Люди всегда писали о захватывающих приключениях на море и суше; о романтике далеких мест, известных только тем, кто вечно ищет экзотику красок и пейзажей. У меня было свое великое приключение и свой роман, — из тех, какие мужчины искали и находили на протяжении веков. Когда-то давно я думал, что обладать даром владения пером, быть способным рассказать обо всех этих вещах, явилось бы достойным завершением приключения.

Затем, пребывая в возрасте, достаточно молодом для юношеских мечтаний и устремлений, я узнал, что некоторым дано путешествовать душой в странные места, куда не может попасть тело. Когда же, наконец, я вышел на безопасное плато реальности и смог оглянуться назад на путь, которым вела меня моя душа, я понял, что наконец-то мне есть что рассказать, даже не обладая одаренным пером для повествования.

Я француз, и я бродил по так называемой поверхности нашего земного шара, часто взбираясь на высоты или спускаясь в недра земли. Южная Америка манила и удерживала меня в течение некоторого времени, ее север и юг, восток и запад, — с таким же разнообразием представителей человеческого рода, как климат и топография.

Когда мне было двадцать пять, я обнаружил себя в древнем городе-крепости Картахене. Я говорю «обнаружил себя» намеренно, поскольку то, что привело меня туда, не было ни моим планом, ни тщательно продуманным намерением. До этого времени я не собирался посещать Колумбию по причинам, слишком очевидным, чтобы упоминать их тем, кто информирован, и не представляющим интереса для других. Затем, как гром среди ясного неба, мне предложили, как мне показалось, большое жалование и должность помощника управляющего на сахарной плантации примерно в десяти милях от Картахены. Она была и остается самой важной сахарной плантацией в стране.

Лучшей частью сделки был контракт на один год. Если бы в нем значилось три или даже два года, я бы никогда не поехал в Картахену, поскольку был слишком молод и непоседлив для чего-то столь обязывающего. Мир был моим, если я захочу его, — так я думал, — и принял предложение с азартом игрока. Я был готов в течение года рискнуть обосноваться в Картахене и познакомиться с ее романтикой и возможностью приключений.

Первый взгляд на эти исторические стены привел меня в трепет. Они имеют, по меньшей мере, четыре ярда в ширину и такую высоту, какую только подобные стены могли иметь для обороны в эпоху, когда человеческое воображение не могло представить «Большую Берту». Форму и окраску им придало время — дождем, палящим солнцем, а также вечным и часто сердитым воздействием моря.

От этой живописной стены, опоясывающей город, мой взгляд переместился на утес, вдающийся в океан, с нетронутыми веками каменным монастырем на нем, монахини которого, во времена пиратов, бросались в море, чтобы не попасть в плен к захватчикам. Я видел, как солнце сияет на ярких розовых, синих и желтых глинобитных домах внутри городской стены, раскинувшихся по ландшафту, который тут и там возвышается над общей плоскостью города, словно поле цветов горчицы или маков на фоне зелени. Ибо я добрался до Картахены вскоре после окончания сезона дождей, и холмы, раскинувшиеся за городом, были покрыты тропической зеленью. Все, что я описал, было странным и прекрасным в моих глазах, когда они впервые увидели это.

Из Картахены ведет только одна дорога, или, по крайней мере, в те дни, о которых я пишу, была только одна. От этой главной артерии расходилось направо и налево множество узких проселков или обходных троп, покрытых толстым слоем пыли в сухой сезон и колеями в нескольких футах грязи в сезон дождей. На самом деле, главная дорога в те дни была ничуть не лучше, за исключением того, что ее ширина давала осторожным ногам лошадей и мулов больше шансов пробираться по местам, где проливные дожди не образовали настоящих озер со стоячей водой.

Именно по этой дороге мне приходилось ездить взад и вперед между сахарной плантацией и городом. Я был доволен тем, что место моей работы находилось в долине, и что сахарная плантация располагалась сравнительно недалеко от Картахены. Если бы я работал на кофейной плантации высоко в горах, мои поездки в город были бы нечастыми, потому что ближайшая из них находилась в полудне езды верхом на муле.

По вечерам или в воскресенье у меня вошло в привычку искать в Картахене общества, которого мне не предлагала сахарная плантация. Я имею в виду, в частности, хорошеньких женщин и сопутствующие им развлечения, такие как вечера танцев и проводимые раз в две недели концерты на площади, когда играл военный оркестр и девушки медленно прогуливались по кругу в течение двух часов, по две или более, а восхищенные молодые люди прогуливались прямо за ними. Ни одному мужчине не разрешалось гулять или сидеть с девушкой, если только ее мать или другой сопровождающий не сидели или не прогуливались рядом с ней.

Я привык к испанским идеям чичероне и знал, как приспособиться к ним или уклониться от них. Я всегда присматривался к хорошенькому личику, темным сонным глазам и мелким чертам лица на фоне оливковой кожи; я обожал внезапный блеск в мрачных глазах и легкую, едва заметную улыбку очень красных губ. Я посетил все танцы и концерты, и не пробыл в Картахене и двух недель, как у меня появилась более чем веская причина для более усердного посещения города.

Причиной была Магдалена Эспиноза. Я встретил ее на танцах в ту самую ночь, когда началось самое странное приключение в моей жизни. Как оказалось, она сыграла важную роль в этом приключении, хотя и не является главным элементом интереса к моему рассказу.

Жители старой Картахены были консервативны, и все вечера танцев, официальные или неформальные, высокопарно назывались балами, но никогда — танцами или вечеринками. Вечер, когда я впервые встретил Магдалену, был особенно торжественным, потому что в разгаре был праздник, и этот бал был главным событием недели.

Я заметил, что эта девушка с особенно живым лицом и изящным маленьким телом была объектом восхищенных мужских глаз и завистливых женских. Не только потому, что она была изысканно красива, но и потому, что ее платье обладало тонким очарованием, которого не могли достичь картахенские портнихи и владельцы магазинов. Она только что вернулась из Боготы и позже призналась мне, что привезла с собой парижские платья, которые только Богота на севере и Буэнос-Айрес на юге когда-либо импортировали из-за моря.

Мои расстроенные чувства после продолжительного танца с Магдаленой вмешались в мое обычное восприятие. Она познакомила меня со своей семьей, но я лишь смутно запомнил ее мать, отца и нескольких братьев. Только один из них — Эрнесто, младший брат — произвел на меня какое-то впечатление в тот вечер; о других я узнал со временем. Рукопожатие Эрнесто было сердечным и искренним, а наша симпатия была спонтанной и взаимной. Я и представить себе не мог, насколько ценной его дружбе было суждено стать для меня.

Я лишь мимоходом упоминаю, что влюбился в Магдалену с первого взгляда, и парижское платье не имело к этому никакого отношения. Как и тот факт (о котором я узнал только позже), что она происходила из старинной испанской семьи, известной и богатой.

Магдалене, — опять же, это всего лишь замечание мимоходом, — в то время было не более семнадцати. Однако, как и все девушки в тропиках, она выглядела и вела себя более зрело, чем в ее нежном возрасте невежества и невинности, — и поверьте мне, много лет назад эти термины в буквальном смысле применялись в Латинской Америке. Она была в брачном возрасте, и Небеса свидетели, что многие представители колумбийской мужской элиты жаждали жениться на этой девушке.

До той насыщенной событиями ночи — пророчески насыщенной — ни один мужчина не соответствовал требованиям для брака с Магдаленой Эспинозой; а именно, он должен был полностью понравиться ее семье, и он должен был больше, чем просто понравиться Магдалене. В Испанской Америке в прежние времена жених девушки аристократического испанского или португальского происхождения не «возлежал на ложе из роз» в брачный период.

К моей радости, меня попросили навестить семью в ближайшем будущем. Меня пригласили Эрнесто и родители, потому что ни одна девушка с такой родословной, как у Магдалены, не могла бы попросить мужчину зайти к ней. Должен здесь упомянуть, в тот вечер я не осознал, что мое имя Поль д'Эспань, хотя и откровенно французское, создавало впечатление, будто я испанец.

Вскоре после полуночи, — ночные танцы должны были продолжаться до рассвета, но мне нужно было быть на работе к шести, — я на своем крепком муле направлялся в мое жилище на сахарной плантации. Мои мысли и эмоции испытывали необыкновенный подъем. Никогда прежде в моей жизни, полной приключений и романтики, мой дух не был таким неспокойным.

Взошла луна, но недостаточно высоко, чтобы освещать дорогу. Где-то недалеко, в нескольких милях от города, располагалось очень старое кладбище. Такие места захоронения существуют за пределами каждого латинского города в мире, и я видел их так много, что это едва ли запечатлелось в памяти. Смутно я сознавал, что его можно было заметить с дороги, но это было последнее, что приходило мне в голову в тот час безумного мысленного созерцания по-юношески манящих и ласкающих глаз Магдалены.

Облако, должно быть, закрыло лик луны, потому что дорога внезапно стала совершенно черной, как раз в тот момент, когда я завернул за поворот, а справа была Картахена. Из темноты, из-за живой изгороди справа, появился подпрыгивающий фосфоресцирующий шар. Мой мул увидел это на секунду раньше меня и чуть не сбросил меня с седла, в своем безумном прыжке отскочив едва ли не на половину ширины дороги.

Огненный шар, — я не могу адекватно описать, как он выглядел и как двигался, — описывая полукруги, пересек широкую дорогу, проскочив между копытами перепуганного животного, и исчез в живой изгороди на противоположной стороне. Так случилось, что это была обочина дороги, за которой находилось кладбище.

Только инстинкт, выработанный годами, проведенными в седле, удерживал меня на спине мула, а моя рука держала уздечку. Мой разум был полностью занят выходками «блуждающего огонька» — именно так, как подсказывал мне мой разум, это должно было называться. С детства мне было знакомо это название, обычно применяемое метафорически, но я никогда не видел этого природного явления, хотя и знал, что с ним иногда сталкиваются в тропиках ночью. Также я знал, что суеверные туземцы верят, будто блуждающий огонек имеет неземное и необъяснимое происхождение.

Мои глаза следили за шаром, пока он не скрылся из виду в листве живой изгороди; затем я обратил свое внимание на бедное существо подо мной. Оно все еще сильно дрожало, хотя больше не натягивало удила в своем безумном порыве убежать. Наконец я успокоил его и поехал своей дорогой, а к утру почти забыл об этом происшествии.

На следующий вечер состоялся концерт, но мне нужно было отправить несколько писем пароходом на следующий день, и я не поехал в город. Мое желание увидеть Магдалену стало очень острым к тому времени, когда я зашел к ней домой несколько дней спустя. В тот день я виделся с Эрнесто и договорился, соблюдая все формальности, навестить семью тем же вечером.

Родители Магдалены, все ее братья и множество родственников — незамужние тетушки или вдовы — собрались в огромной беседке перед домом. Я слишком хорошо знал испанский и колониальный обычай, когда неимущие родственники живут в одном доме с более состоятельным членом семьи. Иногда это удерживало меня от ухаживания за подходящей сеньоритой. У меня не было желания жениться на родителях, кузенах и тетях вместе с невестой.

Когда мой взгляд быстро скользнул по различным членам семьи Магдалены, мой разум так же быстро вспомнил тот приятный факт, что, поскольку мужчин-Эспиноз, казалось, было много, я мог спокойно жениться на девушке, не вступая в брак со всем контингентом ее родственников.

За приветствиями и представлениями последовали сигары и ликеры, после того как мы все удобно устроились в креслах-качалках из ротанга, расставленных в два длинных ряда друг напротив друга и окруженных по бокам пепельницами, всё согласно обычаю. По другую сторону от Магдалены сидела ее мать, а по другую от меня — Эрнесто. То, что мне разрешили сидеть рядом с Магдаленой, говорило в мою пользу, хотя я слишком хорошо знал, что три визита к ней домой будут пределом, если только предложение руки и сердца не будет сделано мной и принято — ее отцом.

Пока мы беседовали, все внутри меня восставало против общественного закона, обязывавшего меня ухаживать — даже любить — в той же самой ярко освещенной беседке. В лучшем случае я мог рассчитывать только на то, что семья услужливо расположится в соседней комнате, где вместо дверей были только широкие арки, не препятствовавшие видеть и слышать нас. Другими словами, каждое предложение, которое мы произнесем, и каждый жест, который мы сделаем, будут услышаны и увидены одним или несколькими членами семьи девушки. Конечно, за ее окном была решетка, — это был огромный одноэтажный дом, построенный вокруг внутреннего дворика, — и поздно ночью, если бы нас объявили женихом и невестой, я мог рискнуть поцеловать ее через железные прутья после полуночи. Возможно, Эрнесто помог бы нам. У меня было предчувствие, что он так и сделает.

Все это занимало мои мысли, пока я произносил обычные витиеватые комплименты матери словами и более нежные и утонченные — Магдалене — глазами. С легкой иронией, — ее сияющая улыбка сказала мне, что она всё поняла, — я спросил ее, все ли члены ее семьи присутствовали. Она ответила, и ее улыбка внезапно погасла:

— Есть еще один — мой прадедушка, дон Рикардо, которому принадлежит этот дом.

Я удивленно уставился на нее.

— Ваш прадедушка! Конечно, он, должно быть, довольно стар.

И Эрнесто, и мать услышали мое замечание, поскольку мне стало не по себе от странного выражения, промелькнувшего на их лицах. Это был взгляд, я бы сказал, смущения. Магдалена лишь наморщила свой гладкий лоб, а уголки ее рта опустились. Я понял, что она испытывала благоговейный трепет перед своими прабабушкой и прадедушкой, но что касается ее брата и матери, я не смог их понять, а потому слегка встревожился.

В этот момент я услышал, как девушка прошептала мне на ухо:

— А вот и он. О, я очень надеюсь, дон Пабло, — торопливо добавила она, — что мой прадедушка… вы ему понравитесь… он найдет вас симпатичным.

Я сам начал надеяться на это, очень искренне, наблюдая, как бледнеет ее прелестное личико; от каких скрытых эмоций, я мог только догадываться. Я почувствовал общее шевеление, смену позы и тревожное ожидание, которое, казалось, пробежало или, скорее, волнообразно прокатилось по обоим рядам кресел-качалок. Потом я увидел — его!

Когда глава дома Эспиноза вошел в зал медленными шагами, но с достоинством и прямой осанкой; мое первое впечатление было настолько поразительным, что на секунду я забыл о других мужчинах и женщинах в большой комнате, все они сосредоточили свои взгляды на своем древнем прародителе.

Я увидел высокую, худощавую фигуру, одетую в черное, в сюртуке и галстуке, которые были в моде очень давно, но эти детали я записываю только для того, чтобы дать представление о человеке, когда он вышел вперед. Что на самом деле привлекло мое внимание и заставило меня чуть не ахнуть от крайнего изумления, так это голова, венчавшая фигуру. Редкие волосы были белыми, как и брови, но глубоко посаженные темные глаза выдавали молодость и возраст вместе взятые. Они горели неиссякаемой энергией и жизнерадостностью, но также в них были глубины знаний и опыта, от которых у меня по спине пробежала странная вибрация. Лицо было заросшим жидкой бородой, а черты походили на камею — резкие, тонкие и бесцветные. Это было лицо настолько худое, что череп казался вырезанным из слоновой кости, но кожа при этом была невероятно гладкой, будто слишком туго натянутой для морщин.

Это детали лица, которые мне не суждено забыть никогда. В тот момент я даже не воспринимал их отчетливо, поскольку то, что привлекло и удержало мой изумленный взгляд, было сверхъестественным ощущением возраста, настолько огромного, что, казалось, он не имел отношения ко времени, насколько я мог его сосчитать. Начало и конец, таково было мое мнение об этом очень старом человеке; он держался как человек лет шестидесяти или младше, но ему могло быть и шестьсот, с этим нестареющим контуром и цветом лица.

Все это пронеслось у меня в голове, когда я сделал несколько шагов вперед и встал по стойке смирно, приветствуя знакомство глубоким поклоном — иностранным поклоном, который согнул меня в талии горизонтально. Когда я выпрямился и, подняв голову, посмотрел прямо в эти замечательные глаза, то услышал низкий, вибрирующий голос, произнесший вежливо и с легкой восходящей интонацией:

— Сеньор Пабло д'Эспань — вы испанец, да?

Не имея никаких мыслимых причин лгать о своей национальности, я быстро ответил, отвесив еще один, менее формальный поклон:

— Нет, сеньор, я француз.

Даже сейчас, с ясной головой и яркими воспоминаниями о том часе, я не могу описать ощущение катастрофы, которое, казалось, последовало за моим невинным заявлением, остановив движение и приглушив звук в этой огромной комнате, как будто сама смерть наложила руку на каждого из присутствовавших. На мгновение я был скорее ошеломлен, чем поражен, поскольку ничто из того, что я когда-либо испытывал, не могло сравниться с этим промежутком затаенного дыхания, который, казалось, уходил вглубь веков, но на самом деле длился несколько секунд.

Затем я увидел огонь такой всепоглощающей ненависти, горящий в этих темных и нестареющих глазах, когда они смотрели в мои, что инстинктивно отпрянул, словно мне в грудь вонзили нож. Он выдержал мой пристальный взгляд и очень медленно произнес:

— Значит… вы… француз!

Ненависть, яд, ужасные и убийственные нотки в голосе, произнесшем эти несколько слов, вызвали спазм в моем горле, и я ошеломленно раскрыл глаза. Затем голос добавил:

— Сеньор, вам не рады в моем доме.

Только это — не более того — и все же удар мечом не мог быть более угрожающим, а оскорбление — более унизительным. Затем старик обратил огонь своих глаз сначала на родителей Магдалены, затем на ее братьев и, наконец, на нее саму; я услышал, как она издала тихий звук, похожий на испуганное всхлипывание, затем увидел, как ее прадедушка очень медленно повернулся и вышел из комнаты с той же прямой и исполненной достоинства осанкой, какую я заметил при его появлении.

Последующие десять минут были сплошным потоком эмоций, слов, движений. Я слушал непрерывный лепет извинений и реплик, и все это время осознавал легкое и быстрое прикосновение Магдалены к моей руке, видел ее глаза, блестевшие от гнева или слез, — я не был уверен, от чего именно, — внезапное пожатие Эрнесто моей руки и его тихий голос:

— Я провожу вас, Пабло. Я должен вам кое-что сказать.

Следующее, что помню, это как я кланялся разным женщинам в доме, склонился над маленькой ручкой Магдалены, которую поднес к своим губам, и как ее родственники-мужчины пожали мне руку. Затем мы с Эрнесто оказались на улице и медленно шли, взявшись за руки, в направлении Национального клуба.

Эрнесто прежде всего дал понять, что он был и останется моим хорошим другом. Также он с братской откровенностью намекнул, что его сестра отвечает взаимностью на мои чувства к ней и что он, Эрнесто, полностью разделяет наше общее состояние ума и сердца. Он сказал мне, как отчаянно сожалеет о том обращении, которому я подвергся со стороны его древнего родственника, и сказал, он хотел бы знать, что я француз, поскольку предупредил бы меня, чтобы я скрывал этот факт от его семьи.

— Но почему, во имя всего святого? — нетерпеливо вырвалось у меня. — Что этот поразительный старик имеет против моих соотечественников?

— Ах, вы сами сказали это, Пабло! Это и есть истина. У него есть что-то против ваших соотечественников — что-то настолько сильное, что бороться с этим бесполезно. Что-то, уходящее корнями в такую даль, что даже отец моего отца знал об этом только понаслышке.

Я остановился и повернулся, чтобы посмотреть на своего спутника.

— Вы меня поражаете, — сказал я ему. — Вы говорите так, будто застарелые ненависть и предубеждение этого старика относительно моей национальности действительно могут вмешиваться в мои личные дела — Магдалены и мои, если быть точным, Эрнесто.

Он с нежной заботой положил руку мне на плечо.

— Вы не понимаете, мой друг. Они могут сделать именно это — вмешаться в ваши личные дела, то есть в том, что касается моей сестры. Если быть до конца откровенным, Пабло, моя сестра не может выйти за вас замуж против воли нашего прадеда.

Я издал возглас удивления и недоверия. Я пошел очень быстро, хотя тропическая ночь была теплой, и, пытаясь сдержать свой гнев, сказал:

— Конечно, это смешно — невозможно! Я нравлюсь вашим родителям — я нравлюсь вам — Магдалена, кажется, готова принять меня в качестве претендента на ее руку и сердце. Почему какая-то безумная идея в голове очень старого человека должна вмешиваться в желания тех, кто наиболее жизненно заинтересован?

— Я объясню, — мягко сказал Эрнесто. — Я слышал, как моя сестра говорила вам, что дом, в котором мы живем, принадлежит нашему прадедушке. Я должен добавить, что ему принадлежит все — наши земли, которые очень ценны, наш скот и большая сумма денег в банке. Поскольку он пережил моего деда, мой отец ничего не унаследовал и никогда не унаследует, если кто-либо из его детей воспротивится желаниям дона Рикардо в каком-либо важном вопросе.

Это на мгновение лишило меня дара речи, затем я нетерпеливо сказал:

— Даже в этом случае — даже если нам с Магдаленой придется немного подождать — если это покажется политичным, даже в этом случае ваш прадедушка, вероятно, умрет в ближайшем будущем, а мы с Магдаленой оба достаточно молоды, чтобы подождать, если необходимо, год или около того.

С губ Эрнесто сорвался звук, похожий на стон.

— Год или около того, — повторил он, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Ах, мой друг, если бы нужно было подождать это короткое время, это означало бы посмеяться и терпеливо ждать — так терпеливо, как только могут ждать те, кто любит. Но это не так просто. Мы… — Он поколебался, затем, запинаясь, продолжил. — Ни у кого из нас, Пабло, нет ни малейшей надежды пережить моего прадеда, за исключением моей сестры, которая молода и не знает того, что знают остальные из нас.

Я снова остановился как вкопанный и уставился на Эрнесто с таким изумлением, что он быстро сказал:

— Вы думаете, что я сумасшедший — вы не можете поверить такому заявлению, но, тем не менее, это правда. Никто из нас понятия не имеет, сколько лет моему прадедушке на самом деле. Мой отец говорит, что, когда он был маленьким мальчиком, старик выглядел точно так же, как он выглядит сегодня. И мой отец однажды сказал мне, — его отец говорил ему, что когда он — мой дедушка — был маленьким мальчиком, не было никакой разницы во внешности человека, которого его учили называть своим прадедом — вы понимаете, Пабло — его, прадеда моего дедушки! Дальше этого никто из нас не может вернуться — в знании или памяти. Остальное — все остальное — это традиция.

Слова, аргументы, вопросы и ответы были бесполезны перед лицом такого заявления, и я знал, глядя в ясные и честные карие глаза Эрнесто, — луна светила прямо в них, — он говорил то, что принимал за правду, и он был таким же нормальным и вменяемым, как и я сам. На мгновение я задумался, в своем ли я уме, не привиделся ли мне весь этот невообразимый эпизод.

Мы с Эрнесто вместе выпили на веранде клуба, и именно тогда он предложил помочь нам с сестрой встретиться — тайно или как-то иначе. Во-первых, он сказал, что уговорит своих отца и мать разрешить мне время от времени заходить в дом и разговаривать с Магдаленой в присутствии кого-либо из них, но — и тут его голос понизился, а в глазах появилось беспокойство — но я никогда не должен входить в дом до полуночи!

В ответ на мой удивленный вопрос он объяснил мне, почему должна наступить полночь, прежде чем мне разрешат прийти к ним в дом. Оказалось, что старик неизменно уходил в свою комнату за несколько минут до двенадцати часов. Таков был его обычай, насколько знал самый старший член семьи. Он не только ложился спать незадолго до полуночи, но и запирался, а у слуг и членов семьи был приказ, которого никто из них не посмел бы ослушаться, — не беспокоить его даже звонком или стуком в дверь после того, как он ушел спать. Каждое утро в шесть часов он неизменно спускался вниз выпить свой ранний кофе.

