой. Ты тоже был бы осторожен на всякий случай. Я не знаю, чего хочет ваш посол, но его методы… — В свете садовой лампады в мочке Айташа вдруг блестит серьга, и князь вспоминает об одной занятной детали: — Твое ухо. В бою кусочек потерял или это одна из тех историй, когда вы с Киром не ладили?

— Ага. Это он откусил, собака. — Айташ расплывается в довольной ухмылке. — Я не хотел носить серьгу, снимал постоянно. А хозяин вешал ее каждый раз обратно, вот почему-то именно туда, и ни в какое другое место не соглашался, сколько я ни умолял. Ухо болело, не заживало. Я не мог спать и ходил злой как демон. Кир заметил это. Мы тогда еще не были в ладах, так что… Он полез в драку и откусил сережку вместе с куском уха. Кровью весь двор залили. До меня не сразу дошло, зачем он это сделал. Но мои уши больше не трогали, чтоб от заразы не подох, да и некрасиво уже было. А его снова высекли.

— «Снова высекли». Так вот откуда его шрамы… Как же вы дошли до того, что стали назваными братьями, скажи на милость?

Парень выглядит довольным, рассказывая про откушенное ухо, и вообще кажется действительно преданным, а не помешанным, как тот, первый.

— Да всякое в жизни случается. Как говорится, каждый может откусить тебе ухо, но не каждый после этого станет облизываться. — Айташ широко улыбается в ответ. Конечно, поговорки такой нет и, скорее всего, никогда не будет: слишком абсурдна. Он поднимает взгляд к небу, отслеживая положение луны. — Меня скоро хватятся. Когда шел сюда, слежки не было, но так… Им лучше быть начеку, господин. — Он кивает в сторону стражников на летней кухне и опускает взгляд. Не надо бы так смотреть на князя, верно? Курт вздыхает, трет ладонью лицо. Мысли его охватывают нелегкие, он снова мрачнеет. Помнит, что отсюда обещал уйти под стражей.

— Спасибо за честность, Айташ. Хочешь передать ему что-то? — Князь спрашивает и предлагает сам. Это было бы вполне естественным желанием для друзей. На предостережение кивает. Конечно, его стража не так беспечна, какой может показаться, но осторожность не будет лишней. Впрочем, нужна она не везде, и следует знать меру. — Я отпускаю тебя сейчас. И буду надеяться, что ты оставишь нашу встречу в секрете. Иначе от этого могу пострадать не только я.

Чувствуя, что разговор идет к завершению, Курт подбирается, накидывает покров на голову и прячет в одеждах подвеску, некстати выглянувшую из-под жилета. Но смотрит на князя теперь с интересом — когда тот не зовет стражу и не приказывает взять его, как договаривались. Парень поднимается, склоняясь перед Алексеем в глубоком, искреннем поклоне:

— Благодарю за доверие, Солнце Хазарии. Буду рад помочь в любом деле, если понадобится. — Он уже собирается раствориться в темноте, пока представляется такая возможность. Но ноги останавливаются, так и не переступив порога ротонды. Голос становится тише. Айташ заглядывает куда-то далеко, где среди песка и солнца их тела находил лишь металл и камень. Такими они и выросли. — Его шрамы на спине… Не знаю, известно ли вам, но от пары наказаний такие не остаются. Многое заживает со временем. И меня били — все прошло. Кир не унимался. Его не удерживала ни тяжелая работа, ни наказание в яме, ни угрозы. Он был безумен и своим безумием умел заражать всех вокруг. Прошло не так много времени, и он снова поднял людей на бунт. На этот раз замыслил не побег — битву.

Это был страшный день. Они вооружились, они нападали. Десятки мальчишек, еще почти детей, решивших, что смогут выжить, если пойдут открыто сражаться за свою свободу. И когда нелепое восстание подавили, наказать одного лишь зачинщика оказалось недостаточно. Их бы казнили всех, но потеря велика. Это случилось за пару дней до большого торга, и хозяину нужны были живые души. Причастных приказали высечь — не розгами, плетьми. Бунтовщики дрогнули, готовые отступить от него. Кир развернулся к ним тогда.

— Я помню, как он на них глядел… — продолжал Айташ. — Не хотел бы я знать, о чем в такой момент можно думать.

Когда первого поволокли по коридору, Кир вырвался. Выскочил на середину двора и успел прокричать одно только слово. Он потребовал, чтобы их судили по чести, как мужчин, за их преступление. Назвал их семьей. Потребовал, чтобы его гнев утолили справедливостью. Чтобы их отпустили, а он принял бы наказание за каждого. У хозяина не было выбора. Проигнорируешь такой вызов при городской страже — и даже о богатом, уважаемом человеке начнут ходить слухи.

— Кира били всю ночь. Никто в эту ночь не спал. И никто не мог подойти к нему наутро — мучила совесть. Меня бы тоже мучила, если бы я позволил выдержать такое вместо себя. Но тогда я вдруг понял, что, окажись в числе восставших, я бы остался с ним. Разделил наказание хотя бы надвое. И я один пошел к нему. Выхаживал его, пока заживала спина. Так мы перестали враждовать. — Речь обрывается. Слышно только ночь. Но потом Айташ добавляет едва слышно: — Я говорил, что верен своему господину. Но мой господин не Джахан. — В разноцветных глазах отражается мимолетно качнувшееся пламя. Айташ еще раз кланяется. — Поспешу оставить нашу встречу в секрете. Я бы предпочел, чтобы и Кир не знал о ней, но, полагаю, это невозможно. Позволите мне идти?

Когда Курт уходит, услышанная история долго еще не оставляет разум князя в покое. Нужно обладать огромной волей, уверенностью и безграничной добротой, чтобы сделать такое. Чтобы раз за разом воевать безоружным. Когда Айташ собирается уйти, князь действительно отпускает его без слежки: сказанные последними слова отзываются в душе человеческой благодарностью. И мурашки бегут по загривку от догадки, кому этот Волк на самом деле отдал свою верность.

Звуки в ночном городе стихают, гаснут факелы, и вместе с крупным, редким дождем опускается вожделенная прохлада.

Спрятав голову под накидкой, Алексей возвращается к башне. Князь отпирает дверь своим ключом, но прежде возвращает Хвитану монету посла, которую одолжил перед уходом на встречу. Вот теперь пусть хоронят. Эту историю можно считать завершенной.

В комнате темно. Свеча на столе почти догорела, и только маленький огненный хвостик вздрагивает, потревоженный движением воздуха от двери. Сон Титая всегда был чутким: малейший скрип — и зоркий взгляд уже направлен на вошедшего, следит за каждым движением. В городе, где шорох может обернуться змеей или крысой, хочешь не хочешь, а научишься просыпаться. Но странное дело: сейчас он спит крепко. Как упал поперек кровати, так и спит, убаюканный теплом, надежностью — стены башни, массивная дверь и караул, выставленный за ней, охраняют его. Наверное, никто в мире не мог бы больше радоваться заключению, чем он сейчас. Дыхание спящего человека ровное, в отсветах гаснущей свечи подрагивают ресницы. Только плечи поджимаются от ночного холода да бегут мурашки.

Под ногами князя, когда тот подходит к столу, тихо скрипят, прогибаются доски. Он берет новую свечу, поджигает от угасающей и ставит в подсвечник. Делается светлее. Титай спит, поджав плечи, и видно, что ему холодно. Даже не накрылся. Хочется разбудить его, сказать, что Айташ предан ему больше, чем послу. Обрадовать после недавнего предательства. Но желание не тревожить сон Титая куда сильнее. Алексей накрывает его мягким теплым одеялом.

От прикосновения Титай вздрагивает, сжимает пальцы. Видно, как напрягаются мышцы на руках под браслетами. Но приподнятая было голова падает обратно, он благодарно шепчет:

— Эфенди… — Сердце бьется гулко, жарко от резкого пробуждения. Титай переворачивается на спину, выбираясь из-под копны волос. Туманно смотрит снизу вверх: — Ты в порядке?

Заостренные обычно черты лица сейчас смягчены сном и тенями. Тепло… Князь укрыл, значит. Вот бы никогда не выходить из этой крепости. Кажется, редкая тюрьма бывает лучше свободы, и волк начинал когда-то есть с человеческих рук, став собакой. Титай закусывает губу, пугаясь собственных мыслей, но так и не успевает в них погрузиться. Князь смахивает этот морок коротким кивком, нагоняет дрему. И Титай засыпает снова, не дождавшись ответа.

Алексей решает его больше не тревожить. Удивительно, каким разным он может быть — поднимать бунты, принимать наказание за других и вот так выглядеть, как тонкий цветок из Парсы.

Алексей покидает башню, возвращаясь во дворец за полночь. Кажется, он не был в своих покоях с той самой ночи после неудавшегося убийства. Князь поддается усталости, обрушиваясь на кровать. Сил нет ни на раздумья, ни на планы. Утром. Все утром.

Нож глубоко входит в чужое горло, кровь брызжет на белую стену, медленно стекает крупными густыми струями. Титай падает на мостовую с предсмертным хрипом, а собственные руки в чужой крови так и не могут дотянуться, ухватить — до него не добраться, как быстро бы Алексей ни бежал.

Ухмылка Джахана, палящее солнце, ослепляющее глаза, паруса, бьющиеся на ветру. Рабы поднимают по трапу сундуки, заводят красивых коней, что гнут шеи, встают на дыбы и не желают покидать земли. Титай то склоняет покорно голову, то упирается, вскидываясь, как те кони, оборачивается на князя. Кричит, но слов не разобрать, они идут как сквозь толщу воды. Голос звучит в голове сам, отдельный от видимого глазами, рокочет раскатами гнева: «Ты предатель. Это у вас в роду. Предатель».

Алексей подскакивает на сбитой постели. Простыня липнет к взмокшему телу, оплетает ноги. Колотится сердце, подбивает под самое горло, мешает дышать. Чтобы согнать злой морок, недостаточно просто провести ладонью по лицу. Чтобы прийти в себя, недостаточно, оказывается, и подняться с кровати. На улице только начало светать. Еще прохладно, из птиц лишь соловьи заливаются в кронах деревьев под окнами. Князь быстро одевается и так же стремительно покидает дворец.

В башне тихо. Алексей кивком здоровается с Асенем, недавно принявшим вахту, и осторожно, чтобы не разбудить раньше времени того, кто внутри, открывает дверь. Свеча давно догорела, но новую он уже не зажигает, оставляя комнату в синеватом предрассветном мраке. Находит взглядом кровать, спящего Титая и садится рядом в глубокое кресло.

Кто-то смотрит сквозь узорчатый затвор окон. Кто-то наблюдает, как по белой дороге в полутьме удаляется приметная высокая фигура. Княгиня за многим следит, но еще больше — видит. Она шепчет что-то подошедшей служанке, не сводя глаз с окна. Руфина кивает и уходит выполнять поручение.

Женское крыло дворца живет по своим правилам, обычно позволяя мужчинам досыта играть с властью. Но когда на безупречные светлые камни ее столицы проливается кровь, Василина понимает, что настало время для нового гобелена.

Одеяло шевелится. Из-под него показывается Титай. Окутанный теплом и запахом трав из подушки, трет глаза. Видел князя ночью. Но ночевал в башне один, это точно. Значит, Алексей пришел уже после. Титай высвобождает из-под одеяла руку, заправляя за ухо прядь волос. Алексей выглядит измотанным.

— Дурной сон? Или уже успело что случиться?

Покидая дворец, князь не думал ни о чем, но сейчас в голове проясняется, вырисовывается план на день: что нужно будет сделать, с кем поговорить… Проснувшийся Титай отвлекает князя от тягостных дум. Князь мягко улыбается, смотрит в сонные глаза. Тревоги на время отступают. Он успокаивается, прогоняя суматоху из головы и сердца. Страх — липкая штука, но и избавиться от него легко. Достаточно просто этого захотеть.

— Дурной сон. — Алексей кивает. — Приснилось, что тебя не стало. По моей вине. А потом все сменилось, и тебя уже грузили на корабль, а ты смотрел на меня с укором.

— Если меня будут грузить на корабль, я буду смотреть на тебя с ненавистью. — Титай смеется глухо. Он запрокидывает руки, потягивается всем телом.

— Вот это больше похоже на правду. Но сейчас лучше о другом. Я виделся вчера с Айташем.

— Да? — Титай замирает, переворачивается на бок, подпирая голову рукой. Выглядит по-прежнему, но можно заметить, как он напрягся. — И… Что же? Нашел у него в кармане монету посла?

— Нет, монеты у него не нашлось. Более того, он тебе верен, Титай из Парсы, откусывающий друзьям уши. Я удивился, правда, когда он ответил мне на греческом, а потом и вовсе продолжил разговор. И многие из вас могут так же легко говорить на нескольких языках? — Алексей чуть щурится, ожидая ответа. Не подал виду вчера, но сейчас показывает, что удивлен и этим, помимо прочего.

— Нет, немногие. Я учил его, когда учился сам.

— Парень обещал помощь, если будет в этом нужда, и я отпустил его с миром.

— Верен, значит. Вот как, — отзывается Титай задумчиво, но тут же меняет ход мысли: — Интересно, чего он тебе не рассказал? — Улыбка на губах горчит. Титай водит пальцем по одеялу, гоняет складки ткани, собирая их в узор. Встает. Движения быстрые, легкие. Привести бы себя в порядок. Возможностей для этого маловато, однако, склонив голову набок, он все же распускает волосы из-под украшения и распутывает локоны пальцами.

Алексей сидит здесь, безоружный, заявившийся на исходе ночи без охраны. Как можно быть таким беспечным? Самоуверенным? Доверчивым? На месте стражи приставил бы к нему человека, что следовал бы по пятам в любой момент и в любом деле.

Титай поворачивается спиной, чтобы не показывать, как мрачнеет, поднимает руки и снова собирает волосы в оковы золотых цепочек.

— Твоя любовь отпускать возможных врагов до добра не доведет, — выдыхает он, возвращая себе душевное равновесие. — Хотя в этом случае ты и оказался прав. Айташ не сделает ничего дурного. Если уже не сделал, то это дает надежду. У него были все шансы.

— Где твой браслет? — Князь спрашивает, поднимая брови, будто вспоминает о чем-то важном. Хотя так оно и есть — в памяти всплывают обрывки вчерашней беседы с Айташем, рассказ о злосчастном браслете. Вещь обретает и смысл, и ценность. Это память, пусть и очень печальная.

— Здесь. А что? — Титай оборачивается, взглядом указывает на карман, где спрятано украшение.

Раздается стук. Дверь отворяется, в комнату входит Алес, коротко здоровается и, оставив на столе поднос с завтраком, исчезает.

Аппетит пока не успевает проснуться, а вот жажда терзает еще с ночи. Титай подхватывает кубок с фруктовым отваром и пьет, возвращаясь на кровать. Алексей собирается рассказать ему о своем намерении попросить отдать на время браслет. Но Титай вдруг неуловимо меняется. Его лицо сереет, дыхание учащается.

— С тобой все хорошо?

— Да, конечно, — быстро отзывается Титай, но замолкает, прислушиваясь к себе. — Просто голова кружится.

«Ничего, доченька. Просто голова кружится», — сказала маленькой Василине мать. Это были последние слова жены василевса. Сам он, правитель Византии, царь царей, не посмел и шагу сделать к постели угасающей императрицы. Только посмотрел на дочь, стоящую на коленях с зажатой в ладонях бледной рукой матери, и повелел мастеру сделать кольцо. Такое, что сумело бы уберечь самого близкого человека от злого умысла. Василина берегла подарок, а позже передала ценную вещь мужу: «На пирах ли, в быту или на охоте — не пей из чужой чаши. А если придется, то прежде проверь: не почернеет ли серебро на твоем безымянном пальце».

Алексей выхватывает кубок из рук Титая, окунает в воду палец с хитрым кольцом Василины. И проклинает весь мир, отшвыривая кубок прочь — яд.

Титаю с каждым мгновением становится хуже. Он и сам понимает, что попался, прижимает холодные пальцы к горлу. Как же… Как глупо. Всегда был осторожен, а с Алексеем совсем голову потерял.

— Иди сюда. Быстро. — Алексей рывком укладывает его к себе на колени, давит на живот. Скидывает на пол вчерашнюю чашу из-под воды и заставляет над ней склониться. Титая начинает трясти, и князь больше не медлит: накручивает на руку пряди черных волос, заставляет раскрыть рот и проталкивает внутрь пальцы. Из распахнутых глаз Титая от натуги проливаются слезы. Его выворачивает в несколько мучительных спазмов. Это больно, стыдно. Из горла вырывается стон, и Алексей покрепче прижимает его к себе.

— Ну вот и кто еще тебя так за волосы подержит…

Титай правда засмеялся бы, но только жмурится в ответ, освобождая желудок от яда. Когда выпускать становится нечего, мотает головой.

— Нет, еще не все. Прости, придется потерпеть. — Алексей поджимает губы и разворачивается в сторону двери: — Алес!

Воин моментально появляется на пороге. Оценив обстановку, приходит в ужас, шагнув было внутрь башни, но князь прерывает его намерение поговорить:

— Принеси воды. Быстро. И убедись по дороге, что от нее никто не подохнет, иначе допивать будешь сам.

Валах бежит быстро, как никогда в жизни. Ему не нужно дополнительных просьб, чтобы отдать распоряжения на кухне и во дворце: кухарка бросается в слезы и клянется, что ничего не знала. Алес верит ей, конечно, но ставит над ней надзор. И каждый из Мечей получает одинаковый приказ: найти, узнать, разнюхать любыми средствами, кто позволил яду появиться на дворцовой кухне.

Титай наполняет желудок теплой водой. Он уже может сидеть сам и предпочитает сползти с коленей князя на пол, поближе к чаше, повторяя нехитрые действия. Растерялся поначалу — да кто бы не растерялся? — но теперь взял себя в руки.

Алексей с трудом осознает, что самое страшное позади. Переводит дух и… медленно оборачивается к стражу. Будь Алес нервами чуть послабее, отступил бы на шаг, но он только хмурится, готовясь встретить бурю.

— И что, скажи на милость, это было? — Князь подходит к нему опасно близко. — Что бы произошло, не окажись я здесь по какой-то дурной, чудесной случайности?! Как вообще такое могло случиться, когда здесь ты? — Алексей прикрикивает, заставляя Алеса вжать голову в плечи, и тычет пальцем в его грудь, неожиданно меняя тон: — Ты — мой Первый Меч, Асень. Я верю тебе как себе самому. Быть не может, чтобы ты не проверил еду человека, которого мы пытаемся спасти уже который день.

— Так мы проверяли. Хвитан пробовал, потом его позвали, и он… — Зеленые глаза вдруг округляются, Алес вскидывает голову: — Хвитан!

— Беги, черти бы тебя драли! — Алексей кричит, подгоняя командира шлепком ладони по плечу.

Тот и сам накажет себя достаточно. Особенно если не успеет спасти друга. Князь поджимает губы, качая головой, и возвращается на кровать. Садится, сокрушенно роняя лицо в ладони:

— Чтоб в моей столице, в моем дворце людей травили… Безумие. Шутками посла я сыт по горло. Пора с этим покончить. С меня хватит.

До этого момента Титай не видел, чтобы у светлого смешливого Алексея был такой взгляд. Такой, под которым он и сам просто не рискнул бы ничего сказать в ответ.

Алексей успокаивается медленно. Подходит к окну бойницы, складывает ладони на груди, вторя голосом знакомому с детства мотиву. Губ не размыкает: безмолвная песня становится глуше и глубже. Воздух дрожит у поющего в груди, звук вибрирует, сильный и гулкий. От этой песни голову берет дурман, наполняет видениями: дымные горы взбираются выше корабельных сосен, качаются в седых волнах мачты, и под эхо вороньего крика люди, подобных которым южанин не видел никогда, несут к новым берегам запахи стали и соли.

Титаю становится хорошо до слез.

Князь поет свои молитвы на камнях, камни отвечают его голосу:

Wopjand windos, wagjand lindos,lutiþ limam laikandei;slaihta, raihta, ƕeitarinda,razda rodeiþ reirandei,bandwa bairhta, runa goda,þiuda meina þiuþjandei.

— Это ваш язык?

— Да. Мой. Готский[12].

Они проводят в башне еще несколько часов. Титай понемногу приходит в себя. Алексей следит за ним, помогает. Несколько раз заходит Алес, заглядывают и другие Мечи, докладывая о происходящем. Хвитана тоже удалось спасти. Не то отрава была несильной, не то отравитель не слишком опытным. Последним отчитывается Дайред Араун, Второй командир Мечей. Они с Ллеу Арианродом нашли купца, у которого в сундуках обнаружился яд. Вот только человек тот повесился за пару часов до рассвета.

— Проклятие. Хорошо подметают, следов не найти. Ты как, идти можешь? — спрашивает Алексей у Титая.

Тот кивает, с готовностью поднимаясь. Слабость еще владеет телом, но ходить, а тем более думать это не помешает.

— Куда?

— Я все еще зол. И не хочу больше оставлять тебя одного. Так что я иду туда, где можно подумать, чтобы не свернуть Джахану шею голыми руками. Ты — со мной.

— Вопросов нет. — Титай выставляет ладони перед собой.

На улицах сегодня шумно: город просыпается еще до того, как небо успевает посветлеть. Тени пока длинные, а воздух не дрожит от августовского зноя. Они проходят мимо зарослей кизила, под ногами хрустят мелкие камешки: этой тропинкой мало кто пользуется, она вроде и не спрятана совсем, но из тех, где можно встретить только редкую парочку, да и то после заката.

Пробираться окольными тропами смешно и чудно. Не то чтобы непривычно — Титай всю жизнь ходил такими дорогами, но прячась от сильных мира сего, а не пряча их самих.

Когда добираются до места, Титай припадает спиной к стене дома, возводя очи горе. Приложиться бы хорошенько затылком о камень — может, что на место бы и встало. Сколько раз нужно оказаться на волосок от смерти, чтобы прекратить очаровываться столицей?

В кузницу попадают либо со стороны площади, либо со двора через спрятанный от чужих глаз ход. Князь выбирает второе, дает знак Титаю подождать и, отодвигая занавесь, входит сам. Кузнец поднимает голову, готовый уже прикрикнуть на незваного посетителя, но замолкает на выдохе, увидев, кто пришел. Кивает почтительно, однако отнюдь не удивленно. И удаляется в переднее помещение, прикрыв за собой двустворчатые двери.

— Заходи, — приглашает князь Титая.

Вход с этой стороны здания завешен тканью, через узкую щель можно подсмотреть, как князь приветствует мастера. Как кузнец, едва не подпирающий плечами потолок, уходит. Титай ныряет в помещение, едва Алексей остается там один.

— Он вернется? Доверяешь ему? — Титай оглядывается. Вокруг тепло, пахнет огнем и металлом. На полках и крючках разномастная утварь: инструменты, склянки, горшки, коробки и короба.

Понять, зачем пришли в кузницу, несложно. Но вот куда князь отправил мастера — та еще загадка.

На его вопрос Алексей улыбается. Не отвечает сразу, снимает накидку с плеч, вешает ее на крюк и остается в рубашке. Привычным жестом закатывает рукава:

— Он не вернется, пока я не подам знак. И да, ему я доверяю. — Князь шуршит чем-то на столе, пока Титай, движимый любопытством, пытается заглянуть за его плечо. — Знаешь, как его называют?

— Нет. — Титай отступает, прячет руки за спину, обретая скромный вид.

— Аиз-кузнец[13]. С чего бы человеку получить такое прозвище, правда?

— Даже и не знаю.

Титай видит, как усмехается Алексей, и сам смеется в ответ.

— Давай браслет. — Алексей выжидающе раскрывает ладонь. В другой руке оказывается деревянная шкатулка без крышки с кусочками золота разных размеров и форм.

В передней комнате кузницы, там, куда ушел мастер, нет одной стены. Там и жаровня побольше, и меха, оттуда раздается звонкий стук металла о металл — мастер принялся за работу. Тут же тихо. В окно заглядывает сквозь листву солнечный свет, выхватывает взвешенные в воздухе пылинки. У окна верстак, залитый светом, заваленный по краям всякими мелочами, но чистый в центре.

Когда тяжелый браслет падает в княжескую ладонь, на одно долгое мгновение мир замирает. Титай завороженно глядит, как гранатовые камни переливаются на солнце. Слышит приглушенный звон. Все звуки прячутся за биением крови в висках. Этого просто не могло случиться. Не должно было. Не с ним.

— Подай вон тот кожаный сверток. — Взглядом Алексей показывает на полку, где сложены инструменты поменьше.

Голос разрывает марево, окутавшее сознание, и Титай тянется к полке, мельком вспоминая их ночной дозор на кухне. Плечи его медленно расслабляются, пока сверток легким движением ложится на стол. Вот только взгляд остается. Пронзительный. Внимательный.

В догадку не верится. Не может же князь сам?.. Смущенный собственной наивностью, юноша пятится. Кто на такое вообще покупается? Правильно. Он, Титай. Сдается, в полной мере ощущая свое поражение перед Алексеем, который склоняется над рабочим местом.

— Ты же не хочешь сказать, что собрался его починить своими руками?

Сделать голос равнодушно-заинтересованным можно только отвернувшись, потому Титай пользуется моментом, пока Алексей копошится в инструментах. Добыв то, что искал, он остается стоять у верстака. Прислоняется к краю бедром, щурится чуть от света, выглядывает в окно. Там день вступает в свои права. Город наполняется звуками: привычный лай собак, конский топот, выкрики торговцев, открывающих лавки, мерный гул говорливых подруг, спешащих по делам. Но вместе с тем в Доросе есть то, что звучит совсем иначе: переливы фонтанов, смех и журчание воды, шепот деревьев, детские песни, не нарушаемые стражей. И Титай тает. Не замечает сам, как губ касается мечтательная улыбка.

Алексей точно знает, что где находится в кузнице. Кроме Титая, конечно, — он здесь впервые. Князь ничего не ищет глазами, а просто протягивает руку и берет именно то, что и хотел. На столе появляется отрез светлой ткани: чтобы не рассыпались и не укатывались мелкие детали. Он садится на высокий табурет и бережно, чтобы не испортить браслет еще больше, придвигает его к себе. И вправду замок запаян некрасиво, работа грубая. Вместо него — находящие друг на друга звенья и золотая кривая шишка. Вот это добро и перетирало щиколотку. Князь морщится, кидает короткий взгляд на ногу Титая.

— Думаешь, испорчу? — Князь поглядывает исподлобья, пока высыпает золото из коробки на верстак. Выбирает то, что пойдет в дело. Браслет раскладывает ровнее, разбирает там, где звенья погнулись от его рук, отделяет сломанный замок щипцами из свертка. Кажется, улыбка сама находит губы, когда руки занимаются любимым делом. Вскоре на браслете появляются новые камни взамен тем, что потерялись, — среди запасов обнаруживаются похожие.

— Нравится?

Могло показаться, что Алексей очень увлечен и не обращает внимания на то, что происходит вокруг. Но это не так. Он видит расслабленную позу, замечает, как теплеет взгляд юноши. Да и спрашивает вовсе не о браслете, который лежит готовый под руками — успел приладить застежку.

— Да. — Титай возвращается мыслями в кузницу. Еще не отводя взгляда от окна, он понимает, о чем спрашивает Алексей, и отвечает именно на этот вопрос. Но потом смотрит на верстак. Брови коротко приподнимаются. Он тянет руку к браслету, подносит вещицу поближе. Вертит, разглядывая звенья. Как новые.