— Часто, — сказал Эрнесто, — мы задавались вопросом, когда старик уходил в свою комнату незадолго до полуночи, не найдем ли мы его однажды мертвым в своей постели. Но нам бы и в голову не пришло пойти к нему в комнату, чтобы выяснить это, если бы он не появился поздним утром. В этом случае мы бы постучали в его дверь, потому что отказ от такой старой и закоренелой привычки оправдал бы наш поступок.

Я переварил эту дополнительную и экстраординарную информацию, а затем спросил своего спутника, куда именно эти визиты после полуночи приведут его сестру и меня, если наш брак должен зависеть от смерти человека, который, казалось, был невосприимчив к обычным деяниям Бога. Ожидал ли он, спросил я, что через некоторое время старик изменит свое отношение ко мне?

— Никогда! — В восклицании Эрнесто не было и намека на сомнение по этому поводу.

— Тогда… я не совсем понимаю. Вы имеете в виду, что мы с вашей сестрой можем, в конце концов, сбежать?

— Ваш единственный шанс, Пабло, был бы в том, чтобы Магдалена заболела и умерла. — Когда я ахнул от ужаса, он быстро добавил. — Конечно, притворится, что умерла, притворится, — для нашего прадеда. Мои родители, братья и я могли бы устроить все так, что старик никогда бы не узнал правду. Ей пришлось бы отправиться на одну из наших кофейных плантаций в горах, а ее смерть и похороны были бы зарегистрированы в Картахене. Тем временем вы бы взяли ее с собой переодетой на пароход, направляющийся в какую-нибудь другую страну. Вы не были бы в безопасности нигде в Колумбии. Мы могли бы сделать это таким образом, Пабло.

Я посмотрел в его юные романтичные глаза и тихо рассмеялся.

— Мой дорогой друг, я всегда стремился к приключениям и романтике, но, честно говоря, если я не смогу жениться на Магдалене и увезти ее с собой без актерской игры, боюсь, мне придется подождать, пока она не захочет бросить вызов абсурдным предрассудкам своего прадеда.

— Это, — мрачно сказал Эрнесто, — навредило бы всем нам гораздо больше, чем Магдалене. Она хотела бы, чтобы вы заботились о ней, и если бы ее любви было достаточно, чтобы заменить ее большое наследство, все было бы хорошо — для нее. Но это означало бы, что каждый из нас также был бы отрезан от него по завещанию нашего прадеда. На самом деле, он часто угрожал немедленно раздать свое состояние, если когда-нибудь кто-нибудь из нас пойдет против его желаний. Для нас, которые на протяжении многих поколений обладали богатством и положением, это было бы очень печально, Пабло.

Именно в этот момент, как раз, когда я осушал содержимое своего бокала, мне пришла в голову мысль, которую я высказал без малейших угрызений совести:

— Возможно, мой дорогой друг, кому-нибудь на днях может прийти в голову мягко, но эффективно убрать с дороги вашего древнего родственника — навсегда, вы понимаете.

У Эрнесто заметно отвисла челюсть, когда он уставился на меня.

— Вы имеете в виду — кто-то может — убить его?

— Именно это я и имею в виду, — спокойно ответил я.

Он помолчал мгновение, затем нервно рассмеялся.

— Никто из нас никогда бы не прибегнул к насилию, и даже если бы мы были способны на это, это нам бы ничего не дало.

Мне не удалось полностью понять его слова, и тогда он сказал то, что действительно потрясло меня:

— Ни один живой человек не смог бы убить его. Это часто пробовалось. Не кем-либо из нас, а внешними врагами. За эти годы у него было много чудесных спасений. На его жизнь было совершено много покушений. Сейчас никто не пытается это сделать. Это часть традиции, что никакая человеческая сила не может уничтожить его!

Мне не стыдно признаться, я почувствовал холодную дрожь по всему телу, когда услышал, как мой юный собеседник спокойно излагает то, что я процитировал. В мой разум снова закрался страх, что Эрнесто сошел с ума, но еще один долгий взгляд в его глаза убедил меня, — это не так. Это было выше моего понимания, и я признался в этом с горячностью. Возможно, именно для того, чтобы изменить тон нашего странного разговора, Эрнесто сказал, дружески положив руку мне на плечо, когда мы встали, чтобы покинуть клуб:

— Я буду помогать вам во всем, мой друг. Я устрою Магдалене верховую прогулку, — вместе со мной, вы понимаете, — и вы сможете присоединиться к нам за городом; я бужу ехать далеко впереди. Я знаю пустынные тропинки, где мы встретили бы только туземцев с холмов.

Я сказал ему, что был бы рад такой возможности поговорить наедине с его сестрой. С помощью одного из тех трюков памяти, которые невозможно объяснить, мой разум вернулся к той ночи, когда блуждающий огонек напугал моего мула.

— По поводу верховой езды, — сказал я небрежно, — у меня был странный опыт в ту ночь, когда я впервые встретил Магдалену. Я покинул танцы около двенадцати часов и поехал обратно на сахарную плантацию; мои мысли были полны вашей сестры. Внезапно блуждающий огонек вылетел из живой изгороди и, подпрыгивая, пересек дорогу прямо между копытами моего мула. Это повергло бедное животное в панику и, признаюсь, несколько напугало меня. За все годы, что провел в тропиках, я никогда не видел ничего подобного.

Темные глаза Эрнесто широко раскрылись, и мне показалось, что его оливковые щеки слегка побледнели.

— Вы… вы тоже… вы видели тот ужасный огненный шар?

Я был удивлен его тоном и выражением лица. Я сказал ему, что не рассматриваю такое естественное физическое явление, как блуждающий огонек, чем-то особенным, способным напугать разумное человеческое существо.

— Разве это, — сказал я со смехом, — не газообразное образование, которое выделяется из мертвой животной или растительной материи? Он испускает фосфоресцирующий свет, очень похожий на фосфоресценцию рыб, наблюдаемую в тропических водах.

Эрнесто опустил глаза, пожал плечами и сказал:

— Может быть, Пабло, но в Картахене есть те, кто сказал бы вам иное.

Без дальнейших разговоров он протянул мне руку, чтобы пожелать спокойной ночи, и вскоре я уже ехал верхом на муле на сахарную плантацию. Мой разум пребывал в некотором замешательстве, мысли и эмоции неразрывно перепутались. Короче говоря, я был не в состоянии спокойно обдумывать странные события этого вечера. Я чувствовал себя таким измученным, как будто прошел через физическое испытание.

В течение следующих нескольких дней я навел много осторожных справок о семье Эспиноза. Казалось, не было никаких ограничений в обсуждении различных членов семьи, пока я не подбирался к дону Рикардо, прадедушке. Всякий раз, когда упоминалось его имя, я ощущал что-то странное и зловещее в полной тишине, которая возникала передо мной подобно непроницаемой стене. Не было ничего конкретного; простое пожатие плечами здесь, опускание глаз там, и всегда и везде то, что поражало меня как глубоко укоренившееся отвращение к обсуждению старика с незнакомцем. Я не мог получить никакой информации о замечательном существе, о котором Эрнесто сообщил мне несколько невероятных фактов — или о том, что он, по-видимому, считал фактами.

Верный своему обещанию, Эрнесто договорился со своими родителями, чтобы я заходил к ним домой поздно вечером примерно два раза в неделю. В таких случаях мне разрешалось поговорить с Магдаленой в одном углу огромной беседки, в то время как два или три члена семьи сидели на почтительном расстоянии, — под «почтением» я подразумеваю, что они не могли слышать наш разговор шепотом, — и могли видеть нас, только намеренно поворачивая головы.

На первый взгляд все это было очень мило, но по мере того, как росла моя любовь к Магдалене, росло и мое несчастье, и беспокойное нетерпение по поводу сложившейся ситуации. По молчаливому согласию мы оставили ее престарелого и внушающего благоговейный трепет предка за рамками нашего разговора, хотя оба знали, что он редко отсутствовал в наших мыслях.

Эрнесто выполнил свое слово относительно того, чтобы брать свою сестру на конные прогулки далеко по нехоженым тропинкам в направлении холмов, и мы много раз тайно катались с ней, при солнечном и лунном свете, — я предпочитал последнее. Подводя итог этому периоду покоя и любви, можно сказать, он был бы совершенно идеальным, если бы не гложущее воспоминание о том зловещем старике, который стоял между мной и полным осознанием моего счастья.

Очевидно, так не могло продолжаться бесконечно. Мое нетерпение начало мешать удовольствию быть с девушкой, которую я любил, и постепенно я пришел к решимости форсировать события. Возможно, моя жажда приключений росла быстрее, чем неторопливый темп тех тихих недель любви. Возможно, я жаждал интриг и опасности. И то, к чему стремимся, мы, в конце концов, добиваемся.

Однажды во время одной из наших поездок в горы мы наткнулись на старую индианку, чья хижина стояла на некотором расстоянии от вьючной тропы. Никто не знал, почему она покинула свое племя, но она была там, жила совсем одна с собакой и козой. Это было идеальное место для мистики и всей той сверхъестественной пророческой силы, которой, как я знал, по слухам, обладают индейцы гуахирос.

Мы спешились, и, поприветствовав ее, Эрнесто, говоривший на ее диалекте лучше, чем я, попросил погадать нам. Она согласилась с летаргическим безразличием, характерным для ее народа. То, что она сказала Эрнесто, было настолько банальным, что я отмечу только ее предсказание, будто он унаследует огромное богатство и власть. Его наивное принятие ее пророчества как евангельской истины вызвало у меня раздражение.

Затем она прочитала по ладони Магдалены. Она останавливалась, а по окончании наступило долгое молчание, действовавшее мне на нервы. Наконец она сказала Магдалене, что та, в конце концов, осуществит желание своего сердца, но не раньше, чем произойдет многое, что может угрожать ее счастью и подвергнуть опасности жизнь того, кого она любила. Моя юная невеста, очевидно, такая же суеверная, как и ее брат, была глубоко тронута гортанными и загадочными предостережениями индианки.

Слегка раздосадованный, я отказался предложить ей свою ладонь для осмотра. Магдалена так расстроилась, что, в конце концов, я протянул руку старой карге со смехом, который заставил ее поднять голову и посмотреть мне в глаза с выражением, от которого кровь прилила к моему лицу. Внезапно и необъяснимо я почувствовал себя так, словно отверг и оскорбил высших богов, управляющих судьбами людей.

Старая индианка взяла мою руку обеими своими — они были коричневыми и костлявыми — и склонила над ней голову. Последовало короткое мгновение молчания, затем, к моему изумлению, жестом столь же сильным, сколь и неожиданным, она отбросила мою руку от себя, сказав:

— Я не буду читать по твоей ладони, если только юная леди, твоя возлюбленная, не пожелает, чтобы я это сделала.

Прежде чем я успел заговорить, Магдалена наклонилась вперед и нетерпеливо сказала:

— Да, да, конечно, я этого хочу!

Удивляясь и скрывая свое презрение, я протянул руку во второй раз. Старая индианка изучала ее в полном молчании. Затем она попросила мою вторую руку и сравнила одну с другой. Было что-то определенно тревожащее в этом молчаливом изучении. Затем она медленно подняла голову и посмотрела сначала на Магдалену, а затем на Эрнесто, устремив на последнего странно глубокий взгляд. То, что она сказала ему, поразило не больше, чем странно вибрирующий тон ее голоса:

— Вы не рассказали своему другу всего, что можно было рассказать, — всего, что вам прекрасно известно, дон Эрнесто. (Я видел, как он вздрогнул от удивления, потому что она знала его имя.) Возвращайтесь в Картахену и скажите ему правду, какой вы ее знаете. Не лгите ему. Не скрывайте от него ничего!

Эрнесто сильно побледнел, но его глаза не дрогнули, когда он пристально посмотрел в лицо старой индианки. Магдалена тоже побледнела, и ее темные глаза нетерпеливо и изумленно перебегали со смуглого и костлявого лица женщины на красивое лицо ее брата. Я наблюдал за ними троими, и моим единственным ощущением было сильное и все возрастающее любопытство. Затем, к еще большему моему удивлению, Эрнесто повернулся ко мне и тихо сказал:

— Я сделаю так, как она советует, Пабло. Есть многое, о чем я вам не сказал. Завтра вечером, после того как я посоветуюсь со своими родителями, я встречусь с вами и расскажу все, что от вас скрыл.

Я услышал, как Магдалена тихо вскрикнула от страха и изумления, когда схватила своего брата за руку, взволнованно произнеся:

— Но что это такое, брат, что ты собираешься сказать Пабло? Что это за уродливый и страшный секрет, который вы и мои родители скрываете от меня?

Он мягко успокоил ее, напомнив ей, она была так молода — самая младшая из них всех — и было сочтено неразумным говорить ей что-либо, что могло бы нарушить ее покой и счастье. Но теперь — да, теперь — раз уж это произошло, они расскажут ей все, поскольку, в любом случае, рано или поздно она должна будет узнать.

Все это было раздражающе расплывчато, и ощущение нереальности вызвало еще один издевательский смешок, который я не смог сдержать, когда мои глаза переходили с одного на другого — брата, сестру и старую каргу. И снова ее пронзительные глаза посмотрели в мои.

Что-то в выражении лица старой индианки ускорило биение моего пульса. Затем она отвернулась, и в тишине Магдалена, ее брат и я сели на лошадей и поехали обратно в Картахену. Могу добавить, что по дороге домой мы произнесли всего несколько слов, и эти несколько были далеки от того, что занимало наши умы больше всего. На окраине города я попрощался с ними. Спускались сумерки, иначе я бы не отважился зайти так далеко в компании с Магдаленой. Когда они скрылись из виду, я последовал за ними более медленным аллюром, планируя поесть, выпить и повеселиться в клубе, а позже посетить причудливый театр без крыши, где в тот вечер выступала бродячая труппа испанских актеров. Моим обычным побуждением было бы избежать отвратительной игры, которую, как я знал, я должен был ожидать увидеть, но мои нервы были на пределе, и что угодно могло отвлечь мои мысли.

Я видел Магдалену в ложе в театре, но просто поклонился и не сделал попытки приблизиться к ней. Я чувствовал, что должен подождать, чтобы услышать, что Эрнесто хотел мне сказать, прежде чем продолжать свой роман с его сестрой.

Я провел остаток ночи в клубе, и еще до рассвета мой пони и я были на обратном пути на сахарную плантацию. Здесь я должен упомянуть, что недавно купил это животное и оставил своего мула для дальних поездок по холмам, где мул более устойчив на ногах, чем лошадь. Пони был чистокровного арабского происхождения и столь же бесстрашен, сколь и резв.

Довольно любопытно, что, хотя я много раз ездил по той же дороге с той ночи, когда столкнулся с блуждающим огоньком, мои мысли вернулись к нему, когда я поворачивал за поворот, где увидел фосфоресцирующий газовый шар в тот первый и единственный раз.

Перед сгущением темноты, предшествующей рассвету, в тропиках всегда царят холодная сырость и тишина, распространяющиеся в природе, которые так же ощутимы, как туман. Это тишина, которая, кажется, принадлежит скорее смерти, чем жизни. Мои чувства зафиксировали все это, поскольку память вернулась к той странной встрече на том самом повороте дороги.

Внезапно я увидел его — огненный шар — точно так же, как видел его раньше, только на этот раз он был в нескольких футах впереди меня и приближался с противоположной стороны — со стороны дороги, на которой находилось кладбище. Он быстро перелетел через дорогу и врезался в живую изгородь, окаймлявшую поле. Мой арабский пони не выказал такого ужаса, как мул, хотя фыркал и сердито тряс головой. В это мгновение мной овладел импульс, которому я последовал во второй раз.

Движением запястья я повернул пони в ту сторону, откуда мы приехали, затем мы прорвались сквозь живую изгородь и помчались по полю. На некотором расстоянии впереди я мог видеть блуждающий огонек. Мы поскакали за ним галопом, и по мере приближения, казалось, он обретал сознательную жизнь и пружинистое движение, которые уносили его со сверхъестественной скоростью, оставляя почти вне поля зрения и досягаемости. Как мне описать эту странную и бессмысленную погоню! Помните, небо и земля все еще были темными, так что фосфоресцирующий свет того, за чем я гнался, был виден на некотором расстоянии.

По какой-то странной воле природы блуждающий огонек оставался в полях, и я со своим пони тоже.

Окольным путем мы приблизились к окраине города. Ни звука, ни одно живое существо не шевелилось, и небо по-прежнему было темным, как ночь. Впереди меня покачивалось, почти летело, то странное явление, которое, как и сказал Эрнесто, я считал просто эманацией мертвой растительной или животной материи.

Дальше, дальше, по пустынной улице, которая вела, как я знал, в ту часть города, которую занимали его более богатые жители. В моем сознании не было места для разумных мыслей. Все, что я мог слышать, был глухой стук копыт моего пони; все, что я мог видеть, было это фосфоресцирующее образование впереди меня, — и к этому времени уже не так далеко впереди. Если бы я был способен рассуждать здраво, если бы испытывал что-нибудь, помимо мальчишеского азарта погони, я бы удивился, почему эта штука отправилась не в деревню, а в город.

Все дальше и дальше, поворачивая за углы, шар летел по пустому городу! Внезапно я узнал улицу и сразу же — дом на углу справа, всего в квартале впереди. И в эту секунду увидел нечто такое, что заставило меня резко дернуть уздечку, отчего пони встал на задние ноги; мои глаза вылезли из орбит, биение моего сердца почти остановилось. Блуждающий огонек был всего в нескольких ярдах впереди меня; я видел, как он достиг большого квадратного жилища Эспинозы, я видел, как он взбежал по низкой каменной стене, словно шаровая молния, словно сделанный из ртути, прямо к окну в северо-восточном углу дома, проник сквозь железные прутья и исчез!

Назовите меня сумасшедшим, но это то, что я видел, как бы фантастично и невероятно это ни звучало!

Ошеломленный, я собрался с мыслями и развернул пони, как раз в тот момент, когда небо начало светлеть, что предвещало рассвет. О том, как я добрался до сахарной плантации или как прошел следующий день, я не помню, да это и не имеет значения. Наконец наступил вечер, и я встретился с Эрнесто, по договоренности, на площади, которая была почти пустынна, поскольку не было ни лунного света, ни вечерних танцев. В укромном уголке мы были более изолированы и недоступны ни вмешательству, ни подслушиванию, чем в любом другом месте, которое могли бы выбрать.

Предварительные замечания Эрнесто сводились к тому, что он не ознакомил меня со всей историей — традицией — о своем древнем родственнике доне Рикардо, потому что до тех пор, пока не произойдут дальнейшие события, он не считал это разумным или необходимым. Теперь, когда старая индианка, так сказать, вынудила его действовать, — и посоветовавшись со своей семьей, — он был готов доверить мне все, что им или ему самому было известно. Итак, вот его история!

Во второй половине семнадцатого века Картахена не раз становилась добычей морских стервятников, живописно называемых буканьерами и пиратами. Это было в те дни, когда моря испанского побережья поглотили множество пиратских кораблей и корабли их жертв. Рассказывают, что, по крайней мере, однажды в этой ужасной морской истории появился пират, столь же романтичный, сколь храбрый и рыцарственный. Остальные из них, во всяком случае, были жестокими, жадными негодяями типа Л'Оллонэ и Левассера, и, возможно, именно один из этих самых пиратов выбрал Картахену для нападения и грабежа.

Картахена с ее холмами, прикрывающими ее с востока и севера, обращена к внутренней гавани на юге. За ней находится лагуна около трех миль в поперечнике, которая сужается в перешеек под названием Бока-Чика. Он защищен фортом, а второй форт защищал глубокий и узкий канал, открывающийся во внутреннюю гавань. Восток и север — это материк, но город открыт морю на северо-западе и западе, за исключением полумили пляжа и огромной городской стены.

В те дни, о которых я пишу, испанцы не укрепляли Картахену на ее западном побережье из-за мелководья, простиравшегося на три четверти мили от берега, что не позволяло ни одному кораблю подойти к городу на расстояние выстрела. Кроме того, сильный прибой, даже в безветренную погоду, делал высадку с маленьких лодок практически невозможной. Таким образом, стихии охраняли город.

Такова была ситуация, хорошо известная пиратам трех наций, которые в то время грабили моря — испанцам, французам и англичанам. Превосходящие силы могли бы уничтожить оба форта и вынудить город сдаться, но не без серьезного риска для их кораблей.

В то время в Картахене жил богатый испанский купец, и звали его Рикардо Эспиноза. Когда, вместе с другими жителями города, он увидел паруса французского пиратского флота, стоявшего на якоре в пределах видимости Картахены, первой заботой его проницательного ума было возможное спасение собственных товаров и денег от разграбления, а также собственной жизни и жизней его семьи от бойни и грабежа. Он знал, чего ожидать, если пираты войдут в город. После этого он составил свои планы.

Под покровом ночи он и его верный слуга выбрались на небольшом суденышке из внутренней гавани, спустились по лагуне и, наконец, добрались до пиратских кораблей за пределами залива. Ночь была пасмурной, но море спокойнее, чем обычно. Как посланнику мира, ему было разрешено подняться на борт корабля капитана, и вскоре его послание было передано. Вкратце, принимая во внимание обещание оставить свою личную собственность нетронутой, а себя и семью невредимыми, он предложил выступить в качестве проводника капитану и его людям. Он заверил их в безопасном подходе к пляжу на северо-западе в том месте, где естественный волнорез делал прибой менее опасным, особенно во время отлива в это время года. Оказавшись в безопасности и незамеченными на пляже, взобраться на стену было бы не таким уж сложным делом, а приближение к городу по лесистой местности было бы быстрым и легким при надлежащем руководстве. Что касается капитуляции Картахены — захваченной врасплох — это было бы самым простым делом из всех.

Капитан пиратского флота согласился на предложение и условия Рикардо Эспинозы, и все остальное произошло так, как описано. Но конец этого дела для гражданина, предавшего свой город, оказался не совсем таким, как он ожидал. Французские пираты грабили, и награбленное было огромно, и собственные сокровища Эспинозы составляли часть награбленного. Ибо французский капитан, в конце концов, обманул его (в незначительном вопросе с добычей), а затем похвастался этим, так что повсюду распространилась весть о том, что Рикардо Эспиноза был предателем.

Прежде чем он понес высшую меру наказания от рук разъяренных картахенцев, произошла странная вещь. Это было после ухода пиратов. Индейский священник-полукровка спустился с холмов и, услышав, что сделал Эспиноза, наложил на него проклятие именем испанской крови, которая текла в его собственных жилах. Он знал Рикардо издавна и, возможно, затаил старую обиду. Пожилой индеец подытожил свое проклятие следующим образом:

— На вас, кто так любит жизнь, что пожертвовал бы жизнями тысяч, чтобы сохранить свою собственную, я накладываю это проклятие, чтобы вы могли жить вечно!

Традиция, которая передавалась из поколения в поколение, не содержит данных о том, верил ли Эспиноза в действенность такого проклятия. Последующие события были за пределами понимания или объяснения человеческого разума. Рикардо Эспиноза был повешен как предатель, но из уважения к его вдове похоронен в освященной земле.

На следующий день он был у себя дома живой и невредимый! Его жена не была свидетельницей повешения, как и никто другой, кроме горстки горожан. Разгневанные тем, что было расценено как беспечность или даже предательство, большая группа граждан снова повесила Эспинозу и позаботилась о его погребении. На следующий день он вернулся в свой дом! Это повторилось в третий раз, но, когда он снова появился живым и невредимым, в Картахене не было ни одного человеческого существа, которое прикоснулось бы к нему по велению Бога или человека.

— Это все, что мы знаем, — заключил Эрнесто. — Все, что знает любой человек, я полагаю, даже самый старый житель — но является ли это правдой или просто выдумкой, может сказать только Бог.

Я слушал не только ушами, но и разумом. Теперь мне тоже было что рассказать, то, что я хотел, чтобы Эрнесто знал, хотя почему это так захватило мое воображение, я бы объяснить не смог. Но я решил отложить рассказ. Вместо этого я задал ему вопрос:

— Насколько вы лично, Эрнесто, верите в эту историю — в эту басню или традицию, называйте как хотите?

В его темных глазах была тревога, когда он медленно произнес:

— Что я могу сказать! Иногда я верю, иногда ищу веру. Но есть факты, которые никто из нас не может игнорировать. Дон Рикардо, старик, которого мое поколение называет нашим прадедушкой, безусловно, намного старше, чем кто-либо из нас может считать, и в памяти тех членов нашей семьи, кто умер в преклонном возрасте, он совсем не менялся от поколения к поколению. И теперь, когда вы знаете все — по крайней мере, столько, сколько знаем мы сами, Пабло, — между нами больше не должно быть секретов.

Когда мы с Эрнесто расстались той ночью, наша дружба укрепилась навсегда, и я знал, что могу рассчитывать на него до самой смерти.

На следующий день я нанес визит старой индианке, которая не решалась прочитать по моей ладони. На этот раз я не просил ее читать. Я творил свою собственную личную историю, и чувствовал, что никакое ее предупреждение или пророчество относительно будущего не могло изменить ход событий. Но было кое-что еще, чего я хотел от нее. Я рассказал ей о своей погоне за блуждающим огоньком и о том, что я видел. Я спросил ее, есть ли у нее знания об этой вещи, которые могли бы мне пригодиться. Тогда она сказала что-то, что, казалось, остановило ток крови в моих венах:

— Это был, сеньор, призрак — дух — Рикардо Эспинозы. Мы, мой народ, мы знали это всегда. В самом начале, таким образом, он переходил между жизнью и смертью, между могилой и домом. Никто из его народа никогда не понимал и не узнал правду. Каждую полночь с тех пор, как на него было наложено это проклятие, более двухсот лет назад, он уходил в могилу, и перед каждым рассветом он возвращался к себе домой, всегда в том виде, который вы видели прошлой ночью.

Когда ко мне вернулся дар речи, я спросил старую женщину, связан ли дон Рикардо с моей собственной судьбой.

— Да, сеньор, — быстро сказала она, — и это приведет к вашей гибели, если вы не докажете, что сильнее его.

Озадаченный и пораженный, я спросил ее, что она имела в виду, и она рассказала мне. Эспиноза, в человеческом обличье, которое я видел однажды, навсегда остался вне моей власти — или какой-либо другой человеческой власти — причинить вред. Но, возможно, я мог бы убить, уничтожить ту форму, в которой он ходил в могилу и из нее. Если бы я смог это сделать, я смог бы навсегда избавиться от смертельного врага и обеспечить свою безопасность и счастье, а также счастье девушки, которую я любил.

— Может быть, у вас есть сила, а может быть, и нет, — это было все утешение, которое старая карга могла мне дать, и под этим я подразумеваю, что на мгновение впал в такое состояние ума, когда все казалось правдоподобным, и слова индианки произвели на меня глубокое впечатление — на меня, еретика и насмешника, каким я всегда был.

Я зашел домой к Эспинозе после полуночи. Хотя об этом ничего не было сказано, по глазам Магдалены я видел, что они рассказали ей эту историю так же, как ее брат рассказал ее мне. Было действительно странно, что я услышал что-то неизвестное семье, но я не сомневался в заверениях Эрнесто, — он рассказал все, что знал. Видите ли, я поверил тому, что сказала индианка, спустя несколько часов после того, как она это сказала, и после того, как у меня было время для хладнокровного размышления.

Ошеломленное и несчастное выражение в глазах Магдалены в ту ночь, а также мое собственное страстное желание положить конец этому фарсу ожидания ускорили решение, которое медленно набирало силу с момента моего визита в тот день в хижину старой индианки.

Для того, что планировал предпринять, я предпочел полночь рассвету, и поскольку зашел домой к Эспинозе только в середине ночи, мне пришлось отложить свой план до следующей ночи.

Таким образом, двадцать четыре часа спустя, вскоре после полуночи, мы с моим гнедым пони ждали в тени на том повороте дороги, где я дважды видел блуждающий огонек, пересекающий ее. На этот раз он направлялся бы в сторону кладбища, если в том, что рассказала мне индианка, имелась хоть крупица правды.

Мне не пришлось долго ждать. С того места, где я сидел на спине своего пони, поскольку ожидал этого и наблюдал за ним, я увидел, как существо приближается по полям вдалеке — по тем же полям, по которым я гнался за ним три ночи назад. Я почувствовал, как мое тело покалывает с головы до ног, когда моя кровь начала быстро течь по венам. То, что я почувствовал, было не совсем страхом, но, признаюсь, элемент страха и даже ужаса проник в мое существо в тот момент; возможно, это был просто естественный страх перед неизвестностью, с которой мне так скоро предстояло столкнуться, но ужас не мог быть объяснен так легко. В каждом из нас есть трусость, и, возможно, именно страх был тем, что я чувствовал на самом деле, когда напряженно и неподвижно ждал, пытаясь обуздать нервное нетерпение пони. Ибо он бил копытом по земле и мотал головой вверх-вниз, злясь на эту — по его мнению — необоснованную задержку на обочине. Я не спешился, опасаясь, что он вырвется, если я его привяжу.

Теперь фантом достиг центра соседнего поля, того, что у поворота дороги; теперь он подпрыгивал и стремительно несся к живой изгороди. Мое сердце пропустило удар; я поднял правую руку, в которой держал пистолет, палец на спусковом крючке; мои глаза, горящие в глазницах, проследили за тем, как что-то промелькнуло через изгородь и вылетело на шоссе.

Я выстрелил, и пони рванулся вперед, но моя левая рука на уздечке удержала его. Моя правая рука и зрение были уверенными и устойчивыми, несмотря на все мое внутреннее смятение, и я всегда был превосходным стрелком. Кусочек свинца прошел сквозь фосфоресцирующий шар; поскольку я дожил до того, чтобы рассказать об этом, и говорю, что видел, как мой выстрел достиг цели, точно так, как я часто стрелял многих диких птиц на лету. Но это было так, как если бы я выстрелил в воздух, потому что жуткая тварь, подпрыгивая, пересекла дорогу, по-видимому, не получив никаких повреждений.

Я снова выстрелил, как раз в тот момент, когда шар достиг изгороди на противоположной стороне, и снова шестым чувством, более острым, чем зрение или слух, понял, что мой выстрел попал в цель и прошел сквозь нее. Секунду спустя блуждающий огонек исчез из поля моего зрения — он отправился на кладбище. Это я заявляю, как свое собственное убеждение, которое подтвердили дальнейшие события.

Внезапно я почувствовал себя слабым, как младенец или дряхлое существо, мои нервы были натянуты, словно струны. Мои зубы стучали, и меня охватил озноб, который не мог быть объяснен прохладным воздухом середины ночи. Без мыслей и без ощущений, если не считать дрожи во всем теле, я продолжал путь к сахарной плантации. Мой пони нес меня, потому что я потерял ощущение времени или пространства.

На следующий день, благодаря моей молодости и здоровью, я смог вернуться к нормальной жизни, если нормальность была возможна для человека в моем душевном состоянии, после такого опыта. Я пытался взглянуть в лицо ситуации, в которой оказался, с умом и самоконтролем, и, наконец, решил, что брошу это ужасное дело — пытаться убить что-то, у чего, насколько я знал, не было собственной разумной жизни. Я бы постарался забыть то, что сказала мне индианка, а что касается Магдалены и нашей взаимной любви, я бы сравнил свой ум и волю с человеческими силами, которые мог постичь. Что же касается тех других сил, которые находятся за пределами моего понимания — я бы отрицал само их существование. Но, прежде всего, мои нервы нуждались в отдыхе.

Целую неделю я не покидал сахарной плантации, и когда однажды Эрнесто приехал повидаться со мной, удивляясь, почему меня не было в городе, я сослался на работу, усталость и другие столь же неубедительные причины. Он знал, что что-то случилось, но не задавал никаких вопросов. Однако то, что он мне сказал, укрепило мою решимость бороться с человеческим фактором в этой ситуации.

Оказалось, что дон Рикардо за несколько дней до этого странно разговаривал с Магдаленой. Он посмотрел на нее так строго, что она задрожала под его взглядом, он сказал по этому поводу:

— Тот француз, которого я встретил однажды ночью в этом моем доме — ты ослушалась меня. Ты не прислушалась к моим желаниям. Ты видела его, разговаривала с ним — часто. Я это знаю! Если из этого дела что-нибудь выйдет, дитя мое, плохо придется тебе — и ему! — Сказав это, он отвернулся и с тех пор не разговаривал с Магдаленой. Это был первый раз, когда старик упомянул мое имя кому-либо из них.

Она, бедная девочка, сказал мне Эрнесто, была очень расстроена. Она была охвачена страхом, что мне причинили какой-то вред, и именно поэтому ее брат приехал повидаться со мной.

— Вы имеете в виду, — спросил я его, — что дон Рикардо узнал о моих визитах в дом?

— Мы понятия не имеем, — сказал Эрнесто, и его глаза выразили неуверенность. — Нет никакого возможного способа, которым он мог обнаружить ваши визиты в дом, и все же — ну, как еще…

Результатом этого стало то, что семья решила, мне лучше пока не заходить в дом, но Эрнесто заверил меня, что Магдалена продолжит встречаться со мной вместе с ним, как обычно. В тот вечер мы встретились на танцах и поговорили откровенно, как никогда прежде.

Затем, в течение последующей недели или двух, последовала серия событий, столь же неприятных, сколь и совершенно сбивающих с толку и необъяснимых. Первой была сцена в кафе однажды вечером, где я сидел за столиком со знакомым и пил вино.

За столиком в другом конце маленького и прокуренного помещения сидели пятеро мужчин — они выглядели как полукровки, и к тому же были уродливой, шумной компанией. Я знал этот тип людей и то, какими неуправляемыми и опасными они могут стать по очень незначительному поводу. Кроме этих мужчин и нас самих, в кафе было пусто. Один из них встал и неторопливо прошел мимо нашего столика к двери. Мужчина, который сидел со мной, был англичанином и прожил в стране много лет. Когда тот проходил мимо нашего столика, он коротко кивнул туземцу, узнав его, затем пробормотал мне что-то, на что я едва обратил внимание, поскольку в этот момент метис развернулся, прошагал обратно мимо нашего столика и, наклонившись, толкнул стол с такой силой, что стаканы и бутылки опрокинулись и разбились.

Действие было настолько преднамеренным, а не случайным, что в ту же секунду мы с моим спутником были на ногах, держа руки на рукоятках наших пистолетов. Но, какими бы быстрыми мы ни были, туземцы оказались быстрее, или, скорее, они знали, что произойдет, еще до того, как это случилось. Они тоже вскочили, все пятеро — и их лица были угрожающими.

Это была грязная игра, — пятеро мужчин против двоих, — но мы с моим другом, несомненно, вступили бы в схватку с ними, к нашей собственной гибели, если бы в этот момент в кафе не вошла группа английских моряков. Ни один уроженец Колумбии такого калибра, как эти пятеро мужчин, не рискнул бы ввязаться в драку один на один с дюжиной или более крепких британских моряков, поскольку в их представлении драка была вопросом пяти пушек против двух.

Во всяком случае, моряки спасли нам жизни той ночью, хотя и не подозревали об этом, потому что грозные орудия были убраны с глаз долой при появлении первых двух моряков.

Не было никаких сомнений, что ссора была затеяна намеренно, но почему? И было ли это направлено на меня или на моего спутника? Поскольку на этот счет имелись сомнения, я выбросил этот инцидент из головы. Это было что-то новое в моем опыте, хотя некоторые из моих приключений были достаточно опасными.

Две ночи спустя я возвращался верхом на муле из Картахены около одиннадцати часов. Мой гнедой пони необъяснимо захромал в ту ночь, когда я проводил свой эксперимент на повороте дороги. Погруженный в раздумья, — ведь в тот день я катался верхом с Магдаленой и ее братом, — я пустил мула медленной походкой. Внезапно я отчетливо услышал звук чего-то, просвистевшего в воздухе. Что это было, я понятия не имел, но оно просвистело в дюйме или двух от моего уха. Я не слышал выстрела, так что, наверное, это был нож, и поскольку на дороге не было никого, кроме мула и меня, тот, кто метнул нож мне в голову, должно быть, прятался за живой изгородью.

На секунду у меня возникло безумное желание обыскать деревья и кустарники по обе стороны дороги, но здравый смысл подсказал мне, насколько тщетной и глупой была бы такая попытка. Я бы превратил себя в отличную мишень для невидимого врага, который не собирался вступать со мной в открытую схватку. Поэтому я пришпорил мула, и поскакал галопом по дороге.

Этот второй инцидент дал мне пищу для размышлений. Не было никаких сомнений в том, что у меня имелся враг, и что моей жизни угрожала опасность. Я начал чувствовать уверенность в том, что сцена в кафе была отмечена намерением убить меня. Я задавался вопросом, какие средства мой противник выберет в следующий раз, чтобы убить меня, и был вооружен и настороже днем и ночью. Ни о чем из случившегося я не говорил ни с Эрнесто, ни тем более с его сестрой.

Три ночи спустя — или, я бы сказал, ранним утром, потому что был бал, и я возвращался в деревню между часом и двумя, предыдущий инцидент повторился, за исключением того, что на этот раз пуля, а не нож, едва не задела мою голову. Выстрел прозвучал в мертвой тишине, но это не послужило предупреждением, потому что за то время, которое потребовалось для распространения звука, пуля успела долететь до меня, и я услышал ее свист до того, как услышал выстрел из пистолета.

Я выстрелил вслепую в том направлении, откуда донесся звук, и ответный выстрел был мне ответом; пуля прошла так близко от моего лица, что только Божья милость спасла меня. Слишком хорошо зная опасность и бесполезность борьбы с противником, который нападает из засады, я пришпорил мула, и мы скрылись на дороге, но не с той скоростью, на которую был способен мой пони. Я начал задаваться вопросом о его внезапной хромоте.

Очевидно, если бы так продолжалось и дальше, моя жизнь не стоила бы и песеты, но вопрос был в том, что с этим делать. Насколько я знал, у меня не было врагов, и уж точно не было никого, кто хотел бы меня убить. Мне пришла в голову мысль, что действуют наемные убийцы. Я взял отпуск на несколько дней и отправился в отель в Картахене, намереваясь осмотреться и навести кое-какие справки. Эта езда взад и вперед в одиночестве ночью или в темноте, предшествующей рассвету, по пустынной дороге, не входила в мои представления о приключениях или волнении. У этого мог быть только один конец, — если мой тайный враг продолжит преследовать меня по пятам, — и это был конец, к которому я был далеко не готов.

Произошли еще два инцидента, о которых я кратко упомяну. Однажды вечером я заболел после ужина в кафе в одиночестве, и когда врач осмотрел меня, он настаивал на том, что я был отравлен, хотя и не уточнил, чем именно. Затем однажды днем мы с Эрнесто отправились под парусом на ялике, который я часто брал напрокат. Довольно далеко от гавани на судне случилась необъяснимая течь, вода быстро поступала, и нам пришлось спасаться вплавь, но, к счастью, вскоре нас подобрала рыболовная лодка.

Этот последний инцидент так легко мог быть чистой случайностью, что я постарался не связывать его в своем сознании с более очевидными покушениями на мою жизнь. Тем не менее, это занимало мои мысли. Два дня спустя Эрнесто пришел ко мне в сильном душевном смятении.

Он слышал, — очень смутно и косвенно, — что у меня есть враг в Картахене, который представляет угрозу для моей жизни. Эрнесто сказал, что его настоятельно просили предупредить меня. Я немедленно рассказал ему о двух преднамеренных попытках убить меня и о том, что теперь я уверен, инцидент в кафе, когда полукровки затеяли ссору, был первым из серии таких попыток. Моя болезнь, на которой доктор настаивал, была вызвана отравлением, и, наконец, дырявая парусная лодка — все это также было связано с метанием ножа и стрельбой.

Эрнесто умолял меня покинуть Картахену, хотя бы на время. Он умолял об этом во имя Магдалены, чья жизнь была бы разрушена, если бы мне причинили какой-либо вред. Я пообещал подумать над этим или же сообщить о случившемся алькальду и посмотреть, что полиция может с этим поделать. Эрнесто лишь рассмеялся над этим предложением.

На следующий день я выехал в направлении холмов на пони, одолженном мне моим британским другом. Я поехал один, но бдительный и настороженный. Во второй раз я отправился посоветоваться с индианкой. Я рассказал обо всем, что произошло, и подробно описал свою попытку застрелить блуждающий огонек. Ее старые глаза были пещерами мыслей и знаний, которые я не мог постичь; выслушав меня, она сказала:

— Вы храбры, и вы достойны жить. Ваша жизнь в опасности. С той ночи, когда вы напали на существо, являющееся призраком Рикардо Эспинозы, вашей жизни угрожали люди, нанятые для вашего убийства. Я говорила вам, возможно, вы сможете уничтожить то, что вы называете блуждающим огоньком, а возможно, не сможете. Я не была уверена, но теперь я знаю. И я также знаю об оружии, которое не подведет в вашей миссии.

Она встала со своего стула за дверью и направилась в дальний конец хижины. Я наблюдал, как она открыла старый резной сундук и достала из него нож, который дала мне по возвращении; это была странная на вид вещь, не похожая ни на одно оружие, какое я когда-либо видел. Лезвие было широким и плоским, около восьми дюймов длиной. Рукоять была из резного дерева, длиной около пяти дюймов, а гарда пересекала лезвие наподобие горизонтальной перекладины креста. На самом деле, любопытный нож по форме и пропорциям напоминал крест, на мгновение я взял его в руки и уставился на него, забыв о стали, образующей его вертикальную перекладину.

Затем я провел пальцами по краю лезвия. Оно было тупое. Я поднял глаза на старую женщину с вопросом на устах, на который она ответила, прежде чем он был произнесен, на своем родном наречии, которое я перевожу.

— Нет, сеньор, древний нож не острый, но в этом нет необходимости. Послушайте, и я вам кое-что скажу. Дон Эрнесто рассказал вам о странном проклятии, наложенном на Рикардо Эспинозу более двухсот лет назад. Но кое-что еще он вам не сказал, потому что сам этого не знает. Не может быть такого проклятия, которое заставило бы человеческое существо жить вечно. Нет такого проклятия, которое могло бы сделать человеческое существо невосприимчивым к смерти. Всегда есть сила, способная разрушить действенность проклятия. Это, сеньор, сила добра, побеждающая зло! Таким инструментом является тот нож, который вы держите в руке, потому что он сделан в форме креста. Его лезвие не обязательно должно быть острым, ибо вам необходимо только поднять это оружие над порождением зла. Идите сейчас же и сделайте это, потому что ваша жизнь в серьезной опасности, и вам нельзя терять ни минуты!

Назовите меня легковерным дураком или любым другим эпитетом, подходящим для человека, столь подверженного пороку суеверия, каким я был в тот давно минувший день. Я взял оружие странной формы, поблагодарил старую индианку, дал ей золотую монету и поскакал обратно в город.

Еще раз, сразу после полуночи, я поставил свою лошадь в тени у поворота дороги. Я снова увидел этот вибрирующий шар света, несущийся ко мне через поля, и наблюдал, как он приближается, пока не исчез в живой изгороди и не появился на дороге сразу за поворотом. Но на этот раз я был ближе, и когда тварь понеслась по дороге, она была всего в футе или двух от того места, где я ждал — пешком, потому что я спрыгнул со спины своей лошади.

Если бы только картину стремительных действий можно было передать словами! Но этого не может быть. Я поднял руку и держал нож, который был похож на крест над блуждающим огоньком. Понадобилась всего секунда, чтобы все произошло так, как я это описываю. Я высоко поднял нож, и мой зачарованный взгляд заметил, как шар, который я назвал газообразным выделением мертвого животного или растительного вещества, остановился на своем пути с внезапностью молнии. Затем я увидел то, что мой мысленный взор будет видеть всю мою жизнь.

На пыльной дороге, почти у моих ног, появились очертания или, скорее, образование скелета длиной около шести футов. Я увидел череп, руки и туловище, ноги и ступни — полные и отчетливо видимые в ярком свете звезд. То, что я назвал блуждающим огоньком, исчезло.

Удивленный более чем когда-либо в своей жизни, я наклонился поближе к этому голому и ужасному предмету, вытянувшемуся во всю длину на дороге, немного темнее и серее, чем дорожная пыль. Теперь я мог видеть это более отчетливо. Я протянул руку и коснулся его — там, где ребро изгибалось над тем местом, где когда-то находилось человеческое сердце. Я дотронулся до него и почувствовал — пыль, ничего, кроме пыли!

В эту секунду испуганного изумления налетел ночной ветерок, взъерошивший волосы на моем влажном лбу. Перед моим изумленным взором ветер поднял этот скелет, который был всего лишь пылью, с дороги, где он лежал, высоко в воздух.

Когда я стоял, глядя вниз, на то место, где всего секунду или две назад я видел этот странный серый контур, то подумал, не схожу ли я с ума и не привиделось ли мне все это. Затем мой взгляд привлек какой-то маленький предмет. Я наклонился поближе и поднял его. Это была кость, тут и там в пыли я находил другие — тонкие и хрупкие, но, несомненно, кости. Я тщательно собрал их все, что смог найти.

Затем, наконец, я запрокинул голову и глубоко вдохнул сладкий ночной воздух. Нет, я не был сумасшедшим, и мне не померещилось то, что я видел!

Я сел на свою лошадь, пасшуюся на обочине дороги, и нашел дорогу к старому кладбищу. Я отпер кованые железные ворота и, оставив свою лошадь снаружи, пошел по кладбищу, пока не подошел к могиле. Там я положил несколько костей, которые почти превратились в пыль. Затем пошел своей дорогой.

В течение двух дней я ничего не видел и не слышал ни от Эрнесто, ни от Магдалены. Я остался на сахарной плантации, страстно желая и в то же время страшась получить от них известия. На третий день после полудня Эрнесто приехал верхом, чтобы найти меня. У него была потрясающая новость, которой он хотел поделиться.

Три дня назад дон Рикардо не спустился вниз рано утром, как это всегда было у него в обычае. Семья, обеспокоенная, но в то же время опасающаяся его гнева из-за того, что его потревожили, ждала до полудня. Потом они постучали в его дверь. Не получив ответа, в конце концов, дверь взломали. Комната была пуста!

— Он исчез, — взволнованно воскликнул Эрнесто, — и никто его не видел и не слышал о нем. Мы искали повсюду. Как вы думаете, куда он мог подеваться?

— Вы, — быстро спросил я, — сообщили о его исчезновении властям или кому-нибудь из друзей?

Они этого не сделали, сказал Эрнесто, добавив, что больше не могут откладывать это.

— Не делайте этого! — нетерпеливо воскликнул я. — Подождите, пока не услышите то, что я должен вам сказать.

Затем, поскольку я решил рано или поздно довериться ему, я рассказал своему другу все, что можно было рассказать. Возможно, из-за того, что он родился и вырос в тени этой ужасной традиции, ему было легко принять за правду то, что я рассказал. Мы решили, что его сестре никогда не нужно узнавать о том, что я пережил, но его родителям нужно рассказать и составить планы.