— Никогда бы не подумал, что князь работает в кузнице… Спасибо. Чего еще я о тебе не знаю?

— Хм… Да практически ничего не знаешь. — Алексей снова улыбается. — Ты ведь узнавал то, что считается «полезным». Вряд ли мои друзья за морем сочтут эти умения важными. Это… просто увлечение.

Тут он лукавит. Даже Титай прекрасно понимает: если князь знает кузнечное дело и сам способен сделать не только украшение, но и, допустим, оружие, то этот город не взять никому. За правителя-мудреца будут сражаться. За правителя-полководца будут умирать. Но за правителя, ведущего в бой и готовящего к бою, будут биться не на жизнь, а на смерть. И Алексей подтверждает его догадку:

— Но если тебе любопытно, можешь спросить Асеня о его мече. Это тот, лохматый и ростом пониже Хвитана. — Алексей так забавно изобразил жестами прическу Алеса, что Титай невольно рассмеялся, увлеченный дурачеством.

— И Хвитану меч делал ты?

— Нет. Я кую оружие только для своих лучших воинов, командиров-сотников. Их потому так и прозвали: Десять княжеских Мечей. Они — мое оружие, что для воина издревле было дороже всего. И такой подарок каждый из них получает, когда приступает к службе. А Хвитан — подчиненный Алеса, он не командир.

Интерес Титая растет с каждым словом. У Алексея свое деление войск, о котором не знает никто из врагов. И он расставляет командиров, как игрушечных солдатиков, привязывая их к себе сердцем. Легко представить, сколь велика преданность воина, который каждую минуту боя помнит, чьи руки создали оружие, спасающее жизнь ему и его людям.

— Вот почему его не было в твоих сказках… А кто он такой, Хвитан? Как попал к тебе на службу? Он белый и волосами, и кожей. Таких обычно избегают[14].

— Он был рабом. Длинным, тощим и похожим на умертвие. За пару лет набрал вес, силу. Со временем дослужился до уважаемой должности.

Пользуясь задумчивостью Титая, Алексей подхватывает его ногу, заставляя усесться на стол, ставит ее себе на колено и возвращает на место браслет.

— Айташ сказал, что эта вещь была украшением твоей матери. Расскажешь его историю?

Князь пробирается под самую кожу, трогает за живое смехом и историями, дурачеством и мастерством. Теперь понятно, почему они такие. Теперь понятно, что ничего общего с самодовольным аристократом, развалившимся на подушках из венецианских тканей, в этом человеке нет.

Он обманывает тех, кто хочет быть обманутым. А наедине бьет напролом искренностью — и пробивает. Ну куда ты лезешь, князь? Зачем это тебе? А отказать уже язык не повернется.

— Ты сломал его. — Титай роняет слова, лихорадочно пытаясь осознать, что сейчас собирается рассказать. Надо бы остановиться. Глотает гулко, не замечая, что пауза получается слишком долгой. — Я не люблю боль. Стараюсь избегать ее, как и все другие. И давно сам снял бы любые оковы, причиняющие неудобство. — Потирает лодыжку голой стопой. Едва ли осознанно. — Но это напоминание о том, кто я на самом деле. Напоминание о том, что я трус и предатель. — Титай собирается с мыслями, хмурится. Кивает коротко на огонь. Князю лучше вернуться к своему занятию. История может затянуться, да и говорить проще, если никто не смотрит. Отходит всего на пару шагов. Приподнимается, усаживаясь на наковальню. Здесь нет никого, кто мог бы запретить баловство и прогнать. — Я помню свой дом очень смутно. Белые стены, пестрая плитка в узорах из золота и бирюзы, все залито солнцем. Все в колоннах, золотых звездах. Цветы в огромных горшках, кладовые, резные ножки столов. Бассейн во внутреннем дворе тоже помню — единственное место, где было прохладно. Там я играл в тот день, когда на нас напали. Ворвались вооруженные люди. Отовсюду слышны были крики. Меня потащили куда-то, на земле была кровь. Мать бросилась наперерез, кричала. Ее ударили по лицу. Я кинулся к ней, но меня удержали. Они сказали, что убьют ее. Сказали, что я могу ее спасти. Они предложили сделку. Меня вытолкнули на середину двора, и я выполнил то, что они велели: сказал, что отрекаюсь от матери и соглашаюсь служить своему господину до самой смерти. Все вокруг тогда смеялись, свистели и хлопали в ладоши. Мама плакала. Меня ударили по спине, схватили за плечи и за подбородок, заставляя смотреть. Ей перерезали горло у меня на глазах. А часть ее ожерелья сковали вокруг моей ноги, чтобы я помнил, что сам принес ту клятву. Перековывали, пока рос. С тех пор я ненавижу сделки. И клятвы. — Когда Титай замолкает, вокруг становится слишком тихо. Так, что неловко пошевелиться. Он подносит к губам похолодевшие пальцы.

Алексей не перебивает. Отходит к горну, раздувает угли. Металл нагревается, краснеет и светится, в мгновение теряя форму и скатываясь в жидкий шарик под звук чужого голоса, рассказывающего историю.

Пока князь занимает руки очередным изделием, Титай говорит о своем доме: о мебели с резными ножками, о залитых светом комнатах, о прохладном бассейне, и перед глазами появляются эти картины. Князь берет щипцами тигель, выливает расплавленное золото в затейливую форму.

— И ты в это верил?

— Во что? — Титай поднимает растерянный взгляд.

— В то, что ты трус и предатель. Подай мне молоток. — Алексей указывает в сторону нужного инструмента.

— Да, я… — Титай протягивает молот и отодвигается, сидя, как черная птица, на возвышении.

— Ты никогда не был предателем. — Князь качает головой и не дает Титаю возразить. — Тебе обещали, что за твою клятву они сохранят жизнь важного тебе человека. И в тот момент, когда твой… господин нарушил данное слово, ты перестал быть ему что-либо должен. И трусом ты тоже не был. Ты отдал свою свободу за жизнь другого человека. И теперь у твоей клятвы есть замок. Ты сам можешь решить, когда его разомкнуть.

— Отчасти поэтому я позволил тебе сломать его. Вроде как… — Титай пожимает плечами, запрокидывает голову, выдыхая обжигающий горло воздух. Сложно произносить настолько личное. — Той ночью я пошел поперек данного слова. У меня никогда не получалось разрушить то, что выше и сильнее: каждый бунт заканчивался неудачей, побег — темницей, неповиновение — еще большим давлением. Но я продолжал идти наперекор. Всему подряд уже, вообще всему, чему мог. — Усмешка горчит. — Пусть это не помогало, но каждый, даже самый маленький шанс сделать по-своему я использовал. Думаю, и едой бы в них кидался, устраивал голодовки, если бы это не было очевидной глупостью, — фыркает он, поджимая губы. — А с тобой впервые получилось. Кажется, что получилось. Был приказ. Я его нарушил. И небо не раздавило мою голову в кои-то веки. Наверное, это самая опасная моя игра. Здесь дело не обойдется наказанием. На кону чужая жизнь, не моя. Нужно добраться как-то до темницы на другом краю света. А я сижу здесь и… Я должен не потерять отца. Но я так не хочу… — Титай жмурится, сжимает кулаки. — Так не хочу выбирать между его жизнью и твоей. Это неправильно. Такие люди, как ты, не должны умирать. — Речь обрывается. В груди неприятно тянет, колотится. Титай косится на Алексея. Очень, очень давно он так ни с кем не говорил. Это попросту страшно.

— Так кто же напал на твой дом?

— Османы. Мой нынешний хозяин, очевидно.

— Нет у тебя хозяев, — цедит князь.

Алексей отстукивает пруток, делая его ровным и плоским. То нагревает деталь докрасна, то чеканит, пока не остается доволен сечением. Опускает с паром и шипением в емкость с водой.

— Ты видел отца после того, как тебя забрали?

— Видел только издалека. Нам не позволяли встретиться или хотя бы поговорить через дверь камеры. — Титай поводит плечами, сбрасывая неприятные воспоминания.

— Ты знаешь название города, в котором жил? — Одна мысль сменяет другую в бесконечной чехарде. Примерный возраст Титая, турецкие завоевания… Сейчас границы Империи очень обширны, так и не скажешь, где это произошло.

— Города не знаю. На мои вопросы всегда отвечали неохотно, что объяснимо.

— А кого ты назвал хозяином?

Алексей склоняется, тянется за очередным инструментом. За окном что-то грохает. Так сильно, будто сломали дом. Шум толпы, на который он раньше не обращал внимания, заставляет сделать это теперь. Раздается крик. Титай, соскользнув с наковальни, бросается к окну. Выглядывает, раздираемый нехорошим предчувствием. Нельзя вмешиваться. Что бы там ни происходило — нельзя.

— Нет… — шепчет он, озираясь.

Князь было думает, что это и есть ответ. Но «нет» Алексею не говорили с тех самых пор, как он сам впервые заговорил. Действительно: сказанное предназначалось не ему. Князь понимает это, проследив за Титаем.

Тот распахивает дверь, под окрик удивленного кузнеца вылетает во двор и мчится к торговой площади. Там толпа, и мальчишка на камнях, и огромный вороной конь, вставший над ним на дыбы. Кинувшись вниз, к земле, Титай отталкивает мальчика. Копыто врезается в висок. Голову раскалывает алая горячая боль. На какое-то время звуки вокруг сливаются в гул, в ушах шумит, а к горлу подступает тошнота. Титай взмахивает руками и отскакивает, удерживая равновесие.

— Кипрей… — Вместо внятной речи получается только растерянное бормотание. Нужно взять себя в руки, и быстро. Он моргает, стискивает зубы, возвращая голосу силу. — Кипрей! — Теперь Титай прикрикивает, обходя животное по кругу и ловя обезумевший взгляд. — Разойдитесь все. Живо. Расступитесь, ну же! — Юноша выставляет перед собой ладони, пригибается, медленно двинувшись вперед. Над землей, в пыли, в лучах солнца, разносится протяжный чистый свист. Конь раздувает ноздри, бьет копытами каменную кладку площади. Но поддается и пятится, мотая косматой головой.

Титай оказывается лишь на пару мгновений быстрее. Алексей хватает с наковальни кузнечный молот и выбегает из кузницы следом.

На площади расступается толпа, кто-то шепчется, кто-то кричит. Люди хана Герая стоят вокруг княгини, которая, судя по всему, вышла встретить приехавшего раньше времени сына — тот, будучи воспитанником Мелека, жил в Солхате, а на Мангуп возвращался навестить родных. Василина обнимает маленького Алексея, которого все чаще зовут Олубеем, чтобы избежать путаницы с отцом. Рядом стоит мальчишка одного с ним возраста, который смотрит на чужаков недобро и одним этим не позволяет никому подойти. На нем дорогие алые одежды, расшитые золотом, а темные волосы убраны на восточный манер. Это Менгли — младший сын хана и воспитанник князя Дороса. Так уж вышло, что двое влиятельных друзей обменялись сыновьями.

Юный Алексей больше испугался, чем поранился, но князь все равно первым делом направляется к нему: проверяет наверняка, бросает короткий взгляд на жену и резко выдыхает, отрезая волнение. Мельком видит Титая в крови, но на ногах. Посла в отдалении, с не слишком удивленным лицом. Василине все расскажет позже. А сейчас…

Сжимая покрепче молот в руке, князь распрямляет плечи, вытягивается в полный рост, и толпа расступается перед ним. Следуя его кивку, подоспевшие Дайред и Ллеу откликаются на просьбы Титая. Не позволяют толпе напирать, отстраняют подальше зевак, не подпуская к опасной лошади. Парень явно знает, что делать.

Князь не сводит взгляда с Джахана. И он здесь. Ну конечно же, кто бы сомневался. На этот раз невозможно даже представить, что он оказался здесь совершенно случайно со всей своей свитой — его окружают Тени.

— Что же здесь происходит, Великий посол? — По обманчиво спокойному голосу князя, по тяжелому взгляду можно понять, что стоит из уст посла выскользнуть хоть слову осточертевшей лжи — и молот из руки разгневанного отца окажется в его старческом колене. — В моих конюшнях не было таких лошадей, неужели вы привезли ее из-за моря?

Ответ очевиден. Алексей уже видел этого коня раньше: Тени ухаживали за ним.

Конь пытается дернуться в одну сторону, в другую. Но Титай танцует с ним, плавно вторя движениям. Свист повторяется раз за разом — сильный, долгий, как из свирели. Конь фыркает, переступает с ноги на ногу, но ловит звук подвижными ушами. Хорошо знакомый ему звук. И когда Титай подходит, сквозь сомкнутые губы, одной грудью напевая мелодию, напоминающую колыбельную, Кипрей склоняет голову.

— Дурак ты… Такой у меня дурак.

Титай вздыхает, глядя на кровь под следами копыт, и долго проводит рукой по крутой шее. Таких убивают сразу — опасных, непослушных. Титай цепляет богато украшенный недоуздок пальцами, оглядывается, ища поддержки в толпе. Дайред Араун выходит к нему навстречу еще до того, как их взгляды пересекаются. Медноверхий воин протягивает веревку молча. Титай цепляет ее вокруг конской шеи, обнимая животное.

— Держи.

Получается едва слышно. Он передает концы веревки и замирает, приколоченный к земле. Все закончилось, да. Только в спину бьет жар: люди смотрят. Так много. А он здесь один и почти голый. Штаны вместо привычных четырех слоев одежд. Все видят его — и лицо, и пальцы, нервно сжимающиеся в кулаки, и обнаженную грудь под золотом. Это не танец во дворце, это открытый город, и… Дышать становится так трудно.

— Идем, — кто-то зовет его, голос смутно знаком оглушенной голове, — идем со мной, говорю.

Титай вздрагивает, оглядывается на коня, на спину Алексея вдалеке и уходит вслед, повинуясь приказу.

— Иоанн! — Одного негромкого оклика достаточно, чтобы княжич проследил за взглядом матери и увидел кузнечный молот в руках отца. Если Алексей зашибет имперского посла при всем честном народе — пусть и заслуженно, — им не поможет даже хан Герай со всей литовской армией.

Старший сын нагоняет князя. Не перечит. Но становится чуть перед ним, так, чтобы закрыть собой инструмент, способный стать оружием.

Посол кряхтит в бороду, заметив этот жест, сцепляет унизанные кольцами пальцы на объемном животе.

— Великий посол преподнес дар молодому княжичу, — неожиданно подает голос одна из Теней. — Княжич не справился с управлением. К превеликому сожалению.

Этот голос Алексей узнает. Кто бы еще так быстро и не по-восточному внятно рассказал, что случилось? Конечно, это Айташ. Юноша обещал помочь и свое слово сдерживает при первом же удобном случае — как может, не снимая с головы покрова и не переча прямо послу. Алексей понял, и это хорошо. А Джахан не различит один голос среди других Теней. Это тоже хорошо. Другие Тени вокруг посла оживляются, воздевают руки к небу.

— К превеликому сожалению, Всевышний нам свидетель!

Люди вокруг шепчутся, гомон нарастает. Все видели произошедшее. И все видят теперь князя, отчего-то направляющегося к послу с намерением не слишком мирным. Но сложно поселить сомнения в стальных готских душах. Их разум ждет, не принимая поспешных решений.

Не нужно быть опытным конником, чтобы увидеть необученную или строптивую лошадь. У людей хана, окруживших для защиты младшего Алексея и княгиню, опыта достаточно, чтобы понять: мальчик при всем желании не справился бы.

Чтобы удержать такого коня, нужно и весить больше, и силу в руках иметь немалую. Они не могли запретить такого подарка на чужой земле, но едва ли посол этого не знал. Люди хана Герая переглядываются, хмуря густые брови, наблюдая за происходящим. Один из них незаметно покидает площадь, вскакивая на своего коня. Дорога ведет его обратно в Солхат.

Князь передает молот подоспевшему Иоанну, а сам разводит руки в широком жесте. Он проглатывает слова, которые вертятся на языке, старается позабыть проклятия, которыми с радостью одарил бы и посла, и его людей. Долгий выдох сливается с ветром, охлаждающим разгоряченную грудь. Голова поднимается, устремляя на гостей светлеющий взгляд. Алексей может быть солнцем для родной земли. Тем, что всю дрянь выжжет дотла. Не сейчас — так часом позже.

— Это щедрый подарок, посол Джахан. Я благодарен за него, и хвала Всевышнему, что он не допустил непоправимого.

Теперь, когда посол своими глазами видел пленника цитадели разгуливающим на свободе, столкновения не избежать. Нужно готовиться к ответному ходу. Остается надеяться только, что Джахану достанет ума не пытаться прилюдно все это обсуждать и не задавать неудобных вопросов. Иначе лгать Алексей не станет. Тогда его народ посла попросту задушит. И, как говорил Титай, Порта с первым же поводом обрушит на княжество весь свой гнев.

Крайне вовремя Иоанн улыбается краем рта, раскрывая длинный футляр, который держит подоспевший слуга. Там — короткий кинжал. Один из тех, что отец велел использовать в таких случаях. Княжич ничего не забывает, не без гордости играя свою роль.

— Примите ответный дар от господина Поморья.

Иоанн красноречив и улыбчив, кучеряв, хорошо сложен. Статный, благовоспитанный юноша в богатых одеждах привлекает внимание даже самых взыскательных гостей. Он выигрывает время. Говорит, что Мангуп не оставит щедрость безответной, что князь лично проверяет, как изготавливают дорогие подарки, и, конечно, именно поэтому бывает в кузнице, как это случилось сегодня. Князь хорошо подготовился. У посла есть целая Империя на другом берегу. Но у Алексея — верная семья под рукой. Иоанн — его гордость. Как и все остальные дети, конечно, но, если ты старший, это накладывает большую ответственность.

Княжич говорит складно, стелет мягко, преподнося ответный подарок и умасливая посла. К Алексею возвращается самообладание. Он наблюдает за Джаханом и его Тенями. Невозможно разглядеть лиц под покровами, но стоит отделить голос Айташа от прочих, как наметанный глаз подмечает детали, чтобы узнать его среди толпы.

В последующие несколько часов князь говорит с послом о вещах вовсе не существенных. Они беседуют об арабских лошадях, о достойных детях и преемниках. Ни одному, ни второму этот разговор не нужен. Но у посла нет выбора, пусть даже его пальцы то и дело пробегаются в нетерпении по кольцам, по животу. Раз уж гость требует столько внимания, князь покажет и сады, и все центральные улицы, и улочки помельче. Испытанное многолетними разъездами, терпение Джахана трещит по швам, а мангупские красоты становятся костью в горле. Он старается ничем не показывать своего недовольства и усталости от такой долгой прогулки, но в конечном счете сам прерывает беседу, чтобы избавиться от общества назойливого князька. Находится неправдоподобная причина, которой Алексей, разумеется, не верит, но с которой милостиво соглашается ради гостя.

Такой побег врага оседает на душе чувством маленькой победы. Это меньшее, что он может сделать для посла. Пока что.

— Вот мы и встретились.

Титай молчит, не смея поднять взгляда. Он стоит перед княгиней, а силы уходят на то, чтобы удержаться на ногах, — так раскалывается голова. Не сделать глупостей, не подставить Алексея. Если это вообще возможно.

Но у княгини другие планы.

— В глаза мне смотри. — Она поднимает его подбородок, разглядывает придирчиво лицо.

Негоже высокородной женщине дотрагиваться до черни и мужчин, кроме мужа. Но она всегда делала то, что хотела. Иначе сидеть бы ей сейчас за морем с противным сердцу человеком, а не править с мужем своим вольным краем.

Княгиня хмыкает, видя искры, тут же вспыхнувшие во взгляде Титая:

— Так-то лучше. Прячешь характер — значит, лжешь мне. А я не люблю лжецов. Ступай-ка за мной. — Василина дает знак своим людям. Здесь еще двое из Десяти Мечей: широкоплечий Теудомир и мрачный Хало. Такие же по званию, как Алес, и почти столь же искусные воины. После того как они отпускают Титая, он некоторое время вглядывается в их фигуры. Занятное дело: каждый из Мечей совсем не похож на другого. Будто Алексей собирал воинов со всего света. А может, так оно и было. Но очевидно, что при выборе приближенных на их лица князь тоже смотрел — каждый хорош собой.

— Не заглядывайся, глаза потеряешь.

Княгиня усмехается, ревниво возвращая себе внимание. Она лучше многих знает, сколько девичьих сердец унесли воины ее мужа. Иногда даже буквально.

Они идут по широким коридорам полупустого дворцового крыла. Сквозь ряды резных колонн видны широкие балконы. Свет здесь мерцает, проливаясь через узорную резьбу, пляшет на полу светлячками. Стража сопровождает их на добрый десяток шагов позади. Но в комнату вслед за княгиней они не заходят. Титай только слышит, как за спиной запирается дверь.

Здесь сумрачно и прохладно. Все здесь заставлено… Картинами? Брови его приподнимаются. Странное, жутковатое ощущение. Княгиня ходит между полотен в рамках и пяльцах. Большинство из них закончены. Только малая часть еще с иглами.

— Знаешь, почему Алексей женился на мне? — Княгиня не ждет ответа. Позволяет рассматривать свои гобелены. И после одного, второго, третьего по спине бежит холодная дрожь. — Мы познакомились, когда он был еще княжичем и прибыл вместе с отцом в Константинополь. На одном из пиров я сама с ним заговорила, хотя у меня был жених. Я тогда потеряла голову. Мы встречались еще несколько вечеров, гуляли в садах. Я рассказывала обо всем подряд и, вероятно, выглядела в его глазах ужасно легкомысленной. Кто вообще может доверять девице, сбегающей от жениха с незнакомцем? Однажды нас заметили. И на последнем приеме, где Алексей был перед отъездом, мой жених вознамерился его уязвить. Он спросил, знает ли Алексей, какой мой любимый цвет и какие цветы я люблю. Хотел, чтобы я осознала свою ошибку и почувствовала вину. Чтобы поняла, что чужеземец с холодным взглядом никогда не сможет сделать меня счастливой. Алексей ответил тогда: «Зеленый, сирень». Мне было обидно до слез. Потому что жених был прав: Алексей вряд ли слушал мои восторженные речи на прогулках и не стал бы запоминать мелочей, коих я вывалила на него целое ведро. Конечно, он ошибся. Но я была гордой и упрямой. Мне не хотелось, чтобы кто-то шутки ради выставил на посмешище понравившегося мне молодого человека. Я сказала жениху, что Алексей ответил на вопросы верно. Следующим утром, в день своего отъезда, Алексей был под моим балконом. Он принес мне белые розы — мои любимые цветы любимого цвета. Он сказал, что прекрасно помнит все, что мне нравится, и готов всю жизнь окружать меня миром из моих фантазий, если я того захочу и соглашусь выйти за него. И еще сказал, что женщина, которая готова оставаться на его стороне в любом затруднении, достойна стать женой будущего правителя.

На каждом из десятков тканых гобеленов изображена в подробностях чья-то кровавая смерть. Титай замирает у одного, отводя взгляд от жуткой картины, только когда Василина завершает историю.

— Как думаешь, зачем я тебе все это показываю? — спрашивает она.

— Не возьмусь предполагать, княгиня. Достаточно пары дней, чтобы понять, сколь непредсказуемы правители Дороса. Но я хотел бы узнать ответ на этот вопрос.

Василина улыбается, довольная тем, что он заговорил, и тем, как он это сделал. Нужно было услышать его ответ и его голос, прежде чем принимать окончательное решение.

— Каждый враг Алексея появляется на этих гобеленах. Кто-то гибнет от его руки. — Василина любовно проводит кончиками изящных пальцев по одной из картин. — Кто-то при загадочных обстоятельствах.

Не приходится даже гадать, чтобы понять, что это могли быть за обстоятельства.

— Вы задумывались о новом гобелене?

После этого вопроса Василина смотрит уже заинтересованно. Ей нравится юноша и то, что он говорит, пусть в груди ее еще вчера кипела злоба.

— Верно.

— Там был бы изображен яд?

Василина замирает на мгновение, плотно сжимает губы.

— Нет. Если ты понял сюжеты моих гобеленов, то должен понять и кое-что важное из моей истории. Алексей по какой-то причине охраняет твою жизнь.

— А вы всегда на его стороне, — догадывается Титай, начиная осознавать, какова княжеская семья на самом деле.

Княгиня чуть склоняет голову, серьги звенят в тишине. Угадал.

— Вдобавок к этому ты спас моего сына. И только последний глупец не понял бы, что ты рискуешь сейчас всем. Так что я готова с тобой поговорить.

Алексей наскоро пишет письмо Мелеку — о последних событиях, о посольстве и случае с его воспитанником. Рассказывает, не выражая никаких конкретных опасений, но предупреждая, что творится небывалая чертовщина. Большего веселья на их веку не помнит. Так что лучше пусть хан будет знать: его помощь может понадобиться, и скоро. Лучше, если он не окажется застигнут врасплох неожиданной просьбой без возможности действовать быстро. К ночи гонец успеет добраться до Солхата и передать письмо.

— Где он?

Ллеу оборачивается, заслышав князя. Отвлекается даже от коня, которому старательно заплетает косу наподобие собственной, — не воин, а украшение двора, прямо фея из-под холма. Хорошо хоть сообразительный и смекает, что речь о том парне с площади, чья кровь осталась еще на темных копытах Кипрея.

— Так его княгиня забрала. Мы и не спорили. А надо было?

— Я б на это посмотрел. Ох, не было печали… — бормочет Алексей, спешно покидая конюшни.

Быстрые шаги отражаются гулким эхом от стен и потолка, пока лестничные пролеты сменяются широкими коридорами женского крыла дворца. Из-за нужной двери доносится оживленный разговор, и Алексей выдыхает облегченно. Хранители покоев княгини открывают перед ним двери, возвещают Василину и ее гостей о прибытии мужа:

— Князь Алессио Габрас, Властелин Готии и Поморья, моя госпожа. — Обыкновенно его представляли намного длиннее, но в покоях жены условились на уменьшение количества титулов.

Алексей мог бы и без присказок сюда являться, но считает нужным проявить уважение. И самому несложно, и хозяйке комнат приятно.

Женское крыло недоступно для большинства: княгиня любит тишину и покой. Только командиры из Десяти Мечей, дети да князь беспрепятственно и в любое время могут наведываться в обитель женских дел. Прислуга, что работает здесь, почти не покидает этой части дворца.

— Входи же скорее! — Судя по голосу, Василина в хорошем расположении духа.

И вправду, стоит князю шагнуть внутрь, как становится слышен ее заливистый смех. Алексей невольно улыбается, едва заслышав этот голос. Проходит глубже в покои, сощуривается от солнечного света, заполняющего комнату. На душе у князя разом делается легче, особенно когда он убеждается, что здесь все, кого искал. Живые, почти невредимые, да еще и довольные, отдыхают на огромных диванах, среди множества подушек и занавесей, шуршащих на ветру.

— Смотри, Титай научил меня подводить глаза по-восточному. Нравится? Ты знал, что он жил в гареме вместе с евнухами? Так интригующе! Они уже успели подружиться с Руфиной.

Признаться, настолько воодушевленной княгиню вообще редко кто видел, особенно в последнее время. Османское посольство и ее сон не делало спокойным. Сейчас же она вертится на мягких подушках, рассматривая себя в ручное зеркальце: темные глаза стали ярче от черного контура сурьмы, который делает взгляд загадочнее и острее.