Властям они сообщили, что дон Рикардо, который становился все более слабым и психически неуравновешенным, внезапно потерял рассудок и в полночь спустился на пляж один. Эрнесто услышал, как он ушел, и последовал за ним, но было слишком поздно, чтобы спасти старика из разъяренного моря, в которое он бросился. Необходимо было какое-то столь убедительное объяснение исчезновения дона Рикардо, иначе семья не смогла бы претендовать на его имущество и деньги в течение многих лет.

Относительно Магдалены, все, что она когда-либо слышала, — старик утонул в море, и что ее брат скрыл этот факт, когда дверь в комнату была сломана.

Для меня самого после того, что я пережил, ничто не имело значения, кроме как посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать счастливой девушку, которую я любил и на которой женился. Я был сыт приключениями по горло. Но шрамы памяти остались!

Полицейский — это, пожалуй, последний человек в мире, от которого можно было бы ожидать признания в том, что он видел привидение. Но я видел одно; и не один раз. Это сыграло ведущую роль в моем самом крупном деле. А я полицейский, прожженный нью-йоркский полицейский. То есть я стал им вскоре после моего двадцать первого дня рождения и оставался до тех пор, пока мне не перевалило за пятьдесят один. Потом я вышел на пенсию. Я добрую дюжину лет топтал тротуарную плитку и был полицейским инспектором, после чего стал офицером в штатском, затем детективом Главного управления и, наконец, детективом-сержантом.

В течение последнего десятилетия я был специальным сотрудником в банке на Уолл-стрит. Там ежедневно, одетый в серую униформу, я просиживал с десяти до трех в удобном кресле у входной двери, — где мог заметить любого из тех, кто искал легкой наживы и рискнул бы зайти внутрь, — моя талия становилась все шире, моя соломенная шляпа покрывалась почтенным инеем, мои мысли были заняты в основном прошлыми приключениями.

Из всех них наиболее часто приходит на ум то, что до сих пор мучает меня из-за своих необъяснимых особенностей, — это мой нервирующий опыт с призраком прекрасной А Лу, известной во всем квартале как «Императорская лилия». Да, я часто думаю о ней и буду думать, пока не умру, — об А Лу и священном талисмане, подаренном ей китайским верховным жрецом; таинственном золотом тарантуле с гипнотическими рубиновыми глазами, чье жало было более смертоносным, чем у любого живого насекомого этого вида.

Я вспоминаю, как будто это было вчера, когда меня впервые направили в Китайский квартал. Мои успешные усилия в особо запутанном деле привели к повышению в звании до сержанта-детектива. В то время в округе свирепствовала преступность, убийства были частым явлением, и практически никто не был осужден из-за отказа желтых жителей доносить на белых чужаков. Шеф приказал мне прикрепиться к участку на Элизабет-стрит, который контролировал квартал, и приложить все усилия, чтобы раскрыть некоторых азиатских преступников.

Я был достаточно молод, амбициозен, уверен в своих способностях и не более суеверен, чем индеец из сигарного магазина. Биллу Клэнси, ветерану с многолетним опытом работы в Чайнатауне, было приказано познакомить меня с его тонкостями. Мой первый рейд с Биллом по улицам Мотт, Пелл и Дойерс был сделан ночью.

Когда мы свернули с квартала Бауэри, мой спутник увлек меня в тень колонны в форме буквы L со словами: «Пэт, я собираюсь познакомить тебя с Чайнатауном, тогда ты лучше поймешь, — когда мы вернемся, — те места и людей, которых ты должен знать. И если ты не веришь мне — мне, который провел там лучшие годы своей жизни, — ты избавишься от своей дерзости таким образом, что у тебя волосы встанут дыбом».

— Хорошо. Но меня уже ничто не удивит после того, через что я прошел в Адской кухне, районе газовых домов и на набережной.

Он хмыкнул.

— Ты увидишь, что это было банально по сравнению с тем, с чем ты столкнешься здесь. Это место почти такой же Восток, как Кантон; здесь соблюдаются обычаи, которым тысячи лет, и ты никогда не сможешь сказать, что сделают китайцы в следующую секунду. Атмосфера таинственная, и каждый день происходят вещи, которые ни один белый человек не может объяснить, если только он не верит в сверхъестественное.

Я ухмыльнулся.

— Для меня оккультизм — это фокусы. Любой призрак убежит от пистолета или дубинки.

— Будь по-твоему. Когда-нибудь ты изменишь свое мнение. Но я говорю тебе, что Чайнатаун таинственный, скрытный, накачанный опиумом и… неестественный. Каждое живое существо, которое попадает туда и остается там какое-то время, становится другим. Даже кошка или собака, которые забредают в квартал, вскоре становятся другими: хитрыми, осторожными, скользкими. Что касается других вещей…

— Послушай, Билл, — сказал я. — В детстве моя бабушка часто рассказывала мне о феях и призраках, которых видела в Ирландии. Я смеялся над ней, как смеялся бы любой американский школьник. Позже я много читал о таинственном Востоке с его дьяволами и привидениями. Все это чушь собачья. Давай вернемся. Я хочу узнать, что за преступники живут в этих ветхих зданиях; как они убегают в туннели под улицами.

К счастью для моего душевного спокойствия, я не знал, что в ближайшем будущем — задолго до того, как постиг хотя бы азы головоломок округа — я сыграю главную роль в приключении, которое навсегда развеет весь мой скептицизм в отношении сверхъестественных вещей. Оставшиеся часы ночи я провел, впитывая относящиеся к делу факты и отмечая то, на что указал Клэнси, проникаясь экзотической атмосферой этого места, — где все для меня было новым, — включая острые запахи из ресторанов, переливы тростниковых инструментов и завывания местных скрипок, разноцветные фонари над головой и ярко освещенные витрины магазинов, заполненные нефритовыми безделушками, нагойским фарфором и гротескной бронзой.

В течение нескольких часов на следующий день я изучал квартал при дневном свете, но ночью присоединился к Клэнси, и он продолжил заниматься со мной. К несчастью, около полуночи с реки начал дуть резкий восточный ветер, принося с собой мелкий моросящий дождь, который делал патрулирование, даже с поднятым воротником, крайне неприятным. Это вскоре заставило туристов разбежаться по домам и загнало большинство туземцев в их убежища.

Было около трех часов ночи, когда мы с Биллом решили в последний раз прогуляться по кварталу, а затем вернуться, поскольку все признаки указывали на то, что серьезных преступлений ожидать не следовало. Мы свернули с Пелл на Мотт-стрит, казавшуюся пустынной, и направились к дальнему концу, поставив своей целью станцию надземки на Чатем-сквер. Мы преодолели некоторое расстояние и почти поравнялись с домом под номером 16, когда услышали позади себя звук топающих шагов. Какая-то фигура, пошатываясь, пересекала проезжую часть в нашем направлении.

Через несколько секунд она дошла до нас, оказавшись пожилым туземцем в изысканном восточном костюме, но без шапки; он дико размахивал руками и раскачивался. Даже в полумраке я заметил страшно искаженные черты его лица. Не обращая внимания на слова Клэнси: «Добрый вечер, Фанг Сонг Ло», он схватил моего спутника за руку, вероятно, чтобы не упасть, затем указал на меня.

— Он — как и вы — детектив?

— Да. В чем дело?

Пожилой китаец с трудом справился со своим волнением.

— Мистер Клэнси, произошло нечто ужасное — в моем доме. Вы и ваш друг последуете за мной? Не привлекайте внимания. Я хочу, чтобы никто из моих соотечественников не видел нас вместе.

Он повернулся и буквально помчался обратно через улицу. Клэнси схватил меня за руку.

— Спокойно. Не торопись. Я знаю, где он живет. Когда такой, как он, приходит в полицию, должно быть, начинается сущий ад, так что держи ухо востро.

— Кто он такой? — спросил я, подстраиваясь под размеренный шаг Клэнси, переходя на противоположную сторону, затем двигаясь в тени.

— Фанг Сонг Ло, один из самых богатых и уважаемых людей в квартале. Я хорошо его знаю. Он живет на площади. Представляет здесь шесть компаний Сан-Франциско. Он получил образование в Оксфорде; прекрасно говорит по-английски. Он живет со своей подопечной, А Лу… — Он сделал паузу, задыхаясь, в то же время сильно сжимая мое запястье.

— Держу пари, дело в этом. Идем, быстрее.

— Дело — в чем? — спросил я.

— А Лу. Она самая красивая китаянка, какую я когда-либо видел, и ей всего семнадцать. У нее почти белая кожа, и глаза практически не раскосые. Они называют ее Императорской лилией. Все богатые китайцы просили ее руки. Фанг не согласился бы. Это рискованная игра, ее похитили…

В этот момент мы свернули в подъезд многоквартирного дома недалеко от Баярд-стрит; в обшарпанный коридор, тускло освещенный. Старый китаец был там, прислонившись к стене. Я взглянул вверх по лестнице и был поражен, увидев очерченную брызжущей струей газа фигуру местной женщины, — или, возможно, это была девочка, она казалась такой маленькой и хрупкой, — одетую в блузку и панталоны малинового и черного цветов. Я указал на нее Клэнси, но фигура исчезла, когда я посмотрел снова.

Фанг приложил палец к губам, призывая к тишине, поманил нас и направился наверх. Мы последовали за ним, держась поближе к стене, чтобы не скрипели доски лестницы. Мы добрались до верхнего этажа. Еще один слабый огонек позволил нам увидеть, как он достал ключ из кармана и открыл дверь в квартиру. Мы последовали за ним в темноту. Но, как только дверь закрылась, он нажал на кнопку, и вспыхнул электрический разряд, на мгновение почти ослепивший меня. Затем я понял, что нахожусь в самой роскошно обставленной комнате, какую когда-либо видел; ее стены были увешаны искусно вышитыми шелками и атласом, мебель из тикового дерева стояла на лакированном полу, покрытому коврами мягчайшей текстуры.

Старик справился с волнением, заставившим его прикрыть глаза, как только он включил свет, повернулся, схватил Клэнси за руку и заговорил, в то время как слезы текли по его морщинистым, похожим на пергамент щекам.

— А Лу, моя подопечная, мертва; мертва от своей собственной руки.

— Вы не можете так говорить — она была слишком веселой и беззаботной. Где она?

— Там. — Он указал на комнату, из которой пробивалась полоска света между бархатными портьерами. — Я нашел ее — когда вернулся — совсем недавно. Я понял, что что-то не так, как только включил свет, потому что ширмы, которую А Лу всегда ставит перед своей дверью, когда уходит на покой, чтобы отпугнуть злых духов, не было на месте. — Он указал, и я заметил сетку из белой рисовой соломы, прислоненную к стене.

— А где ваш старый слуга? — спросил Клэнси.

— А Фун? Я не знаю. Он исчез.

— Исчез? — Мы повторили это слово в унисон, пораженные зловещим значением его ответа.

Фанг Сонг Ло решительно покачал головой, как бы отмахиваясь от наших подозрений, затем раздвинул занавески, приглашая нас войти в спальню А Лу. Мы с Клэнси нетерпеливо двинулись вперед, но остановились на пороге, оба захваченные одним из самых удивительных зрелищ, какие я когда-либо видел. На низкой кушетке, заваленной множеством шелковых покрывал, правым боком к нам лежало изящно округлое тело красивой китайской девушки, одетой в черно-малиновую атласную блузку и панталоны, на ногах все еще были меховые тапочки, как будто она прилегла вздремнуть в ожидании возвращения своего опекуна. Можно было бы подумать, что она все еще спит, если бы не белый шарф, перекинутый через ее грудь, на котором виднелось предательское багровое пятно.

Затем, с внезапностью, от которой у меня похолодело все тело, я понял, что фигура передо мной была одета в одежду, идентичную той, что была на девушке, которую я видел в коридоре; девушке, которая исчезла, как тень. Что бы это могло значить? Был ли я лицом к лицу с одной из тех сверхъестественных ситуаций, о которых предупреждал меня Клэнси? Было ли то, что я видел на лестничной площадке, духом этой мертвой девушки? Сдавленно выругавшись, я отогнал от себя эту мысль. Должно быть, это совпадение. Я просто видел какую-то китайскую девушку, жившую этажом ниже. Это все объясняло. Я решил не говорить об этом Клэнси, но доказать свою точку зрения последующим расследованием. Реальная ситуация, с которой я столкнулся, была слишком убедительной, чтобы я мог позволить своим мыслям заняться чепухой.

Подойдя поближе к дивану, я приподнял конец шарфа и протянул его Фангу.

— Я положил это туда, — сказал он. — Я не мог этого вынести — видеть рану. Потом я наполовину сошел с ума. Я выбежал на улицу — наверное, за помощью, за помощью белого человека. Так получилось, что вы двое были первыми, кого я встретил. — Он пожал плечами. — Я надеялся, что позор самоубийства не коснется моих соотечественников. Хорошо, что я встретил вас — рано или поздно полиция каким-то образом узнала бы об этом.

Клэнси кивнул мне, чтобы я продолжал. Он становился старым. Вид мертвого тела А Лу, которую он знал в ее счастливой жизни, казалось, задел его за живое, подействовал на него почти так же, как на почтенного китайца.

— Где нож, или что там она использовала? — спросил я.

— Рядом с диваном, с другой стороны. Я… я бы не стал к нему прикасаться.

Каким-то образом я начал чувствовать, что случилось нечто большее, чем сказал Фанг; что я столкнулся с тайной, выходящей за рамки обычного преступления, и разгадка которой проверит мое мастерство сыщика. Это было своего рода шестое чувство, которое в прошлом предупреждало меня о необходимости копаться в мелочах. Всего на мгновение мое наполовину определившееся подозрение заставило меня внимательно изучить старика. Желтый человек был для меня новой загадкой. Но в горе этого человека не было и намека на притворство, и я практически решил, что он не был напрямую связан со смертью девушки. И все же, как эта хрупкая маленькая женщина, нанеся себе смертельную рану, смогла вытащить оружие?

Отбросив шарф, я наклонился ближе. Состояние крови вокруг раны прямо над сердцем указывало на то, что А Лу была мертва сравнительно недолго. Я посмотрел на руку, которая лежала у ее правого бока. На ней не было никакого багрового пятна.

Положив шарф на место, я подошел к левой стороне дивана, где обнаружил ответ на один из своих мысленных запросов. Левая рука упала на пол, и рядом с согнутыми негнущимися пальцами лежал кинжал с пятидюймовым лезвием и рукоятью из слоновой кости, инкрустированной черным нефритом. Пальцы и кинжал были забрызганы кровью.

Мои подозрения уже начинали получать поддержку. Я обратил внимание на обстоятельство, которое китаец упустил из виду. Я подозвал Фанга и указал на оружие.

— Чей он? — спросил я.

Он тяжело сглотнул, затем ответил:

— Он принадлежал моей подопечной. Один из четырех. Иногда она вставляла их в волосы вместо обычных заколок из слоновой кости.

— Где остальные? — спросил я.

Он указал на обитую бархатом шкатулку на соседнем комоде. Я откинул крышку. Там было пусто. Фанг тоже увидел, и его руки широко раскрылись в знак недоумения.

— Она всегда держала их там. Поскольку они пропали…

— Да. Возможно, их забрал ваш слуга.

— Никогда, — сказал он, качая головой.

То, что девушка была убита принадлежавшим ей кинжалом, несколько расстроило мои поспешные и наполовину сформированные выводы, тот факт, что остальные исчезли, ободрил меня. Я огляделся по сторонам. В комнате было только одно окно, прямо за диваном и примерно в четырех футах от него. Я осмотрел шпингалет, но был разочарован. Окно было закрыто. Кивнув Клэнси, чтобы он оставался, я быстро прошел через четыре комнаты квартиры. Каждое окно было заперто. Там была только одна дверь, которая вела в коридор. Вернувшись, я спросил китайца:

— Была ли дверь заперта, когда вы вернулись?

— Да; но почему вы спрашиваете?

— Послушайте, Фанг Сонг Ло. Я ваш друг, и я хочу вам помочь. Но мы сможем узнать правду, только если вы окажете мне доверие.

— Правду? Я не понимаю.

— Скажите мне, ваша подопечная был левшой?

— А Лу — левша? Нет — положительно нет.

— Тогда почему, если была правшой, она ударила себя левой рукой?

Целую минуту старик пристально смотрел на меня, его глаза расширились, когда он осознал значение моего вопроса. Затем он, пошатываясь, обошел диван, заметил указанное мной обстоятельство и повернулся ко мне, буквально дрожа от возбуждения.

— Что именно вы думаете?

— Я верю в то, — сказала я, подбирая слова, — что А Лу не сводила счеты с жизнью. Она была убита. Убийца напал на нее, пока она спала, ударил ножом, а затем попытался создать видимость того, что она покончила с собой. В своем волнении он совершил большую ошибку; он положил кинжал не с той стороны и размазал кровь не по той руке.

Не знаю, какой реакции я ожидал от своего сообщения, но то, что произошло, было не тем, чего я ожидал. Подняв руки над головой, старик воскликнул: «Благодарение мудрецам. Благодарение высшим богам в Раю. Душа А Лу в безопасности. Она отправилась на Небеса на спине дракона. Лучше быть убитой, чем умереть от собственной руки». Он упал на колени и склонил голову к полу, словно в молитве.

Клэнси подошел ближе и прошептал: «Китайцы верят, что большинство их женщин лишены души. Но Фанг сказал мне, что у этой девушки была душа, потому что она дочь мандарина, давно умершего, и потомок древнего воина Вонга Ужасного. Если бы она покончила с собой, то не смогла бы попасть в Рай».

Старик встал и повернулся к нам лицом, в его чертах появилось спокойствие. С этого момента он не подавал никаких внешних признаков того, как трагедия, постигшая его семью, повлияла на него. В то время я думал, его изменившееся настроение было вызвано тем, что смертельная рана А Лу была нанесена не ей самой. Позже я догадался о другой причине, — о том, что он надеялся раскрыть преступление и наказать убийцу в одиночку, в соответствии с традицией.

Еще раз взглянув на тело своей подопечной, он повернулся ко мне со словами: «Я верю вам, сэр, и благодарю вас. Если бы внезапность этого преступления не обрушилась на меня, я бы понял, что она не убивала себя. Она поплатилась за то, что не последовала моему предупреждению. Она слишком часто снимала свой талисман».

— Что вы имеете в виду?

Его взгляд метнулся по комнате, мимо стула, на котором лежала скрипка, к дивану в дальнем углу. С него он взял цепочку и подошел к нам; цепочка из звеньев ручной работы, к которой был прикреплен отвратительный золотой тарантул со сверкающими рубинами вместо глаз. Когда он поднял его, чтобы нам было лучше видно, эта штука, казалось, очаровала меня, и я потянулся за ужасной безделушкой.

— Клянусь вашей жизнью, не делайте этого, — воскликнул он, отпрыгивая назад. — Этот паук будет жалить как живой — если только вы не знаете, как с ним обращаться, — и его яд более смертоносен, чем настоящий. Это талисман, подаренный А Лу верховным жрецом храма в Тайнене, самым близким другом ее отца. Пока она носила его, любой, кто попытался бы причинить ей вред, был бы ужален и умер почти мгновенно. Но цепочка была тяжелой, и она часто снимала его. Я предупреждал ее, чтобы она никогда не спала, если это не касается ее шеи. Сегодня ночью она ослушалась и… — Он сделал многозначительную паузу. — Боюсь, что моя подопечная пренебрегала многими китайскими учениями с тех пор, как миссис Ремсен начала обучать ее.

— Кто она такая? — спросил я Клэнси.

— Она одна из женщин Армии спасения; она хорошая, и китайцы ей доверяют. Она учила девочку говорить и читать по-английски.

К этому времени нагромождение суеверий и пересекающихся подсказок начало действовать мне на нервы, и я потерял терпение.

— Послушайте, Фанг, мы ни к чему не придем со всем этим. Ваша подопечная была убита; возможно, вашим слугой…

— Никогда. Он был слугой А Лу по клятве крови. Его жена вывела ее в свет. Он умер бы тысячью смертей, прежде чем позволил бы причинить ей вред.

— Но он ушел. Почему его не было здесь, чтобы защитить ее?

— А Лу была своенравна. Вероятно, она послала его с поручением, хотя я приказал ей не делать этого, когда меня не было. Сегодня вечером, начиная с шести часов, я был с другими представителями шести компаний, обсуждая бизнес. А Лу, вероятно, отправила А Фуна с поручением, возможно, он был схвачен. Тогда убийца…

— Но кого вы подозреваете? Кому могло понадобиться убивать эту девушку?

Он покачал головой, черты его лица ничего не выражали. Я понял. Мое предположение было верным. Он догадался о личности убийцы. Он жаждал мести без вмешательства белого человека.

— Очень хорошо, — грубо сказал я, — но я позову инспектора. Может быть, он заставит вас заговорить. Держи ухо востро, Клэнси, и узнай, не было ли что-нибудь украдено. И если этот проклятый паук такой ядовитый, как он говорит, пусть он уберет его от греха подальше.

Я спустился по ступенькам так быстро и бесшумно, как только мог, гадая, разозлится ли инспектор Черч на меня за то, что я не уведомил его раньше. Я надеялся, что полученная мной информация поможет мне. Вернувшись на улицу, я обнаружил, что дождь превратился в густой туман. Я ничего не мог видеть. Добравшись до Бауэри, я обнаружил круглосуточный салун с телефоном-будкой, соединился с инспектором и изложил ему дело, объяснив ему причины считать это убийством и заявив, что старый Фанг Сонг Ло не будет говорить.

— Конечно, нет, — ответил он, — и убийца останется на свободе, если он его не поймает. Черт бы побрал китайцев, в любом случае. У меня есть желтобрюхий, который находится здесь, в участке, с пяти часов прошлой ночи. Он говорит, что ему угрожали и что его убьют, если он вернется домой до рассвета. Он хочет попросить своих друзей из тонг защитить его. Я приеду, как только смогу найти судмедэксперта.

Я вернулся в квартал, двигаясь медленно, чтобы не пройти мимо дома Фанга в сгущающемся тумане. Я был на полпути по Пелл-стрит, когда из темноты появилась фигура китайской девушки, выделяющаяся так рельефно, как будто был дневной свет. Я вскрикнул от страха, и мои волосы, казалось, встали дыбом, потому что фигура, которую я увидел, была фигурой мертвой А Лу, — или девушки, которую я видел на лестнице, — или, возможно, и то, и другое было одним и тем же. Напуганный больше, чем когда-либо за всю свою жизнь, я хотел убежать. Но не мог. Тот, кто был передо мной — мой онемевший мозг сказал мне, что это был фантом — держал меня так, как будто мои ноги были налиты свинцом. Затем фигура поманила меня, повернулась и двинулась. Я последовал за ней, спотыкаясь. Не знаю, закрыл ли я глаза, но внезапно понял, что видение исчезло, и я один в дверном проеме.

Прошло немало времени, прежде чем я смог успокоить свои расшалившиеся нервы, заставить себя мыслить здраво. Тогда я попытался убедить себя, что мои глаза сыграли со мной злую шутку, что мое воображение обмануло меня. Но мой разум подсказывал мне другое. Я вышел на дорогу, чтобы определить свое местонахождение. Я был перед миссией. Это было место, где жила миссис Ремсен, учительница А Лу. Могло ли быть так, что видение намеренно привело меня в это место с какой-то целью?

Преисполненный решимости довести дело до конца, я позвонил и вскоре оказался наедине с женщиной. Когда она немного оправилась от шока, вызванного моим трагическим известием, то свободно ответила на мои вопросы. По ее словам, с того момента, как Фанг Сонг Ло привел А Лу в квартал, самые богатые китайцы предлагали большие суммы за ее руку и сердце. Все предложения были отклонены, девушка наложила на них вето. Разочарованные приняли это решение с пониманием, потому что Фанг был человеком власти и пользовался уважением за свою мудрость, а происхождение девушки ставило ее выше обычных китайских женщин.

Однако был один, кто не смирился с отказом — По Янг, импортер и тот, кто, как считалось, контролировал игорную сеть квартала. Он был дальним родственником Фанга. Как таковой, он был желанным гостем в доме старика до прибытия А Лу. И он продолжал ходить туда даже после того, как его предложение руки и сердца было отклонено. Девушка не любила и боялась его, потому что, если бы ее опекун умер, он, как ближайший родственник, стал бы ее опекуном. Именно потому, что А Лу хотела изучить американские обычаи и язык, миссис Ремсен была нанята в качестве ее учительницы. Они стали настоящими друзьями.

Несколько месяцев назад она убедила Фанга привести девочку в миссию однажды воскресным днем, когда там давался концерт. Среди исполнителей был Стивен Дерстон, красивый юноша с мечтательными глазами, который играл на скрипке так, словно его вдохновляли Небеса, но чьи деформированные плечи с лихвой компенсировали его природные дарования. А Лу увлеклась его игрой и после нескольких недель уговоров убедила своего опекуна разрешить Дерстону учить ее. (Я вспомнил скрипку, которую видел в комнате девушки.) Он давал ей урок всего раз в неделю, но за короткое время зло свершилось; эти двое полюбили друг друга. С Фангом посоветовались, но он неодобрительно относился ко всем разговорам о браке, настаивая, что это может привести только к несчастью. Миссис Ремсен не знала, был ли По Янг осведомлен о ситуации, и не могла сказать, как Дерстон принял отказ Фанга.

Зная имена двух возможных подозреваемых, я подумал, что у меня есть зацепка, и сразу же направился к дому Фанга. Там были инспектор и судмедэксперт. Мой начальник отвел меня в сторону, сказал, что ничего не было украдено, что кровь уничтожила все отпечатки пальцев на кинжале и что врач согласился с тем, что А Лу была убита, а рана указывает на то, что удар нанес человек значительной силы.

— Это дело будет непросто раскрыть, — добавил он, — поскольку старик вне подозрений, и я склонен верить его предположению, что слугу похитили. Поскольку все окна были закрыты, убийца, вероятно, вскрыл замок.

Не выдвигая теорий и не упоминая о своей встрече с призраком, я сказал инспектору, что допрашивал миссис Ремсен, и повторил ее информацию. Я заметил намек на улыбку на его лице, пока говорил. Затем он сказал: «Этот По Янг вне подозрения, по крайней мере, в том, что касается фактического совершения преступления. Это тот китаец, который провел всю ночь в участке».

— Создавал алиби, да?

— Возможно. Вы не можете победить этих желтых парней в хитрости. Но вы молодец, Карпентер. У нас есть некоторая достоверная информация, и, возможно, мы сможем узнать, кто выполнил работу для По Янга — если он ее выполнил. Но я склонен думать, что Дерстон — более вероятная кандидатура. Я знаю его; добр к бедным, но капризен, когда ему перечат, — результат его увечья. Возможно, он разозлился после того, как Фанг отказал ему, и убил девушку, чтобы никто другой не смог заполучить ее. Возможно, она давным-давно дала ему ключ от этого места. Найдите его, попытайтесь застать врасплох и добиться признания, а затем доставьте в участок. Я закончу здесь.

Заявление инспектора немного встревожило меня, и я оставил его выполнять свою миссию. Он, безусловно, считал Дерстона под подозрением, и мне было неприятно думать, что я могу быть тем, кто заманит его в ловушку, заставит признаться и отправит на электрический стул. Однако была убита девушка. Ее цвет не имел значения. Если он был виновен…

Я остановился на полпути вниз по лестнице, почти так же пораженный, как и в предыдущих случаях. Ибо передо мной был призрак А Лу. На этот раз, однако, я смог быстро взять себя в руки, поскольку был убежден, что он не намерен причинить мне вреда, что он на самом деле пытался помочь мне решить проблему убийства. После минутного колебания я возобновил спуск, призрак всегда был прямо передо мной. Когда мы добрались до нижнего коридора, я был удивлен, что вместо того, чтобы выйти на улицу, он вывел меня на задний двор, а затем исчез.

Уверенный в том, что, как и в предыдущих случаях, у призрака была цель направлять меня, я осмотрелся поверх нагромождения всякого хлама. Это была легкая задача, поскольку уже рассвело, и туман рассеялся. В этот момент я заметил кое-что важное. Под пожарной лестницей стояла перевернутая бочка для золы, ее содержимое было разбросано. Рядом с ней стоял ящик. Я догадался об их значении. Убийца попытался добраться до нижней платформы, встав на бочку, но она перевернулась вместе с ним. Тогда он воспользовался ящиком. Подойдя, я склонился над золой; затем вздохнул с облегчением. Там были четко очерченные отпечатки; отпечатки китайских туфель на пробковой подошве, очко в пользу Дерстона. Призрак девушки привел меня на это место, чтобы отвести подозрения от того, кого она любила при жизни.

Запрыгнув на ящик, я добрался до платформы, затем начал подниматься, по мере продвижения внимательно изучая железную конструкцию. Золы нигде не было заметно. Какие-то небольшие отложения остались бы, несмотря на моросящий дождь, если бы неизвестный поднялся наверх в испачканной обуви. Может быть, он не поднимался наверх; может быть, моя теория была неверной! Но надежда вернулась, когда я добрался до верхнего окна. Ибо оно открывалось прямо в спальню А Лу. И там были отметины, показывающие, где злоумышленник срезал древесину до тех пор, пока не смог просунуть нож и отодвинуть задвижку. Именно тогда я подумал, что частично завершил дело. Убийца, вероятно, наемник По Янга, снял свою обувь, надеясь уничтожить эту улику. Оказавшись в комнате, он задвинул задвижку на место, убил девушку одним из ее собственных кинжалов и сбежал через дверь в коридор, опрокинув при побеге защитную ширму. Почему он забрал другие кинжалы, я догадаться не мог.

В ответ на мои постукивания инспектор, немного удивленный, открыл окно и впустил меня. Снова ничего не сказав о призраке, я рассказал о том, что узнал, и о своем предположении.

— Я отправлю полдюжины человек на поиски обуви, — сказал он. — Но вы должны поспешить в город и допросить Дерстона. Хотя вы, возможно, правы, я хочу, чтобы этого юношу тщательно допросили, хочу узнать, где он был всю прошлую ночь.

Добравшись до дома Дерстона, я узнал, что он только что вернулся; факт, который доставил мне несколько неприятных минут. Однако, когда он пришел ко мне, у него был вид человека, совершенно спокойного. Я потряс его прямым заявлением об убийстве, как мне было приказано сделать. Его реакция была жалкой. Он не поверил, пока я не повторил факты трагедии. Тогда он рухнул и несколько минут рыдал, как ребенок. Когда к нему немного вернулось самообладание, он задал какой-то вопрос; затем, казалось, понял истинную цель моего визита.

Сказав мне, что он был в доме друга со вчерашнего дня, он позвонил этому человеку по телефону, затем передал трубку мне. Ответы на мои вопросы вскоре убедили меня в том, что он был далеко от квартала задолго до убийства, а также во время него.

Вернувшись в центр города, я отправился в участок и доложил инспектору. Мое заявление, по-видимому, не удивило его.

— Клэнси нашел пропавшую обувь среди какого-то мусора в соседнем дворе, — сказал он. — Она очень интересна.

Из ящика он достал пару местных туфель с низким вырезом и пробковой подошвой, все еще покрытых золой. Но самым интересным в них было то, что на внешней стороне правого было вырезано отверстие, вероятно, для того, чтобы избавить их владельца от давления на деформацию или бурсит большого пальца стопы.

— Это может приблизить убийцу к электрическому стулу, — предположил я.

— Надеюсь на это. Не задавайте открыто вопросов о китайце, носящем такую обувь, потому что я хочу сохранить эту улику в тайне. Но будьте начеку. Может быть, вы найдете его среди тех, кто живет на Мотт-стрит, в доме По Янга. По сейчас там, его охраняет кучка вооруженных людей из тонг. Придумайте предлог, чтобы проникнуть в это место, не давая По Янгу знать, что он под подозрением.

Похоронные церемонии над телом А Лу состоялись на следующий день днем в квартире Фанга. Желая избежать любой возможной огласки, он не разрешил присутствовать никому, кроме нескольких близких людей. Мы с инспектором были там, за нами специально послали. Сообщив нам, что его агентам не удалось обнаружить никаких зацепок относительно его пропавшего слуги, он заявил, что благодаря влиянию китайского посла в Вашингтоне он получит на следующий день необходимые документы для отправки тела его подопечной в Китай для захоронения. Получив разрешение Черча сопровождать тело на Тихоокеанское побережье, он сказал, что уедет на следующий день, пообещав вернуться очень скоро.

Когда мы осмотрели останки, то были удивлены, заметив большую золотую цепь на шее девушки, ненавистного паука, покоящегося у нее на груди. Инспектор просто пожал плечами, но я был очарован, потому что рубиновые глаза, казалось, прямо-таки пылали ненавистью. После церемонии гроб был запечатан в металлический ящик. Я задавался вопросом, верил ли старый Фанг, что золотой тарантул поможет отогнать любых дьяволов, с которыми А Лу может столкнуться, пересекая черную реку на спине священного зеленого дракона.

Проводив китайца и ящик на поезд, мы с Черчем вернулись на станцию. Мой шеф выразил сомнения в том, что полиция обнаружит убийцу. «Но Фанг вернется, — решительно сказал он, — и… он никогда не успокоится, пока не разоблачит убийцу и не отправит его к Семи Небесным судьям для наказания».

Прошло несколько дней, и ни один из дежуривших в квартале полицейских не обнаружил ничего, что могло бы приподнять завесу тайны, окружавшую убийство красивой китайской девушки. Хитрость провинившихся китайцев в заметании своих следов, в конце концов, подействовала мне на нервы и сделала меня угрюмым. В конце концов, я начал работать в одиночку, надеясь, что настойчивость и концентрация позволят найти какую-нибудь полезную подсказку. Я не сделал ни шага вперед. Но я увидел и понаблюдал за По Янгом, когда он пришел в участок, чтобы поблагодарить Черча за то, что он предоставил ему убежище в ночь трагедии. Мы предполагали, что он хотел узнать, находится ли под подозрением. Но он ничего не узнал, поскольку мы не стали задавать ему никаких вопросов.

Затем наступила ночь, когда без какой-либо особой причины у меня возникло предчувствие, что мне следует оставаться в квартале всю ночь. Я всегда поддавался таким порывам. Ничего не происходило. Около трех часов ночи я решил пойти домой. В соответствии со своим обычаем, я сделал последний поворот у дома По Янга, идя по противоположной стороне улицы. Я сразу увидел, что окна его комнат были темны. Я посмотрел в сторону входной двери; затем развернулся, борясь с желанием закричать — на этот раз от радости.

Ибо там, освещенный странным светом, стоял призрак А Лу, подняв руку, словно подзывая меня. Никого не было видно, и, полагая, что это должно привести меня к чему-то важному, я поспешил через проезжую часть. Но фигура растворилась в окружающей темноте, когда я приблизился.

Добравшись до ступенек, я присмотрелся повнимательнее. Китаец в блузе и панталонах сидел, ссутулившись, в дверном проеме, опустив голову на руки, скрещенные на коленях. Я решил, что он был одним из вооруженных охранников По Янга, поэтому отступил в тень и наблюдал по меньшей мере пятнадцать минут. Мужчина не шевелился. Уверенный, что призрак позвал меня с определенной целью, я решил разбудить его и расспросить. Подойдя ближе, я коснулся его плеча. Он не поднял головы. Слегка разозлившись, я грубо толкнул его. Он повалился набок, и когда его лицо повернулось вверх, так что свет от ближайшей электрической лампы упал на его лицо и вытаращенные глаза, я понял, что он мертв.

Открыв дверь в тускло освещенный коридор, я втащил тело внутрь. Затем, выругавшись, позволил ему упасть. Ибо в его сердце был воткнут кинжал, с рукояткой, идентичной тому, которым была убита А Лу. Когда я наклонился, чтобы изучить черты лица мужчины, то получил второй, более сильный шок. На нем была традиционная обувь, и на внешней стороне правой туфли имелся разрез. Я, пошатываясь, поднялся на ноги, ошеломленный осознанием ужасной правды. Призрак девушки убил убийцу, а затем подвел меня к трупу. Тайна пропавших кинжалов была объяснена.

Пока я приходил в себя, несколько китайцев спустились по лестнице и прижались друг к другу, болтая. Мне было интересно, как они узнали, что что-то не так. Показав свой значок, я расспросил их. Они объяснили, что были охранниками По Янга, но что он находился в отъезде. Все отрицали, что знали убитого, даже после того, как я обыскал его и обнаружил заряженный револьвер. Наконец я послал одного за офицером на посту, и тот вызвал Черча и скорую помощь. Мы не разговаривали, пока не оказались в участке. Затем я рассказал свою историю, не упоминая о призраке.

Из-за использованного кинжала инспектор знал, что убийство было связано с убийством А Лу. Но полицейское расследование выяснило только, что убитым был Джим Сонг, кассир одного из игорных притонов, которым, как полагали, управлял По Янг. И я не стал возражать Черчу, когда он предположил, что Фанг догадался о личности убийцы, вероятно, спрятав кинжалы от полиции, но приказал своим агентам использовать их для мести после того, как покинул город.

Позже, когда мы отправились допрашивать По Янга, то определенно узнали, что он уехал, вероятно, сразу после сообщения об убийстве охранника. Почти через неделю после этого Фанг вернулся, послал за мной и объявил, что он выполнил свою миссию на побережье, и в его отсутствие его агенты не узнали ничего, что могло бы помочь полиции, но что он и они продолжат свои усилия. Он сказал, что у него нет никакого мнения относительно убийства Джима Сонга, и он не может понять, как убийца раздобыл один из кинжалов А Лу.

После этого наступили два месяца полной тишины для меня и для полиции, дежурившей в квартале. Не было никаких убийств; никаких перестрелок, кроме как со стороны белых, помешанных на наркотиках.

Наконец подошел к концу мой третий месяц в Чайнатауне, и я был почти убежден в правоте Черча и Клэнси, когда они сказали мне, что убийства А Лу и Джима Сонга останутся нераскрытыми и постепенно забудутся. И я уже перестал бояться нового появления призрака, когда услышал новость, снова встряхнувшую меня. Новость пришла от миссис Ремсен. ПоЯнг вернулся в квартал, но она не смогла обнаружить его убежище. Я сообщил Черчу, и он приказал мне действовать в одиночку, поскольку я был единственным, кто предоставлял какую-либо реальную информацию по этому делу.

К тому времени я познакомился с несколькими стукачами — все они употребляли опиум — и предложил им достаточно денег, чтобы целую неделю видеть сны, навеянные пурпурным маком, за информацию о местонахождении неуловимого китайца. Однако все они потерпели неудачу, хотя двое подтвердили предположение миссис Ремсен. Не знаю точно, что бы я сделал, если бы узнал, где он прячется. Арестовав его и предъявив ему обвинение третьей степени в отношении Сонга, я мало чего добился бы; вероятно, только признания в том, что он нанял его в качестве охранника. Я предполагаю, мной двигало предчувствие, что, если я смогу найти его и понаблюдать за ним, однажды произойдет что-то — Бог знает, что именно, — что заставит его выдать себя.

Однажды ночью, примерно через неделю после того, как мне сообщили о возвращении По Янга, я обнаружил, что иду по улицам квартала среди точно такой же смеси мороси и тумана, какая была в ночь убийства А Лу. Не раз я от всей души желал общества Клэнси, потому что все возрастающее чувство страха, казалось, без всякой причины угнетало меня, и, сжимая пальцами пистолет в кармане пальто, я часто останавливался в тени и оглядывался, чтобы посмотреть, не преследуют ли меня. Однако по мере того, как тянулись часы, ничего не происходило. Горячая еда около часу дня немного восстановила мои нервы.

Выходя из ресторана, я обнаружил, что туман сгустился; несколько человек, мимо которых я прошел, казались нереальными и далекими. Медленно продвигаясь вперед, я свернул на извилистую Дойерс-стрит, никого там не встретив. То есть — до тех пор, пока почти не добрался до миссии. Затем, с внезапностью, заставившей меня отшатнуться к стене с испуганным вздохом, появился призрак А Лу. Я мог ясно видеть ее, различить ее черты и — что было еще более удивительно — увидел на ее шее золотую цепочку с проклятым красноглазым пауком, цепочку, которую я в последний раз видел на теле настоящей А Лу, когда его запечатывали в металлическом гробу.

Должно быть, я потерял сознание на мгновение или два, — или, по крайней мере, был слишком взволнован, чтобы видеть, — поскольку в следующее мгновение понял, что тащусь за призраком, который двигался так, словно его подгонял неощутимый ветерок. Дальше, дальше, может быть, квартал; может быть, два. Затем мой призрачный проводник повел меня по затемненному коридору, вверх по лестничным пролетам, в пустую комнату на верхнем этаже многоквартирного дома. Призрак поманил меня к окну, затем указал на другое окно, по другую сторону узкого внутреннего двора. Я посмотрел. В комнате напротив меня, ярко освещенной, полулежал неуловимый По Янг; спал на диване без охраны в поле зрения. Никаких сомнений относительно его личности; я мог ясно различить его черты.

Я огляделся в поисках призрака А Лу. Он исчез. Я снова выглянул из окна — и вскрикнул. Призрак находился в комнате напротив, стоя над спящим человеком. Он наклонился и коснулся его. По Янг, вздрогнув, проснулся. Его лицо исказилось от ужаса, и он скатился со своего дивана к стене, где скорчился, наблюдая за своим призрачным посетителем обезумевшими от страха глазами.

Призрак медленно снял цепочку со своей шеи, на которой болтался ненавистный паук. Съежившийся негодяй увидел и понял. Он отчаянно замахал руками, чтобы отогнать сверкающее насекомое. Но оно двигалось вниз, неуклонно, медленно, наконец, коснувшись его запрокинутого лица. В следующее мгновение обреченный вскочил на ноги, пошатнулся, яростно ударил своего мучителя — затем развернулся на носках и неподвижно растянулся.

Было уже много времени после восхода солнца, когда я пришел в сознание. Затем ко мне пришли мысли об ужасном убийстве, свидетелем которого я стал — я был уверен, что это не было сном. Но прошло гораздо больше времени, прежде чем я смог собраться с духом, чтобы выйти и провести расследование. Когда я добрался до квартиры, которую искал, то обнаружил, что дверь заперта. Поднявшись по пожарной лестнице, я смог добраться до окна, отодвинуть задвижку и проскользнуть внутрь. В спальне, где произошла трагедия, свидетелем которой я стал, я нашел По Янга, в смертельном окоченении, с ужасно искаженными чертами лица и с этими проклятыми золотыми паучьими лапками, впившимися в его щеку.

Вид этого привел меня в неистовство. Я сбил паука на пол рукояткой своего револьвера и превратил в бесформенную массу. Затем я завернул ее в бумагу и бросил в печку, в которой все еще тлел огонь. Только тогда я начал задумываться. Я был уверен, что видел тарантула, запечатанного в гробу А Лу. И все же — прошлой ночью — ее призрак носил его — он ужалил По Янга до смерти — и я…

Выругавшись, поклявшись, что впредь больше не буду иметь отношения к делам, начинающимся с убийства китайской девушки, я вышел так же, как и вошел, и поспешил в участок. По дороге я придумал историю, чтобы рассказать инспектору — что стукач, которого я никогда раньше не видел, указал мне на убежище По Янга, и, отправившись туда и не получив ответа на свой стук, я поднялся по пожарной лестнице только для того, чтобы найти его мертвым. Очевидно, я был так взволнован после рассказа своей истории, что Черч отправил меня домой.

Когда я снова явился на дежурство на следующий день, он сказал мне: судебно-медицинский эксперт сообщил, что По Янг умер от инъекции сильнодействующего яда; какого именно, он определить не смог. Его предположение состояло в том, что в лицо мужчине выстрелили отравленным дротиком; но полиция не смогла обнаружить ничего подобного.

Вот, пожалуй, и вся история; за исключением того, что Фанг Сонг Ло присутствовал на похоронах По Янга вместе со мной и осмотрел тело. Мне было интересно, сколько правды он знал или догадывался. Но он не сделал никаких комментариев ни тогда, ни после.

Если вам нужны дополнительные факты, возможно, вы сможете получить их от Чанг Ли Лу; если он все еще жив, не потерял память и — будет говорить. Я не знаю, где он сейчас. Но в то время, когда я дежурил в этом квартале, он продавал ароматические палочки в лавке на Мотт-стрит, 20, предназначенной для белых туристов. Он и старина Фанг Сонг Ло были самыми близкими друзьями, и несомненно, что Чанг Ли Лу знал правду, каждую ее мельчайшую деталь.

19 января 1928 года нью-йоркская газета опубликовала следующую заметку:

Никто не обратил особого внимания на эту заметку, даже полиция. Но был один человек, странно очарованный этой загадочной историей: мой друг Ф. Шпицберген, венский оккультист, живущий странной и уединенной жизнью посреди суматохи, которой является Манхэттен. Когда я показал ему заметку, его глаза загорелись тем таинственным блеском, какой я замечаю в них всякий раз, когда его внимание привлекает что-то странное, выходящее за рамки простого человеческого понимания. Он поблагодарил меня и довольно поспешно попросил уйти после того, как аккуратно убрал газетную вырезку.

А через несколько дней по почте мне принесли то, что я излагаю здесь без дальнейших комментариев. Откуда эта информация попала к герру Шпицбергену, я не знаю. Но я уверен, то, что он рассказывает, — правда, какой бы странной и загадочной это ни казалось. Снова и снова он доказывал мне, что обладает глазами, которые видят дальше, чем обычные глаза, и ушами, которые слышат слова, какие никто другой не может услышать.

Вот его история.

Это был один из тех вечеров, когда парни из редакции «Газетт» говорят друг другу: «Что ж, сегодня ночью что-то произойдет».

И, как обычно в такую ночь, что-то произошло быстро. На телефонном табло городского управления загорелся огонек. Дежурный снял трубку, нажал кнопку и сказал редактору городских новостей: «Мистер Драммонд, вас просят к телефону».

Драммонд немного поговорил, повесил трубку и вызвал меня и Мортона Холмса к дежурному.

— Автомобиль оказался на пути «Санкист Спешиал» в Мэйвуде, — сказал он. — Вам, ребята, лучше съездить туда и посмотреть, в чем дело.

Мэйвуд располагался примерно в пяти милях от границы города.

Чертыхаясь себе под нос, мы с Холмсом вышли к такси, которое, как мы знали, должно было нас ждать.

Мокрый снег хлестал нас по лицам, словно песок. Я уже испытывал такое во время пыльных бурь в западной части Канзаса.

Мы сели в такси, дали указания водителю и откинулись на спинки сидений. Мы оба закурили сигареты.

Такси то вливалось в поток машин, то выбиралось из него, его колеса скользили по зеркальному тротуару и, казалось, двигались как вбок, так и вперед. Другие автомобили, боровшиеся вслепую, как и мы, казалось, были обречены тереться крыльями о наши. Но каким-то образом мы добрались до границы города без происшествий, и, имея впереди всего пять миль прямого асфальтированного шоссе, показалина этом участке хорошее время.