В глубоком кресле напротив, подобрав под себя ногу, вальяжно сидит Титай. Он подносит к губам кончик черного окрашенного ногтя на большом пальце, хитро посмеивается в ответ на слова княгини. Позади Титая стоит служанка со светло-рыжей косой на одно плечо. После низкого поклона князю она возвращается к работе: расчесывает волосы гостя, аккуратно обходя прикосновениями обработанную рану на голове. Титай выглядит непривычно: обыкновенные для него черные летящие ткани исчезли, одет юноша в прекрасный белый лен. На нем длинная туника с разрезами по бокам и свободные штаны под расшитым поясом. Остановив взгляд на этом поясе, князь остро усмехается. Титай подбирается, вздергивает подбородок, а взгляд-то отводит. Стыдно за свою изобретательность в убийствах, но что поделать? Такая работа была.

Первым делом Алексей подходит к жене, откликаясь на скрытую просьбу. Ласково берет ее лицо в ладони, рассматривает линии сурьмы, нарисованные твердой рукой, затем удовлетворенно кивает:

— Очень нравится. Закажем пошить тебе новых платьев, раз уж по-новому выглядят глаза. Посоветуешься с Ирадой?

— Ну нет уж, я не хочу выглядеть женой хана, пусть эта честь остается ей. Наши швеи справятся не хуже, а тканей у нас — весь Шелковый путь.

— Как скажешь, моя госпожа, — соглашается Алексей и отдает внимание новому другу Василины, побывавшему под конскими копытами: — Как твоя голова?

Голову Титая то и дело наполняет глухая пульсирующая боль, но это сейчас даже на руку. Потому что на тело наваливается горячая слабость, не мешающая думать, но позволяющая не совершать поспешных действий и привести мысли в порядок, выдохнув.

— Со мной все в порядке.

Взгляд юноши чуть сонный, разморенный. Его накормили, за ним ухаживали как за человеком, вставшим на защиту наследника правителя. Василина едва не перебивает, быстро взмахивая изящной бисерной рукой.

— Ой, да конечно! Все мне кровью тут залил, в порядке он! Не знаю, какие у вас приняты порядки, а нам таких не надобно. — И обращается уже к Алексею: — Я позвала лекаря. Жить будет, отделался ушибом и рассеченной кожей. Рану зашили, держался смело, даже не упал в обморок.

— Потому что ты смеялась надо мной, княгиня, — с кресла подает голос сам виновник хлопот.

Василина в ответ только фыркает. Сказать по правде, она не просто смеялась, она откровенно высмеивала Титая, намекая, что того зашивают, прямо как рваную детскую игрушку. Но об этом никто из них, конечно, не говорит. В женском крыле свои секреты.

— Боюсь, познакомься мы парой дней раньше, мне было бы не до смеха. Всё случается в свое время. Так что забирай его, Алексей, я устала с ним возиться, у меня много дел. — Княгиня демонстративно отворачивается, поправляя перед зеркалом новые височные кольца — не носила раньше, крупноваты, а теперь к глазам подходят.

Титай, на справедливый взгляд Алексея, не выглядит сейчас как человек, не требующий заботы. Хорошо, что Василина приходит на помощь и выкладывает все как есть. Остается только головой покачать с укоризной:

— От удара копытом часто мозги на мостовой остаются, а не ушиб и рассеченная кожа. Так что в этом случае «в порядке» почти уместно.

— Спасибо. — Алексей склоняется над женой, аккуратно, чтобы не испортить прическу, целует ее в макушку и мягко гладит по плечу. И отвечает на ее шутливый приказ забрать юношу: — Слушаюсь, госпожа моя. — Подходит к креслу, в котором полулежит Титай, касаясь мельком ворота светлой туники. — Пойдем. Княгиня говорит, что ты ей надоел.

Юноша лукаво поглядывает на быстроногого князя, после поклона княгине догоняя его уже у выхода.

— Она великолепна, — проговаривает Титай беззвучно, взглядом указывая себе за спину.

Алексей по губам читает фразу. Смеется, кивает, удаляясь от закрывающихся двустворчатых дверей по длинному коридору.

— Вы о чем-то сговорились, да? Я же прав?

— Отчасти, — пожимает плечами Титай, следуя за князем. Он ощущает какое-то дурное счастье с самого утра: жив, и этой жизни хлебнул за последние несколько дней столько, сколько не мог набрать за иной год. — Она не может быть рядом с тобой там, где могу я, — продолжает юноша. — Это тревожит ее. И мы договорились: если судьба так сложится, я буду делать то же, что сделала бы она. Останусь на твоей стороне. — Он коротко улыбается, прокручивая кольцо на указательном пальце и потирая ладонь. Объяснение выходит туманным, но лучше бы сказать он не смог. По крайней мере, сейчас. Он понимает, что не принадлежит Мангупу. Понимает, что придется вернуться на ту землю, через море. От этой мысли в груди возится злая тоска. Как будто это было не посольство с заданием, которое он провалил, а возможность побыть в поднебесном царстве, где солнце не сжигает кожу, где не слышно свиста хлыстов, где друг становится врагом, а злейший враг оказывается союзником. Нет… Как отсюда вернуться туда?

— Я впервые за несколько лет ношу обувь, — роняет Титай невпопад, зацепившись взглядом за новые кожаные сандалии.

Княгиня сочла одежду и обувь достойной благодарностью. Кроме того, в таком виде его примут за зажиточного гостя из Империи, а не за раба. И вопросов к Алексею будет куда меньше. Сам же князь слушает его ответ, и взгляд не мрачнеет, но становится тяжелее. Это не пустые обещания, не случайные слова. Они отзываются в сердце острым ощущением благодарности и ответной преданности. Верных людей, действительно верных, можно и не встретить за всю жизнь. Ему же повезло себя ими окружить.

— Почему раньше ты не носил обувь?

Титай замирает. Проклятие. Не князь, а просто божий удар под дых. Когда привыкаешь умасливать беев и визирей, лить мед в чужие уши, то в такие моменты любые слова кажутся хрупкими, ненадежными, неполными. Хочется обойтись без них, но как? Как, если чувствам тесно в груди?

— Я сбежал от хозяина в девять лет. Добрался до пустынного места, бродил там день или два, у меня закончились вода и еда, поэтому, когда меня нагнали, я не смог сбежать. Янычары вернули меня в дом, которому я принадлежал. И человек, который отвечал за нас, так разъярился, что начал бить меня палкой по ногам. Не знаю, нарочно или нет, но он их сломал. А когда кости срослись, мне сказали, что обувь мне носить запрещено. Чтобы я не смог далеко уйти.

— Неудивительно, что Курт попытался тебя остановить, когда ты поднял первое восстание. — Алексей качает головой. Разные истории сплетаются в одну.

— Да он… тогда его поставили за мной ухаживать. Мы не разговаривали почти, но я видел, как он злился.

— На что?

— Мне казалось, что на мою глупость.

— Пойдем присядем.

Князь кивает в сторону внутреннего двора. Там приятная тень накрывает пару каменных скамеек, а перед небольшой часовней княжеской семьи тихо журчит маленький фонтан. В воздухе парит жаркий аромат цветов, клумбы укромного парка радуют разнообразием любимых растений, а не пестрых, выставленных напоказ. Это место не для чужих глаз.

Они могли бы просто сесть и продолжить разговор. Но все случается не совсем так.

Алексей смеется, встречаясь лопатками со стеной. Движения Титая плавные, сильные, незаметные. Он шипит. Вор княжеских жизней находит ладонь Алексея, пробегается по ней пальцами. А когда отстраняется и уходит на звук фонтана, в руке остается трофей: перстень правителя. Титай поднимает вещицу над головой, разглядывает знаменитый по обе стороны моря герб и будто бы не обращает на Алексея никакого внимания. Сердце грохочет, потому что он показывается князю таким, какой есть. До дрожи страшно хранить секреты перед тем, кто небезразличен. Перед тем, кто без причин поставил тебя в один ряд со своими воинами и сыновьями. Так что пусть он смотрит — как Титай умеет убивать, как умеет воровать, как может лгать. Пусть знает.

Титай уходит легко, почти танцует в лучах рыжего солнца, и на лице его играют яркие блики. Алексей идет следом не торопясь. Растягивает момент — приятный в череде суматошных и опасных. Неторопливо выходит на свет, снимает с запястья украшенный римским стеклом браслет и подкидывает его в ладони, ловит, собирая лучи золотом украшения.

— Меняемся? В пару к твоему. Тебе больше подходят красные камни. А мне нужно еще как-то отправлять письма, без гербового перстня делать это будет сложновато. — Князя не пугает то, как управляется Титай с ножом. Как он ловок. Что он может быть ядовитее любого, кого доводилось знать. Каждый из Мечей тоже был не из золотых мальчиков. Но Титай, конечно, дело совсем другое. Совсем-совсем другое. — Ты уже поклялся мне в верности. Думаешь напугать тем, что на моей стороне есть такой опасный человек?

В сторону Титая летит браслет. Рубины искрятся на солнце. Поймав украшение с разворота, юноша кидает в ответ свою недавнюю добычу, ускользая по ровным дорожкам все дальше во двор.

— Я не клялся тебе, князь. Только твоей жене, — юлит Титай, падая на широкий бортик фонтана.

По полупрозрачному с прожилками мрамору бегут капли. Нагретый массив камня ласкает спину, отдавая тепло, а от воды, если коснуться глади, под кожей начинает течь прохлада.

— Не убивай коня. — Титай поворачивает голову, отрываясь от созерцания камней в золотой оправе. В Эдирне видел, как норовистых лошадей забивали, если те вредили именитым хозяевам. — Я его усмирю, если прикажешь. И Олубею могу объяснить, как сидеть на арабской лошади… Если захочешь. Кипрей не дикий и не безрассудный. Просто к нему нужен особенный подход. Чуть больше старания. — Он отчего-то смущается и хмурится.

Алексей надевает свое кольцо, говорит, потирая ладонь:

— Считай, что клялся. Ты то собираешься исчезнуть, то учить моих детей. Делаешь вид, что нападаешь, но остаешься рядом, чтобы защитить. Ты знаешь имена всех моих сыновей, спасаешь, крадешь, с завидным постоянством пытаешься умереть и занимаешь столько места в моей жизни, что, считай, клялся. Иначе бы тебя сейчас не было здесь. — Алексей и прямолинеен, и хитер. Он случайно касается цветов, пока приближается по аллее к фонтану. Под ногами хрустят мелкие камешки. Садится рядом, заслоняя Титая от солнца. — Коня не трону.

Конечно, князь согласится на такое предложение. А с чего бы отказать? Он не теряет, только приобретает — при любом раскладе. Даже подарок посла слишком хорош, чтобы от него избавиться. Таких, как этот конь, не истребляют просто за дурной характер. Таких можно держать даже и для красоты. Но если его обуздать, то он станет гордостью и жемчужиной конюшни.

— Ты хорошо обращаешься с лошадьми?

— Я умею за ними ухаживать, — отвечает Титай на вопрос Алексея. — Могу научить коня следовать за человеком и слушаться. Могу понять, чего он боится, а чего хочет. Но верхом никогда не садился. Кроме того раза, с тобой. Не разрешали. Думаю, всем было понятно, что если дать коня или хотя бы обувь, то меня и след простынет. — Молчит некоторое время, затем поднимается, опираясь руками позади себя. — Поэтому я научил Кипрея лягаться. Прости.

— Тебе извиняться не за что. Глупо обвинять хороший меч, попавший в дурные руки. Редкое умение — воспитать животное без кнута. И… — Наверное, Алексей редко видел того, кто никогда не сидел верхом, поэтому смотрит немного удивленно: за короткую передышку он совсем успел забыть, что Титай — раб. — Потом обязательно посажу тебя в седло. Если захочешь.

Титай мерит собеседника долгим взглядом. Рассматривает черты его лица, стремительно падая с высоты — той самой, куда забирался много лет. Той, где сидит человек, посчитавший свое сердце каменным и неуязвимым.

— А ты разве не станешь меня держать?

— Не стану. На этой земле люди остаются по собственному желанию и решению. — Алексей трет пальцем центр ладони. — Кстати, а ты смог бы научить коня не трогать некоторых людей? Остальных пусть бьет.

Титай вздергивает бровь, косится нарочито вызывающе.

— Могу. Я это и делал. Меня бы он не ударил, если бы успел остановиться.

Нужно сказать ему. Нужно… Титай начинает было, решившись. Но князь сам прерывает это намерение. А потом становится и вовсе не до него.

В тени колонн появляется командир Алево Кроу. Дождавшись позволения князя, воин выходит на свет и останавливается, пропуская вперед еще одного человека. Прежде чем подняться в комнаты Василины, Алексей успел устроить встречу, показавшуюся ему немаловажной.

— Здравствуй, Кир.

Этот голос Титай узнает из тысяч. Он резким рывком садится, не обращая внимания на боль в виске, вспыхнувшую от волнения и движений.

— Что ты здесь делаешь?

— Меня пригласил господин Дороса. Я не мог ослушаться. — Курт лжет без эмоций и сомнений, как и каждый раз. Титай лучше всех знает, что этот человек ни во что не ставит господ. Хотел бы — даже его следов не получилось бы найти в городе. — Позволь мне…

Титай рычит в ответ:

— Не позволю! — И кидает на князя взгляд, полный негодования, непонимания, обиды. О таком надо предупреждать.

Две Тени встречаются быстро. Одна — в черном, другая — в белом. Титай моментально оказывается рядом, подступает к пришедшему почти вплотную, хищно склонив голову. Его речь тиха и отчетлива, как журчание горного ручья.

— С ума сошел? Чего ты хочешь этим добиться?

— Ничего.

В воздухе повисает тягучая, напряженная тишина. Курт отводит взгляд, отворачивается, но Титай пощечиной заставляет смотреть на него. Это долг. Когда-то он получил такую же, публичную и унизительную, от бывшего друга. Курт раздувает ноздри, но молчит.

— Если нечего сказать — уходи.

Уходи, встретимся на охоте. Когда солнце упадет за горизонт, когда снова можно будет ходить рука об руку — и не видеть друг друга. Но зачем-то же ты заявился сюда при свете дня, не пряча лица?

— Я ошибался. Прости меня.

— Убирайся.

Титай оставляет его, двинувшись было в сторону Алексея. Курт щерится и едва успевает крикнуть «Кей!..», как ярость застилает глаза. Титаю даже дослушивать его не нужно. Он налетает, сбивая его с ног, и прижимает к земле за горло. От напряжения из-под повязки на голове выползает темно-алая капля, расчерчивая лицо. Курт готов молиться, но отнюдь не от страха. Именно за этим взглядом он пошел еще мальчишкой. Он мертвой хваткой вцепляется в ту руку, что его душит.

— Я был неправ, Кир! Хочешь, давай драться насмерть. Но я не сдамся, потому что тогда мне не найти покоя от стыда перед тобой.

— Почему сейчас, а? Почему?!

— Потому что все изменилось.

— Что? Ты думал, я не смогу убить? Не верил в меня?

— Я думал, что ты монстр!

Титай вздрагивает. Разжимает руку. Ярость откатывается волной, оставляя покалывающий холод в кончиках пальцев. Курт закашливается, но продолжает:

— Я думал, что твоя дорога приведет тебя туда, где я не хочу оказаться. Не сомневался, что ты сможешь убрать любого, что никогда не остановишь руки с занесенным оружием. Это меня и волновало. Теперь вижу, что это изменилось. Я хотел идти за человеком, у которого есть сердце.

— Когда я пытался показать свое, пытался показать мягкость, ты отвернулся. Три года, Курт! Я ждал тебя три года, пока мы молчали, пока и слова доброго друг другу не говорили.

— Да. Я не понял тебя тогда. И за это буду просить прощения до конца жизни. Если позволишь исправить ошибку.

Титай отстраняется. Это абсурдный сон. Слишком хороший, чтобы быть настоящим. Он сидит на прогретых солнцем камнях, прижимая ко лбу ладонь, пока не видит протянутую руку. Курт ждет его, поднявшись на ноги, и Титай поднимается следом. Так они стоят некоторое время. Но хватает одного встречного движения, одного взгляда — сцепляются в объятиях. Титай сжимает одежду на спине Курта, утыкаясь лбом в его висок.

Однажды он предложил Курту братство и был отвергнут. Но теперь тот говорит сам:

— Ты мой брат. Я тебя никогда не оставлю. Больше никогда.

Титай чувствует, как после этих слов горячие слезы заливают щеки. А после Курт шепчет что-то ему на ухо — так, чтобы не слышал больше никто. И в глазах на мгновение мелькают, сменяя друг друга, обрывая остальные чувства, испуг, неверие, боль. В сузившихся зрачках тонет свет.

Алексей был готов и к драке, и к проклятиям. Но, увидев однажды Курта, почувствовав его отношение к Титаю, понял, что вместе эти двое стоят целой армии небольшого — например, Генуэзского — государства. Эта встреча не была в полной мере актом доброй воли, но продиктована была самыми искренними намерениями… Помирить их. Когда ты чувствуешь, что один в целом мире, очень тяжело рисковать ради победы и ради жизни. Когда у тебя есть поддержка, хотя бы один человек, в котором ты можешь быть уверен, — за спиной вырастают крылья. У Алексея такие крылья есть. Должны они появиться и у Титая.

Пока юноши разговаривают, князь отходит в сторону. Слушает, запоминает, чтобы спросить потом об услышанном. Когда видит кровь на лице Титая, сжимает кулаки, чтобы не оттащить их друг от друга, а дать самим разобраться. Курт — хороший мальчик. Упрямый, но хороший. И как только они наконец приходят к согласию, Алексей облегченно выдыхает. Наверняка Иоанн и Исаак через несколько лет будут ссориться так же бурно. Князь дает Теням немного времени, но потом приближается, опуская ладони им на спины, — пора расходиться. Айташу опасно так надолго исчезать из поля зрения посла, а Титаю все еще нужно отдохнуть и восстановить силы.

Курта уводит Алево, поджидавший в галерее.

— Лучше тебе пока остаться во дворце. Алес и Хвитан будут рядом, а я пришлю лекаря. Ты горишь. И… Я ничего не понял из того, что произошло между вами. Расскажешь? — Когда их уже перестанет преследовать кровь? Увлекает за собой, ныряя обратно под тенистые своды дворца. Титаю лучше поменьше времени проводить на солнцепеке. — И прости, что не предупредил тебя. Мне казалось, что ты не захочешь с ним видеться.

На то, чтобы справиться с услышанным, у Титая уходит некоторое время. Жесты получаются рассеянными, и он надеется, что князь спишет это на недомогание.

— Нет, ты правильно сделал. Быть может, это была единственная наша возможность и… Прости за представление все же. Я несколько вышел из себя.

Они идут по коридорам и просторным холлам, мелькают между колонн. Где-то там, на первых этажах, снуют люди. Сразу после обеда начинают готовить ужин. Слышатся распоряжения то о бытовых мелочах, то о вещах гораздо сложнее.

— Мы с Куртом… — Титай отводит взгляд, на время откладывая любые другие мысли. — У меня не было никого ближе. Не было родни или другого примера человеческого тепла. Но из-за моей откровенности мы поссорились. Я говорил с горячей головой, настаивал, не дал ему времени подумать перед ответом. И получил пощечину. Мы молчали об этом случае, никто из наших парней ничего не знал. — Рассказ становится сбивчивым, Титаю плохо удается обходить опасные темы, которые с князем обсуждать не следует. — Стало… Сложно говорить, видеться. Он взял за привычку избегать меня, хотя на вылазки мы по-прежнему ходили вместе: я, он и Бора. Воспользовавшись прохладой между нами, Бора попытался занять место Курта. А потом мы рассорились. Я злился, все чаще выходил из себя. Совершал ошибки. Бора всегда был на моей стороне, подхватывал даже безумные идеи, от которых стоило бы отговорить. Курт ругался с ним. И со мной. И однажды сообщил, что уходит. Если бы мы поговорили тогда… Если бы он сказал, как все это выглядит, я бы послушал. Смог бы остановиться. Но мне было страшно потерять брата. Так страшно, что постепенно молчание стало пропастью, через которую мы не смогли перешагнуть. Мы перестали общаться, почти перестали видеться и пересекаться даже в пределах двора. Когда выходили на задания, он старался браться за другие дела, если была такая возможность. Больше двух лет прошло, прежде чем я понял, что на самом деле он никогда не оставлял меня, следовал за мной, куда бы я ни шел. Прикрывал спину. Помогал так, чтобы я об этом не знал. Думаю, он чувствовал за собой вину. Я не понимал, почему он не идет на открытый разговор. Считал его трусом, который прячется и сбегает. А оказалось вот так… Оказалось, он не знал, можно ли обуздать мой дурной нрав. И свое чувство вины, да. — Титай невесело усмехается, потирая шею под воротником. — Нужно было самому к нему подойти, а не злиться.

Алексей слушает, не перебивая. Кусочки историй понемногу обретают целостность, срастаются в картину. Становится ясно, какие у Курта с Титаем были отношения на самом деле. Тут и не назовешь иначе: семья.

— Мне нравится Курт. — Князь сцепляет руки замком за спиной. — Он и мне говорил, что не оставит тебя, последует за тобой, куда бы ты ни пошел. Что он тебе сказал?

Титай не отвечает. Становится слышно, как дальше по коридору переговариваются люди. Посыльный от хранителя дворца подходит с неглубоким поклоном, докладывает: «Комната готова принять гостя, накрыт стол для трапезы». Князь благодарит распорядителя и отпускает его. До самой двери они идут молча. Алексей слушает тишину в своей голове.

— Зови, если буду нужен. Отдыхай.

Новая комната Титая на том же этаже, что и спальня князя. Туда и чужим нет входа, и охраны достаточно. У двери уже ждут четверо: двое из Мечей, одного из которых Титай раньше не видел, Хвитан и лекарь, что зашивал его рану пару часов назад. Алес расплывается в улыбке при виде парня, от души хлопая того по плечу и чуть не получая ответный удар. Надо бы с настроением что-то сделать. Хорошо, что Асень не из чутких и чихать он хотел на чужую кислую мину:

— Поздравляю с повышением! Не всякий может похвастать путем от заключенного цитадели до гостя дворца, да еще и не потерять при этом голову.

Титай даже находит силы устало посмеяться, оценив шутку. Алес всегда удивительным образом умеет разгонять любую тоску. Лекарь сразу после осмотра уходит в сопровождении одного незнакомого Меча. Вечер они с воинами проводят за азартными играми: Алес подмигивает, будто в арсенале у него нет других разбойничьих жестов, а Хвитан достает из сумки доску и игральные кости.

— Хвитан, как ты стал служить при дворе? Князь упомянул, что ты был рабом.

Воины обмениваются многозначительными взглядами, за подчиненного отвечает Асень:

— Ага, так и есть. Их должны были переправлять в сторону Литвы через нас. Таких, как он, красноглазых, всегда недолюбливали, и ему приходилось несладко. Вот поэтому тощий был, да. На нем и сейчас каждый шрам остается.

Хвитан хмурится: не вдавался бы командир в излишние подробности.

— А, да. Так вот, князь его купил. Ну, среди прочих. Дал возможность обучаться, работать. Выкупить себя. Так-то он, по нынешним законам, конечно, все еще раб. Во всем остальном мире, да. Клеймо не сотрешь. Но здесь мы все свободные люди: слуги, наследники именитых семей — все. Алексей, он такой, понимаешь… Такой, в общем, человек. И княжество его такое.

Хвитан вздыхает, закатывая глаза. Алес кивает, вспоминая, о чем рассказывал, но тот и сам подает голос:

— За несколько лет я обучился воинскому делу и поднялся в чинах. После чего оказался под командованием Асеня. — Он кивает в сторону валаха, уже увлеченного фишками на столе.

Титай хмурится, поджимает губы. Мало где бывшему рабу позволили бы взять в руки оружие. Здесь найдется над чем поразмыслить. Нужно придумать, как извиниться перед Алексеем.

Алексей отходчив. Не сказать, будто он так уж легко прощает, — скорее не обижается, когда не считает это необходимым. Случай с Титаем именно такой. Чувства — штука непростая, и если с собственными Алексей научился договариваться с детства, то по поводу чужих уяснил: их лучше уважать и порой позволять людям самостоятельно с ними разобраться. Потому что не во всех головах мир устроен так просто, как в его собственной.

В общем, примерно об этом он и размышлял — о чувствах, человеческих настроениях и душевных порывах, о мироустройстве. Что угодно было бы лучше, чем сидеть на наспех собранном для посланников из Генуи приеме, вполуха выслушивая их желания, намерения и требования, которые, как водится, не терпят отлагательств и обоснованы десятками подробно изложенных причин. Ох.

Изо всех сил Алексей старается сохранить подобающее месту и времени серьезное выражение лица, пряча улыбку, прикрывая рот руками в перстнях. Перед ним стоит человек с красным крестом на одеждах и рассказывает нарочито красиво и ладно, почему переговоры в Каламите важны.

Крепость Каламита уже долгие годы будоражила сны генуэзцев. Объявив себя хозяевами морской торговли всей Таврии, однажды утром они обнаружили у себя под носом на скалистом побережье новехонькую крепость с торговым портом. Нет, конечно, раньше на том мысе уже были полудикие кусты и малоинтересные развалины. Но вот чтобы развалины эти стали аккуратными башнями, отстроенными на византийский манер, да чтобы к ним прибывали корабли под незнакомыми парусами… Они даже не поверили поначалу такой наглости. Но страж разрушенного Херсонеса исчезать никуда не пожелал — крепость день ото дня просыпалась, наполнялась людьми. Это были феодориты. Выскочки. Гордецы.

И сейчас Генуя здесь, чтобы напомнить им, кому могли бы принадлежать эти земли. Вот только князь Алексей прекрасно знает, что напоминать они будут аккуратно: им, как никогда, нужны в Таврии союзники.

Человек с крестом так вдохновлен своей речью, что Алексей почти готов услышать от него предложение союза против Блистательной Порты. То-то посол обрадуется. Князь прекрасно знает имя и лицо того, кто решил так некстати устроить ему неожиданные переговоры, от которых он успешно бегал вот уже несколько лет, сразу с начала своего княжения. И хотя столица его была в паре часов езды от ближайшей колонии, он каждый раз находил способ избежать общества людей из Генуи. Кроме этого злополучного дня.

Впрочем, князь всегда готов ответить сюрпризом на сюрприз. Но об этом — потом. Сейчас он милостиво выслушает генуэзцев, прежде чем отпустить их. И запечатывает свой ответ алым сургучом.

Не у одного Джахана в этой части света есть друзья. А именно его князь и видит, едва шагнув за порог зала советов. Легок на помине. Алексей с улыбкой приветствует эту пронырливую крысу и даже не кривит душой. Его действительно радует, что дело сдвинулось с мертвой точки: бить первым как-то несподручно для доброго человека, а вот если на тебя нападают, можно наконец ответить от души. Великий посол имел неосторожность предоставить ему весомый повод.

Во дворце всегда нешумно, если нет пира по случаю какого-нибудь торжества. Слуги, занятые своей работой, тихо снуют по коридорам, стража если и переговаривается, то вполголоса. Здесь никогда не бывает лишних людей. Подойдя к комнате Титая, Алексей заносит было руку, чтобы постучать. Но что-то останавливает кулак в дюйме от двери. Непросто… Легко играть в солдатиков с Генуей, вести холодную войну с послом. Это все не имеет значения. Бегая от переговоров, Алексей не боялся ранить чувства виконта Генуи. Дацио можно послать ко всем чертям или предложить ему посадить общий виноградник — по настроению. Как захочется самому. А вот сказать Титаю то, что придется произнести, непросто.