В Мэйвуде мы обнаружили части автомобиля, разбросанные вдоль полосы движения к востоку от перекрестка, и даже в метель здесь собралась небольшая толпа. Впрочем, ничего интересного не случилось. Автомобиль заглох на рельсах, на вершине крутого склона. Водитель увидел поезд как раз вовремя, чтобы выйти из машины до катастрофы. Это упростило нашу работу до поверхностного сбора имен и адресов.

Мы снова погрузились в дорожную головоломку. В трех кварталах от офиса мы резко остановились. Нас с Холмсом откинуло на спинки сидений, и в машину ворвался поток пронизывающего воздуха, принеся с собой крещение мокрым снегом. Одна сторона кабины была оторвана, и в бурлящем потоке мы могли видеть темные очертания большой закрытой машины, пятящейся от нас задним ходом. Передний бампер болтался, но, по-видимому, это было единственное повреждение, полученное агрессором в результате аварии.

Видя, что водитель не собирается останавливаться, мы с Холмсом вышли из кабины и сумели увидеть номер уезжавшей машины, прежде чем ее полностью скрыл шторм.

Мы отнесли номер в бюро по угону автомобилей в полицейском управлении, выяснили, кому он был выдан, и подали жалобу. За водителем послали двух патрульных. Они нашли его три часа спустя, когда он готовился ко сну, и доставили в участок. Это был молодой парень, итальянец, казавшийся довольно беспечным.

— Просто подождите, пока приедет мой брат, — сказал он. — Мы возместим ущерб, и все уладим.

— Мы не в том настроении, чтобы что-то улаживать, — сказал я ему. — Ты мог бы убить нас.

— Что ж, — сказал он, — мне очень жаль, но у меня в машине была молодая леди, и я не хотел втягивать ее в какие-либо неприятности. Давайте подождем, пока придет мой брат, прежде чем продолжим разговор.

Менее чем через полчаса в участок вошел еще один молодой итальянец, примерно на четыре-пять лет старше первого. Он кивнул нескольким патрульным, которые кисло ответили на приветствие.

Оглядевшись, он обратился ко мне.

— Кто был за рулем машины? — спросил он.

— Вон тот мужчина, — ответил я, указывая на нашего водителя, — но я являюсь свидетелем, подающим жалобу по этому делу. Я подал жалобу под присягой на вашего брата за то, что он покинул место аварии.

Маленький итальянец отозвал меня в сторону.

— Меня зовут Бобби Бароне, — сказал он, беря меня за руку. — У нас есть страховка ответственности, которая покроет все, если вы просто отпустите его. Конечно, если вы будете настаивать на предъявлении обвинения, все, что вы получите, — это неприятности. Это не окупит ремонт машины.

Он достал из кармана полис, чтобы убедить меня в том, что разговоры о страховке были реальными. Бароне был нервным малым, и серьезность его просьбы в поначалу произвела на меня впечатление смешной. Наконец, обсудив этот вопрос с Холмсом и водителем, я согласился снять обвинение.

Когда патрульные услышали об этом решении, то были раздражены.

— Этот парень, — они указали на Бобби, — магазинный вор. У нас есть его фотография в галерее жуликов. Да ведь он только что отбыл срок в государственной тюрьме в январе прошлого года.

— Да, это правда, — признал Бароне, — но сейчас я честный человек. И, кроме того, обвинение предъявлено моему брату, а не мне. Он никогда раньше не арестовывался ни по какому поводу. Парень встает в четыре часа каждое утро и весь день усердно работает на городском рынке.

— Можете идти, — сказал я Бароне. — Мы приняли решение по этому поводу, и жалоба отозвана. Если дело будет прекращено, не будет никаких свидетелей обвинения.

Бароне крепко сжал мою руку.

— Послушай, — почти прошептал он мне, — Бобби Бароне этого не забудет. Ты неплохой белый парень. Если тебе когда-нибудь понадобится какая-либо помощь, просто позови меня. Я не забываю своих друзей — а любой, кто делает то, что сделал ты, является моим другом.

Вернувшись в офис, я забыл об этом эпизоде после того, как рассказал о нем нескольким парням. И ни разу больше не вспоминал о Бароне до той ночи, примерно два месяца спустя, когда меня отправили в кабаре «Желтая лента», где произошла стрельба.

Несмотря на холодную ночь, толпа из не менее чем трехсот человек, большинство из которых были в вечерних костюмах, столпилась снаружи, болтая друг с другом и отвечая на вопросы других прохожих, которые останавливались, вытягивая шеи. Но никто из них ничего не мог разглядеть. Кабаре находилось в подвале, и единственным входом был лестничный пролет, ведущий вниз.

Я протолкался локтями сквозь толпу, показал свое удостоверение патрульному у входа и вошел в прокуренное помещение. Оно странно контрастировало с «Желтой лентой», которую я знал. Обычно там была музыка, смех, шуршание танцоров по гладкому полу. Яркость женских платьев и атмосфера поиска удовольствий, как правило, придавали помещению мягкий колорит под десятками китайских фонариков, свисавших с потолка. Но сегодня ночью фонарики отбрасывали на пол причудливые тени, и единственные звуки в заведении доносились от двух детективов, которые допрашивали испуганного бармена-негра, и от врачей скорой помощи, которые склонились над раненым в дальнем конце зала. Эффект был поразительно тревожным.

Подойдя к тому месту, где хирурги трудились над раненым, я наклонился, чтобы увидеть его лицо. Этим человеком был Бобби Бароне! Спереди на его белой рубашке виднелось темное пятно, а в одной руке он держал револьвер, взведенный и полностью заряженный. Совершенно очевидно, что в него стреляли, не дав возможности воспользоваться его собственным оружием. Он дышал, но на его лице была смертельная бледность, и я знал, что конец скоро наступит.

Затем в течение нескольких минут я беседовал с детективами, вытягивая из них те немногие подробности стрельбы, которые им удалось собрать. Они узнали немногое — только то, что Бароне был застрелен, и что толпа в панике бросилась с места происшествия. О том, что искатели удовольствий покинули зал в спешке, свидетельствовали пальто и шляпы, оставленные висеть в раздевалке.

Оставалось всего около часа до выхода в печать последнего городского номера моей газеты, а мне тем временем нужно было собрать какую-нибудь историю получше, чем могла бы предоставить мне полиция. Я решил расспросить тех, кто находился снаружи, кто был в кабаре, когда произошла стрельба. Шансы были невелики. Я знал, что толпы в кабаре редко что-то помнят. Удобнее забыть.

Я почти дошел до двери, когда услышал, как произнесли мое имя. Я обернулся.

— Кто меня звал? — спросил я.

Детективы рассмеялись.

— Убирайся — ты никому не нужен, — ответил один из них.

Другой спросил:

— Что ты пил?

Я снова пустился в путь. И снова было произнесено мое имя! В тот раз я был уверен, что слышал это! Я даже узнал этот голос! Это был Бароне! Я полагал, что он зашел слишком далеко, чтобы узнать меня. Я поспешил к нему и склонился над ним. Его голос был очень неразборчив, и мне пришлось приложить ухо к его губам, чтобы расслышать его слова.

— Просто помни, что Бобби Бароне не забывает своих друзей, — сказал умирающий. — В любое время, когда я смогу что-нибудь для тебя сделать, просто дай мне знать.

Я ждал продолжения, думая о том, какие странные люди итальянцы, уносящие с собой в могилу свои симпатии и антипатии и так горячо их лелеющие. Но больше ничего сказано не было. Я пощупал пульс Бобби. Его не было. Я подозвал одного из врачей, который отошел на несколько футов от Бароне.

— Он мертв, — сказал я.

— Да, — ответил врач, как-то странно глядя на меня, — он умер десять минут назад.

Мертв уже десять минут! Я не мог в это поверить! Врач, несомненно, ошибся! Я слышал, как Бароне говорил, и я был не настолько глуп, чтобы поверить, будто со мной говорил мертвец. Я повторял себе это снова и снова. Но по какой-то причине, пробираясь к толпе снаружи, я почувствовал беспокойство — покалывание вдоль позвоночника.

Я расспрашивал человека за человеком в толпе. Никто ничего не знал. Было удивительно, сколько женщин в вечерних платьях возвращались домой из театра без пальто и просто зашли посмотреть, что происходит! Другие стояли спиной — или пили коктейль, или танцевали и занимались своими делами.

Обескураженный, я уже собирался подойти к телефону и сообщить в офис, что историю придется писать на основе полицейского отчета, в котором не было ни деталей, ни абсолютно никаких красок. Затем — я почувствовал, что меня выводят из толпы! Меня действительно тянули! И, насколько могли судить мои глаза, тянуть было некому! Я испугался и попытался сопротивляться. Но сила, которая тянула меня из толпы, не потерпела бы никакого сопротивления. Меня вывели мягко, но непреодолимо.

Я прошел шесть, восемь, десять кварталов, все время испытывая ощущение, будто что-то тянет меня вперед, пока, наконец, не добрался до кабаре «Мы вам рады». Оркестр играл оживленный джаз, и полдюжины скудно одетых девушек склонялись над мужчинами за столиками в зале. Примерно полсотни человек потягивали пиво или жадно поглощали виски с содовой. Я сел за столик рядом с тремя мужчинами и женщиной и заказал пиво.

Мужчины шумно разговаривали, и мое ухо уловило в их разговоре слово «Бароне». Я внимательно прислушался.

— Да, — сказал один из мужчин, — Бароне сегодня было довольно туго. Он пришел сюда спеть. Знаете, у него хороший тенор. Какой-то парень, который его не знал, принял Бобби за обычного артиста эстрады и попросил его спеть. Бобби сразу же включился в это дело и спел две песни. Но когда парень предложил Бобби доллар чаевых, тот разозлился и швырнул деньги мужчине в лицо. Потом Бобби решил, что он кого-нибудь застрелит, и нам стоило дьявольских усилий удержать его от этого. Ему всегда хочется поиграть со своим пистолетом, когда он пьян.

Вошел еще один мужчина и присел за стол к этой троице. Разговор перешел на другую тему, не представлявшую для меня интереса.

Что ж, по крайней мере, у меня была небольшая предыстория для моей истории. Я попытался представить в уме, что произошло между тем временем, когда Бароне покинул кабаре, и тем временем, когда он был убит в «Желтой ленте». Сформулировав план действий, я как раз выходил из кабаре, когда непреодолимая сила снова начала тянуть меня за собой.

Казалось, она становился все сильнее. Рукав моего пальто оттопырился там, где она держала меня, но я ничего не видел! Однако я мог отчетливо ощущать чье-то присутствие. Ощущение того, что тебя тянет просто ничто, исчезло. Я меньше нервничал. Пока шел, я чувствовал силу рядом со мной, точно так же, как человек может чувствовать близость друга, с которым он идет. Но я мог свободно двигать руками в обе стороны, ничего ими не касаясь.

Моя вторая прогулка, также направляемая исключительно моим таинственным спутником, была не такой долгой, как первая. Онаувела меня всего за три квартала — в другое кабаре — «Ночь выбора».

Я вошел и занял столик. Нечто, сопровождавшее меня, — я был в этом уверен, — заняло стул напротив. Я отчетливо увидел, как стул придвинулся на несколько дюймов ближе к столу.

«Ночь выбора» было открыто в первую ночь после снятия правительственного замка, который был установлен на двери в нарушение закона о запрете. В свои более удачливые дни это место было известно как притон для персонажей преступного мира, но сегодня вечером там было мало народу. Слух об открытии еще не успел распространиться.

Я знал бармена, который также был официантом, и поговорил с ним. Он кивнул и налил мне пива.

— Послушай, — сказал он, ставя кружку на стол, — тебе следовало быть здесь три часа назад. Бароне, я не знаю, знаете вы его или нет, но вам следовало бы зайти сюда и посмотреть, какие дела тут творились сегодня вечером. Мы слегка поругались, и он швырнул в меня своей пивной кружкой без всякой причины. Затем он достал свой чертов пистолет и выстрелил в потолок. Толпа направилась к нему, но он остановил ее и выстроил в ряд перед баром. Это его старый трюк — фальшивое ограбление. Когда-нибудь это его убьет. Ну, мы наконец-то выкинули его отсюда, но он ругался и сказал, что сейчас вернется. Это напугало всех, кто его не знал, и вся толпа ушла.

Это снова было рядом со мной. Я каким-то образом понял, что это был сигнал уходить. Я расплатился с кассиром и вышел.

«Фальшивое ограбление стоит жизни» — вот какой должна была быть моя история! Если другим парням не улыбнулась удача, это была бы эксклюзивная статья на первой полосе моей газеты. Чем больше я думал об этом, тем больше мне это нравилось. По крайней мере, это было бы чем-то новым в криминальной хронике. Я так задумался над этой историей, что забыл о своем спутнике, пока вид катафалка не напомнил мне, что мы — увлекающая сила и я — вернулись в «Желтую ленту». Я знал, что прибыл коронер и отправляет тело Бароне в похоронное бюро. Я хотел задать коронеру несколько вопросов и поэтому зашел внутрь.

Когда я вошел, нечто рядом со мной заговорило. Оно говорило обычным тоном, и голос принадлежал Бароне, но по тому, с какой сосредоточенностью помощники гробовщика занимались своей работой, я понял, что они ничего не слышали!

— Вы слышали все, что вам нужно было знать, — сказал голос, — я расскажу вам остальное. Когда я ушел из «Ночи выбора», то отправился к Джимми Хауэллу и выстроил ребят в очередь. Джимми разозлился из-за этого и начал охотиться на меня. Он достал меня как раз в тот момент, когда я переступил порог этого кабаре. Я увидел его, но не смог вовремя добраться до своего пистолета. Через несколько минут он отправится в полицейский участок и сдастся. В любое время, когда я смогу что-нибудь для тебя сделать, просто дай мне знать.

Помощники гробовщика вынесли длинную соломенную корзину и положили ее в катафалк. Когда большой автомобиль отъехал, я почувствовал, что присутствие покинуло меня, и по сей день больше с ним не сталкивался.

Когда я вернулся в офис, Драммонд спросил:

— Ну, как?

— Урожай неплохой, — сказал я.

— Ограничься пятнадцатью сотнями слов, — наставлял он меня, — и поторопись. У тебя есть всего десять минут.

Я написал заметку и около получаса ждал, пока мне принесут экземпляр газеты, чтобы почитать по дороге домой.

Как только подошел выпуск, Драммонд сказал: «Послушайте, Маллейн звонит из штаб-квартиры и сообщает, что только что пришел Хауэлл. Он сказал, что у полиции не было никаких намеков на то, что Хауэлл был убийцей. Мы — единственная газета в городе, которая это написала. Как, черт возьми, ты это выяснил?»

— О, ты был бы удивлен! — ответил я.

Самая странная вещь в моей долгой и разнообразной карьере врача общей практики случилась в прозаичном Нью-Йорке, менее чем в двенадцати кварталах от того места, где до сих пор находится мой офис.

В то время я только начинал заниматься общей практикой, у меня была блестящая новая вывеска и почти ничего больше, кроме профессиональной бороды. В те дни пациентов было немного, и все же я был полон энтузиазма и уверенности во всемогуществе науки. У меня было много свободного времени, и я обычно развлекался, анализируя своих пациентов и тех немногих других людей, которых встречал, угадывая истории их жизни по внешности. Но никогда за все время моих праздных размышлений я даже не мечтал о такой гротескной череде событий, как те странные происшествия, в которых участвовал Эндрю Клайд.

Однажды рано утром я поднял глаза и увидел, что он сидит в моей приемной, так нервно подергиваясь, что я подумал, он наркоман, или «снежная птица», как они себя называют. Его лицо было осунувшимся, хотя ему, наверное, было чуть за тридцать, и я заметил, что его волосы слегка поседели.

Когда я вызвал его к себе в кабинет, то обнаружил, что его скальп и левая ступня покрыты самыми уродливыми ожогами, какие я когда-либо видел. Образовались большие волдыри, которые затем лопнули. Хотя раны были довольно поверхностными и не совсем опасными для жизни, все же они, должно быть, причиняли ему мучительную боль. Он угрюмо сел на стул и подчинился осмотру, не сказав ни слова.

Я увидел, что ожоги, по всей видимости, появились в течение нескольких часов, поскольку их края еще не начали рубцеваться — стадия, предшествующая заживлению. Он отказался назвать мне какую-либо причину, по которой раньше не обратился за медицинской помощью, или объяснить, как он их получил. Казалось, он находился скорее в крайне нервном состоянии, чем страдал от физической боли, хотя ожога на боковой стороне черепа должно было быть достаточно, чтобы он потерял сознание.

Обработав его обычными маслами и мазями, я перевязал его так тщательно, как только умел. Он не поморщился, и, на самом деле, мне показалось, что в пораженных областях вообще отсутствовала чувствительность. Сначала я предположил, что раны могли быть вызваны серной кислотой, используемой при травлении пластин фальшивых денег, но ожоги были некислотного типа.

Когда он встал, чтобы уйти, я начал предупреждать его о последствиях, если он не позаботится о ранах. Он в отчаянии посмотрел на меня снизу вверх — это был невысокий, довольно худощавый мужчина.

— Доктор, это настоящие ожоги? Я слишком близок к сумасшествию, и хочу знать наверняка.

Я сказал ему, что ожоги были достаточно серьезными, чтобы посоветовать ему лечь в больницу или, по крайней мере, остаться в постели на несколько дней. Его вопрос озадачил меня.

— Но, доктор, — сказал он срывающимся высоким голосом, — вы не понимаете. Они появляются каждую ночь — когда я сплю!

Он направился к двери, и его дряблое лицо исказилось не то от страха, не то от ненависти. Я попросил его остановиться и дал ему успокоительное.

— Ваши нервы в ужасном состоянии, — сказал я ему. — Что бы это ни было, что обожгло вас, оно вас измучило. Конечно, вы не горели во сне. Сядьте сюда и расскажите мне вашу историю.

— Доктор, говорю вам, это происходит каждую ночь, около полуночи. Дело не столько в боли от ожогов… они не очень сильно болят. Но независимо от того, запираю ли свою дверь, я просыпаюсь около полуночи с ужасным звоном в ушах, и у меня першит в горле. И каждый раз моя голова и ступни обгорают подобным образом.

Я решил, что этот человек страдает от какой-то необычной формы истерии, и, желая понаблюдать за ним, предложил ему переночевать на раскладушке в моей приемной.

— Я все равно задержусь здесь допоздна, — сказал я ему, — и что бы вас ни беспокоило, нам обоим придется бороться с этим.

Он охотно согласился. Этот человек, казалось, разрывался между необходимостью хранить страшную тайну и желанием доверить ее какому-нибудь другому живому человеку.

— Но это не поможет — Они охотятся за мной, док. — Он наклонился вперед, как будто хотел сказать мне что-то чрезвычайно важное. — Дело не в вас, а во мне. Здесь это произойдет точно так же. Я знаю, что так и будет.

Я заставил его пообещать вернуться тем же вечером; я мог бы осмотреть его раны и проследить, чтобы он провел спокойную ночь. Я втайне намеревался дать ему сильнодействующий опиат, который позволил бы ему спокойно спать до следующего утра.

К тому времени, когда он вернулся вечером, я пришел к выводу, что мой пациент стал жертвой галлюцинаций и самоистязаний. Но как только я начал снимать повязки, чтобы обработать ожоги, то, к своему ужасу, обнаружил, что ни на голове, ни на ноге не осталось никаких признаков раны или шрама!

Услышав мой возглас изумления, он посмотрел мне прямо в глаза и рассмеялся — страшным, отчаянным смехом, от которого у меня кровь застыла в венах.

— Теперь вы мне верите? Доктор, так бывает каждый раз. Я просыпаюсь с ожогами — они болят некоторое время, а затем исчезают. Это происходило каждый раз в течение пяти ночей. Я не сумасшедший, но удивительно, что я им не стал. Каждую ночь с тех пор, как… — Он замолчал, словно сожалея, что сказал так много.

Как бы внимательно я ни осматривал пациента, на нем не было никаких признаков ожога или шрама. И все же это был безошибочно тот же самый человек, которого я лечил ранним утром! Я бы узнал его изможденное лицо где угодно.

Я плюхнулся в кресло напротив него и дрожащими пальцами раскурил трубку. Я был тогда молод. Но я никогда не был робким. Врачи учатся смотреть в лицо и этому миру, и загробному, не теряя хладнокровия. Но этот человек и его дикая история, казалось, не принадлежали ни к тому, ни к другому.

Он выпил снотворное, которое я приготовил для него, и лег полностью одетым на койку, накрывшись своим пальто. Он был не из тех, кому многие мужчины могли бы посочувствовать. В его вороватых жестах было что-то от загнанной в угол крысы. И все же абсолютный, неприкрытый ужас застыл в его свиноподобных глазах.

Ни одна из моих книг об истерии, гипнозе или сновидениях, казалось, не проливала никакого света на случай человека, который называл себя Эндрю Клайдом и который так шумно спал в соседней со мной комнате. Через открытую дверь я слышал его ровное дыхание и удивлялся, как он вообще мог спать, даже под воздействием морфия, который я ему дал.

Свет в обеих комнатах был приглушен, и я, должно быть, задремал в своем кресле, хотя твердо решил не спать. Вздрогнув, я внезапно пришел в себя. Свет замерцал и на мгновение погас, как будто отключили ток. Затем комнату наполнил сильный запах горящей плоти. Я бросился к своему пациенту. Он спал, но с открытым ртом и стонал. Пульс и дыхание были невероятно учащенными, а на задней части его черепа кожа и волосы были сожжены, как я видел это тем утром.

Я лихорадочно расшнуровал его ботинок и осмотрел ступню. Как я опасался и наполовину ожидал, огромный лопнувший волдырь был на прежнем месте, точно такой же, как прежний. Во всяком случае, он был немного серьезнее, чем раньше.

В такие моменты, когда разум колеблется между реальным и невозможным, между здравым смыслом и безумием, мы цепляемся за любые твердые, незыблемые устои, которые находятся рядом с нами. У меня были мои медицинские знания, мои инструменты и лекарства. Еще не осмеливаясь думать или гадать, что произошло, я механически обработал и перевязал его ожоги и сделал ему еще одну успокаивающую подкожную инъекцию.

Затем я, пошатываясь, подошел к шкафчику, где хранил аптечку, и заколебался между бутылкой с надписью «спирт» и круглой банкой кокаина. Бывают моменты, когда врачу можно почти простить прием лекарств, каким бы ужасным ни был их эффект. Но я обильно выпил неразбавленный спирт и вернулся к своему пациенту. Теперь, когда я был уверен, что он не проснется в течение нескольких часов, я преисполнился решимости выяснить что-нибудь о нем в надежде разгадать окружавшую его тайну.

Я с трудом обшарил его карманы, потому что он был тяжелым человеком, а я ослабел от непонятного страха. Но его ровное дыхание успокоило меня, и при осмотре я обнаружил, что его пульс замедлился до нормального. Мой обыск его карманов, каким бы непрофессиональным он ни был, не прибавил мне знаний и душевного спокойствия.

Ни на одной из его вещей не было никаких пометок, не было найдено никаких писем или каких-либо памятных записок. В одном из его набедренных карманов лежала пачка крупных купюр. Они отсвечивали зеленым и желтым при свете лампы в моем кабинете. Денег было больше, чем молодой врач когда-либо видел в своей жизни. Совершенно очевидно, этот Эндрю Клайд не испытывал недостатка в средствах. В равной степени было очевидно, что он либо не пользовался банками, либо определенно принадлежал к тому миру преступников, которые не осмеливаются ими пользоваться.

Имелся также перочинный нож с лезвием почти на четыре дюйма длиннее, чем разрешено законом, и безобидный на вид пистолет запрещенного типа, способный выпускать двадцать два патрона со смертельным эффектом на короткой дистанции.

Эти вещи, вместе с кое-какой мелочью и прочим хламом, составляли содержимое его карманов. Я вернул все на место, как было, и вышел в другую комнату.

Я пришел к выводу, что этот Клайд, должно быть, представитель криминальной профессии, и задумался, стоит ли передавать его полиции. Но полиция, конечно, не смогла бы понять его странную болезнь, если этого не мог понять я. Оставалась тайна его ужасных ожогов, которые сохранялись несколько часов, исчезали и появлялись снова как по расписанию. Я не мог позволить ему ускользнуть в водоворот нью-йоркских улиц, не узнав причины того, что с ним происходило. Мое собственное здравомыслие зависело от того, найду ли я этому рациональное объяснение. Очевидно, это было за пределами понимания науки, Бога или человека. И все же я был поглощен яростной потребностью узнать.

Если бы я мог объяснить это к своему собственному удовлетворению, то почувствовал бы, что могу продолжать свою работу и свою жизнь. Но если это оказывалось капризом судьбы, казалось, что в жизни нет никакого смысла.

Всю ту ночь я просидел в своем кресле, ломая голову над нелепостью этого дела. Могло ли быть так, что этот человек по какой-то неизвестной причине нанес эти раны самому себе? Но я видел его в наркотическом сне. А один ожог появился у него под ботинком!

На мгновение я задумался, не проник ли какой-нибудь неизвестный злоумышленник в дверь кабинета и не мог ли он пройти мимо меня, пока я спал. Мое окно выходило на огромное здание, расположенное на высоте четырех этажей над землей. Ни над, ни под ним не было выступа, и даже обезьяна не смогла бы найти опору на внешней стене. А дверь в мой кабинет была заперта на засов! Если бы кому-то удалось пройти мимо ночного сторожа у наружной двери внизу, он все равно не смог бы проникнуть в мои комнаты.

Но, на мгновение признав, что раны могли быть нанесены естественным путем в качестве какой-то странной мести или наказания, я сразу же столкнулся с невероятным фактом, что они, казалось, практически не подействовали на обожженного человека и что в течение нескольких часов они полностью исчезли. Если бы они заживали естественным путем, потребовалось бы три-четыре недели, чтобы образовался рубец, или рубцовая ткань, и отметина оставалась бы до самой смерти.

По этому порочному кругу моя мысль двигалась всю ночь напролет. Казалось, не существовало научного метода, с помощью которого можно было бы решить эту проблему. Если раны были естественными, почему они заживали так волшебно и возникали так регулярно? Если бы они не были натуральными… но я видел их и чувствовал запах плоти. Я не мог поверить своим глазам, и я не мог сомневаться в них; я был молод тогда, и я верил во всемогущество человеческих знаний более твердо, чем сейчас.

Мой пациент проснулся поздно утром с головокружением и слабостью. Я дал ему кофе, который является большим стимулятором, чем думает большинство людей, и он сел на край койки, обхватив голову руками. Я ждал, надеясь, что он расскажет мне больше о себе и о том, что произошло.

— Еще раз, док! Так всегда бывает… каждую ночь. И так будет… до субботы… — Он замолчал, его зубы стучали от страха.

— До субботы? — Я схватил его за руку. — Возьмите себя в руки и расскажите мне, в чем дело. Я ничего не смогу для вас сделать, пока не узнаю всю историю.

На мгновение мне показалось, что он собирается довериться мне. Но его безвольный рот сжался, и он стиснул челюсти.

— Это… это мое личное дело. Они доберутся до меня, или я сойду с ума. В любом случае…

Он пожал плечами со странным фатализмом и поднялся на ноги.

— Но вы не можете уйти таким образом — происходит что-то чудовищно мерзкое, и я должен знать, что это такое. — В то время я не особенно заботился о безопасности моего пациента, но я должен был знать причину того, что с ним случилось. Все, во что я когда-либо верил, пошатнулось. Я стоял перед дверью.

— Обещайте, что вы вернетесь сюда этим вечером и останетесь, — сказал я. — Я должен выяснить, что это такое. — Я утратил все свое профессиональное спокойствие.

Мой пациент странно посмотрел на меня, с кривой улыбкой на лице. Он медленно покачал головой.

— Вы никогда не узнаете — никто никогда не узнает. Они доберутся до меня в субботу. Ничего не поделаешь.

— Но полиция…

— Полиция! Что могут копы сделать против… мертвых? — Последнее слово он прошептал, ужасно закатив свои маленькие испуганные глазки. — Могут ли они поймать ничто и надеть на это наручники? Кто будет стрелять в ведьмака? Никто никогда не видит их, кроме меня!

Сверхчеловеческие нервы этого человека, казалось, были напряжены до предела. Я почти ожидал увидеть, как он упадет, корчась, на пол, став объектом для смирительной рубашки. Но он взял себя в руки и, дрожа, сел на койку.

Я попытался успокоить его, хотя сам ни в чем не был уверен.

— Поверьте мне, — сказал я, — это нечто совершенно естественное, то, что преследует вас. Может быть, у вас есть какой-то странный враг или, возможно, на вас практикуется какой-то злонамеренный гипноз. Не теряйте голову, и мы попытаемся выяснить, что это такое… и бороться с этим. — Мои слова прозвучали пусто и бессмысленно, когда я произносил их, даже для меня самого.

Он покачал головой, горько скривив губы, что могло сойти за улыбку.

— Вы не понимаете, док. Ни вы, ни любой другой мужчина не в силах с этим бороться. Может быть, Бог может — если есть Бог, которому не все равно, что со мной происходит. Я не знаю. Но я достаточно хорошо знаю, что меня ждет — субботний вечер. Мне осталось жить всего три дня… Три дня…

Он протиснулся мимо меня и выбежал из кабинета. Я слышал, как он сбегает по лестнице, затем наступила тишина.

Остаток той недели был настоящим кошмаром. Не знаю, как я справлялся со своей рутинной работой; удивительно, что я не совершил какой-нибудь ужасной ошибки при лечении своих немногих пациентов. Я ходил в каком-то оцепенении. Каждый раз, когда дверь моего кабинета открывалась, я вскакивал на ноги, ожидая и боясь увидеть человека с ожогами. Но он не пришел, и я ничего о нем не слышал.

Как ни старался, я не мог придумать естественного объяснения этим ранам и тому странному способу, которым они появлялись и исчезали. Но его собственную идею о сверхъестественной причине я принимать отказывался. В то время, как уже говорил, я твердо верил, что человеческие знания достаточно сильны, чтобы решить умственные и физические проблемы человека. Сейчас — я в этом совсем не уверен. В нашем мире происходят странные события, и жизни переплетаются с неистовой любовью, амбициями и ненавистью, которые иногда выходят за пределы самой могилы.

Было очевидно, что у моего странного клиента нечистая совесть, и что он считал свои раны неземным наказанием, постигшим его. Но что такого мог натворить человек, чтобы заслужить страшную участь быть сожженным заживо? Какой грех был настолько отвратителен, чтобы глубоко въесться в тело и мозг человека, превратив его жизнь в сущий ад?

Прошло два дня, а я так и не смог ни отдохнуть, ни выспаться. Большую часть времени я проводил, прогуливаясь по улицам, пытаясь забыть события последних нескольких дней и все же надеясь, вопреки всему, что встречу человека, который называл себя Эндрю Клайд. Часть времени я провел в медицинских библиотеках, надеясь найти что-нибудь, что ответило бы на вопросы, терзавшие мой мозг. Но там ничего не было.

В субботу вечером что-то от уверенности, с которой Клайд говорил о роке, который обрушится на него в субботу в полночь, должно быть, передалось и мне. У меня возникло странное предчувствие, что вот-вот произойдут страшные вещи, и что мне суждено быть в них каким-то образом замешанным.

Мой офис угнетал меня, и ранним вечером я отправился на прогулку, чтобы прочистить мозги. Ночь была жаркой и душной. Ни малейшего дуновения ветра не доносилось до городских улиц, и все, казалось, застыло в напряжении в ожидании дождя. На небе не было ни звездочки, и с юго-запада неслись низкие облака.

Вдалеке послышался низкий раскат грома, рычащий, как огромный зверь, крадущийся по городу. Я гулял несколько часов, а затем, опасаясь надвигающегося дождя, поспешил обратно в свой офис. Как только первые капли упали на пыльные тротуары, я увидел здание. Я заметил, что в моих окнах горел свет, хотя был уверен, что выключил его, когда уходил.

Поспешно поднявшись по лестнице, я открыл дверь своего приемного покоя. Там, в кресле, сидел Эндрю Клайд, его глаза были вытаращены, а лицо искажено испугом.

Он вскочил на ноги, увидев меня. Было очевидно, что он находился в необычайно тяжелом состоянии нервного возбуждения.

— Доктор, я вскрыл замок вашей двери. Я должен был прийти сюда. Вы должны помочь мне…

Его маленькие глазки сияли под спутанными волосами, которые, как я заметил, стали белоснежными с тех пор, как я видел его в последний раз. Сбоку на его черепе не было шрама.

— Сегодня вечером… сегодня вечером это произойдет. Они доберутся до меня сегодня вечером! Вы что, не можете их остановить? Вы можете что-нибудь сделать? Для чего нужны врачи? Спрячьте меня где-нибудь…

Его мольбы становились все более бессвязными. Я помог ему добраться до моего кресла, — он не хотел подходить к койке, на которой лежал прошлой ночью, — и предложил ему сделать укол. Он отказался.

— Дайте мне выпить, док. Я хочу умереть в сознании.

Я налил ему крепкого скотча, который он выпил залпом, не моргнув глазом. Крепкий спиртной напиток, казалось, сделал из него нового человека, и он заметно, хотя и искусственно, улучшил свой голос и осанку. Он откинул волосы с глаз и выпрямился в кресле.

— Я ничего не смогу для вас сделать, Клайд, если вы не расскажете мне все. Вы заставляете меня работать вслепую. Вы знаете, или думаете, что знаете, что именно вас беспокоит. — Я был нетерпелив по отношению к этому человеку, поскольку он свалил свою проблему на меня, не дав мне ничего для ее решения.

Он пожал плечами.

— Мои секреты — это мои собственные секреты, я и так уже слишком много сказал. Я умру, ничего больше и не сказав.

Я был намеренно жесток.

— Тогда вставайте и уходите. Вы не можете умереть здесь. — Я указал на дверь. — Либо убирайтесь, либо объясните, в чем дело. Я бы хотел помочь вам, но сейчас я ничего не могу для вас сделать. Если только вы не посвятите меня в свои тайны…

Он посмотрел на меня, как побитая собака, и в его глазах светился ужас.

— Я должен остаться, доктор! Я не могу быть один, когда… когда это случится. Может быть, я умру. Я мог бы избежать этого. Но это не то, чего я боюсь. Я не боюсь смерти, потому что сталкивался с этим каждую ночь в течение последней недели. Но я не могу быть один. Я не смею остаться один.

— Тогда садитесь и расскажите мне эту историю. Дальше этого дело никогда не зайдет.

— Я… я не могу. И я не осмеливаюсь остаться один сегодня вечером. Если я останусь один, я покончу с собой, чтобы покончить с ужасным ожиданием, и тогда они будут ждать, ужасные, больше чем когда-либо, по ту сторону. Они будут ждать меня там и смеяться…

— Кто такие они? — спросил я.

— Вам не понять, доктор. Их нет в вашем мире пациентов, больниц и книг. Они… мертвы! — Последнее слово он выкрикнул так, словно был на грани срыва.

Отдаленный раскат грома становился все громче. Внезапно он разразился почти над нашими головами с оглушительным грохотом, перекрывшим шум города. Струи дождя хлестали по зданию, и я встал, чтобы закрыть окно, которое было открыто. Столбик термометра, должно быть, опустился градусов на двадцать, потому что ветер, когда я закрывал окно, был ледяным.

Я немного постоял у окна. Подо мной на улице не было видно ни души. Город казался освещенным, но пустынным. Слабый свет старомодных газовых фонарей на углу только придавал странный зеленоватый оттенок размытым бурей улицам. Это была ночь, в которую можно было ожидать чего угодно.

Эндрю Клайд устало произнес:

— Налейте мне еще выпить, и я расскажу вам всю историю. Я не понимаю, какое это может иметь значение сейчас. Вам следовало бы также знать — вы ничего не можете поделать с тем, что должно случиться со мной.

Его голова со спутанными седыми волосами была опущена на руки. Он медленно раскачивался взад-вперед на своем стуле, словно был на грани нервного срыва. Я почувствовал прилив жалости к этому человеку, который колебался между тупым принятием того, что, как он думал, надвигалось на него, и нормальным импульсом сопротивляться и бороться до тех пор, пока в нем оставалось дыхание.

Он начал свой рассказ. Я закурил трубку и откинулся на спинку стула напротив, откуда мог наблюдать за его лицом при свете настольной лампы.

— Я сказал вам, что меня зовут Эндрю Клайд, — начал он. — Во всяком случае, так меня окрестили. Но в течение многих лет я был известен как Скотти Ухо. Они прозвали меня так, потому что я слышал, как щелкает комбинация замка сейфа. Вы слышали о Скотти Ухе?

Даже в своем затруднительном положении он был способен ухмыляться мне, гордясь своей славой. Но я не мог припомнить, чтобы когда-либо слышал о ком-либо с таким именем. Он казался разочарованным.

— Вы читали газеты примерно два года назад, когда все только и говорили об убийстве Грэшема? Что ж, я был одним из троих, кто это сделал.

Внезапно я вспомнил. Четырехлетний сын банкира из Йонкерса был похищен, и когда его похитители посчитали, что им угрожает опасность, они выбросили его из экипажа в реку Бронкс.

— Да, я был одним из тех, кто похитил Бобби Грэшема и швырнул его в реку. Но я заплатил — Боже, как я заплатил!

Если вы помните, они поймали нас троих вскоре после того, как было найдено тело мальчика. Против нас было не так уж много улик. Но копы день за днем припирали нас к стене. Они хотели признаний. Наконец, они сказали, что, если я сознаюсь в содеянном, они освободят меня. Окружной прокурор продолжал преследовать меня. Каждый день меня приводили к нему в кабинет, и он засыпал меня вопросами и пугал картинами того, что со мной случится, если я не расскажу.

И я не выдержал и подписал признание, сказав, что Лицо со шрамом и Луис Морони убили мальчика, сбросив его в реку, пока я гнал лошадей. Это было неправдой. Я не гнал лошадей — это был Лицо со шрамом.

Дело дошло до суда, и со мной в качестве свидетеля штат вынес вердикт об убийстве первой степени как против Лица со шрамом, так и против Луиса. Когда был вынесен вердикт, я сидел в зале суда. И я до сих пор вижу взгляд, которым одарили меня те двое моих приятелей. Это запечатлелось в моем сознании, как… как… — Он указал на место, где были шрамы.

— Тогда копы отпустили меня, предупредив, чтобы я убирался из города и держался подальше. Я отправился на юг и в одиночку провернул пару дел по взлому сейфов. Но я нигде не мог остановиться. Казалось, все продолжало вести меня назад, сюда, в Нью-Йорк. Я не мог ни отдохнуть, ни заснуть. И примерно месяц назад я вернулся.

Лицо со шрамом и Луис были отправлены на виселицу, и они оба умерли, проклиная меня, так мне сказали. Но я должен был спасти себя сам. Я не хотел умирать. Я не хочу умирать сейчас. Боже, Боже, я не хочу умирать!

Я наклонился вперед.

— Но какое все это имеет отношение к… к вашим ожогам? Я не вижу…

— Глупец! — Он почти кричал. — Всего через год после той ночи, когда Луи и Лицо со шрамом были отправлены на виселицу, начали появляться ожоги! Семь ночей они ждали в камере смертников — ждали смерти! И шесть раз я получал ожоги. На седьмую ночь, незадолго до полуночи в субботу, год назад, они отправились на эшафот! Что случится со мной сегодня в полночь? Они стоят, только с другой стороны, ждут меня — тащат меня через завесу тем путем, которым пришлось пройти им!

Кто знает, какие дьявольские штучки они приготовили для меня там, где они находятся, если они могут достать меня здесь? Когда я был мальчиком, моя мать часто рассказывала мне о Вечном Жиде, который был обречен никогда не находить покоя до скончания вечности. Неужели до тех пор меня будут жечь?

Он рыдал, обхватив голову руками, и стонал, как раненое животное. Но большая часть моей симпатии к нему исчезла. Его жестокость по поводу совершенного им преступления и жалость к самому себе вызвали у меня лишь ужас и омерзение.

Клайд поднял голову.

— Сколько сейчас времени? У меня нет часов. Мне невыносимо смотреть на часы. Но скажите мне быстрее, который час!

Я принял внезапное решение. Я подумал, что этот человек сам, должно быть, довел себя до такого состояния, в каком находился. Он загипнотизировал себя, из-за своей нечистой совести, физическим проявлением того, чего он боялся; я вспомнил, что в одной из моих книг в колледже — кажется, Юнга — упоминался случай с девушкой, которой приснилось, будто ее кусает огромная собака, и которая проснулась со следами зубов на лице и запястье, хотя находилась в запертой комнате.

Я подумал, что увидел способ освободить его. Он смотрел в пол. Я поспешно взглянул на часы, увидел, что стрелки показывают десять сорок, и перевел их на час назад. Я знал, что если бы мне удалось отвлечь его от мыслей о себе на час и двадцать минут, он был бы вне опасности из-за странного наваждения, которое овладевало им. Даже тогда я не верил, что сверхъестественное может быть каким-либо образом замешано в этом деле. Я почувствовал гордость за себя — за то, что придумал трюк с часами!

— Что ж, у вас есть почти два с половиной часа до полуночи, — весело сказал я ему. — Вы не хотите прилечь на часок и немного поспать? Для вас нет никакой опасности, кроме вашего собственного страха. Страх заставляет вас совершать странные поступки и испытывать странные и ужасные переживания. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что вы можете излечиться от всего этого.

Мой пациент горько улыбнулся.

— Вы, врачи, все одинаковые. Вы думаете, что можете узнать обо всем в книгах и лабораториях. — Затем его настроение изменилось. — Я не хочу умирать! Как вы думаете, есть шанс, — всего лишь шанс, — что ожоги сегодня вечером не будут хуже, чем в предыдущие шесть ночей? Что я буду продолжать жить? Я не смею умереть — они будут там…

Я успокаивал его, как мог. Наконец мне это в какой-то степени удалось. Он цеплялся за крошечную надежду, что, возможно, он был сумасшедшим или заблуждался, и что ожогов никогда не было. Но я их видел. Как бы то ни было, он сидел в моем кресле, обхватив голову руками.

Пока жив, я не забуду эту комнату такой, какой она выглядела в ту ночь. Там был только один источник света, и он находился рядом с моим пациентом. Остальная часть длинной комнаты была расплывчатой и погруженной в тени. Вдоль стен смутно и зловеще вырисовывались мои книжные шкафы и аптечки. Снаружи бушевала гроза с глубокими раскатами грома и плеском дождя. Поднялся ветер, здание скрипело и сотрясалось от его силы.

Я сидел в другом конце комнаты, рядом с дверью в смежную. Через некоторое время я посмотрел на свои часы и увидел, что с учетом внесенных мной изменений реальное время было половина двенадцатого. Еще полчаса…

— Который сейчас час? — нетерпеливо спросил Клайд. — Уже больше двенадцати?

Я показал ему часы, встал и передал их ему. Он откинулся назад.

— Только половина одиннадцатого, — медленно произнес он. — Полтора часа, и все это закончится, так или иначе.

Я вернулся на свое место. Я заметил, что мое сердце бьется очень быстро и что мне не хватает дыхания. Психологи говорят нам, что страх — это заразная нервная болезнь. Я вспомнил, как два друга человека, стоявшего передо мной, должно быть, год назад ждали священника в черном одеянии и стражников, которые должны были провести их через Маленькую Зеленую Дверь. Как ни старался, я не мог выбросить из головы картину той процессии в серых стенах старого Синг-Синга. Всего год назад — но все, что было смертного в этих людях, растворилось в негашеной извести много месяцев назад! Неужели все было разрушено? Я начинал сомневаться в учении моей науки. Потому что я видел ожоги, настоящие ожоги. И я видел, как они исчезли.

Мои часы показывали, что на самом деле было одиннадцать сорок пять. Я держал их перед глазами и наблюдал, — секундная стрелка бежит так, как я никогда раньше не видел. Казалось, она тоже торопится пережить следующие несколько минут.

Мной овладела летаргия. Я не спал и не бодрствовал, и прекрасно видел все перед собой. Но если бы я захотел пошевелиться, это было бы невозможно. Я почувствовал, что плыву по течению… дрейфую.

Стены моего кабинета, казалось, потускнели. Огни становились все ярче, ослепительно ярче. Но я не мог закрыть глаза. Странное покалывающее ощущение пробежало вверх по моему позвоночнику, и мышцы головы напряглись.

Эндрю Клайд приподнялся на стуле. Он закричал на меня:

— Вы солгали, солгали! Вы сказали мне, что у меня есть два часа и даже больше. Вы солгали!

Затем его силой усадили обратно в кресло. Я видел серые фигуры, парящие вокруг него — смутные и бесформенные фигуры, которые мой разум не осмеливался идентифицировать; они, казалось, связывали его ноги и руки, и что-то надевали ему на голову. Он поперхнулся, а затем замолчал.

Снаружи прямо над головой прогремел гром. Сильные порывы дождя и ветра барабанили в окна. Здание сотрясалось от шторма, и мое сердце почти перестало биться. Я боялся даже думать.

На какое-то время, показавшееся мне бесконечным, серые фигуры заслонили от меня Эндрю Клайда. Я сидел, как парализованный, в своем кресле. Моя трубка с резким звуком упала на пол. Я перегрыз чубук надвое. Я знал, что это был сон и что все это милосердно исчезнет, как только я проснусь.

Но я не мог пробудиться от этого сна. Я увидел, как серые фигуры отступили от корчащейся фигуры Эндрю Клайда. Возможно, это было плодом моего разыгравшегося воображения, но, когда один из них повернулся, его лицо, казалось, было иссечено через нос и подбородок широким шрамом. Но я не мог быть уверен. Я не могу быть уверен ни в чем из того, что произошло в ту ужасную ночь, кроме того, что я лежал там беспомощный.

Последовало ожидание, которое, как мне показалось, длилось несколько часов, хотя я знаю, что оно не могло длиться больше нескольких минут. Я задерживал дыхание до тех пор, пока кровь не застучала у меня в ушах.

Затем одна из странных серых фигур подняла руку, указывая ею на человека, который сидел, подергиваясь, в моем кресле. Он подержал ее так какое-то мгновение, а затем позволил ей упасть.

При этом движении огромная молния взорвалась, казалось, прямо за окнами. Мои барабанные перепонки чуть не разлетелись вдребезги от оглушительного треска, который она издала. В то же мгновение свет, который до этого момента был таким ярким, таким необычно ярким, превратился в простое мерцающее свечение и остался таким.

Тошнотворный запах горящей человеческой плоти наполнил комнату и заставил меня задохнуться. Я был так же неспособен двигаться, как стул. Как ни старался, я даже не мог закрыть глаза, чтобы не видеть то, что происходило передо мной. Я ужасно боялся, не столько за себя, сколько за свой рассудок. Это был страх перед невозможным — перед Неизвестным. Я думаю, что скорее умру, чем снова столкнусь с таким ужасом.