Князь журит себя, тряхнув головой. Останавливает слугу жестом и сам стучит в дверь костяшками, прежде чем войти. Комнату стерегут со всех сторон — та же темница, только во дворце. Пока что так надо. Алес и Хвитан открывают дверь. Поклонившись, впускают князя и только затем покидают помещение. Стража будет снаружи, не требуется приказов, чтобы оставить их наедине, — валах далеко не за красивые глаза получил когда-то свой меч, пусть в последние дни ему и сопутствует неудача. С каждым бывает, особенно когда соперник силен.

— Ты здесь? Не сбежал?

Едва заслышав стук, Титай захлопывает книгу и убирает ее обратно на полку. Не хватало сейчас еще расспросов. Не надо, чтобы князь знал, что он грамотный.

— Я тебя ждал. — Титай стоит у окна, сложив руки на груди. Смотрит вниз на ровные улицы города, на мирную суету. На нем одежда, в которой он прибыл сюда, только чистая: все черное, слои тканей закрывают по горло. Лишь лицо оставил на виду.

Он разворачивается, стоит Алексею подойти. Приоткрывает губы, на которых застывают слова.

— Я собирался прийти раньше, но твой посол явно не хочет, чтобы мне дышалось легко. — Алексей кривит губы лишь в разговоре о неприятном человеке, но, когда подходит к Титаю, от темноты на душе не остается и следа. — Как твоя голова? Как чувствует себя после вчерашнего дня? — Он внимательно вглядывается в лицо Титая.

— Со мной все хорошо. Постоянный присмотр лекаря после обычной царапины — это непривычно, но я справился. — Титай мягко усмехается. Смиреет в его обществе, плечи расслабляются, словно сокрушается целая гора тревог, лежащих на них. Юноша проводит ладонью по лицу, стирая оцепенение.

— Что-то случилось? Выглядишь… Неспокойно. — Алексей присаживается на край кровати, подбирая под себя одну ногу. В воздухе все порывается скопиться напряжение, но каждый из них старается его разрушить — сначала Алексей, теперь и Титай. Титай зачесывает копну волос назад. На его запястье — полученный вчера княжеский браслет.

— Заберешь? — Титай указывает взглядом на украшение.

— Не заберу. Дарю его тебе. И да, случилось. Джахан сделал свой ход. Он догадался, что мы на одной стороне, и теперь хочет нас разделить. Лишить тебя моей протекции. К сожалению, он слишком хорошо знает, как этого добиться. Мне придется уехать на несколько дней. — Алексей выдерживает паузу, пристально глядя в светлые глаза юноши. Титай мрачнеет, складывает на груди руки, впиваясь пальцами в кожу над локтями. С каждым словом происходящее нравится ему все меньше.

Подгоняемый временем, Алексей продолжает:

— Но я знаю, что нужно делать. Крымский хан Хаджи Герай — он… мой самый близкий друг. Думаю, ты в курсе отношений ханства и Дороса, известных миру, но внутри все несколько проще. В Таврии нет человека более влиятельного, которому я сам мог бы доверить свою жизнь. Нет другого человека, в чьем доме Джахан до тебя не добрался бы.

— И что же нам сделать, чтобы я оказался… В таком доме? — Титай не может, как ни старается, убрать лед из голоса.

— Посол должен быть уверен, что я продал тебя Гераю.

Титай молчит. Ему трудно дышать. Когда находятся силы заговорить снова, речь становится непривычно тихой:

— Курт приходил вчера не для того, чтобы извиниться. — Все идет так привычно для его жизни. Разочарование, лживые законы, подменяющие надежду на свободу горько-сладким вкусом очередных оков. Можно промолчать, оставить течение времени как есть. Оставить при себе подозрения и недоверие. Но молчание уже почти стоило ему друга. Возможно, если разорвать эту цепь, что-нибудь да и выйдет иначе. Возможно, стоит прекратить сеять ложь. Начиная хотя бы с малого. — Он смог побороть стыд, только когда посчитал, что мне угрожает опасность, с которой я могу не справиться. Которую могу не заметить сразу. И я действительно не заметил. — Титай поднимает взгляд, искренне стараясь не испытывать к Алексею ненависти, не допускать даже мысли о том, что он не сможет объясниться. Не позволяя внутреннему голосу кричать: «Да что здесь объяснять-то? Все предельно ясно!» — Он узнал, что ты занимаешься работорговлей. Судя по всему, опасался, что так со мной и случится. И сейчас ты говоришь такое… — С красивых губ срывается едкий смешок. Эти опасения действительно могли бы быть справедливыми. Вот только Алексей никак не мог знать его ценности, а значит, ему попросту не было смысла добиваться доверия. Если только он не лгал все это время. Поэтому Титай смотрит. Вглядывается в его глаза. — Я хочу верить тебе. Но как мне это сделать?

О разговоре с командиром Мечей он пока молчит. Нужно убедиться, что рассказы будут совпадать.

Ответ Титая вызывает у Алексея… уважение. Он не кричит, не беснуется, а задает вопросы. Значит, хочет понять и хочет верить. То, что Курт предупредил его об этом, — хороший знак. У Титая есть близкие люди, готовые пойти ради него на риск. Люди, которые искренне заботятся о нем, доказывая свою верность ему и своим словам. Это похвально и даже отчасти на руку: новость не ударила Титая так, как могла бы, если бы он совсем ничего не знал об этих делах властителя Дороса.

— Да, это правда. — Алексею нет смысла увиливать, как и подбирать особые слова. — Ты лучше меня знаешь, что это такое. Что, как ни борись, не сможешь изменить некоторые вещи, происходящие в мире. Не вернешь свободу людям, которых однажды уже заклеймили, не поможешь, потому что нет такой возможности. У меня же эта возможность есть. — Князь сцепляет руки в замок, оставляя их на коленях. Но сидеть становится сложно: терпения не хватает. Алексей поднимается с места, принимается вышагивать по комнате. — Я не сломаю этот рынок и не поддержу его. Мое княжество слишком маленькое, чтобы иметь в этом вопросе вес. Но здесь помощь и возможности находят те, кому это нужно. Ты же знаешь, что не все рабы мечтают о свободе? Через меня проходит и такой «товар», да. Но я смотрю на каждого. Нахожу таланты и умы. Нахожу тех, кто сам хочет жить, тянется к свободе и готов побороться за нее. Вот им я помогаю. Выкупаю сначала у прежних хозяев. Они остаются в Доросе. Кто-то становится свободным человеком, кто-то продолжает жить… Более привычно, но в человеческих условиях. Ты был в городе — видел много несчастных людей? Слышал слуг во дворце, недовольных своей работой или положением?

Как объяснить тому, кто сам знает, что значит быть рабом, что не разделяет взглядов на работорговлю, пусть и имеет к ней отношение? Не брезгует, но старается обратить зло во благо?

— Среди горожан есть те, кого я купил. Хочешь поверить мне — поговори с любым из них.

— Я говорил вчера с Хвитаном, — кивает Титай. В позе перестает читаться настороженность. — Хорошо. Я согласен, только… Объясни, что я должен делать и как себя вести, чтобы не нарушить твоих планов.

Никогда в жизни Титай не подумал бы, что пойдет на сделку с работорговцем. Никогда не подумал бы, что не будет при этом испытывать к нему ненависти. Рассказанное князем и стражником похоже на правду. Вот только поверить в нее сложно, но это уже дело десятое.

— Ха, проверял меня? — Алексей не сдерживает облегченной улыбки. — Для начала тебе придется ехать верхом…

Совсем недавно таким людям, как Джахан, не было места в Великой Порте, когда султан Челеби решил, что его доля — примирять народы, слушать поэтов и музыкантов, строить мечети и приветствовать в своих землях тех, кто не знает имен Мухаммеда или Аллаха. Но несколько лет назад все изменилось: на престол взошел Мурад — против воли Византии и Венеции. Силами таких, как он, Великий посол Империи. И теперь, прячась в тени одного из деревьев от утреннего солнца, он чувствует, как за его спиной происходит что-то по воле султана. И по его собственной.

Торговцы прячут товары в повозки у главных ворот, воины седлают лошадей и охраняют рабов. Тут нужно быть внимательнее — они и без того потеряли в этом городе троих. Хотя нет, уже одного. Посол расплывается в самодовольной улыбке, когда ему подносят кувшин с водой. Дорога их ожидает долгая.

— Собираетесь куда-то?

Джахан явственно ощущает, как в горле застревает кость. Но он сейчас не обедает, а костью этой становится княжеский голос.

Не только посол может прятаться в тени, не только у него есть свои глаза в этом городе. У Алексея здесь глаз куда больше. Он не удивлен поспешными и скрытными сборами посольства так же, как Джахан не был удивлен генуэзским гонцом. Алексей стоит буквально в паре шагов позади него, его руки сцеплены за спиной, поза расслабленная и беззаботная, а на лице играет вежливая улыбка. Только от взгляда веет настоящим северным холодом.

— Неужели не по нраву пришлась столица? Счастье мне: я успел застать вас до отъезда. А могло ведь так случиться, что я и вовсе не смог бы вас проводить. Сегодня мне приходится отбыть в Каламиту, как вы, верно, уже знаете.

Посол не меняется в лице, когда слышит голос Алексея, только чуть поворачивает голову в его сторону и, мерно кивая, тягуче говорит, что в столице ему понравилось и что он будет рад вернуться сюда еще. Улыбка не пропадает с привыкшего к самым разным встречам лица. А взгляда не показывает, потому что злится. Впрочем, с кем не бывает?

Джахан, конечно, понимает, что князю требуется срочно отбыть, ведь дела у правителя могут быть самые неожиданные. Да и кто он такой, чтобы задерживать Алексея. Резким жестом посол гонит прочь раба с кувшином и шагает, переваливаясь, из тени. В прошлый раз от такого общества приходилось избавляться несколько часов. К счастью, этот разговор у них последний.

— Великая Порта приносит свои глубочайшие извинения за то, что посольство вынуждено так спешно покинуть город. Неотложные, понимаете, дела. — Джахан сплетает пальцы у узорчатого пояса, время от времени покачивая головой. Не задумал ли этот князек чего? Пусть уже просто отпустит восвояси.

— Разумеется. Как не понять. — Алексей с трудом сдерживается, чтобы открыто не подтрунивать над собеседником, но у того на лице проявляются еще более явные оттенки тревоги.

— Прошу простить, — намекает Джахан.

— Прощаю. — Алексей улыбается шире, делая вид, что вовсе не понимает невысказанной просьбы выдать свое великокняжеское позволение.

— Разрешите откланяться. — Джахан теряет терпение, широко раздувая ноздри.

— Разрешаю. — Алексей кивает, соглашаясь слишком просто, и больше ничего не говорит.

Джахан щурится:

— И еще одна мелочь… — Он оборачивается к князю, поднимая указательный перст.

— Да, господин посол? Я вас внимательно слушаю. — Князь настолько учтив, что послу становится уже не тревожно, а по-настоящему дурно. Даже волосы под тюрбаном поднимаются дыбом.

— Мой слуга… Тот, что доставил вам немало хлопот. Откуда мои люди могут забрать его? Для, так сказать, наистрожайшего суда в столице Империи.

Алексей улыбается и разводит руками. Лицо Джахана становится кислым, как весенний виноград, а шея втягивается в плечи: ему мерещится, что вот-вот крепкая готская рука похлопает его по спине, как старого приятеля. Разумеется, такому ужасу подвергать дорогого гостя князь не собирается. Впрочем, от следующих его слов левый глаз посла начинает подозрительно подергиваться, а мешки под обоими наполняются уже не только следами бессонницы, но и откровенной ненавистью к проклятущему Доросу.

— Не стоит беспокоиться! Юноша и вправду доставил мне многовато хлопот. И я его продал.

— Продали?

Мимо проезжает обоз с провизией, подготовленной к отбытию посольства. Алексей подхватывает из корзины, прикрытой тканью, сочное мангупское яблоко и впивается в него зубами.

— Так и есть.

— Кому же, прошу меня простить? — Посол цедит сквозь зубы, багровея от злости.

— О, прощаю великодушно. Третий раз извиняетесь, и абсолютно без повода. Уверяю, мне было совсем нетрудно. Продал великому хану Хаджи Гераю. Господин посол, вам нехорошо? — Алексей участливо поддерживает собеседника под локоть, провожая к скамейке.

Посол в годах. Должно быть, изрядно утомился за долгие путешествия.

— Да, я… Нехорошо, да. — Джахан протирает взмокшее лицо дрожащим в руках белым платком. — Этот юноша, он… Он принадлежит высокому человеку по ту сторону моря, понимаете?

— Вот как? — отзывается князь.

— И мне… Нет, нам обоим необходимо вернуть его в столицу, иначе — беда. — Красноречие посла вдруг заканчивается.

— Ну, беда так беда. — Алексей щурится, уже не пряча искреннего веселья. — Но не переживайте! Я разрешу эту незначительную проблему. Вам действительно повезло завязать со мной такую крепкую дружбу, господин посол. Ваши подарки прямо-таки растопили мое сердце. Так что я вам помогу: мы с ханом в неплохих отношениях, и я с удовольствием лично представлю вас его двору. — Князь выдерживает долгую паузу, прежде чем мстительно закончить речь: — Сразу же, как вернусь из Каламиты.

Джахан понимает сразу две вещи: владыка Дороса знал обо всем, вообще обо всех чужих намерениях, и молчал, а еще тот день, когда посол решил, что Таврия — легкая добыча, должен быть проклят небесами.

Сборы занимают много времени. Слишком много для того, кто торопится. Алексей позволяет до блеска начистить сбрую, пережидает жаркий полдень, а потом и вовсе решает, что после обеда садиться в седло — гиблое дело.

Вместо этого он остается с Василиной. Они отдыхают в беседке неподалеку от главных ворот. Рядом играют маленький Алексей и Менгли. Сын хана вскрикивает, когда княжич укладывает его на лопатки. Резные украшения на кончиках темных волос на мгновение подскакивают над землей. Менгли хитро щурится, прежде чем удачным и, если судить честно, довольно подлым приемом сбивает противника с ног. Княгиня наблюдает за ними, но ничего не говорит. За последние дни мальчишки, хотя до этого не виделись почти ни разу, успели подружиться, что неудивительно, учитывая, как они похожи на отцов.

— Я возьму Иоанна с собой. — Пальцы князя касаются резного столба беседки. Среди узоров можно заметить одного инакого зверя, которому кто-то шутки ради вставил в глаз граненый камушек.

— Нельзя оставлять Дорос на Исаака. — Они даже не успевают понять, кто из них говорит это первым. Вспыльчивый нрав среднего сына может испортить и без того зыбкие отношения с Портой.

Менгли издает боевой клич, прежде чем напасть со спины на Олубея, который так удачно засматривается на стоящего под оливой Теудомира Огромного. Мальчишки смеются, вместе падая на землю. Василина переводит взгляд на мужа. По Алексею не скажешь, что он собирается встречаться со своими злейшими врагами или хоть сколько-то обеспокоен ситуацией. Князь касается затылком листьев винограда, которые оплетают беседку, и склоняет голову набок, пряча взгляд от яркого солнца за спиной Василины.

— Здесь будешь ты. — Алексей протягивает руку, поправляя прядь, выбившуюся из прически жены.

— Порта может… — Василина не успевает договорить. Алексей жестом призывает ее к молчанию и качает головой. Нет причин тревожиться. В Каламите ничего плохого не случится. В Доросе тоже. По тропинке рядом с ними проводят коня, который делает шаг в сторону беседки, увидев князя. Тот смотрит на него лукаво, будто не заметил этой выходки.

— С тобой останутся мальчики. И Михаил. Ты знаешь, что лучше него никто не подскажет, как справиться с незваными гостями. — Потомок именитого византийского рода, Михаил Малеин всегда умел отказать — вежливо, чтобы даже самые чувствительные не смогли найти причин для обиды.

Олубей выбирается из тени под краями крыш, взъерошенный и запыхавшийся. Вытаскивает из одежды репейник и поправляет волосы, прежде чем зайти к родителям.

— Отец, ты видел?! — Лицо мальчика сияет от восторга. — Я почти победил! Это считается?

У входа в беседку стоит Менгли, скрестив руки на груди и мелко покусывая губы. Дуется, как довольный индюк, но смеется — это ханскому сыну не к чести. На щеке у молодого Герая царапина.

В глазах князя загорается озорство, стоит ему только посмотреть на детей. Он опускается на корточки перед сыном, кладет руки на узкие, но уже весьма надежные плечи и что-то заговорщицки шепчет ему на ухо. Лицо княжича становится серьезным, он кивает отцу и тут же уходит, не сказав больше ни слова. Только утягивает друга за расшитый серебром рукав.

— Что ты ему сказал? — Василина становится за спиной мужа, когда мальчики, перешептываясь, исчезают за поворотом.

— Спросил, сможет ли он побыть немного князем Дороса вместо меня. — Алексей срывает спелую виноградину с грозди и вертит ее в пальцах, прежде чем съесть. — В конце концов, кто-то должен показать послу Сосновый мыс в мое отсутствие. Там как раз Варгульф отстраивал новую лачугу. Должно быть, закончил уже.

Василина, хохотнув, прикрывает рот рукой. Не пристало княгине смеяться. Это мальчишкам можно… В любом возрасте. Не ей. Но затея вправду знатная. С великим удовольствием она представляет, как ребенок утомит посла Джахана, если его утомлял даже старший Алексей. А младший — это же как отец, помноженный на трое!

В ее воображении они уже бредут по заросшему массиву Соснового мыса, где черт ногу сломит, не то что турецкий гость. А Варгульф, местный отшельник неопределенного возраста со своеобразным рассудком, манерами и еще более своеобразным внешним видом, наверняка впечатлит посла.

Белоснежный княжеский конь топчется на привязи. Под его копытами поднимается горячая пыль. Иоанн, стоящий неподалеку, оглядывается через плечо, прежде чем подойти. Он гладит животное по крепкой шее до тех пор, пока конь не успокаивается. Теудомир смотрит на них, но в воспитательных целях решает не делать ничего. Княжич справляется сам. Алексей останавливается на пороге беседки, переступая с пятки на носок. Из тени на солнце. И обратно. Тянуть время всегда было утомительным занятием.

— Будь осторожен, — слышит он в который раз за последние дни.

— Обещаю. Тем более, — Алексей склоняется к виску жены, оставляя короткий поцелуй, — я всегда хотел оказаться на генуэзском корабле.

Закатное солнце окрашивает в рыжий весь залив, расчерчивая стены восстановленной крепости, когда Алексей прибывает на место встречи.

День близится к завершению. Солнце остается крохотной искрой над морской гладью. Младший матрос перевешивается за борт, наблюдая за стаей дельфинов. Дацио поглядывает на воинов-феодоритов у причала: те не позволяют им сойти с корабля до приезда князя. Впрочем, никто тут уже не торопится. Пятнадцать лет ждали, еще пару часов подождут.

Чужие законы можно и нужно уважать, если ты приехал с миром. Дацио упирается локтями в релинг[15] и поджимает губы, вертит в пальцах османское серебро. Интересно, что же такого случилось, что Порта решила заплатить им за встречу с тем, кого они не могли так долго вызвать на переговоры? Он поднимает взгляд, дрогнувшие пальцы роняют в море монету, когда с берега доносятся резкий шум и короткий звук горна, разрешающего причалить. Ну ничего, легко пришло — легко ушло. Зато князь Алексей приехал.

Дацио отдает приказ. Наконец-то им позволят сойти на землю. Вот только воины Каламиты исчезают с пристани до того, как генуэзцы успевают причалить. Князь или тянет время, или совсем не хочет их видеть. И последнее куда вероятнее. Ожидание тянется, перетекает в сумерки и разрастается над их головами звездным небом. Дацио начинает находить в этом некоторую печальную романтику.

О них все же вспоминают. Один из людей Алексея поднимается на корабль и передает виконту послание. Ясноглазый юноша воодушевленно говорит, что князь будет ждать дорогих гостей в крепости утром. На проходной грамоте, которую передает посланник, алым на сургуче виднеется герб Палеологов[16]. Чтоб их.

Ночью Алексей спускается к обрыву. Туда, где под одной из башен кончается земля. Крыльями хлопают широкие полы плаща, когда он подступает слишком близко к краю. Под восходящей луной стоят корабли, там горят огни круглых окошек. По какой-то причине эти люди до сих пор хотят с ним встретиться. И дело тут даже не в Джахане… Быть может, вправду стоит обратить внимание на их просьбы? В конце концов, дань они платили исправно: огромная Генуя — дань маленькому княжеству.

Алексей обрывает поток благостных мыслей, как только слышит за своей спиной шелест травы: кто-то идет. Ему хватает половины шага, чтобы спрятаться в тени башни. Чуть больше времени требуется, чтобы узнать в человеке собственного сына. Иоанн садится у обрыва и скидывает камушек вниз. Тот бьется о мостовую и, судя по звуку, катится еще некоторое время по дороге.

Стихает все вокруг. Слышно только ветер, всюду хозяйничающий сам по себе: баловник подцепляет прядь светлых волос и щекочет ею шею. Алексей решает не выдавать своего присутствия и уходит тихо, оглядываясь только один раз. Иоанн остается там, у обрыва, сбросив на землю плащ. Точеную фигуру обрамляет свет луны, а кудри на запрокинутой голове касаются плеч. Он выглядит мечтательным и по-особому одиноким. Но не как ребенок, нуждающийся в обществе отца.

Возможно, старшему, никогда не требовавшему заботы и не доставлявшему хлопот, скоро пригодится дружеская поддержка. Парень-то вырос.

Если бы князь верил в приметы, то увидел бы веточки бузины, что сплелись совсем рядом с домом, где он остановился, — хороший знак. Вот только всюду, где он появлялся, удача следовала за ним и без всяких заговоров.

Алексей шагает за порог, прежде чем затушить свечу.

На корабле приходится разнимать драку. Один из воинов оказывается слишком недоволен тем, что их вынуждают ждать разрешения, чтобы сойти на их же землю. Дацио только отходит в сторону, позволяя своему телохранителю пустить угрозы и кулаки в дело. Несостоявшегося бунтаря оставляют сторожить корабль. Сейчас им меньше всего нужно провоцировать кого бы то ни было — будь это Алексей или кто-то из своих.

Солнце Хазарии встречает посланников в небольшой зале, заполненной дипломатами и советниками. Им представляют молодого княжича, который смотрит на них разве что чуть мягче, чем сам Алексей. Виконт коротко кланяется князю, как равному, приветствуя, и следит за тем, чтобы его люди сделали то же самое.

— Мы просили тебя о встрече, — Генуя начинает говорить первой, — потому что ты, аффендизи, отстроил порт и крепость Каламиту вопреки правам Кафы и Генуи. — Формальные слова виконт произносит ровно, его выдает разве что латинский акцент. — Нам жаль, что пришлось прибегнуть к обману для встречи с тобой, и я надеюсь, это не помешает переговорам.

Видимо, кто-то не ожидает таких речей от Генуи. Как не удивиться, когда формальный противник начинает встречу с извинений, звучащих почти искренне. Один из советников князя не скрывает удивления. Дацио же ничем не выдает удовольствия, не позволяя появиться и тени улыбки. Им нужно защитить свои земли от Османской империи. И помочь им может только один человек. Тот, для кого слова виконта оказываются неожиданно обнадеживающими. Возможно, эта встреча пройдет куда приятнее, чем можно было предположить.

— Я принимаю извинения за обман и полагаю, что вы воспользовались предложением посла Джахана только ради того, чтобы эта встреча состоялась.

Князь блефует, открыто упоминая посла, но делает это спокойно, легко и уверенно, будто у него есть прямые доказательства. Впрочем, если Генуя откажется от этой истины, то это уже им придется доказывать, что не было сговора, ведь посол прибыл через их порт. Алексей говорит сам, не советуясь перед каждым своим словом с дипломатами. Как будто все эти люди нужны тут только для вида.

— Да, мы приняли предложение посла.

К чести виконта, Генуя не отрицает очевидного. Дацио протягивает монету султана одному из людей Алексея, чтобы тот сам мог на нее посмотреть.

— И нам не были ясны до конца его мотивы. Ведь в наших интересах заключить с вами союз против Порты, ему должен быть невыгоден такой альянс.

За те годы, что Херсонес пребывал в запустении, они могли бы и сами восстановить эту крепость, но почему-то не стали. Зачем, если у них были Чембало, Алустон, Кафа и еще несколько портов на побережье? Поэтому сейчас виконт и не пытается лишний раз напомнить, кому должна принадлежать Каламита. Они здесь не за этим. Хотя у одного из его людей почти скрипят зубы от злости. К счастью, переговоры ведет именно Дацио, у которого с зубами все в порядке. И который не попытается выцарапать будущему союзнику глаза. К сожалению, эта история невыдуманная.

Князь Дороса уже не раз за последний месяц видел это проклятое серебро, так что долго рассматривать монету не приходится.

— Что касается Каламиты… — Князь делает небольшую паузу, внимательно глядя в глаза Дацио. — Я преданный вассал Великого хана, все здесь принадлежит ему, я лишь выступил исполнителем его воли.

— Вы знаете, что нам важен мир с ханом Гераем, и мы не станем этот мир нарушать. Даже из-за Каламиты. — Виконт делает акцент на слове «мы». Потому что их колония не единственная на острове. Хоть и самая многочисленная. Им надо уговорить на этот мир не только Алексея, но и совет. Впрочем, это уже его заботы.

— Мне приятна ваша честность. И я знаю, что вам важен мир с ханом, как и объединение с Феодоро. — О, разумеется, он знает. Ведь именно Алексей сделал так, чтобы Генуя более всего хотела заключить с ним договор. Что может привлекать больше, чем молчание князя, которого по какой-то причине вот уже почти пятнадцать лет не решается трогать даже Порта? — Но лучше будет обсудить вопрос мира, в том числе и с ханом лично. По счастливому стечению обстоятельств он ждет меня через два дня, а так как вы вызвали меня на переговоры столь срочно, то я думал просить перенести нашу встречу. Но раз уж дела оборачиваются подобным образом, мы могли бы… — Пауза в речи князя не выглядит нарочитой, но его глаза чуть округляются, а на губах появляется улыбка, истолковать которую сразу вряд ли получилось бы. Он не просто так держал их на корабле всю ночь. Генуэзцы едва успевают заподозрить неладное. — Мы могли бы доплыть к нему на ваших кораблях, если вы согласитесь. Однако нам придется дождаться Великого посла с его свитой. Я обещал сопроводить своего гостя к хану. Если ответ будет положительным, вам предоставят комнаты в стенах крепости. И разумеется, я приглашу вас и ваших приближенных остаться на ужин этим вечером.

Кажется, одного этого хватает, чтобы сердца генуэзцев растаяли. Даже самые рьяные противники союза с Алексеем усмиряют свой пыл и смотрят на князя так, словно он согласился на все их условия. Хотя поставить условия они не успели вовсе…

Дацио почему-то вспоминает старую сказку, в которой упрямого осла заставляли идти вперед, подгоняя палкой и морковкой. Морковка выглядела заманчиво.

Прибрежное солнце пробирается в залу сквозь стрельчатые окна, отражается от погасшего медного светильника под потолком. Некоторое время виконт следит за солнечными зайчиками. Забавное бывает чувство, когда добиваешься чего-то очень много лет, а потом получаешь и уже не знаешь, что с этим делать.

Говорят, что на уступки всегда идет тот, кому это больше всего нужно. Генуя небезосновательно полагает, что сейчас этот союз нужен Алексею куда больше, чем им. Виконт нутром чует: что-то здесь нечисто, но, к своему превеликому сожалению, подвоха найти не может. Князь говорит складно, с его доводами невозможно не согласиться. Вот они и соглашаются.

И только когда Дацио одним из последних покидает переговорную, картина становится окончательно абсурдной: князь Алексей сплетает пальцы и что-то шепчет своему сыну, сдерживая улыбку. Тот в ответ беззвучно смеется. Ей-богу, в этот момент оба похожи на мальчишек, придумавших забавную игру. Дацио вздыхает и отдает приказ подготовить корабли к утру. Пусть его люди немного порадуются. А он сам хоть посмотрит, в какую историю Алексей собирается их впутать. Разнообразие в жизни — тоже не так уж плохо.

Оставшись в одиночестве, Алексей усаживается удобнее на троне и шумно выдыхает, раз за разом благодаря небо. План, сотканный за одну ночь, воплощается поразительно удачно. Остается только переждать два дня и надеяться, что к дорогим сердцу людям судьба так же благосклонна. Мог бы — раздвоился бы и был рядом сейчас. Нужно в них верить. У них получится.

— Что было сложнее: не дать мне убить посла или договориться с Генуей?

Алексей с Иоанном идут вдоль побережья. Босые и в мокрых рубахах. Княжич щурится от жаркого летнего солнца и поднимает устричную раковину. Камни, по которым они решили гулять, оказываются очень скользкими. Приходится держать равновесие и смотреть под ноги.

— Если бы что-то случилось с послом, нас бы ждала война? — Иоанн говорит отрывисто, наполовину спрашивая, наполовину утверждая.

— Так и есть. Джахан всеми силами пытался вынудить нас проявить к нему враждебность. Вот тебе и мирные переговоры.

Чайка бросается вниз и ловит краба в нескольких шагах от них. Поднимает его в небо и скидывает на камни, разбивая.

— Когда-то мой брат мечтал о том, как было бы хорошо, если бы Дорос мог процветать, как Византия или Солхат. Но каждый раз в конце таких речей он добавлял: «Жаль, что это невозможно». — Алексей замечает среди камней тусклый блеск. Склоняется, рассматривая находку. Это нательный крест. Медный, довольно крупный. Море разъело его до зеленых пятен. — В этом была его ошибка — он всегда и во всем сомневался. — Алексей оставляет найденную вещь лежать там, где она лежала. — Пустая самоуверенность ни к чему хорошему, конечно, тоже не приведет. Но достаточно лишь построить для истинной уверенности надежную основу, и дело заиграет новыми красками. Ты был уверен в каждом слове, когда заговорил с послом там, на площади, в том, что делать и как, в своих силах; в том, что я на твоей стороне, как и каждый человек за твоей спиной. — Взгляд князя теплеет. — Так ты обретаешь великую силу. И будь ты хоть четырежды незначительным князем, даже посол самой большой и страшной Империи не сможет вынудить тебя сделать то, что в твои планы не входит. Как бы ни старался.

Алексей оглядывается на сына через плечо. Тот молчит некоторое время, погруженный в мысли, а затем все же решается:

— А что делать, если в чем-то не уверен? Если не получается найти этой основы и… — Юноша теряется, отворачивается к штилю, швыряя в воду мелкий камушек. Тот тонет. Иоанн поджимает губы.

— Не пугаться. Не все ответы находятся сразу — до некоторых нужно добраться. Делай что должно, и будь что будет.

Алексей поднимает широкий плоский камень, замахивается и кидает вдоль водной глади. Камень подпрыгивает несколько раз, оставляя за собой быстро исчезающие круги. Иоанн во все глаза смотрит на отца, кончики волос которого светятся от яркого солнца.

Послания от Василины приходят одно за другим: Олубей справляется хорошо, посол провел целый день на Сосновом мысу, Титай добрался до Солхата. Алексей нежно улыбается, перечитывая строки, выведенные знакомой рукой.

Ответ в Дорос отправляется только утром третьего дня. Настало время послу собираться и теперь уже самому ехать в Каламиту, чтобы отправиться к хану на кораблях. Алексей в красках расписывает, как ради Джахана он договорился с Генуей. И тому теперь остается в срочном порядке прибыть в порт, чтобы сразу же взойти на корабль. Времени у них не так много. Джахан наверняка обожает приключения и неожиданности, раз сам устраивает их столь часто.

Позеленевшее с дороги лицо посла греет душу чувством мстительного удовольствия. Алексей старался быть хорошим князем, верша праведные дела. Но в таких мелочах позволял себе поблажки. Все мы грешны. Просто одни сами роют ямы на дороге, по которой будут идти. А Алексей лишь отказывается засыпать эти ямы для каждого встречного. Все же, чтобы с тобой обращались по-человечески, надо бы и вести себя как человек.

Отдохнуть после дороги послу не дают. Пока процессия с Джаханом во главе поднимается на палубу, Алексей остается рядом с капитаном и считает гостей. На этом ковчеге одной твари явно не хватает. Теней меньше, чем прибыло в Дорос, не на две, как должно бы, а на целых три. Нет Айташа. Тревожный это знак или добрый — время покажет.

Парус бьется под сильным ветром, когда корабль выходит из порта. Дацио держится за мачту и смотрит вперед, пытаясь понять, не встретит ли их в пути непогода. Меньше всего сейчас хочется попасть в бурю. Особенно вместе с посольством Порты и феодоритами на одном корабле, которые оказались тут непонятно как. Если бы генуэзцы верили в духов или демонов, то непременно решили бы, что Алексей — один из них. Хотя команда уже, несомненно, весьма близка к такому язычеству. Вместо этого Дацио и его приближенным приходится рассказывать остальным о том, сколь важно помочь Алексею добраться до Кафы, хотя, по чести говоря, они и сами плохо понимают причины.

Солнце Хазарии, о котором поют на улицах Венеции, плывет сейчас с ними на одном корабле, и только одному богу известно, что на самом деле заставило его согласиться на мир. Генуэзец тоскливо смотрит на капитана, неосознанно ища поддержки у крепкого нервами человека. Надо проверить, правильный ли курс они взяли и не хочет ли лоцман потопить этот корабль вместе со всеми своими врагами.

Алексей давно не был в море. Он час за часом выглядывает за борт, провожая скалистую линию берега: мыс за мысом, обрывы в сосновых лесах, тучи на пиках гор Первой гряды. Леера[17] натягиваются под рукой, спину обнимает попутный ветер. Каждая мелочь складывается в его пользу.

Путь по воде начинается с рассветом и заканчивается, когда полдень едва вступает в свои права. Они причаливают к Кафе. Здесь, под защитой могучей крепости, входит в Таврию Великий шелковый путь. Теперь им предстоит добраться до столицы ханства. Валент Марий отправляет гонца в Солхат еще до того, как нога посла Джахана ступает на сушу: Хаджи Герай успеет подготовиться, они прибудут на место до захода солнца.

Восьмой Меч Алексея получил свое прозвище Марий не только по роду матери, жившей когда-то на побережье, но и потому, что именно у него был талант буквально ко всему, связанному с судоходством: от работы с корабельными снастями до распространения слухов по рыбацким торговым дорогам. А ведь сегодня еще и день ярмарки, удачнее не придумаешь.

Под полуденным солнцем три всадника мчатся прочь от белой горы: Титай, стремящийся обнять коня за шею, чтобы не оказаться на земле; Драгош, Пятый командир-сотник Алексея; Дастан, верный хану Гераю человек, ведущий процессию самым коротким и безопасным путем.

Неприступные скалы обращаются лесистыми холмами, которые открывают вход в долину. Где-то там, по правую руку, за высокой грядой, прячутся море и богатый порт Алустон, откуда началось это безумное приключение. «Да мы быстро управимся, — шутил Бора, играя с ножичком, блестящим еще в лучах солнца Эдирне. — Туда и обратно». И что в итоге? Для него не сбылась и половина этого предсказания. Кажется, прошла целая жизнь…

Титай, едва ли не впервые оказавшийся в седле, держится с трудом. С непривычки болят ноги, пару раз он едва не падает. Спасает только его страсть устраивать себе испытания и тренировать тело в самых разных условиях: нырял ко дну, пробираясь по канатам кораблей, бегал по крышам ночного города… И тут как-нибудь справится.

Останавливаются путники редко. Только у моста через небольшую, но бурную реку провожатый Титая решает напоить коней. Титай первым подает знак, они обмениваются настороженными взглядами: все услышали, что приближается кто-то еще. Вот только этот одинокий всадник на целую погоню не тянет. Титай выхватывает у Дастана оружие и, прежде чем Драгош успевает его остановить, вылетает из засады, перемахнув через каменный борт моста. В последний момент перед ударом отводит в сторону руку, не задевая человека перед собой.

— Айташ?

После короткого разговора путь они продолжают вчетвером. Титай косится на друга, выбравшего очевидно скорую, но хотя бы веселую смерть в Таврии, а не притворное смирение на родине. Беглые рабы долго не живут. А еще этот безумец украл Кипрея. Титай не один учился ладить с конем, но об этом он князю не говорил. Как и о многом другом. Ребра лижет совесть, сдирая мясо с костей шершавым языком.

Ночевать они устраиваются в Красных пещерах, свернув с дороги. По руслу реки не найти следов, если за ними погоня, а пещеры всегда умели прятать от непогоды. В этой же, как рассказал Дастан, помимо прочего, можно найти источник. Провожатый плохо знает греческий, но очень хорошо — земли вокруг. Они спят по очереди, выставляя караул.

Второй день дороги верхом грозится сломать спину. Хотя горы и сменяются степями, все больше напоминая знакомые картины, легче не становится. Айташ смеется, глядя на лицо Титая, выражающее вселенское презрение к движущейся на большой скорости земле, хотя сам чувствует себя ненамного лучше. Но шаг не становится медленнее, а уверенность не покидает ни одного из них: надо добраться до ханской столицы во что бы то ни стало. Принести ответы, задать вопросы. Гложет предчувствие, что все закончится именно там.

До Солхата они добираются к наступлению темноты.

Жаркий степной ветер приносит вести одну за другой. Облаком пыли на горизонте прибывают гонцы. Великий хан Хаджи Герай слышит о том, что князя Дороса — его друга — пытались убить. И отправляет юного Олубея со своими людьми узнать, что происходит.

Возвращается оттуда только один человек с вестями, которые Мелек никак не ожидает услышать. Его советники переглядываются, перешептываются, наблюдая хана настолько взволнованным. Один из них падает в ноги, умоляя рассказать, что тревожит повелителя Солхата. Тот лишь качает головой, храня молчание. Что же происходит в твоем Белом городе, Алексей?

Выжженная солнцем степь сменяется пышной зеленью, стоит только пересечь границу города. Человек у дороги разравнивает влажную почву близ садовых деревьев. Это лучше делать в сумерки, когда могучее светило не терзает землю жаром. Почва под трудолюбивыми пальцами кажется почти черной. Человек вздрагивает от резкого конского ржания, опрокидывает ведро с водой: кто-то торопится в столицу. Четверо всадников проносятся по окружной дороге, ныряя в арку, ведущую к дворцу.

Дастан, получивший приказ привезти Титая без промедления, не тратит времени ни на отдых, ни на то, чтобы привести себя в достойный вид. К своему хану он отправляется, едва спешившись.

Когда Титай опускается на колени и сгибается в поклоне, касаясь лбом алого ковра перед ханским троном, он наконец может прикрыть глаза и отдышаться. Да, здесь с правителем определенно все понятнее. Почти как в Порте. Не то что северяне, с которыми можно сойти с ума.

Тут привычны и терпкие запахи, которыми полнится дворец, и просторные богатые одежды хана, который поднимает ладонь, предлагая гостям встать. Золото стучит о золото. Мелек не задает вопросов. Для начала стоит избавиться от лишних ушей и глаз, которые окружают сейчас со всех сторон. Советники переговариваются, наполняют зал гомоном, делаясь похожими на пчелиный рой, и украдкой указывают друг другу на гостей. Хан хлопает рукой по подлокотнику, заставляя всех замолчать. По залу разносится эхо, утопает в одеждах придворных. Так-то лучше. Только после этого Герай уходит, так ничего и не сказав.

В диванном зале куда тише и просторнее, пусть он и меньше тронного вчетверо. Полы устланы коврами с богатым шитьем, всюду разбросаны подушки, от которых пахнет степными травами. Там и тут, теряясь в многообразии форм и пестроте красок, расставлены подносы с фруктами и вином.

В соседней комнате, за ажурной перегородкой, слышится шум и приглушенный рык. Но Мелек не обращает на него внимания: гораздо больше его интересуют гости, приведенные Дастаном. Хан мерит вошедших взглядом и отпускает Драгоша отдыхать. Нет никакого смысла утомлять Пятого Меча беседой: они знакомы давно и время для разговоров еще найдут.

— И кого из вас просил принять князь? Обещали одного, а вас оказалось двое. — Хан изучающе смотрит на гостей и указывает на подушки, разрешая сесть.

Сквозь черный шелк одежд слишком долго не было видно настоящих лиц и нравов, а теперь их приходится сдерживать самому. Неожиданно для себя Титай обнаруживает это сложным. И это после всего нескольких дней в обществе Алексея. Как можно быстрее вспоминая дворцовый этикет, юноша с поклоном благодарит хана и садится. Айташ делает то же и держится куда тише — ему не пришлось отвыкать от обычаев.

— Мое имя Кир, Великий хан. Мой спутник, Айташ, приходится мне названым братом. Он помог мне и, оказавшись в немилости у посла Джахана, последовал за мной, чтобы сопроводить и помочь уйти от погони.

Сказанное было правдой. Прежде чем нагнать их, Айташ запутал следы и увел лишние глаза в сторону северных границ, когда Титай с провожатыми покидал город через один из тайных ходов.

Хан опускается на подушки напротив своих гостей. Скрещивает ноги на турецкий манер и постукивает пальцем по перстню, задумавшись. Кажется, история на деле много любопытнее той, что довелось услышать от гонца. Темный взгляд Мелека выражает интерес, когда хан жестом подзывает к себе Дастана.

Верный человек оказывается рядом тут же, с глубоким поклоном прикладывая ладонь к сердцу. Хан взмахивает рукой в сторону Айташа. Титай едва успевает открыть рот, как его вопрос предугадывают:

— Его проводят в безопасное место. Я хочу поговорить с тобой наедине. — В пальцах хана золотой кубок смотрится совсем хрупким. Он делает глоток терпкого напитка, дожидаясь, пока за Дастаном не закроются двери.

Османский режет слух, хотя Титай сам предусмотрительно начал говорить на этом языке, чтобы греческий не вызывал вопросов: простой танцор не должен знать ничего, кроме речи Империи. Один на один с великими оставаться не страшно. Так даже лучше, привычнее… И привычка эта, увы, никак не связана с Алексеем. Титай мысленно усмехается, сохраняя на лице маску учтивости и отстраненности. Так принято.

Можно еще добавить восхищения — по вкусу, если собеседник к тому склонен. Это не ложь, нет, но таков обычай. Обычай… Он не сможет вернуться. Просто не сможет жить так, как прежде.

После Мангупа мир опрокинулся, звезды рассыпались с неба осколками под ноги, и каждый из них вонзается в ноги, стоит сделать шаг назад. Каждое воспоминание об Империи претит. Каждую привычку, появившуюся в Эдирне, хочется вырвать из-под кожи.

Как только их оставляют одних, хан едва заметно меняется: поза становится еще более вальяжной, рука, постукивающая пальцами по подушке, вытягивается вдоль спинки дивана. Хан щурится, невольно напоминая Титаю посла.

— Значит, это тебя Алексей хочет защитить от Великой Порты?

До сих пор идеи князя Дороса были не менее безумными: сказать Генуе, что Герай покровительствует постройке Каламиты; отдать на воспитание в Солхат юного Олубея; отправить Менгли в Дорос, а не в Кафу. Об этом знал каждый. Алексей выставлял любые «тайны» напоказ, вызывая весьма бурный отклик. Оттого никто даже не задумывался о причинах его поступков. Что бы князь ни делал, это казалось слишком очевидным, без подвоха. Конечно, такое мнение открывает огромный простор для маневров.

Хан закатывает расшитый золотом рукав почти до локтя, берет с подноса небольшой фрукт. Но почти сразу кладет его обратно, передумав. Слишком любопытно, никакого терпения на светские беседы не хватит.

— Почему тебя ищет посол? У Алексея хватило бы и воинов, и золота, чтобы выкупить тебя или защитить. Значит, произошло что-то из ряда вон.

— Да, хан Герай, все так. — Человеку в его положении хорошо бы быть более радостным от такой защиты. Титай не поднимает ни взгляда, ни головы. Тень должна быть подобна ключу в оправе фонтана — покладистой и тихой. — Князя пытались убить. Я встал на его защиту. Затем пытались убить и меня. Несколькими днями позднее княжич Олубей едва не погиб. Я был рядом и смог помочь. — Титай рассказывает постепенно и складно — он не знает, насколько можно доверять собеседнику, но и лгать не в его интересах. Хан может знать больше, чем говорит, и если Титая поймают на обмане, то головы не сносить.

Это не произносится, но для себя хан подмечает, что гость держится великолепно. Видно и его речь, и его манеры. Все меньше вопросов вызывает рьяное желание посла Джахана вернуть себе этого… Кира. Такие, как он, могут добиться чего пожелают. Или сделать это для того, кому служат.

— Посол Джахан ищет меня, чтобы вернуть в Порту. К моему господину. Нас… одолжили посольству. Меня и человека, что прибыл со мной. — Титай тактично глотает слово «наняли». И тут цепенеет, охнув, не смея больше ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Хан поворачивает голову туда, где из соседней комнаты под усилившийся звук журчащего фонтана показывается леопард. Не так давно Яшар научился открывать некоторые двери. С пышных усов зверя падают на пол капли воды. Он бьет хвостом о стену, а после и вовсе ложится в проходе, наблюдая за людьми.

Титаю часто снился сон. Во сне огромный зверь бросался на него, разинув алую пасть. Наутро не получалось вспомнить ничего, кроме острых когтей, белых клыков да россыпи черных пятен на золотой шкуре. Титай видел изображения леопардов, но никогда не встречал свой кошмар наяву.

Зверь тихо рычит, почуяв испуг человека.

— Яш! — Голос хана, громкий и властный, отвлекает леопарда от вкусного страха. Теперь он смотрит только на своего хозяина, несколько раз ударяя хвостом по полу. Его учили подставляться ласке, а не нападать на гостей. Но Мелек проявляет бдительность: подходит к зверю и подцепляет пальцами его ошейник, присаживаясь рядом. Теплая хозяйская ладонь ложится между ушей животного. Хан гладит его до тех пор, пока тяжелая пятнистая голова не опускается на подставленные колени, а по залу не раскатывается утробное довольное урчание.

— Выходит, тебя защищает князь, а твой друг просто сбежал? Вы ведь оба были рабами в Порте?

Детский страх не может занимать место в окрепшем сердце надолго. Сжав пальцы так, чтобы кольца впивались в них чуть сильнее, Титай возвращает себе самообладание и склоняет голову в знак покорности. Ему задали сложный вопрос. Скажешь, что Айташ просто беглый раб, — подставишь его. Начнешь отвечать от его имени и выгораживать своего человека — можно выдать себя. Так что он решает сообщить ту правду, что известна самому Айташу, да и князю. Тогда хан сможет говорить с Айташем, а тот всегда умел выкрутиться, будучи менее горячим. Или, что вероятнее, хан дождется Алексея и будет решать эти вопросы с ним, а не со вчерашними рабами.

— Да, в Империи мы принадлежим одному хозяину. Князь проявил ко мне милость и великодушие, это тоже правда. Но человек, прибывший со мной, ведет с ним свои дела. И о них я не могу знать и рассуждать, господин.

— Хорошо. Скажи, где ты жил у своего хозяина?

Яшар тянется к фрукту на подносе и сбивает его лапой. Играет, перекатывая персик по ковру, тот шуршит листьями.

— Я жил в гареме.

— Идем, — это хорошее решение, лучшего не придумал бы и сам, — надо отвести тебя к Асии, она о тебе позаботится.

О госпоже Асии, матери хана Герая, Титай был наслышан. Значит, его ведут в гарем.

Путаные коридоры дворца сменяются садами. Фонтаны здесь не такие, как в Доросе, но прослеживаются некоторые… общие пристрастия двух правителей. Даже сейчас, бархатной ночью, воздух напоен запахом роз. Мелек не торопится, позволяя гостю рассмотреть часть дворца, мимо которой они проходят: есть чем гордиться. Пусть Мелек давно уже и вынашивал планы, как сделать свою обитель лучше. Много лучше, изящнее. И западнее. Светлые одежды хана касаются камней, которые закладывал не он. Должно быть иначе.

Правитель Солхата замечает, насколько бесшумно движется юноша, обвешанный украшениями с головы до пят. Его воины, при всей своей подготовке, не могут похвастать подобными талантами — их доспехи издают хоть какой-то звук. Но они, вместе с любыми звуками, исчезают в ночи, как только к прогулке присоединяется Дастан, личный телохранитель хана Герая.

— Его охраняют шестеро, Великий хан.

— Хорошо.

Титай щурится, подозревая, что слова эти относятся к Айташу, и Дастан, следующий за ними, начинает казаться ему врагом. Нужно выспаться, пожалуй, и перестать щериться на весь мир. Не каждый человек в богатых восточных одеждах желает тебе зла. Погодите-ка… Титай присматривается к Дастану. Тот успел переодеться и из разбойника в дорожных одеждах превратился в принца. Теперь на нем светлые одежды, а в волосах блестит тонкая золотая цепочка. Да и держится он совсем иначе. Кажется, хана с этим человеком объединяет что-то большее, чем связь повелителя и слуги.

Мужчинам приходится остановиться, как только они достигают территории гарема. Дастан кланяется Мелеку. Вкладывает в руки Титая запечатанное письмо. Жестом просит спрятать его и не читать. Хан на это не обращает внимания, только почесывает Яшара по загривку да кивком прощается с Дастаном, который удаляется по своим делам.

— Тебе покажут, кому это нужно передать. — В образовавшейся тишине ярко слышен стрекот цикад. Насекомые с шорохом разлетаются, когда человек ступает на траву. — У меня к тебе много вопросов. Но по традициям гостеприимства сначала нужно дать путнику немного отдохнуть после долгой дороги. Надеюсь, ты оценишь мои добрые намерения и мы не доставим друг другу неудобств.

Титай произносит формальные, но весьма искренние слова благодарности в ответ на обещание заботы. Измотанный дорогой, сейчас он уснул бы даже на голой земле, а получать лучшее, не ожидая почти ничего, всегда приятно.

— Однако для начала скажи: как мне поступить с твоим другом?

На этот вопрос можно ответить почти как угодно: хан не требует, не угрожает, просто ждет. У любого другого раба он бы даже не стал спрашивать о подобном. Но раз Алексей защищает этого человека, значит, у юноши есть нечто большее, чем елейные речи.

Титай не может снова стать Тенью. Сейчас видно его лицо, и хан слишком хорошо знает о его присутствии. Но шаги остаются беззвучными на шершавых, теплых дорогах дворца. Душный запах роз напоминает о родине, журчание фонтанов — о столице на белых утесах. Зато леопард отрезвляет мысли куда лучше, чем компания самого хана. Титай косится на зверя, время от времени рыкающего, держится от него с другой стороны, с трудом не показывая язык, когда того унимает хозяин.

— Моя воля не может быть превыше воли хана. — Губы трогает едва заметная улыбка. О, он действительно знает, как быть приятным человеком при дворе. — Но если наши помыслы совпадут и хан Герай сочтет верным дождаться князя Алексея, прежде чем решать судьбу моего спутника, я буду счастлив. — Говоря это, Титай плавно прижимает ладонь к груди над сердцем. Это правда. Высказанная со всей осторожностью лишь для того, чтобы хозяин дворца не счел его высокомерным глупцом. Если это друг Алексея… Незачем ему дерзить.

— Хорошо. Мне нравится твой ответ.

Хан не прячет довольства, когда слушает его. Кир умен, юн и красив.

Послушный чужим рукам, леопард прыгает на подушки под навес беседки и кладет морду на лапы, продолжая наблюдать за гостем. Первый человек в ханском гареме, который не пытается погладить хищника, конечно, заинтересовал его.

В окружении двух служанок в саду появляется молодая женщина. Она поправляет косы на плечах, под ее пальцами звенят богатые украшения, бусины, пуговицы и подвески. Из-за белизны одежд золото, кажется, почти светится. Мелек бережно оглаживает воздух вокруг ее плеча, перед тем как уйти. Сегодня только ей одной он улыбается и дарит прикосновение. Ирада, главная жена хана, весьма довольна.

Ночь в степях наступает мягко. Иногда в ясную погоду на горизонте подолгу виднеется полоска света над низкими далекими холмами. Только холмы и окружают Солхат, гор здесь нет. Островерхие башни дворца видно издалека, не пропустишь. Но вот главное здесь остается скрытым: за монументальным величием стен прячутся ханские владения, изящные барельефы, напоенные теплом и красотой сады. В глубине вереницы больших строений и беседок, арок и колонн, в сердцах домов раскрываются внутренние дворы. Тут сад становится личным, потаенным пристанищем каждого обитателя дома. Тут в воздухе витает запах персидской косметики и египетских масел, а стены пестрят гобеленами и красками.

Титая провожают во внутренний двор гарема. Камень строений становится ажурным и невесомым, сплетаясь в узоры скамей, фонтанов и навесов. Стены покрывает синяя и голубая плитка в золотых прожилках и вензелях. Несколько фруктовых деревьев дают первый предосенний урожай. Титай было настороженно сощурился, глядя на леопарда, уже успевшего развалиться в синих тенях инжира, но одна из женщин увлекает гостя вглубь сада, заглядываясь на его подведенные глаза.

Он быстро вспоминает, как приятно и легко общаться с женщинами, когда те не Василина. Вскоре двор заполняется смехом и рассказами. Титай очаровывает всех, то пугая младшую, Ламие, описаниями страшных ночных погонь, то с нежностью воспевая красоту распускающихся роз на Мангупе. Его длинные пальцы ловко обрисовывают в воздухе силуэты бутонов, пока сердца слушательниц окончательно не тают.

Луна уже успевает подняться достаточно высоко, когда госпожа Ирада указывает Титаю на Ламие. Младшая жена хана сидит у зеркала с палочкой для сурьмы и не отрывает взгляд от гостя, пришедшего со стороны дворца. Краснеет сразу, как замечает, что за ней следят. Румянца почти не видно из-за алых одежд, распущенных темных волос и выбеленного лица. Титай отдает ей письмо.

В эту ночь Титай засыпает прямо здесь, под звездами, на мягких коврах и подушках. Полжизни прожил в гареме — расслабиться оказалось слишком просто. Госпожа Ирада лично укрывает его. Она качает головой, отмечая следы усталости на красивом лице юноши. Еще молоко на губах не успело обсохнуть, а уже попал в такую историю. Впрочем, не худшую по нынешним временам. У него хотя бы есть влиятельные друзья. Даже если он об этом не догадывается…

В Доросе все говорят словами. Отправляют посыльных, шепчутся друг с другом за толстыми стенами и передают всю бурю на душе одним только взглядом или движением рук. В Солхате люди общаются иначе. Тайны тут хранит бумага. Она ложится в руки, остается в памяти и после прячется в огне. Подальше от чужих глаз.

В своей комнате Ирада сменяет одежды, дочитывает послание от княгини Дороса и не замечает или делает вид, что не замечает, сколько глаз следят за ее гостем. Несколько мальчишек, леопард, который лежит у их ног, и Ламие.

Младшая жена хана подбирается к нему ночью. Тихо, незаметно, кусая губы от волнения. И снова краснеет, оставляя на виске юноши невесомый поцелуй. Ее ждет наказание, если кто уличит, но девушка не может выдумать, как еще выразить благодарность за весточку, переданную от Дастана.

Пробужденный таким неожиданным образом, Титай думает, что об этой их маленькой шалости знают и госпожа Ирада, и сам хан Герай. Только вот спросить уже не у кого. Ламие пропадает, мальчишки исчезают следом за ней. Титай утыкается лицом в подушки, засыпая во второй раз, и уже в полудреме понимает, что это были сыновья хана. Решили узнать, не привел ли отец к ним в дом очередного наследника. Губы Титая трогает легкая улыбка. Ему так знаком здешний быт.

Так и пробегают несколько дней. Титай озаряет гарем улыбкой, танцует для гостей, пьет вдоволь и ест досыта. Иногда сам Герай приглашает его в чайхану: задает вопросы, ухмыляется, разглядывает с прищуром, поглаживая аккуратную бороду. Ему нравится собеседник, и Мелек не отказывает себе в удовольствии от таких встреч. А заодно и выуживает ценное из витиеватых, изящных речей гостя.

Заставляет поволноваться разве что леопард, следующий за Титаем по пятам с первого дня их встречи…

Таврия пестрит дворцами и крепостями. Они высятся на скалах у побережья и взбираются в горы под открытое небо. Но в степях правит только гордый Солхат. Каждый день здесь можно встретить купцов из далеких земель, которые показывают диковинные шелка и позволяют детям заслушиваться историями о драконах, живущих далеко на Востоке. Здесь по утрам гонцы из Кафы наперегонки мчатся по главной улице, чтобы первыми доставить очередное донесение хану. За ними бегут дети, забавляясь опасной игрой и пытаясь коснуться пальцами конского хвоста. В Солхате не станет необычным шумный праздник или пышная свадьба.

Но сегодня купцы достают свои лучшие товары, девушки надевают самые яркие наряды и хохочут, когда ревнивые юноши пытаются их отговорить. Сегодня воины с самого утра тянутся ко двору хана и выслушивают поручения. Они должны просочиться в каждое укромное место в городе. Прятаться среди народа, сидеть в тени деревьев и стоять за плечами своего правителя, когда к ним прибудут гости: князь Алексы и посол из Порты. Первого город привык приветствовать свежим хлебом, последнего не желал видеть вовсе.

Хаджи Герай сидит во дворце на ажурном троне и ждет.

— Предупреди нас, как только они пересекут границы города.

— Слушаюсь, мой хан. — Получив приказ, его старший сын, Девлетьяр, кланяется и уходит.

Один из музыкантов, стоящих в углу, в ожидании гостей заводит тихую мелодию, но Мелек останавливает его взмахом руки и постукивает пальцами по резной ручке трона. Для музыки сейчас не время. С утра ему принесли донесение из Алустона: Великий посол пытался дернуть за ниточки и там, но потерпел неудачу. От Порты можно ожидать чего угодно.

Хан делает глоток персикового вина из чаши, готовясь и приводя в порядок мысли. Перед его взором предстает сын. Вернулся. Значит, гости скоро будут. Девлетьяр становится за плечом отца, складывает руки за спиной. Юный наследник слишком тих и незаметен для будущего правителя. Но с этой незадачей хан разберется позднее.

Со двора доносятся конский храп и нарастающий гомон людского многоголосия. Советники в зале перешептываются, смакуя и разбирая детали такого события. Они не могут взять в толк, отчего столько высоких гостей разом решили посетить Солхат.

Близится час расставания с занятным гостем, вот только хану не дает покоя одна мелочь. Напоследок он решает утолить свое любопытство. Так что, прежде чем отдать приказ впустить гостей, хан подзывает к себе Дастана:

— Спроси у человека, которого ты привез, кто его хозяин. Вернись ко мне сразу же с ответом. Как бы я ни был занят.

Что на корабле, что на пути из Кафы в Солхат Алексей чувствует пристальный взгляд, прожигающий дыры в его спине. Посол чует неладное, но никак не может понять, что задумал князь. А поскольку будущее никто из них — Джахан уповал хотя бы на это — предвидеть не умеет, послу только и оставалось, что следить. А Алексею — терпеть утомительную недоверчивость.

Игнорировать Джахана становится проще, когда Хвитан втискивается в строй всадников и прикрывает спину князя своей. Теперь можно и насладиться непередаваемыми красотами выжженной солнцем степи, которую Алексей, разумеется, терпеть не мог. Много раз он подшучивал над другом, приглашая хана перебраться поближе — к горам, утопающим в зелени, к водопадам и длинным лентам рек. Кто вообще селится на голой равнине, когда в мире существуют леса и холмы?

Ворота города распахиваются сразу — именитых гостей ждали. Горожане выстраиваются по сторонам улицы, по всей дороге до дворцовой площади, чтобы поглазеть на небывалую процессию, поприветствовать князя Алексы и недоуменно проводить пересудами остальных.

На площади шумно. Пахнет пряностями и восточными сладостями. Улицу заполняют цокот копыт, фырканье уставших лошадей и некоторых людей, пока те добираются по ступеням до дворца.

Первым исчезает Алес. Следуя приказу Алексея, Первый Меч незаметно отделяется от остальных, сворачивая в арку из главного коридора. Ханский дворец он знает прекрасно. Алексей же в сопровождении своих лучших врагов входит в тронный зал, чтобы остановиться под объявление своего имени и всех титулов, под которыми не съежится разве что сам Хаджи Герай. Хан, довольный таким представлением для Порты, проговаривает эти титулы про себя: половину сочинили они с Алексеем во время полуночных бдений и прочих срочных совещаний, куда оба сбегали от жен и придворных.

Сотники Алексея выстраиваются за его спиной, сохраняя вид невозмутимый и возвышенный. Они старательно проникаются величественной атмосферой. Князь смотрит на местного правителя пристально, только чуть сузив светлые глаза.

— Приветствую тебя, о Великий.

Дворец встречает гостей пышным убранством, алыми коврами, запахом восточных благовоний. Хозяин степей приветствует Алексея и его людей, принимает дары от посольства и извинения от Генуи, совет которой прибыл не в полном составе для переговоров.

Слуги приглашают гостей в соседнее помещение, где столы, заставленные самыми разнообразными блюдами и напитками, уже ждут их. А после хан непременно выслушает каждого.

Смуглые расторопные юноши, увешанные красным золотом, обращают широкие улыбки каждому гостю, провожают на место, которое определил для них лично повелитель Солхата. Для приятного досуга здесь найдется сотня историй и танцев, повинующихся звукам думбары.

Сам же Мелек на пиршество идти не торопится. Избавившись от такой знатной толпы, хан приказывает покинуть зал и оставшимся придворным, и даже Девлетьяру, который закрывает за собой дверь последним. Их остается двое. Правитель Солхата поднимается с трона, внушительно вырастая под потолок. Алексей закатывает глаза. Ну что за представление?! Они смеются одновременно.

— Поверить не могу, что ты привел в мой дом посла из Порты и виконта из Генуи в один день. Что такого успело произойти за последнюю седмицу, что ты решился на переговоры с Кафой?

Надежней гарема уголка не найти. Но даже здесь есть место тревогам. Ночами Титай чаще не может спать. Там, в Эдирне, в темнице сидит отец. Такая маленькая жизнь в таких больших играх. Он сам — во дворце, вокруг сражаются титаны. Генуя, Феодоро, Империя, ханство… Ему придется стать ростом с Голиафа, чтобы перешагнуть через их распри. И он пытается делать то, что может. Но каждая попытка, как назло, оборачивается неудачей. Умирает Бора, который мог бы стать посыльным. У того были связи в порту, у Курта — нет. Говорил с Алексеем, с княгиней Дороса. Говорил с главной женой Мелека. Но если даже они не могут помочь, то что остается делать?

Ночь близится к середине, а голова не остывает. Время на исходе. Не вернуться домой — отца казнят. Вернуться — да все равно казнят. В наказание. Они же обещали, что сделают это. Титай закрывает лицо ладонями и тихо рычит. Ему коротким недоуменным урчанием вторит леопард.

— А он что тут делает?

Титай вздрагивает, оглядываясь на голос. Курт сидит в проеме высокого окна, закрывая собой свет.

— Теряю сноровку. Я был бы уже мертв, если бы это был не ты.

— Если бы это был не я, ты бы заметил. Никто не ходит так тихо, как мы. — Курт окидывает взглядом сидящего на краю огромной постели Титая. Соскальзывает с подоконника, подбирается к брату и тянет в кровать. — Дела совсем плохи?

— Не знаю. Не знаю…

Титай отзывается, прижимаясь к родному человеку. Курт обнимает его за плечи.

— Тогда спи, Аби. Утром все прояснится.

Им обоим сейчас нужно тепло. Обоих гложут разные тревоги, но сходная сердечная тоска.

Знал Айташ тогда или просто угадал, но следующее же утро действительно приносит вести. Горло обжигает волнением, предвкушением, смесью радости и тревоги. Когда сообщают о прибытии именитых гостей, Титай не может усидеть на месте. Он забывает о правилах и вправду собирается просто прорваться сквозь стражу гарема. Подумаешь, пара воинов. Ну, может, четыре. Когда его такое останавливало?

Но останавливает его не стража, а чья-то рука. Незнакомец дергает бегущего по коридору Титая так ловко, что тот едва не теряет равновесие, оказываясь втянутым в глубокую арку между стен. Нарушившим приличия незнакомцем оказывается Ирада.

— Госпожа?

— Молчи и слушай. — Она говорит быстро и тихо такие вещи, о которых Титай предпочел бы не знать вовсе. От новостей мир идет кругом, цветными пятнами. Юноша мотает головой, отрицая услышанное. Ирада ловит его лицо ладонями, успокаивая, как ребенка.

Она вела переписку с княгиней Мангупа: та уже давно решила помочь танцору. Желание мужа всегда становилось и ее желанием настолько естественно, насколько гармоничны и естественны ручьи, сливаясь в реку. Василина потянула свои сети, раскинувшиеся по дну Черного моря до самой Порты. Там взялась за дело ее дочь, нежная и хитрая Мария, помолвленная с наследником Трапезундского престола[18]. Нужные люди нашлись быстро, принести ответы не составило большого труда. И вскоре ясное короткое письмо дошло до Солхата, попав в руки Ирады. Там было сказано: «Ему лгали. Мужчина, которого выдавали за его отца, родней ему не приходится. Танцору незачем возвращаться в Порту».

Незачем. Руки дрожат от чувств, бьющих через край. Титай не помнит, как благодарит Ираду. Не помнит, как прорывается через охрану и как вовремя поспевает откуда-то взявшийся Асень, договорившись с ними. Не помнит ничего, спеша по коридорам и не слушая голос разума, твердя слова Алеса: «Тебя туда даже не пустят». Пустят. Гори оно все синим пламенем. Опустошение не всегда горе. Иногда оно может стать свободой. «Незачем возвращаться». Нужно сказать об этом Алексею.

— Сейчас, погоди ты хоть немного. Там сейчас такие люди, большую половину из которых ты видеть точно не хочешь. Я о тебе доложу. — Валах останавливает его и уходит вперед, приказав ждать в одном из коридоров дворца.

Когда звуки чужих шагов затихают, князь позволяет себе рассмеяться — эхо от его смеха поднимается к богато расписанному потолку. Мелек вторит ему, но быстро прекращает веселье. О, слишком хорошо знаком этот взгляд Алексея, похожий на грозовое небо над Ялитой. Сейчас лучше не становиться у него на пути.

— Уверен, ты знаешь большую часть этой истории. Не твои ли люди следили за нами в Каламите?

Хан даже не пытается скрыть поражения, поднимая ладони перед собой. И наконец обнимает дорогого друга, который в очередной раз свалился на голову как гром средь ясного неба. Приветствие длится не дольше пары ударов сердца. Алексей, заключив хана в ответные объятия, скоро отстраняется и зачесывает пятерней светлые волосы, растрепавшиеся после дороги.

— Нового у меня для тебя мало. Кафа хочет мира против Порты. Порта — войны. Всё как всегда. Где он?

— Который из них? — Хан лукаво щурится. Впрочем, ответа он не дожидается. — В безопасности. С Ирадой.

— Второй тоже здесь? Айташ?

— Да. Так, значит, из-за этого юноши ты заключил мир с Генуей и почти рассорился с Портой? — Герай проводит рукой в воздухе, показывая масштабы всего того, что сделал Алексей за последние несколько дней, и потирает переносицу.

— Да, из-за него. Впрочем, как будто у нас недостаточно причин для этой ссоры?

Раздается короткий стук, в дверях появляется Дастан. Хан удивленно выгибает бровь, собирается было устроить выговор, но замолкает и прогоняет человека, когда видит записку, которую тот принес. Ее он приказывает сжечь. Сжег бы сейчас много чего, да дворец жалко. На некоторое время в тронном зале воцаряется тишина. Мелек молчит, крайне выразительно глядя на князя. Ох и масштабы у твоего веселья, друг. Будто у бессмертных. Наконец он справляется с первым удивлением, чтобы найти нужные слова:

— Ты вообще знаешь, кого привел в мой дом? — Хан приподнимает густые брови. Его лицо медленно обретает оттенки вдохновенного ужаса. Примерно так он чувствовал себя, когда на одном из их бурных пиров из клетки сбежал лев и они, слишком веселые и молодые для здравомыслия, плечом к плечу пошли на зверя. Вот только теперь вместо льва — Блистательная Порта. — Знаешь, кому принадлежит юноша и почему имперский посол… — Хан приближается к другу на очень доверительное расстояние, и голос его становится благостно проникновенным. — Это во-он тот, что сидит не далее чем в соседнем зале, злой как джинн. — Мелек указывает себе через плечо. — Так хочет вернуть его себе…

— Не томи. Рассказывай. — Алексей слишком хорошо знает хана, чтобы не заметить все оттенки эмоций, промелькнувших в его взгляде. По позвоночнику тянет холодом, когда Мелек оказывается слишком близко. Это предвестие бури.

Сейчас по сравнению со всем происходящим война с Генуей кажется мелочью, а чума — досадным происшествием. Мелек качает головой и говорит тихо, не делая и шага от Алексея, как будто в зале они не одни. Еще ни разу за время его правления близость с Великой Портой не была столь вероятной — и отнюдь не столь желанной — перспективой.

— Хозяин этого юноши — военачальник султана Мурада. И не кто угодно, а сам Орхан. Его эмир и доверенное лицо. Понимаешь теперь, на чью игрушку покусился?

Об этом человеке они оба были наслышаны достаточно: деяния Орхана приносили ему славу, часто дурную, но идущую далеко впереди него самого. Да и прозвище Каракюрт получил он отнюдь не за мирный нрав. Черный Волк оставлял опустошенным любой город, который Империя приказывала раздавить, рвал на части любое войско, вставшее на пороге. Поговаривали, что его пытались отравить, но яд он просто сплевывал в лицо убийце и лишал того жизни голыми руками.

Хан замолкает, позволяя осознать услышанное, касается плеча друга и смотрит ему в глаза, пытаясь понять, что в голове у этого безумца.

— Так вот оно что. — Только у Алексея в этот момент на лице могли промелькнуть не страх, а любопытство и азарт, осознание многих вещей, что не находили ответа, а теперь становились на свое место в головоломке. — Как и говорил наш дорогой посол, мы в беде. Но я ни о чем из содеянного не жалею.

Алексей не изменил бы ни одного своего решения. Пусть это и выглядит безрассудно для всех остальных — развязать войну из-за раба. Да еще и краденого.

— Ну, я не сомневался в тебе. Конечно, ты не жалеешь. Он так хорош, этот твой юноша? — Хан смеется, возводя очи горе, затем складывает руки на груди и смотрит со всей суровостью, на какую вообще способен.

— Да, хорош. А хороших людей сейчас мало.

Титай отзывчивый, умный, знающий цену словам и поступкам. Да, запутавшийся в сетях господ, но действительно хороший человек.

Слова хана, надеющегося призвать Алексея к благоразумию скорее по наитию, нежели намеренно, встречаются безоговорочным отказом. А потом и вовсе обрываются шумом. В зал влетает один из дворцовых слуг: лицо искажено ужасом, да и трясущиеся руки выдают, что нарушил все правила он неслучайно. Есть повод. Он спотыкается, падает ниц, в голос умоляя о пощаде, и едва дожидается дозволения говорить — взмаха руки хана, — как тут же вскакивает, подбегая к своему господину и шепча ему что-то прямо в ухо. В иной момент Герай таких вольностей не позволил бы даже при самом близком госте. Но от услышанного его лицо искажается гневом и каким-то злым восторгом.

— Стража, ко мне! — рявкает он, коротким кивком призывая несколько обескураженного Алексея идти следом, и широким шагом покидает зал, направляясь отнюдь не в сторону пира, а к гарему.

— Не объяснишь, что происходит?

— Помнишь, друг, наш давний спор?

До берегов вольной Таврии дошел слух, что на дивном Востоке промышляет некий наемник, участвовавший — и довольно громко — в нескольких сражениях так, что полководцы за него буквально начали драться, чтобы взять к себе на службу. Выкупить его пытались у господина, ясное дело. Но тот свою диковинку не продавал. А позже наемник этот получил признание и любовь от народа: стал освобождать рабов. Вероятно, просто тратил свои гонорары на это втайне от господина.

Кроме того, ходили слухи, что занимается он отнюдь не только честной службой. Работорговцы, известные своей жестокостью, хозяева, избивавшие слуг, лживые советники и министры, уличенные во взяточничестве, — такие люди стали пропадать. Их находили то разорванными дикими псами за городом, то с множественными змеиными укусами, то умерщвленными иным, якобы случайным, способом. Ночами знатные и зажиточные люди начали бояться выходить на улицы. А толпа на базаре шептала имя: Кир Кейрат[19].

Поговаривали даже, что за ним собрался целый отряд последователей. Но вот доказать это, найти их и перебить никто не мог. Сам же Кир, хотя и был вполне осязаем, отрицал любые слухи, прозвище и был одним из самых преданных рабов господина, безотказно следуя его словам и не давая даже повода в себе усомниться.

Вот этого самого Кейрата однажды решили поймать на месте преступления хан Герай и князь Алексей. Да и — шутки ради — поспорили, кто первый это сделает.

— Так вот, поздравляю, спор ты выиграл. — Мелек наслаждается тем, как на лице друга проявилось осознание.

Если бы Алексею сейчас сказали, что люди научились летать, он бы удивился куда меньше. Вот только память участливо подкидывает незначительные на первый взгляд детали: Титай, рассказывающий о каких-то «заданиях»; его умение взбираться по стенам; Курт, выкрикивающий непонятное тогда «Кей!..», перед тем как Титай сбил его с ног. Но ярче всего оказывается одно: воспоминание о ночи после пожара. Когда сам Кейрат, занеся над ним кинжал, передумал. Князь ухмыляется вдруг, на ходу поддевая хана плечом.

— Смотри, а я ведь жив. Значит ли это, что я достойный правитель в глазах Убийцы Королей?

— Ты учудил, конечно, — судить себя по преступнику!

— А ты бы человека преступником не называл без суда. Мы идем к гарему. Он сейчас там?

— Да, я…

Только до здания гарема им добраться не приходится. На крыше, на фоне предгрозового неба, вырастает тонкая фигура.

— Вижу, вы догадались.

Тень говорит голосом Титая. Только голос этот, обычно негромкий и вежливый к хозяевам, разносится сейчас ясно и выразительно между стен ханского дворца.

— Боюсь, ваш спор останется неразрешенным. Да, я — Кейрат. И все это время я был преданным слугой посла Джахана. Теперь же мы видели и слышали достаточно: Великая Порта будет признательна, а значит, нашу игру можно завершить. Благодарю вас покорно за проявленную сердечность. — Худое лицо разрезает излом улыбки, Тень исчезает с крыши, не дожидаясь ответа или лучников, охраняющих дворец, но прежде успевает крикнуть: — Я предупреждал, князь! Я трус и предатель.

Князь и хан опаздывают всего на несколько минут. Из пиршественного зала посол Джахан ускользает, как только становится ясно: дела оборачиваются для него прескверным образом. Крымский хан слишком тепло приветствовал своего вассала, а значит, раздор здесь посеять будет сложно. Лишние усилия ни к чему. Но возвращаться в Порту с пустыми руками… Нет, можно забрать свой приз. В конце концов, теперь и у него есть доказательства: их послушный Кир и грозный Кейрат — один и тот же человек. Более того, по удачному совпадению, под личиной еще одной из Теней скрывается его соратник. Значит, в Эдирне ждут большие возможности.

На выходе из гарема Джахан устраивает западню. Кир рычит и сыплет ругательствами, не пряча больше ни своего гнева, ни долгой и искренней неприязни к послу. Тот смеется, покачивая головой:

— Вот ты и показал настоящее лицо. То-то же. Только я бы на твоем месте спрятал зубы сейчас и сделал то, что будет приказано. Иначе твоему дружку конец.

По сигналу один из воинов посла прижимает лезвие к глазнице Курта. Тот вскрикивает. Лицо Титая делается бледным, гнев сменяется ледяным спокойствием.

— Выбирай, какой режем: тот, что светлый, или тот, что темный? Или, может, сразу насквозь?

— Думаешь, его жизнь значит для меня хоть что-то?

Они так договаривались. Давным-давно были принесены клятвы, были приняты решения, как поступать и что говорить в таких случаях. Если заступаться друг за друга словами, чужой жизни это не поможет. Заговаривай зубы, путай врага, а в это время думай, как спасти друга.

— Да. Да, видно, так и есть. — Джахан кивает несколько раз, как деревянная игрушка на базаре, да посасывает сушеный абрикос. — Но не волнуйся, даже если это не так, я об этом побеспокоился. В случае твоего отказа мы сотрем Дорос с лица земли. Донесение уже давно отправлено, и твой хозяин, Орхан Каракюрт, если ты вдруг позабыл его имя, будет рад нанести визит в столицу, что так тебе полюбилась.

— Ты лжешь. — У Титая перед глазами белеет от ярости.

Посол посмеивается, вздыхая и глядя на него с деланым состраданием:

— Рискни проверить, Кир. Рискни, дорогой. Я ничего не теряю.

…Титай стоит на крыше и не хочет смотреть в глаза Алексею, когда говорит все это. Но смотрит. Он умеет прятаться от стражи, умеет уходить от погони и перебираться через высокие заборы дворцов, замков и крепостей. Теперь умеет и улетать верхом, как можно дальше и быстрее от места событий. В мелкой гавани их уже ждет корабль. Там держат Курта, чтобы Титай непременно вернулся. С ним поступали так всю жизнь: заложники связывали его по рукам и ногам крепче любых цепей, он терпел и слушался, стиснув зубы. Пусть даже только что все это оказалось ложью, а отец — фальшивкой. Айташ настоящий.

…Титай падает с лошади, потому что Кипрей тормозит у самого края пристани. Корабль отплывает. Оттуда Курт успевает крикнуть:

— Уходи, это ловушка!

Но ему зажимают рот, и вместо него говорит посол:

— Ты почти опоздал.

— Как, ты считаешь, я должен был успеть? Отрастить крылья?!

Титай никогда в жизни не чувствовал себя таким свободным и злым. Он может хотя бы ненавидеть настолько ярко, насколько желает душа. А она горит. Набрав воздуха в грудь, он прыгает с пристани в воду. Плывет к кораблю, по тросам взбирается наверх. На палубе его ждет посол. И стража, скручивающая руки за спиной. С Титая льется вода, он похож на морского дьявола, скалящего клыки.

— Отпусти Айташа.

— Не беспокойся, он мне не важен. Не так, как ты.

— Да зачем я тебе?!

— Так надо, мальчик. Так надо.

Только сейчас Титай видит кривой нож, блеснувший в руках Джахана. Видит груз, привязанный к рукам брата. Посол бьет Курта в живот и сталкивает за борт под отчаянный крик Титая. Тело обрушивается с высоты корабля, с плеском врезавшись в волны.

Во дворце хана слышно все. Каждый шепот, каждая сплетня разносятся по коридорам, достигая слуха Великого или одного из его людей. Алес догадывался об этом, но возможности проверить как-то не представлялось. До сегодняшнего дня.

Нарочито спокойный голос посла отдается эхом от стен. Валах различает голос Титая и замирает тенью у одной из колонн, вслушиваясь. Не получается разглядеть, кому угрожает посол. Но злость в груди поднимается такая, что сжимает рукоять меча на поясе. Он сможет перебить половину этих людей, а потом…

А потом он чувствует, как у виска пролетает что-то и бьется о стену. Асень приподнимает бровь и бесшумно наклоняется, чтобы поднять вещицу. Ею оказывается фишка от настольной игры, которую он крутит в руках и так, и эдак, прежде чем понимает, что еще утром она лежала в его поясной сумке. Валах ухмыляется и качает головой, проверяя: действительно, не хватает половины набора. И когда только Титай успел утащить? Стратегия, значит. Парень просит не вмешиваться.

Требуется некоторое время, чтобы взять себя в руки. Если попытаться помочь сейчас, то не выживет никто. Теперь он понимает это, даже со своим горячим характером. Поэтому приходится выжидать, вслушиваться и тенью следовать за Титаем. Тот делает вид, что не знает о слежке, но намеренно не петляет и приостанавливается на поворотах, позволяя не терять себя из виду. Кто же знал, что этот танцор окажется хорош не только в играх? Эта мысль приходит сама собой, когда Титай взбирается на крышу.

У Асеня нет времени на то, чтобы предупредить князя или попросить о помощи. Все случается очень быстро. Он следует за Титаем по пятам в стенах дворца, на улицах города и в степи. В сумерках это сделать сложно. Но не без причин ходят слухи о том, что валахи лучше всего видят в темноте. Алес ухмыляется и сжимает бока коня, хлопает его по шее, вынуждая обгонять колючий степной ветер. Отдыхать им сегодня не приходится: чужую Тень можно было бы потерять в грозовых сумерках, но на земле то и дело мелькают белые фишки. Как же это просто и… Умно. Как в детской сказке. Может быть, только будучи в сказке, и можно победить таких врагов.

Горячий хребет Агармыш вырастает перед всадником. В воздухе мешаются запахи горного леса и морской воды. Лошадь прижимает уши, когда над степями раздаются первые раскаты грома. Алес не останавливается, даже когда крупные капли бьют по плечам: уверен в том, что Титай тоже не остановится до тех пор, пока не доберется до места.

На пристани валах оказывается позже Титая ровно настолько, чтобы увидеть падающее с корабля тело. Нет сомнений: если Джахан пытался кого-то убить, то человек этот точно будет полезен. Ну а если нет… Если нет, Алес лично столкнет его обратно в воду в отместку за то, что сейчас вымокнет сам.

— Эй! — Асень привлекает внимание человека на пристани, на бегу срывая с себя оружие, тяжелые доспехи и верхнюю одежду. — Зови стражу!

Он прыгает с пристани в волны, устремляясь за идущим ко дну телом.

Вода ударяет разом по всему телу. Горит лицо, болит спина, которой Айташ бьется о корабельный борт. Он пытается схватить ртом воздух, прижать руки к раненому животу, но не успевает: волны смыкаются над ним с коротким всплеском. Грудь сдавливает так, что на несколько ударов сердца забывает собственное имя. А потом каждая мысль становится слишком незначительной, уступая место панике: со связанными руками и грузом у него не хватит сил выплыть.

Чьи-то сильные руки тянут его наверх. Разрезают веревку, подхватывают поперек груди и выталкивают на воздух. Он помнит только вспышку молнии сквозь толщу, а потом свет меркнет.

Алес вытаскивает Айташа на берег под рыбацкой частью пирса. Там, где помост укроет их от лишних глаз. Например, отплывающих на османском корабле. Не спасать же его на глазах у всего посольства, явно не желающего им счастья. Так и стрелу в спину получить можно.

— Как же тебя угораздило… — Алес переворачивает парня лицом вниз и удерживает. Тот отплевывается от прогорклой воды, приходя в сознание. Первый Меч дожидается, пока спасенного им юношу перевяжут подоспевшие стражники. И, уже объяснив им вкратце произошедшее, не стесняясь в выражениях, поносит Великую Порту на чем свет стоит. На этот раз обычно тактичная городская стража с ним даже соглашается.

Тишина тучами смыкается над Солхатом. Схлопывается, словно крышка сундука над надоевшей игрушкой, стоит Титаю исчезнуть. Порта наигралась с Таврией и теперь спешит отбыть по более важным делам.

Вместе с молнией вспыхивает наконец осознание, что у посла получилось сбежать: в трапезной зале его нет. Так просто. Сбежать — и увести с собой того, из-за кого все это затевалось. Хан только потирает переносицу, когда к нему в ноги который раз за день падают с извинениями. Айташ пропал. Ну кто бы сомневался?

Крупная капля дождя срывается с неба и падает на лицо Алексея, во взгляде которого среди прочих чувств читается холодная ярость. Один из стражников Герая видит это и пятится. Если бы князь был полон отчаяния, разочарования, любой человек смог бы понять его чувства. Но это… Так смотрит стихия, спускаясь на землю с небес. Та сила, которой нечего терять. Та, что не удерживается больше ни законом, ни совестью. Попробуй объясни восходящей волне, отчего рыбацкую лодку не стоит переворачивать. Нет. Рыбацкая лодка не должна оказываться на ее пути, вот и все. Стражник отступает именно поэтому. Мелек же отвечает молчаливым злым азартом. В его доме только ему одному дозволено разыгрывать представления. Так что придется догнать весь этот балаган.

— Выходки Джахана мне уже вот здесь. — Алексей прижимает два пальца рогатиной к шее под кадыком. — Хватит с меня благоразумия. Плевать, какой страной прикрывается этот человек, — таких земля не должна носить. Нам надо ехать. Сейчас же.

— Нам? — Хан чуть склоняет голову, делая вид, что не разделяет желаний князя.

Ему не нужен ответ для того, чтобы отдать приказы: подняться — человеку у своих ног, подготовить коней — Дастану. Алексей и не отвечает. Сейчас даже подыгрывать другу желания нет.

— Пусть Иоанн останется здесь. — Мелек провожает взглядом каждого, в суматохе выполняющего поручения во дворе. — Я доверяю ему больше, чем своему старшему сыну.

Об этом хан говорит достаточно тихо. На греческом. Чтобы ни одни лишние уши не услышали. Никто не посмеет оспорить его решения или сказать хоть слово против Девлетьяра, но осторожность сейчас не повредит.

Алексей тут же ловит за рукав одного из слуг, отсылая за своим старшим сыном. Вопросы можно будет задать потом. Как и говорил Алес, вести тут разносятся до смешного быстро. Иоанн прибегает сразу же вместе с Хало Баду, который повсюду следует за молодым княжичем, пока у того нет личной охраны.

Иоанн слушает, затаив дыхание, про посла, про генуэзцев, про столицу. Он все понимает и чуть хмурится, не удивляясь и не задавая лишних вопросов. Он легко берет на себя временное правление, да и любую ответственность, не ища в этом лишних смыслов. Надо — значит, надо. Сделает что может, и в лучшем виде.

Мелек бы не пошел наперекор Порте. Ни с Генуей, ни с поддержкой Витовта — император Литвы легко мог бы одолжить ему войско по старой памяти даже ради такой безумной идеи. Но с Алексеем это уже не кажется невозможным. Разве что смертельно опасным. Кому, как не им, попытаться усмирить стихию? Или Порту, что почти равносильно.

Алексей исчезает из внутреннего двора первым. Валент и Алево проверяют подпруги лошадей, то и дело поглядывая на ворота, дожидаются, пока хан Герай со своим человеком показываются на фоне дворца. За ними идут остальные. И только Хвитан присоединяется к ним последним. Его Алексей встречает уже верхом, вглядываясь в пучину разрастающейся грозы. Конь чувствует нетерпение всадника, гарцует под ним, переступает с ноги на ногу. Посол разозлил не того человека.

Повелитель Солхата убирает волосы обломком стрелы, как это было заведено у его предков. Не разобрать, кто из них первым срывается с места, позволяя коню пуститься в галоп. Они летят наперегонки по степи, ощущая, как давит на плечи тяжелеющий воздух. Но небо разрывается, выпуская на землю дождь. Дышать становится легче.

Они даже не знают, в какой порт отправился посол. Нетрудно догадаться, что он попытается уплыть, но здесь вода по трем сторонам. Алево горбится по-вороньи, вглядывается в дождливую серость, пытаясь прочитать дорогу по следам. И некоторое время это действительно выходит. Вот только совсем скоро они достигнут развилки. Хан кривит губы с досадой, когда им приходится перейти на шаг, оглядывается на Алексея:

— Что делать-то будем?

— Молись, кому умеешь. Если обыскивать побережье, мы потеряем пару суток. А здесь натоптано так, что нужных следов не разберешь. Разве что решение каким-то чудом свалится нам на голову.

И оно сваливается. Решение говорит громко, сумбурно, на валашский манер. На нем нет доспехов, а меч висит за спиной, как у самого настоящего разбойника. Прежде всего Алес показывает нужную дорогу. И когда они снова набирают скорость, перекрикивает ветер рассказом о том, что посол успел наворотить. Поразительно, сколько неприятностей может принести один дрянной человек при должном уровне власти.

Когда Асень добирается в своем рассказе до самого начала, в подробностях передавая разговор Джахана и Титая в коридорах дворца, Алексей готов взвыть: он лучше всех присутствующих знает об этой слабости парня. Заложники. Его всю жизнь пытают любимыми людьми. Ясно, откуда тут могут взяться проблемы с доверием.

В Кафу их пускают беспрепятственно, едва завидев Великого хана. Люди расступаются перед процессией, что минует главную площадь, направляясь сразу же в порт. Нет времени на переговоры.

С ними нет Дацио, который мог бы провести отряд по морю, не задавая лишних вопросов. Да и едва ли генуэзец не устал от их похождений. Как много золота надо отдать, чтобы тебя не сдали на руки страже по приезде в столицу Империи? Пока хан думает об этом, Алексей действует:

— Марий, где здесь собираются торговцы?

Среди шумных людей, снаряжающих корабли, среди запаха рыбы и соли, мокрых канатов и огромных сундуков находится знакомое лицо. Кефей, торговец пряностями и кофе, с которым князь успел познакомиться в Доросе, собирается отплыть в сторону Эдирне. Все же какая-то польза от этого посольства была.

— Ваша светлость?

— Моя, — соглашается Алексей.

И Кефей соглашается провезти на своем корабле «нескольких торговцев и их раненого друга». Сменив одежды и замаскировав оружие, они действительно начинают подходить под это описание.

Свет летнего солнца сменяется щадящим сиянием луны снова и снова. Время на корабле течет быстро. Лишь волны Черного моря перегоняют его, разбиваясь о борт бывалого торгового судна. Купец Кефей, любезно пригласивший гостей на судно, радуется: должно быть, фортуна балует его спутников, потому как даже погода благоволит их затее. Что бы они там ни задумали. О подробностях не спрашивают людей, настолько отяжеливших твой кошель.

Воины хана и князя помогают морякам со снастями и, конечно, убеждают их, что во время плавания нет ничего лучше, чем несколько партий в азартные игры. К одному особенно прекрасному закату Асень прячет в своих вещах мутную бутыль коньяка и ставит на кон. По его задумке тот, кто выигрывает, — пьет, а кто проигрывает… Тоже пьет. Алево Кроу, самый молодой из командиров Дороса, только недавно получивший свой меч в наследство от отца, наблюдает за этой затеей и охотно соглашается, когда ему предлагают кинуть кости. У него выпадает дубль.

Алексей и Мелек смотрят на палубу сверху вниз. Конечно, с такой высоты видно все чужие грехи, включая бутылку крепкого напитка. Но сейчас господа и сами нарушают порядок, так что баловство воинов на этот раз сходит тем с рук. Строго говоря, столь важным лицам (вроде правителей княжеств и прочих земель) не пристало ползать по фок-мачте и торчать в «вороньем гнезде».

— Скажи честно, Алексей, зачем ты это делаешь? — Хан горбится над бортом смотровой бочки, как косматый бурый зверь, щурится хитро на алую полосу заката. Завтра будет ветер.

— А почему нет? Для него же никто ничего хорошего не делал. — Алексей стоит к борту спиной, цепляясь за него локтями. Услышав вопрос, задумывается на некоторое время и разворачивается к другу.

— Вася знает, что у вас теперь новый сын?

— Конечно. И не один. Иначе нас здесь и не было бы сейчас. Это же она вела переписку с Марией и твоей Ирадой, чтобы помочь парню.

— Да зови его по имени, что уж. Кир Кейрат. — Мелек хмыкает, косится на друга. Тот и сам сейчас похож на мальчишку: взлохмаченные волосы сияют на просвет, рубашку треплет ветер.

— Титай. — Алексей запрокидывает голову, закрывает глаза и улыбается. Герай смеется в голос. С ним вместе смеется и Алексей, глядя, как друг качает головой. — Ну что? Сам же сказал звать.

— Да ничего. Ничего. Понимаю теперь просто, во что именно ты меня втянул. И хорошо, что я не посмел противиться этому. Хорошие дела должны делаться быстро. И тихо.

Курту быстро становится лучше. Во-первых, Кефей оказывается человеком прозорливым, и в команде корабля обнаруживается хороший лекарь. Во-вторых, посол Джахан никогда не умел обращаться с оружием, и удар кривого ножа пришелся по крепким мышцам парня вскользь, ранив, но не проткнув живот. Теперь его часто можно было заметить взбирающимся по вантам и выглядывающим берег на горизонте.

Говорят они мало: Курт сейчас знает не больше того, что уже успел рассказать Алес. Но он обещает, что по прибытии в столицу это изменится.

Землю становится видно на третий день. Больше отряд из Таврии на палубе не показывается. Они сидят в каютах и выжидают подходящего момента. Почти всех здесь эта затея будоражит: не каждому в жизни приходится пробираться в другую страну контрабандой на корабле. Алексей привычно прячет богатые одежды в дорожный сверток. Не каждому, да.

Глубокой ночью Кефей заглядывает в трюм, освещая ступени масляной лампой, и крестится с перепугу: его контрабандные разбойники поднимают головы одновременно, мерцая взглядами, как семья упырей.

— М-можно уже. Выходить можно.

— Спасибо, отец. — Айташ вырастает за его спиной, беззвучно спускаясь с потолочной балки, и, хлопнув совсем побледневшего купца по плечу, первым покидает корабль. Уж кого-кого, а такого молодца у себя в сыновьях купцу видеть не хотелось бы.

За Айташем, отпросившись у князя, исчезает и Алево. События Солхата и несколько дней в море зародили взаимную симпатию, а Алексей был вовсе не против, чтобы за Куртом приглядывал свой человек.

На пристани хан скрывает лицо куфией и морщится. В Таврии воздух пахнет травами, скалами и свободой. В Эдирне, кажется, повсюду только песок, пряности и люди со взглядами острыми, как кинжал. Недоверие заставляет нервничать и самих чужаков.

Это чувство растворяется лишь в терпком вине и хорошей компании: они снимают пару гостевых комнат над таверной неподалеку от верфей. Здесь, в «Морском драконе», они условились дожидаться Айташа.

— Здорово, да?

Герай вопросительно смотрит на друга поверх тарелки с горячим. На корабле очень не хватало нормальной еды.

— Здорово, что нас окружают такие люди, — объясняет Алексей. — Куда ни отправишься — если они рядом, то дом всегда с тобой.

Герай хмыкает в ответ и приглядывается. Вот Алес уже спорит о чем-то с хозяином таверны, воздевая руки к небу, пока Хвитан доедает похлебку. Тут же Дастан показывает Валенту, как у них принято вязать узлы: у них еще на корабле разгорелся жаркий спор с моряками, но выиграть его не смог никто. У одного были меч и харизма, а другим принадлежали все канаты на корабле. И это несмотря на то, что Валент часто гостил у родни на море и узлов этих наплел сотни.

Айташ возвращается только на следующий день. С ним нет Седьмого Меча, зато есть еще один мальчишка, прячущий лицо под темной накидкой. Айташ, справедливо решив, что сейчас не время для знакомств, представил его как информатора.

Титая держат в застенке почти в самом центре города. Но вытащить его несложно. Айташ рассказывает, выкладывая из предметов на столе схему, как им лучше разделиться и как они смогут попасть в охраняемую темницу. Остается только раздобыть достаточно денег, чтобы подкупить слуг. Он явно не в восторге от этой идеи, но жизнь Титая кажется ему сейчас дороже принципов.

Алексей считает так же. Он выкладывает на стол мешочек с кофейными зернами Кефея — теми самыми, на которые можно купить парочку неплохих золотых украшений, — и кидает несколько монет. Айташ с удивлением обнаруживает на монетах клейма посла Джахана. Надо же, князь позаботился и об этом. Так их следов никому не найти.

— Простите, а вы никогда не думали о том, чтобы стать вольным наемником?

— Было дело, — Алексей посмеивается, — примерно в возрасте Иоанна. Но потом на меня оставили целое княжество, и стало как-то не очень вольно.

Перед рассветом они оказываются в темницах, настолько напоминающих могильную яму и лабиринты разом, что стало бы не по себе каждому, не будь они заняты делом. Впрочем, на то и расчет: темницы не должны быть приятным местом.

Алексей, Мелек и Валент идут так, словно за ними нет и не может быть слежки, — Курт пообещал, что именно так оно и будет. В ближайшие несколько минут. Титая они находят не только по знаку, оставленному подкупленным тюремщиком, но и по тихим проклятиям, речитативом доносящимся из маленького окошка над самой землей. Он явно не потерял своего задора и красноречия и ничего хорошего своим пленителям не желал.

Мелек вызывается стоять на страже, пока Алексей приседает к решетке, отвлекая занятого весьма важным делом узника:

— Эй, есть минутка?

С Титаем никто больше не разговаривает. На корабле его держат связанным и сажают в железную клеть, охраняя так, будто он виновен в покушении на самого султана. Изматывает и морская дорога в несколько дней, и отсутствие еды и воды в достатке. Непременно ослаб бы, если бы грудь не раздирала жгучая ненависть. Раньше от по-настоящему безумных поступков удерживало хоть что-то. Сейчас не осталось ни отца, ни Курта — никого. Только странные дни на Мангупе, которые навряд ли были реальностью, а не светлым сном. Но нужно сделать так, чтобы Джахан не нарушил еще одного обещания. Нужно сделать так, чтобы ни он, ни Каракюрт не смогли добраться до Таврии. Их придется убить, как только представится возможность. А там — пропади оно все пропадом.

Нет ни единой возможности вырваться. Предполагая, на что он способен, Титая везут в клетке до самой темницы. Но слухи расходятся быстро, особенно в пестром разношерстном Эдирне, где уже в порту за посольством наблюдали десятки хищных глаз. Базар шептал, каждый лавочник, каждая покупательница тканей, каждый слуга и мальчишка-водонос передавали из уст в уста имя: «Кир Кейрат». К исходу дня по извилистым улицам начали тянуться тени…

— Эй, есть минутка?

От знакомого голоса хочется провалиться сквозь каменный пол тюремной камеры. Нет, пожалуйста. Не говорите только, что он здесь. Князь не может быть таким глупцом, чтобы подвергать себя опасности, бросить Мангуп, оказаться за сотни лиг от дома в сердце Империи. Выдыхает, прикрывая бессонные глаза и чувствуя, как забилось сердце. Не ждал, конечно.

— Для тебя найдется. — Титай поднимается на цыпочки, подтягиваясь за прутья решетки. — Пришел спросить, что за выступление было на крыше? Прости, получилось не очень убедительно. Но и слова сочинял не я.

— Быстрее там, эй! — Со стороны внутреннего двора выбегает Айташ. Он цепляет за прутья решетки массивный крюк с привязанным к нему тонким корабельным тросом. Мужчины берутся за дело. Пока решетка кривится и вылетает из стены, Титай успевает с удивлением узнать своих спасителей. Здесь не только Алексей, но еще его Восьмой Меч и сам хан Герай. И оживший брат, которого он уже не надеялся увидеть. Такое вряд ли смог бы вообразить. Все это похоже на мираж. Подумал бы так, если бы не хотелось шипеть от летящей в глаза пыли.

Справившись с удивлением, особого приглашения не дожидается. Как только на месте решетки в стене камеры оказывается дыра, Титай выбирается через узкий лаз, пачкаясь в белой пыли. Они бегут по улицам в полной тишине, пока Айташ не приводит всех в безопасное место. Титай понимает, куда они бегут, уже на половине пути: это самое западное из укрытий Убийц.

Так их называли — Убийцы Королей. В небольшом помещении под самой крышей заброшенного гостевого двора собрались все: бесхитростный Альтан, жестокий, но мудрый Ель, Каган Тай, вечно прячущий лицо под тенью плаща, даже Тольга и Эмин, в последнюю их встречу готовившиеся отбыть на задание в Венгрию. Вернулись, значит. Живыми. Все, кроме Боры.

На мгновение усомнившись, Титай сжимает кулаки и шагает через порог, собираясь с силами, чтобы рассказать друзьям правду. Каждый здесь дорожил другим. Каждый был готов умереть за брата по оружию. Его усталость не значит ничего. Но рука Курта удерживает за плечо.

— Они знают. Уже знают, не волнуйся. Идемте. Остальное подождет, мне надо кое-что рассказать. — Курт кивком указывает в сторону двери, почти незаметной за оборванным тряпьем, свисающим с худого потолка. Титай жмет ребятам руки и обнимает коротко тех, кто оказывается ближе. Волновались, скучали. Каждое сердце бьется в ответ так же жарко. Титай жмурится. Дом — не место, а люди. Но у них будет еще время, непременно. Если Курт говорит, что лучше поторопиться, то так оно и есть.

В узкой комнатушке помещаются только две лавки вдоль стен. Курт, чуть склонив голову в знак уважения, ждет, пока устроятся хан и князь. У них общее дело сейчас, но приличия и воспитание — дело чести. Тем более что на одного из них особенно хочется произвести хорошее впечатление. Валент остается в общем зале, найдя Алево среди банды. Собрав нужных слушателей, Курт садится сам.

— Я должен был сделать это давно. Но не знал как, когда и зачем. Да и… Не был уверен до конца. Кир, я… Мне было стыдно. И сейчас стыдно так, что не описать словами. Не из-за того, о чем мы говорили в Доросе. Вернее, не только из-за этого. Долгое время я знал о тебе кое-что. Но думал, что это может оказаться искаженным детским воспоминанием, сном, чем угодно. На это намекало и то, что тебя не клеймили вместе с остальными, то, что не обратили в евнухи, хотя оставили жить в гареме. Но все это были догадки. Я списывал это на везение. Пока в Солхате мы не узнали о том, что тот, кого выдавали за твоего отца, на самом деле им не был. Тогда все встало на свои места. И вы, — парень обводит взглядом собравшихся, — вам тоже неплохо об этом знать, наверное. — Он вздыхает неровно и начинает рассказ: — Кир, ты помнишь, в нашем дворе везде были нарисованы звезды? Вот эти, которые каждый из твоих людей теперь носит с собой. — Курт вытягивает из-под жилетки цепочку. В воздухе вертится, поблескивая, золотая восьмиконечная звезда.

В гордой Парсе, почти на границе с Османской империей, стоял древний город Эрбиль. Сам Кир Великий когда-то сделал его столицей Ассирии, начиная свои завоевания из неприступной цитадели, окруженной легендами. Здесь камни стонали от беспощадной жары, люди возносили хвалу грозной богине Иштар, а само название города означало «Четыре бога». Хотя кто знает, сколько богов успело здесь поселиться и побывать.

И вот однажды руки Империи дотянулись до города. Цитадель на высокой насыпи стояла в осаде, с царственным состраданием — и безразличием — взирая на ужас, творящийся во дворах. Война разлила по улицам огонь и кровь. Грохотали, обрушиваясь с высоты, камни городских стен. Люди кричали — кто от ярости, защищая дом, кто в агонии.

В одном из дворов вот уже несколько лет жила госпожа Джани со своими сыновьями и слугами. Цитадель казалась ей слишком мрачной, душной, да и не подходила она для усадьбы. Так что мужа она убедила построить дом в нижнем городе. Как оказалось, зря. Отряд из лучших воинов быстро нашел усадьбу жены такого человека. Вел их Орхан, получивший после этого дня прозвище Каракюрт…

— Орхан получил прозвище Каракюрт за убийство моей матери, — бесцветно говорит Титай.

Курту страшно видеть сейчас его лицо и взгляд, холодный и пустой.

— Да. За это.

— И кем же был мой отец?

Теперь воспоминания, которых осталось ничтожно мало с того ужасного дня, обретают смысл. Вот зачем Орхану была нужна клятва верности от ребенка. Вот зачем его вынудили отказаться от семьи.

— Им был Шир Джевэйд, правитель Эрбиля.

После дороги на корабле в волосах остаются крупинки соли. Хан достает одну из них и перетирает между пальцами, вслушиваясь в слова Айташа. Еще несколько дней назад Мелек сидел на белоснежном троне, а они кланялись ему после бешеной скачки. Теперь же они разделяют отдых в узкой комнате, и нет никакого желания ставить их на колени: каждый здесь оказался достойным человеком. К тому же в жизни Герая уже случались истории, отдаленно похожие на эту.

Когда погиб его отец, несколько лет юному Мелеку приходилось прятаться по лесам со своим слугой. Тогда необходимость вести скрытный образ жизни казалась горем, наказанием, бременем тоски. Сейчас же он снова оказался среди беглых. Но скрывались они абсолютно иначе: молодые и злые, веселые и полные сил, несломленные и не затаившие на весь мир смертельной обиды, Убийцы Королей вызывали в нем искренний восторг.

Ему пришлось тайно уехать из Таврии, прятаться на корабле, пробираться ночью в темницу и вытаскивать преступника, ставшего любимцем народа. О нет, он ни о чем не жалел! Эта история, похожая на старую сказку, непременно станет достоянием двора.

Алексей рассмотрел каждого в той комнате. Молодые, горячие, вооруженные до зубов разбойники, как из сказок. Вот они сидят — настоящие, смотрят, слушают. Но потом Курт уводит их в другое помещение, начинает свой рассказ, и в голове князя последние осколки занимают место в сложной мозаике истории Титая. Ее раздробило, разбросало по свету, и кусочки находились по всей карте: от Таврии до душного Эдирне.

Слушая рассказ Курта, князь неотрывно смотрит на Титая. Видит, как едва не сияют в тусклом свете отраженной луны его глаза. Сейчас они кажутся почти белыми.

Подозревал, что происходит он не из самой низкородной семьи, но чтобы так… Наследник правителя, значит. Политический заложник. Это многое объясняет. И то, что его не клеймили, не оскопили, что не могли казнить — только наказывать. Постоянно наказывать и ненавидеть за то, что не могут дойти до конца. И становится ясно, почему Джахан пытался устроить его внезапную скоропостижную кончину именно в Доросе, на другом краю карты.

— Так, значит, ты не евнух? — Хан приходит к похожим выводам и задает весьма волнующий, но риторический вопрос, скрещивая руки на груди. — Ты знал?

Алексей пожимает плечам, пряча невольную улыбку.

— Не было причин задаться этим вопросом.

— А меня как раз можно было отправить в гарем, — мрачно и с нажимом произносит Курт. В конце концов, там было бы безопаснее, чем под охраной небольшого отряда. Женщины куда яростнее в защите своих домов.

Хан возводит очи горе. Юный принц древней Ассирии жил рядом с его женами, но и словом не обмолвился о том, что не имеет права этого делать. Впрочем, очевидно, что его единственным, пусть и не любовным, интересом в те дни был Яшар.

— Султан Мурад — жестокий и властный человек. Я не могу понять одного: что такого сделал Орхан, чтобы ему было позволено оставить у себя столь важного заложника? И сделал ли? Вот что мне интересно.

Сказанное заставляет задуматься всех. Ответ может сослужить хорошую службу в их деле. Мелек откидывается спиной к пыльной стене и проводит по рукояти кинжала. Появляется у него одно желание, для которого причин достаточно даже у него, хотя он лично никогда не был ни другом Кира, ни явным врагом Империи.

— Мы можем его убить? Орхана этого?

Алексей качает головой, поднося к губам руки, сцепленные замком:

— Султан бы не оставил наследника завоеванной страны у своего подчиненного ни при каких условиях. Уверен, он до сих пор думает, что Титай был убит сразу при нападении. — На ум приходит и еще одна догадка: — Иначе им не приказали бы забыть имена. Всем, привезенным из Эрбиля.

Титай почти чувствует, как раскалывается горящая голова. Запрокидывает ее, медленно выдыхая в потолок горячий воздух из горла. Он весь кипит. Слишком много новостей, которые не укладываются в стройный ряд. Возможно, сейчас можно было бы лишиться рассудка. Если бы не люди, с которыми он находится в одной комнате. Великий хан, последнее звено расколотой цепи Золотой Орды. Князь вольного города, в чьих жилах течет кровь Севера и Юга. Лучший друг. Один задает такие вопросы, от которых волосы на загривке встают дыбом. Другой с легкостью продумывает план действий. Третий кусает губы, терзаемый муками совести, но ничем более. Все безумцы этого мира, ни один из которых даже не думает ему сострадать. И верно. Правда выходит на свет всегда безобразной, изуродованной. Только умелые руки человека могут омыть ее лицо, сделав красавицей. Титай проводит по собственному лицу и вдруг смеется в голос:

— Да, я не клеймен и не евнух. Клянусь, прожил в гареме полжизни — ни одна госпожа не жаловалась.

Курт впивается в него страшным взглядом, забывая о своем стыде. А потом хохочет сам, понимая, насколько опасно звучали бы эти слова в присутствии правителей в любое другое время. И пожалуй, любых других правителей, кроме этих.

— Прошу прощения за дерзость. — Титай чуть кивает, улыбаясь хану мягко и абсолютно искренне. Только щеки пылают от таких разговоров.

Отсмеявшись, голос снова подает Айташ:

— Вы правы, князь. Султан Мурад не знает о том, что Кир оказался в плену у Орхана. Этим они и хотят воспользоваться, Орхан и посол. Попытка совершить тайное и подлое убийство правителя во время мирных переговоров — вещь низкая и не делающая чести стране.

— Джахан собирался свалить смерть Алексея на меня и отвести всем глаза. А потом, когда убийства не произошло, пытался убрать меня там, на Мангупе, — кивает Титай, подавшись вперед, — и вернуться в Порту с вестью, что таврические варвары погубили важного заложника. Так они избавились бы от необходимости отвечать за мою смерть перед…

— Перед правителем Эрбиля, с которым Орхан заморозил войну, пока держал тебя на цепи. Было удобно сохранять тебя при себе. И было бы удобно, если бы ты трагически погиб. В любом из этих случаев армия Эрбиля не причинила бы вреда Порте и репутации Орхана. Если правда всплывет, Каракюрт потеряет пост. Или голову. Но у них не получилось ни того ни другого, а ты стал слишком опасен. Потому, получив подтверждение, что Кейрат и ты — один и тот же человек, эти двое задумали пойти на риск. Через три ночи, во время первого дня осеннего праздника, они планируют объявить тебя предателем. Всенародно рассказать, кто ты такой. Рассказать, что старший сын Шира проник в Порту, втерся в доверие к Орхану, притворившись его верным слугой, собирался убить князя, примкнув к посольству…

— И храбрый посол Джахан меня, конечно, остановил и поймал.

— Именно. Тебя должны были казнить. Но теперь ты сбежал. Планов их это не изменит: тебя постараются поймать или очернить так, чтобы каждая собака на этом берегу Черного моря желала тебе смерти.

Титай молчит некоторое время, нахмурившись. Он думает.

— Откуда ты узнал об этом?

Курт устало улыбается, косится на Алексея.

— Как я и говорил князю: я предан своему господину. Но мой господин не посол.

Титай шипит на него и легонько бьет брата в плечо. После короткой потасовки Курт оказывается в захвате его локтя.

— Итак, у нас три дня. Два очень плохих человека. И одна большая возможность не выбраться живыми. Князь, хан Герай, вы с нами?

— Значит, теперь мы тоже будем Убийцами Господ?

— Королей, — поправляют из соседней комнаты.

— Точно, благодарю… Как тебя?

— Эмин.

— Честный лекарь, — негромко усмехается Алексей. Князь тоже догадывается теперь, о ком были сказки Титая.

Хан оглядывается на голос и замечает, что все сидящие в зале начинают подбираться к нему. Мелек удивленно выгибает бровь. Его сыновья не позволяли себе подобной дерзости. Похожие мысли посещают и Дастана, ханского бастарда, который никогда не видел отца таким. Мелек позволяет наемникам окружить себя:

— И почему вас так называют? К «убийцам», положим, у меня вопросов нет. А какова история второй части названия?

На удивление незаметно из комнаты исчезают Кир и Алексей. Им есть о чем поговорить. Им обоим следует отдохнуть. Пропажу не замечают за разговорами. Даже самые любопытные перестают искать их взглядом, отвлекаясь на запах еды. Хан выуживает из сумки флягу с крепким напитком. Раскладывает на льняном полотне хлеб, мясо и фрукты. И протягивает Кагану, сидящему ближе всех, часть нехитрого ужина.

— Угощайтесь. Тут каждому хватит.

Ханский нож поблескивает лезвием и камнями. Один из Убийц поднимает его повыше, разглядывая, перед тем как разделаться с последним куском мяса. Хвитан и Алес находят общий язык с Тольгой, задумчивый Алево прислушивается к звукам на улице и улыбается, заметно оживляясь, когда получает тычок в бок от Курта.

Разговоры перетекают в тишину и редкие просьбы передать вина. Хан чуть склоняется, так что свет падает только на его глаза, и рассказывает историю о том, как он несколько лет бродил по земле тут и там, видел тени, похожие на джиннов, видел скалы, которые нависали над ним, как дивы. И после коротко смеется, принимая из рук Еля вино:

— У меня есть еще одна история. О том, как один из вас сбежал из-под носа моей лучшей стражи. — Мелек выразительно смотрит на Айташа. Остальные одобрительно улюлюкают и переглядываются, вспоминая одну старую присказку, которую до сих не рассказывали никому из господ. Впрочем, им и не приходилось до этого дня разделять с ними ужин. Говорить просят Эмина. Из присутствующих, по быстрому голосованию, у него самый приятный голос. Он начинает:

— Из-под стражи сбегать мы умеем, это да…

Затем подхватывают и остальные.

Когда-то в Европе жил человек. Наемники из ребят Кира оказались в Барселоне, где на следующий же день после их прибытия при загадочных обстоятельствах умер король. Того короля звали Мартин Арагонский, и был он человеком прескверным: пытался добиться большей власти с помощью церкви, помогал всяким жуликам, да и неугодные ему люди мерли как мухи. А неугодными были отчего-то все, кто имел права на престол, так что гибли и дети, и любые родственники. Поговаривали, что последним именем, которое тот произнес, было «Бор-ра». Да только кто станет слушать базарные сплетни? А если бы и попытались, то узнали бы лишь о том, что ни одна живая душа во всем городе даже не помнит, кто первым пустил этот слух.

Судья долго допрашивал подозреваемого, вот только тот плохо знал язык. А когда понял, в чем его обвиняют, начал клясться, что провел эту ночь с юной Агатой, и просил простить его великий грех. Как и сама Агата, которую вызывали в суд. А после — и ее разгневанного мужа, который утащил за собой девчонку чуть ли не за волосы, когда увидел следы поцелуев на бледной девичьей шее. Люди качали головами и вспоминали, как видели парня, который взбирался на балкон к Агате. Конечно, никто и словом не обмолвился, что целовал ее муж этой же ночью и наемник приходил в их дом не просто так, а за оплатой, которую собирал для него народ общими силами. Подозреваемых пришлось отпустить. А в городе пошел слух о том, что король-то умер от обжорства и плохого чувства юмора. В чем была и доля правды, конечно.

Очень скоро народ начал рассказывать сказки. Убийцы Королей стали тайной, о которой знал каждый. Эта история быстро сделалась достоянием и Востока, и Европы и даже успела дойти до Азии. Вот только никто не знал, где она берет свои истоки.

Рассказчики улыбаются, когда заканчивают историю. Айташ довольно поглядывает на хана, разделяя надвое лепешку. Кивает, словно показывая, что побег из-под носа стражи — меньшее из того, что они могут сделать. Не просто же так сейчас они собрались здесь, а не сидят в домах своих хозяев.

Беседа становится легче и живее. Впереди опасная и долгая работа, а им предстоит действовать сообща. Чем не повод узнать друг друга получше?

Эмин замечает в волосах хана обломок стрелы и просит раскрыть природу такой прически. Алес как-то умудряется и здесь разместить игру с крупными фишками, втянув в нее тех, кто еще не попадался в сети его коварства.

Хвитан хмурится, сжимает губы в тонкую полоску, но позволяет Тольге изучать свою необычную внешность. Парень оттягивает ворот Хвитановой одежды, разглядывая белое пятнышко на шее вздрогнувшего гиганта, который догадывается вдруг, что это и не парень вовсе: пальцы слишком мягкие…

Здесь оказывается на удивление хорошо. Не в Эдирне, а в этом скромном убежище на краю города.

В комнатушке становится слишком шумно и тесно. Под усиливающееся многоголосие Титай выбирается в зал. Оттуда — в темную арку еще одной комнаты, такой же маленькой, как предыдущая. Всего их пять вокруг общего зала.

Здесь на полу лежит соломенная постель, а у стены стоит сундук, разительно отличающийся от остального убранства жилища: вещь крепкая, вместительная и почти новая. Замок легко поддается ключу, вытащенному из хитрого крепления браслета на руке. Не скрипят даже массивные петли. В сундуке — его доспехи. Титай смотрит на них, пока забирает волосы в высокий хвост и скрепляет заколкой, взятой из того же тайника.

— О чем ты думаешь? — Князь без золота, друзей и стражи подходит к сидящему в оконном проеме Титаю.

Кир быстро оборачивается на голос. На лице проскальзывают следы самых разных чувств — от напряжения до облегчения. И немудрено. Непривычны этим землям речи на греческом.

— Все изменилось. — Титай отвечает негромко и уклончиво. За окном виднеются дома самого разного толка. Одни высятся над другими, третьи тонут среди них. А дальше только степь.

— Стало проще и сложнее сразу, — мягко подсказывает Алексей и опирается плечом о каменную кладку стены. Не удивится сейчас, если узнает, что парни и там сделали тайник.

— Сначала отец оказался ложью. Потом появился снова, но совсем иным. Я ненавидел людей и сегодня убедился окончательно, что причин у меня достаточно. — Не будь волосы такими густыми и длинными, Титай бы непременно их взъерошил, но сейчас он просто кладет подбородок на колени.

— Возвращайся со мной, на Мангуп. — Всех может страшить то, что должно сделать. Но куда больше может напугать то, что будет после того, как все случится.

— Зачем? Я не твой воин и не один из твоих сыновей. — Любые слова могут быть добрыми, а могут быть злыми. Титай не щетинится. Показывает только усталость. И тепло. На этого человека нет причин сердиться. Он их уничтожил. Все и каждую.

— А хотел бы им стать?

— Воином или сыном? — Титай хмыкает.

— На твой вкус. — Князь качает головой с улыбкой и прикрывает глаза. — Остальных, кстати, можем забрать с собой.

— Все сыновьями будут?

— Моими — только светлоглазые. Остальных припишет себе Мелек.

— А Курт?

— А Курт будет нашим общим сыном.

Титай фыркает и едва не теряет равновесия от беззвучного смеха. Он соглашается. По крайней мере, про себя.

В назначенное утро площадь Эдирне перед дворцом становится многолюдной очень быстро. Еще бы, ведь уже несколько дней здесь готовили высокий деревянный помост, а преданные Тени распускали по улицам слухи. К полудню здесь собрался весь город в ожидании расправы над преступником. Каким? Да кто ж его знает. Но казнь есть казнь, зрелище не пропустишь, подгоняемый острыми взглядами янычар. Всех согнали на площадь, всех до единого.

Первым на помосте, окруженном двумя рядами вооруженных до зубов стражников, появился Великий посол. Народ приветствовал его, но куда тише, чем прославленного военачальника, следовавшего за ним. Все случилось так, как и предсказал Айташ. Посол и Орхан рассказали о провальной попытке вести с варварами мирные переговоры, о предателе и убийце в рядах посольства и о подвиге Джахана. Рассказ получился кровавым и складным, но народ притих, выжидающе глядя на людей наверху.

— Кейрат — лжец и убийца. Он предал самого султана и оплел сетью своего коварства ваши сердца! Я убил того, кто был его правой рукой. Безумный Айташ напал на меня, чтобы освободить своего предводителя. Но я сразил его, мятежник был схвачен и доставлен ко двору султана, откуда…

— Может, хватит на этом?

На помост взбираются Титай и Курт. Они делают это без лишних помех. Стража расступается перед ними, коротким кивком приветствуя предводителей… Королей. За последние три дня изменилось многое. Название, служившее мятежникам долгие годы, народная воля сократила до одного слова. Убийцами их называть не хотел никто.

Посол выхватывает нож. Тот самый, изогнутый, с костяной рукоятью, который так удачно ранил Курта лишь вскользь. У Курта дергается уголок рта. Он резко мотает головой, давая понять, что совершать опрометчивых поступков Джахану не стоит. В руках раба сейчас добротный изогнутый кинжал из дамасской стали, направленный острием в грудь противника. Посол озирается, кричит на стражников, но затихает и бросает нож на помост, поднимая перед собой ладони, как только осознает: помощи не будет.

— Народ Эдирне! С послом сейчас здоровается мой друг Айташ. Вы знаете его. Берат, торговец пряностями. Гончар Хакан. Госпожа Рабия. И еще многие, многие из вас, кому он помог. Как видите, вопреки словам нашего Великого посла, он жив. Хотя и чудом. Посол Джахан ударил его ножом и опрокинул за борт корабля, когда тот был заложником, — чтобы я без помех вернулся в Эдирне. Что же, я здесь.

На площади нарастает гул. Кто-то начинает осознавать происходящее. Кто-то вглядывается в фигуры и лица людей на помосте, передавая друг другу догадки и опасения. Орхан дергается было навстречу Титаю, потянувшись за саблей, но тот его опережает. Клинок касается кадыка Орхана.

— Ах ты… тварь! — Прославленный эмир решает предпринять еще одну попытку. — Люди! Вот он, преступник, о котором мы говорили вам! Вот та змея, что укусит вашу руку, как кусает сейчас мою! Этот человек клялся мне в верности, а затем совершил вероломное предательство! Он…

— Я не предавал человека, которого назвал своим господином. Но предал лживого пса, которым тот оказался. Серхат! — Титай разворачивается к толпе, разводя клинки в обеих руках и острие второго направляя теперь на площадь. — Начальник городской стражи Серхат, я спрашиваю тебя, кого ты держал в заключении, выдавая за моего отца? Говори. Сегодня народный суд открыт. Я спас твою дочь от бесчестья, я помню ее имя и цвет ее одежд в ту страшную ночь. Так не обо мне ли ты боишься теперь сказать правду? Солжешь на глазах у всего города — не сможешь жить как мужчина! — Титай кричит, прорываясь этим криком в людские сердца.

Люди отступают от Серхата, человека, одетого в приметный доломан[20], образуя вокруг него пустоту. Тот теряется, мнется, открывает и закрывает рот. Наконец нервно проводит ладонью по лицу, сплевывает на плитку и швыряет свое оружие оземь:

— Преступника. Твоим отцом я называл простого попрошайку и вора с улиц.

— Чей это был приказ?

— Орхана Каракюрта.

Площадь охает, взрывается свистом. Орхан пользуется моментом: выбивает одну саблю из руки Титая и нападает со спины, успевая пырнуть острием там, где меньше всего защиты. Взревев, Титай с разворота режет ему ладонь и оказывается за его спиной, обеими руками прижимая лезвие к горлу.

— Ты убил мою мать на моих глазах. Я почти не помню госпожу Джани, но уверен, что такой смерти она не заслужила. Шантажом ты заставил меня солгать и дать клятву верности.

— Да лучше б я прирезал тебя тогда! Ты не посмеешь, ты поклялся служить мне…

— До самой смерти, да. Только ты не уточнил, до чьей.

Военачальник теряет самообладание. Уже давно по периметру площади собирается городская стража. Но останавливается в замешательстве, не видя ни народных волнений, ни беспокойства охранников Джахана и Каракюрта. Начальник стражи Серхат приказывает своим людям не вмешиваться.

— Ах ты, шавка! Как и тварь, что тебя породила, как…

Орхан отлетает на помост от пинка коленом. Разъяренный Титай бросает саблю на пол. Смерть от благородного оружия не годится для такого человека. Он наступает на Орхана, оставляя след голой ступни на его спине, и позволяет ему подняться. Но стоит эмиру сделать это, как парень отвешивает бывшему хозяину звонкую пощечину.

— Я — Титай. Старший сын владыки Эрбиля. Орхан взял меня в плен при осаде города и держал у себя рабом как залог прекращения войны. Он никогда не брал Эрбиль. Цитадель не пала. Город был сдан Порте в обмен на мою жизнь. И этот договор Орхан скрывал от самого султана Мурада, позволив наградить себя положением при дворе и всеми почестями. Это может подтвердить правитель города. Это может подтвердить господин посол. Верно я говорю? — Титай склоняет голову набок, направляя косой убийственный взгляд в сторону Джахана.

Седой мужчина, посеревший теперь и лицом, трясущимися руками загораживается то от Курта, то от выкриков толпы. Сейчас, когда весь и без того ненадежный план оказывается разрушен, посол не находит ничего лучше, чем просто закивать в ответ. Ему страшно до немоты. Так страшно, как никогда в жизни не было. Потому что именно Джахан первым замечает фигуру, возвышающуюся над толпой на резном широком балконе.

— Ты не достоин ни тюрьмы, ни казни за смерть моей матери. — Титай вдруг говорит низко, тихо, и многоголосый гул унимается, люди вслушиваются в эту рокочущую тишину. — За ноги, что ты ломал моим названым братьям. За каждого умерщвленного тобой ребенка и оскорбленную женщину. За каждого чиновника, отравленного тобой. За каждый проступок, которому есть доказательства. За твою жадность и трусость, за вероломство и коварство. За ложь султану Мураду, твоему городу и твоей Империи, которым я служил вернее, чем ты. Я объявляю кейрат.

Вот теперь люди окончательно убеждаются, кто перед ними. Легендарный Кир Кейрат. И все в нем так, как говорилось в слухах: и взгляд, и голос, и диски серег, блестящие под солнцем ярче, чем под луной. И персидские крылья доспеха, которые он собрал из золота, полученного за смерти убийц и предателей. Таких, каким оказался Орхан Каракюрт.

— Кейрат! — Слово разносится одиночным воскликом над головами.

— Кейрат… — шепчет каждый, проговаривает одними губами, находя в душе отклик. Правда выходит на свет. Уродливая, как новорожденный ягненок. Руки на площади, покрытые мурашками от происходящего, стирают с нее вязкую кровь, обнажая прекрасное белоснежное создание.

— Кейрат! — кричит толпа, вознося руки к небу. Требуя справедливости. Требуя суда.

— Ты не посмеешь! Самосуд карается смертной казнью, преступник! Тебя повесят. И всех, кто с тобой.

— Нет, Орхан. Я не имею права принять решение о твоей смерти. — Титай указывает в сторону балкона, куда уже некоторое время с раболепным трепетом смотрит Джахан. — А вот он — имеет.

На балконе дворца над площадью возвышается сам султан Мурад. Как верно заметил хан Герай, он был человеком жестоким и несговорчивым. А еще султан ненавидел лжецов.

Алексей стоит вместе с Мелеком в тени торговых лавок на самом краю площади. Они усмехаются, наблюдая за представлением. Именно им удалось сделать так, чтобы султан Мурад вернулся из отъезда чуть раньше положенного. В конце концов, не зря Алексей завязал столько родственных связей по всем берегам Черного моря, что даже случайный прохожий содрогнется от любой из фамилий. И не зря Мелек прихватил с собой в их неожиданную поездку немного ханского золота. Ладно, много ханского золота.

Султан поднимает ладонь в воздух. Толпа замирает, затаив дыхание. Как только эта ладонь в тяжелых кольцах резко устремляется вниз, Титай вспарывает Орхану живот. Отбросив нож, он проталкивает в зияющую рану руку. Тот хрипит, но не может даже отступить или осесть: со спины его удерживает Курт. Титай вырывает что-то из живого еще человека, резко дернув на себя, и разворачивается к площади.

— У него никогда не было сердца. Теперь все на своих местах.

На раскрытой окровавленной ладони Титая остывает сердце того, кто хотел сделать его рабом. Он дышит, как загнанный зверь, шалея от утоления безумной жажды справедливости. Выпивая из воздуха свободу, которую добыл честным путем. Как и обещал Алексею.

Курт первым видит дрогнувшие колени друга. Бросает труп и, перевернув саблю лезвием подальше от себя, подхватывает Титая под локоть. У того кружится голова, а толпа, скандирующая то самое слово раз за разом, расплывается и множится втрое.

— Пойдем-ка отсюда. Мы сделали, что было должно. Все закончилось. — Курт проходит мимо посла и подмигивает ему: — А ты, крыса, живи и разбирайся с последствиями своих дел.

Титай хлопает друга по плечу.

— Теперь ты — новый Каракюрт.

— Не знал, что ты такой.

— Какой?

Титай сидит в тени на скамье, добравшись до торговых лавок. Орхан задел его. Городские лекари сами вызываются помочь и хлопочут над своим заступником. Алексей загораживает его от палящего солнца, встав сбоку и подпирая плечом угол дома.

— Не боишься увлечь за собой чужие умы. Говоришь с толпой, не пытаясь казаться лучше, чем есть. Не опасаешься предстать нескромным в своих мыслях и намерениях.

— Кто не хочет славы, тот и не призывает ее. Показная скромность под взглядами тысяч — лицемерна.

Они добираются до Эрбиля несколько дней спустя. Это последнее дело здесь. Титай появляется на пороге дворца и бросает под ноги отцу голову убийцы его жены.

Он не осуждает Шира и не спрашивает почти ни о чем. В конце концов, они не виделись целую жизнь, считай, не были знакомы. Титай проводит во дворце день. Ему выделяют роскошные покои, в которые не получается даже зайти. Его ребята, его Короли, спят на циновках. Ему показывают домашних леопардов, которых правитель держал во дворце всегда. Рассказывают, что именно такой напал на него, когда он был совсем маленьким. С тех пор мальчик жаловался на кошмары.

Он знакомится с младшим братом, встретив того в прохладном дворе с мелким бассейном. Сарда оказывается тихим юношей, сообразительным и понятливым, судя по паре фраз.

Титаю предлагают остаться — с семьей, со своим городом, со своим кровным братом.

— У меня уже есть брат. Который любил меня и ненавидел, который был верен, сколько себя помню. У меня уже есть город. Который я видел во снах и полюбил, едва оказавшись на его улицах. У меня… — Титай оглядывается. Поодаль стоит Алексей рядом с оседланными лошадьми, ожидая, чтобы вместе отправиться в Эдирне, а оттуда, забрав своих Мечей, Королей и хана с его людьми, вернуться в Таврию. Но князь Мангупа, безусловно, примет любое его решение. От этого дается оно легко. — У меня уже есть семья. Странная. Но другой я бы не пожелал.

— Поедем домой, — говорит Алексей, кивая с самой теплой улыбкой.

Титай спит все четыре дня пути в Таврию. Ему снится дом. Белая крепость на вершине горы, висячие сады, спрятанные между домами, журчащие фонтаны и небо, которое слепит тысячами звезд.

Ему снится Мангуп.

Рык Яшара разносится над ханским дворцом, когда зверь видит чужаков. Здесь уже несколько дней нет ни людей Империи, ни других крайне неприятных личностей. Только Дацио. И его люди, которые вскидываются на резкий звук. Виконт меланхолично поднимает ладонь, давая знать, что никакой опасности нет.

Да что там опасности — вообще ничего и никого нет. Алексей, хан Хаджи Герай и целое османское посольство исчезают в день прибытия сюда. Исчезают с пира, ускользают из тронного зала, пропадают в степях. В общем, делают все для того, чтобы и слыхом не слыхивать о каких-то там переговорах. Дацио уныло внимает словам юного Иоанна и только кивает, когда тот говорит, что хан и князь могут задержаться из-за неотложных дел.

Вот оно, значит, как… Каламиту осаждать не стали? Не стали. Ждали в гавани три дня? Ждали. Одолжили Алексею свои корабли? Тоже да. И где переговоры?

К чести княжича, тот действительно успокаивает воинов, которые готовы были уже рассвирепеть, узнав о том, что им придется прождать в Солхате неизвестно чего и не один день. Кто-то начал подумывать о том, чтобы бросить все и уехать. В конце концов, что вообще может сделать этот Алексей?

В ответ Дацио приводит резонный пример: заставить своих врагов желать с ним мира настолько, что они будут готовы сопровождать его в его же войне. В зале повисает оглушительная тишина. Дацио отмахивается, когда ему предлагают налить еще немного вина. И предлагает Иоанну поговорить один на один.

Через несколько часов их уже видят в саду сидящими у фонтана рядом с Яшаром.

В Доросе с возвращением князя из восточного путешествия меняется многое. Алево Кроу, Шестой Меч, сдает оружие. Он говорит, что место во главе войск Алексея должны занимать лучшие из лучших, его не годится получать по наследству. И лучшим Алево считает Айташа, правую руку Титая и человека, вместе с ним проявившего себя в боях.

Алексей, наблюдавший зарождение этой преданности, дает согласие. Более того, в сотню воинов нового Шестого Меча входят все оставшиеся Короли. И сам Алево, который не высказывает возражений.

Парой дней позже, после беседы с глазу на глаз, Алексей назначает Курта на пост начальника личной охраны Иоанна. Наследник вызывает все больше интереса и у союзников, и у врагов, а значит, ему пора обзавестись надежным человеком за своей спиной.

Иоанн возвращается из Солхата через неделю после них и не без труда справляется с такой волнительной по определенным причинам новостью. В глаза отцу ему еще некоторое время стыдно смотреть, но Алексей над ним только смеется.

Кир Кейрат, сведущий в стратегии и тактике, становится первым военачальником и советником князя Дороса, собрав под своим командованием всех Мечей Алексея. На назначение Хаджи Герай присылает ему подарок: своего леопарда Яшара, который, по словам хана, «стал неимоверно грустным, не имея возможности следовать по пятам за тем, кто его избегает».

Через некоторое время на ошейнике Яшара появляется подвеска: золотая восьмиконечная звезда Иштар. В память о выборе, смерти, жизни. И о любви.

Москва пылает закатным солнцем. Люди толкаются, шумят, говорят кто на каком языке. Торопятся: воскресное торжище пытается закрыться и выдворить тех, кого на площади быть уже не должно. Молодой боярин мнет в руках шапку, не скрывая раздражения, пытается протиснуться сквозь толпу. И не дай боже его потрогает не тот человек.

Народ наблюдает за ним. Глядит искоса. Ссыпаются в мешки пряности, и тут же слышится шепот. За узорчатыми тканями прячутся разговоры. Чужака тут видно сразу, даже если на его плечах богатые одежды. Если он возвышается надо всеми своим именем и происхождением. Взгляд выдает. Взгляд всегда говорит больше, чем хочешь сказать.

Григорий поджимает губы, не выдержав напряжения, и ускоряет шаг, расталкивая людей перед собой. Новоиспеченный Ховрин не хочет слышать того, что говорят люди. Под пальцами остается кусок меха с высокой шапки, когда за спиной все же звучит имя брата.

Алексей.

Алексей, Алексей, везде он, его имя, его слава. Куда бы ни бежал, настигнет это проклятие — младший, под чьей тенью теперь ходить и ему самому, и даже отцу.

Его имя звонит во все колокола. Не отпускает. Не дает забыть даже на чужбине, даже в расправляющей крылья шумной Москве. Это имя опускается восхищенном шепотом на спину. Звучит на греческом, на русском, на латыни и прибивает к земле. Как дождь в сухую погоду. Капля за каплей поднимает пыль небольшими фонтанами, пока не заполнит собой все и не уйдет вглубь земли, до самых корней.

Это они с отцом, это он, Григорий, привезет с собой и передаст Москве византийский герб! Он!

Но именно в столице княжества Феодоро мастер-каменщик вырежет двуглавого орла рядом с именем Алессио Габраса.

— Расскажи мне сказку.

Они сидят на окраине дырявого мыса. Алексей свешивает ноги над обрывом. Титай лежит на горячих камнях, потягивается лениво и рассматривает море, проглядывающее между гор и деревьев. Заслышав просьбу князя, впрочем, он отрывается от своего дела, поднимается на ладонях и смотрит поверх светлой макушки, поверх скал и облаков. Он разморен и счастлив.

— О чем ты хочешь услышать?

— О том, о чем не побоишься рассказать.

— Во времена, когда песни птиц звучали подобно ручьям в райских садах, на вершине Белой горы сидел князь. — Голос рассказчика утягивает на самую вершину, петляет между оврагами и дырявыми пещерами, пробирается за толстые стены, стелется по коврам княжеских покоев. Алексей улыбается. И слушает. — И явилось к князю посольство о десяти головах: каждая пела о своем, а иная и вовсе стремилась укусить соседку. Множество голосов звучало в толпе у городских ворот. Один из них поучал: «Каждый должен знать свое место…»

#mifproza

#mifproza

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственные редакторы Арина Ерешко, Дарина Андреянова

Литературный редактор Юлия Раутборт

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор ALES

Старший дизайнер Валерия Шило

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце, внутренние иллюстрации ALES

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Дарья Журавлева, Елена Сухова