Казалось, серых фигур было всего две, хотя мгновение назад мне показалось, что их было много. Они на мгновение склонились над телом Эндрю Клайда, который безвольно сидел в кресле. Затем, на секунду, мне показалось, что я вижу троих, исчезающих в темноте противоположной стены. Поддерживали ли двое из них друг друга и вели ли третьего за собой? Была ли душа предателя, Скотти Ухо, увлечена в неведомые ужасы?

Возможно, мне это приснилось, и мое воображение, отравленное событиями предыдущей недели, создало всю эту структуру ужаса. Но когда я пришел в себя, было утро, и гроза закончилась. Сквозь окна солнечный свет длинными косыми лучами падал через всю комнату на фигуру в моем кресле. Я окоченел от сидения в стесненной позе. Когда я поднялся на ноги, то обнаружил, что едва могу стоять прямо. Я боялся взглянуть в другой конец комнаты, туда, где в лучах летнего солнца покоилось скрюченное тело Эндрю Клайда.

Экспертиза показала, что Клайд встретил свою смерть «по естественным причинам и по воле Божьей». Его голова, страшно обожженная электрическим током, опиралась на паровую трубу, которая вертикально проходила через здание с крыши. Его нога точно так же была прижата к ней, и она тоже была обожжена. Молния?

Но на его лице застыло выражение глубочайшего ужаса, рот был широко открыт, а черты лица ужасно исказились. И я знал, что Эндрю Клайда настигла месть, пришедшая из могилы, — месть, которую он сам считал справедливой.

У него не было друзей или родственников, которые могли бы забрать тело, и как врач покойного я позаботился о похоронах и о том, чтобы останки бедного, слабого Скотти Ухо были преданы земле.

Все это случилось двадцать лет назад, и я забыл столько из ужасного происшествия, сколько смог; с тех пор мне открылись странные вещи — другие вещи, которые не поддаются естественному объяснению. Но за всю мою дальнейшую жизнь я никогда больше не проводил такой ночи, какую провел, когда стал свидетелем призрачной казни Эндрю Клайда. И благодаря этому я узнал, что знания человека и небольшой круг законов природы, которые он открыл, — это всего лишь поверхность незамерзающего пруда, из огромных глубин которого иногда поднимаются странные пузырьки.

Вы спросили меня (сказала дама неопределенного возраста с мрачными глазами, перо шляпы которой покачивалось при каждом толчке поезда), верю ли я в оккультизм. Несколько лет назад я, возможно, сказал бы вам решительное: «Нет». Но теперь позвольте мне рассказать вам о замечательном опыте, который я пережила, и который заставил меня изменить свое мнение. И, как бы странно это вам ни показалось, он касается, главным образом, вазы.

Я мисс Фрэнсис Лейн из Старбрука, штат Иллинойс. Возможно, вы слышали о Лейнах из Старбрука? Ну, не важно. Я упоминаю о том факте, что происхожу из известной и респектабельной семьи, чтобы вы могли быть уверены в правдивости того, что я собираюсь рассказать.

Однажды утром, за несколько дней до Пасхи, около шести лет назад, я расставляла цветы у себя дома. На центральном столе моей гостиной стояла большая ваза с пасхальными лилиями.

В одной из комнат есть высокое узкое окно, под которым стоит низкий маленький столик, а на нем — изящная стеклянная ваза. Я заинтересована в получении художественных эффектов при обустройстве моих комнат. Возможно, когда вы достигнете моего возраста, и особенно если останетесь холостяком, у вас тоже появится какое-нибудь такое маленькое хобби — или идиосинкразия. Итак, в этой высокой, изящной вазе, стоящей у высокого, узкого окна, у меня была одна-единственная лилия на длинном стебле; эффект мне очень понравился.

Примерно час спустя, опуская штору на окне, чтобы смягчить яркий свет солнца, я случайно опрокинула эту вазу, и она с грохотом упала на пол. Впечатление от этого высокого окна сразу же было испорчено, и эта пустота меня раздражала. Поэтому я спустилась в магазин, купила другую вазу, налила в нее воду, поставила высокую лилию и села, чтобы полюбоваться эффектом. Она была еще красивее, чем раньше, так как ваза из прозрачного белого стекла имела длинную изящную выпуклость с изящно загнутым рифленым краем.

Пришло время ужина, я вышла из гостиной и вернулась только несколько часов спустя, как раз перед тем, как лечь спать. Я подошла к узкому окну, чтобы еще раз взглянуть на новую вазу. К моему удивлению, лилия в нем была мертвой — полностью высохшей и сморщенной, как будто она несколько часов пролежала на жарком солнце. Присмотревшись повнимательнее, я увидела, что воды в вазе почти не осталось — разве что с полдюйма.

«Амелия, должно быть, вылила воду», — подумала я. Амелия — молодая цветная девушка, которая приходит ежедневно, и сейчас она ушла домой на ночь. Я выбросила засохший цветок, поставила на его место другой и наполнила вазу свежей водой.

На следующее утро я пошла посмотреть на свои цветы. Те, что были в других вазах, оставались свежими и источали приятный аромат, но та лилия, что стояла в новой вазе, оказалась увядшей, а вода полностью исчезла. Амелия готовила завтрак. Я позвала ее и спросила, почему она вылила воду.

— Я этого не делала, мисс Лейн, — искренне заверила она меня. — Я никогда не прикасалась к этим вазам, поскольку вы сказали мне этого не делать.

Что ж, я должна была ей поверить. Но почему вода так быстро высыхала, оставалось для меня загадкой. Я и раньше держала цветы на этом окне в старой вазе, и они оставались свежими в течение нескольких дней. Я внимательно осмотрела стекло, но в нем не было ни трещин, ни протечек, как не было и пятен на верхней части столика.

Поскольку он плетеный, я подумал, что, возможно, пятно от воды будет незаметно, поскольку она будет стекать на пол. Поэтому я внимательно осмотрела пол. На полировке не было ни малейшего пятнышка. Значит, вода не утекла и не была пролита. Она, несомненно, должна была быть вылита. Но кем? Я жила совершенно одна, как живу и до сих пор, за исключением ежедневного присутствия Амелии. Меня осенила еще одна мысль: неужели цветок так сильно вянет только из-за недостатка воды? Он казался не просто отцветшим, а высохшим и сморщенным — словно от внезапного, палящего зноя.

Я снова наполнила вазу холодной водой. Не желая больше тратить цветы впустую, я оставила в ней только воду и пошла в другую комнату завтракать. Закончив, я вернулась в гостиную и посмотрела на вазу. По крайней мере, половина воды исчезла. Я подняла вазу — она была теплой. Чем ближе я подвигала руку ко дну, тем горячее она становилась. Я осторожно пощупала основание — оно было буквально обжигающим на ощупь, и я чуть не уронила вазу. Поставив ее на столик, я осмотрела пол под ней. Он был холодным. Что же тогда могло вызвать этот странный жар в вазе с водой?

Вы вполне можете выглядеть озадаченным. Я тоже так выглядела тогда, но решила поэкспериментировать. Вылив из вазы горячую воду, я охладила ее и бросила в нее кусочек льда. Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем, внезапно, вверх вырвалась струя шипящего пара, и лед исчез.

Я была совершенно озадачена и заинтригована происходящим; все, чем я занималась до конца дня, — это наполняла вазу холодной водой и наблюдала, как та испаряется. День за днем я экспериментировала, и всегда с одним и тем же результатом.

Я стала настолько одержимой желанием выяснить причину странного явления, что мое здоровье начало страдать, я стала нервничать и не могла заснуть. Отправляясь на прогулку, я ловила себя на том, что заглядываю в каждую витрину магазина, где выставлено стекло, чтобы посмотреть, нет ли там вазы, похожей на мою. Эта вещь начала оказывать какое-то ужасное притягательное воздействие. Я вернулась в магазин, где купила ее. Я отчетливо помнила, что видел три, стоящие подряд, все одинаковые, потому что искала в них недостатки и выбрала ту, которая показалась мне наиболее совершенной. Но владелец магазина не помнил, чтобы я покупала какую-либо подобную вазу, он также не помнил, чтобы у него были другие подобные вазы, и чтобы он недавно их продавал. Двух других, которые, как я знала, у него были, уже не было.

Каждый раз, возвращаясь домой, я ловила себя на том, что, идя по улице, ищу глазами свое узкое окно и пытаюсь разглядеть, закончилась ли вода, которую я всегда оставляла в вазе.

Наконец это стало воздействовать на меня так же сильно ночью, как и днем. Когда я лежала, не в силах заснуть, к каким бы успокоительным средствам ни прибегала, мной внезапно овладевало сильное желание спуститься вниз и посмотреть на, казалось бы, заколдованную вазу. Однако я прилагала все усилия, чтобы подавить это побуждение, ибо боялась сойти с ума, если поддамся ему. Я мысленно представила себя женщиной в ночном халате, выходящей глубокой ночью из своей комнаты, чтобы спуститься вниз и посмотреть на вазу с водой. Это казалось слишком нелепым и пугающим даже для моего перенапряженного чувства нормальности.

Почему я не отнесла вазу наверх, в свою комнату, где могла бы ее видеть? Я думала об этом, но тот же страх перед безумием остановил меня. Заснуть и так было достаточно трудно.

Если бы эту штуку поставили рядом с моей кроватью, я знала, что заснуть стало бы невозможно. Она имела надо мной такую абсолютную власть, что я ничего не могла поделать, кроме как зачарованно смотреть на исчезающую воду, пока находилась с ней в одной комнате.

Наконец, однажды ко мне зашел мой старый друг доктор Пратт. Мы жили напротив и знали друг друга еще со школьных времен. Когда-то между нами был короткий роман, но годы отдалили нас, и теперь между нами осталась спокойная, крепкая дружба.

— Боже, Фрэнсис, ты выглядишь ужасно больной, — воскликнул он в изумлении. — Что тебя беспокоит? Нервничаешь? Не можешь уснуть? Что случилось?

Я рассказала ему о странной вазе, которая стояла возле высокого узкого окна.

Он не рассмеялся, но посмотрел на меня с преувеличенной серьезностью и резко приказал мне сменить обстановку.

— Это не принесло бы никакой пользы, — ответила я, — поскольку я знаю, что мне пришлось бы взять эту штуку с собой. Я не могуее оставить.

— Ты говоришь чепуху! — раздраженно воскликнул он. Для Стивена Пратта я всегда была девочкой — он обращался со мной в той же назидательной манере, как когда был маленьким мальчиком, и это было одной из причин, по которой я отказалась повиноваться ему, когда он приказал мне выйти за него замуж. Впрочем, к моему рассказу это не имеет никакого отношения. — Я разобью эту чертову штуковину, — закричал он, — если ничто другое не способно избавить тебя от твоей глупой иллюзии.

Он подошел к столику и схватил вазу, которую тут же уронил — не с намерением разбить, а потому, что она обожгла ему пальцы.

— Что у тебя там? — воскликнул он в раздражении. — Ты могла бы предупредить меня, что она горячая.

— У меня в ней не было ничего, кроме холодной воды, — ответила я. — Когда я оставляю в ней воду, она становится горячей, как я тебе уже говорила, и вода испаряется. Если я оставлю вазу пустой, она, кажется, остается такой же, как и любая другая ваза. Но, Стивен, посмотри — ты уронил ее на деревянный пол, а она не разбилась!

Этого не произошло. Она закатилась под столик, и ее рифленый край ударился о стену, но даже не треснул. И все же казалось, что она сделана из тончайшего хрусталя.

Теперь доктор Пратт уже не так скептически относился к тому, что я ему сказала. Он взял вазу, которая остывала, и осмотрел ее. Затем он звонко постучал по ней ногтем. Оглушительный звон был чистым и пронзительным — но, к нашему изумлению, вместо того, чтобы затихнуть, он стал еще выше и пронзительнее. Я уставилась на Стивена с побелевшим от страха лицом. Ибо звон превратился в крик, в визг — и замер на ноте человеческой агонии.

— Из чего сделана эта штука? — воскликнул доктор, поспешно ставя ее на столик. — Должен сказать, Фрэнсис, в ней есть что-то необычное. Я никогда не слышал подобного звука от удара по обычному стеклу. Это стекло или?.. — Он не закончил фразу и стал рассматривать вазу с возрастающим интересом. — Но, — добавил он, — конечно, в этом нет ничего сверхъестественного, как ты, кажется, думаешь; несомненно, какое-то постороннее вещество, смешанное со стеклом, вызывает у него иную реакцию. Но если ты собираешься довести себя до того, чтобы твое здоровье испортилось из-за этого, я…

Его прервало появление Амелии. Последовал срочный вызов врача по телефону, переданный его офисным помощником. Итак, крикнув через плечо, что он снова зайдет повидаться со мной, как только сможет; и прокричав из холла несколько указаний, которым, по его словам, я должна следовать; крикнув снова через наружную дверь громкое утверждение, что его первоначальный совет относительно смены обстановки по-прежнему был лучшим, но что если я буду упрямиться, это не приведет ни к чему хорошему, он, наконец, исчез за садовой калиткой, а ваза осталась стоять на маленьком столике, целомудренная и нетронутая, и сквозь нее просвечивало заходящее солнце.

В ту ночь я, как обычно, лежала без сна, борясь со странным желанием встать, спуститься вниз и посмотреть на вазу.

«Интересно, есть ли какая-то причина для этого желания, — размышляла я. — Возможно, если я однажды уступлю ему, моя навязчивая идея покинет меня. С другой стороны, оно могло бы сильнее завладеть мной, так что я никогда больше не смогу сопротивляться ему и должна буду проводить день и ночь, глядя на вазу, пока мой разум не покинет меня».

Внезапно, когда я лежала, напрягая свою слабеющую волю против магнетической силы, казалось, исходившей от вазы и притягивавшей меня к ней, я услышала сквозь завывание апрельского ночного ветра другой звук — чистый, высокий звон стекла. И доносился он — я была в этом уверена — из гостиной подо мной. Звук становился все громче и выше, превратился в смешанный крик и визг и снова затих, оставив меня напряженно вглядываться в темноту, прислушиваясь. Я задрожала от страха. Ибо с затиханием крика сила, побуждавшая меня спуститься вниз, усилила свою мощь, и я знала, что должна повиноваться ей. И все же я не осмеливалась, из-за охватившего меня предчувствия надвигающегося ужаса.

Наконец, однако, вопреки всему моему желанию, желание овладело мной с такой силой, что я встала, накинула халат и спустилась по лестнице. Я была одна в доме, царила мертвая тишина, если не считать моих собственных медленных шагов, поскрипывающих вниз по лестнице.

Во мне боролись два чувства. Одним из них было чувство, что я должна идти дальше; другим был ужас перед тем, что мне предстояло увидеть.

Дойдя до подножия лестницы, я нащупала электрический выключатель в холле и включила свет. Это меня немного успокоило. Однако мне пришлось бы войти в гостиную в темноте, потому что электрическая кнопка в этой комнате находилась над камином, в дальнем конце комнаты. Я открыла дверь и широко распахнула ее, прежде чем войти в комнату, опасаясь чего-то неопределимого.

Когда дверь распахнулась, прямо напротив меня оказалось высокое узкое окно с вазой перед ним, и мои глаза мгновенно нашли ее — с поразительной быстротой. Потому что там, на столике, где стояла ваза, я увидела свет, рассеянное белое свечение. Мое сердце бешено заколотилось, но я вошла в комнату и приблизилась к нему. Затем я увидела, что свет исходит изнутри вазы, и что он становился все ярче и ослепительнее, пока я наблюдала за ним, поднимаясь волнами раскаленного добела пламени по бокам длинного горлышка и, наконец, изливаясь сверху в комнату, сразу же исчезая, как только он покидал пределы рифленого ободка, подобно рассеивающемуся газу.

Затем внезапно я услышала, как зазвенело стекло, словно по нему ударили, и звон стал пронзительнее, чем раньше, становясь похожим на человеческий крик. Крик усиливался и множился, превратившись в ужасную смесь воплей, визгов и визгливых выкриков, словно толпа человеческих существ испытывала ужасные мучения. От ужаса у меня подкосились колени, и я опустилась на пол, опираясь на руки и в зачарованном ужасе глядя на раскаленную добела вазу. Я почувствовала, что силы покидают меня.

Внезапно я осознала, как что-то движется посреди этого ужасного, багрового пламени. Казалось, какие-то темные предметы падают в бурлящий жар, чтобы мгновенно быть поглощенными им, служа лишь для придания накалу большей яркости. Одно или два несчастных создания, кем бы они ни были, цеплялись за скользкий край вазы, отчаянно пытаясь взобраться на ее верхушку; но всякий раз их хватка ослабевала, и они с хриплым плачем падали вниз, в адскую массу внизу. Теперь я увидела, кем они были. Люди! Я смотрела на миниатюрную репродукцию какой-то адской сцены — расплавленного ада, в который беспомощно падали борющиеся и стонущие люди, поглощаемые и уничтожаемые бурлящей массой.

Когда Амелия вошла на следующее утро, она обнаружила меня на полу в обмороке. Вскоре я пришла в себя под ее присмотром, и сразу же мои усталые глаза отыскали вазу, стоявшую у высокого окна. Она стояла там, сверкая на фоне голубого неба, целомудренная и прекрасная. Неужели, неужели я видела в ней прошлой ночью ту ужасную сцену, которая запечатлелась в моем мозгу? Неужели я схожу с ума? Страх, что меня сочтут сумасшедшей, заставил меня хранить молчание. Я сказала Амелии, что спустилась ночью за книгой, так как у меня была бессонница, споткнулась обо что-то в темноте и упала. Но я выглядела такой больной, что она по собственной инициативе послала за доктором Праттом. Она вернулась с информацией о том, что его вызвали из города на консультацию по очень серьезному делу, и его не будет несколько дней.

Я отказалась от того, чтобы меня посещал какой-либо другой врач, и решила последовать совету Стивена Пратта — уехать на некоторое время. Я начала бояться, что сойду с ума, если не заставлю себя избавиться от влияния, которое эта ваза оказывала на мой разум.

Поэтому я приготовилась к длительной поездке, которая должна была занять у меня большую часть лета и осени.

Когда я в последний раз сжала пальцы и приготовилась спуститься к ожидающему такси, меня снова охватило желание еще раз взглянуть на высокую вазу. Едва отдавая себе отчет в том, что делаю, я обнаружила, что готовлю место для этой штуковины в верхней части своей сумки. Поставив сумку на стул в прихожей, я начала поворачивать ручку двери гостиной. Затем внезапно я осознала, что собираюсь сделать, и поняла, что если возьму эту ужасную штуку с собой, то с таким же успехом могу остаться дома, несмотря на всю пользу, которую принесет мне мое путешествие. Я должна сопротивляться. Сейчас или никогда. Я могла одним усилием воли разрушить это удерживающее меня заклятие.

Едва я приняла это решение, как услышала из глубины комнаты пронзительный и продолжительный звон вазы. Это было так, как если бы ее ударил кто-то снаружи или что-то живое и движущееся, цепляющееся и борющееся внутри. Звон усилился крещендо и превратился в пронзительный крик ужаса.

— Амелия, — дико закричала я, — я не хочу, чтобы ты заходила в гостиную, пока я не вернусь. Пойми меня правильно, Амелия — ты должна приходить и вытирать пыль раз в неделю, как мы договорились, во всех комнатах, кроме гостиной.

Повернув ключ в замке, я сунула его в свою открытую сумку, захлопнула ее и почти выбежала из дома. Пока я бежала, этот ужасный воющий крик становился все слабее.

Когда такси увозило меня прочь, я оглянулась и мельком увидела лицо Амелии. Очевидно, она приняла меня за некую леди Синюю Бороду, испытывающую тайный ужас, запертый в гостиной, потому что ее глаза выкатились из орбит, а рот раскрылся. Осмелюсь утверждать, что никакие земные уговоры не заставили бы ее открыть дверь этой гостиной. Без сомнения, когда она отправлялась на еженедельную уборку, то пробегала мимо запертой комнаты, бросая испуганные взгляды через плечо.

Что ж, она не могла чувствовать себя намного хуже, чем я. Несмотря на то, что одержала временную победу над заклятием, я точно знала, что, как только вернусь домой, оно снова овладеет мной. Поэтому я решила привести себя в максимально хорошую физическую форму во время отсутствия, чтобы у меня было больше сил, на которые могла бы рассчитывать. Ибо я решила: что бы ни случилось, я докопаюсь до сути этого странного явления, когда вернусь.

Я продлила свою поездку настолько, насколько это было возможно, и вернулась только в конце ноября. Я приехала домой как раз за день до Дня благодарения, спланировав это таким образом, чтобы на следующее утро позвонить нескольким старым друзьям и пригласить их на ужин в честь Дня благодарения. Я думала, что это поможет мне начать знакомство с какой-нибудь веселой компанией и избавит от чувства страха и опустошенности, которое всегда охватывало меня, когда я думала о моем возвращении.

Какой бы крепкой и загорелой я ни выглядела, мое сердце екнуло от предвкушения ужаса, когда я снова вошла в прихожую своего собственного дома и увидела плотно закрытую дверь гостиной. Амелия была здесь, чтобы поприветствовать меня, и у нее был приготовлен хороший ужин, после которого она отправилась к себе домой. Я подумала о том, чтобы попросить ее остаться в доме на ночь, но стыд за свою робость помешал мне это сделать. Поэтому я отпустила ее и стояла в холле, наблюдая, как за ней закрывается входная дверь. Затем на меня снизошло чувство ужасного одиночества. Я решила сразу лечь спать и не отпирать дверь гостиной до утра — по сути, до тех пор, пока не обзвоню своих друзей и не получу от них обещание быть со мной в этот день. Тогда я не чувствовала бы себя такой одинокой.

Вскоре я оказалась в постели, но не для того, чтобы уснуть. Я лежала без сна, уставившись в темноту. Прежнее беспокойство овладело мной, и прежнее желание встать и спуститься вниз захлестнуло меня с прежней силой. Наконец, я почувствовала себя вынужденной уступить этому. Я встала и спустилась вниз с ключом в руке.

Я повернула замок, открыла дверь и вошла в комнату. И тут увидела прямо напротив себя ужасную миниатюрную раскаленную печь, работающую на полную мощность, омывающую стенки странной вазы смертоносными волнами расплава.

— Я собираюсь выяснить, воображаемый это или реальный жидкий огонь, — сказала я себе. Но не думайте, будто я была так спокойна, как звучат мои слова. Мне казалось, что приближается какой-то кризис, и что я должна этой ночью победить ужасное существо, преследовавшее меня. Иначе это навсегда покорило бы меня и удерживало до тех пор, пока не выжгло бы мой мозг и не свело бы с ума.

Я огляделась в поисках чего-нибудь прочного, и мой взгляд упал на блестящий металлический нож для разрезания бумаги, лежащий в центре стола. Я взяла его и внезапно опустила в вазу. Раздался треск, как бывает при повреждении электрического провода, и нож полностью исчез. Жуткое свечение стало чудовищно сильным по своему жару. Я заметила изменение в том, что казалось консистенцией вазы. Она начала расширяться и сжиматься, выглядя в темноте как какой-то ужасный глаз, открывающийся и закрывающийся. И снова эти миниатюрные человеческие формы начали появляться внутри него, скользя и цепляясь, и всегда падая в бурлящий ад с ужасными стонами. По мере того как ужасный раскаленный Глаз расширялся и сжимался, фигуры соответственно увеличивались и уменьшались, пока я не смогла разглядеть агонию на их лицах. Я издала дикий вопль и ничком рухнула на пол. Я сходила с ума, моя голова шла кругом — о Боже, неужели я закончу свои дни в сумасшедшем доме?

Я всегда буду думать, что бой часов спас мой рассудок. Это большие старинные часы, и мне всегда нравились их мягкие нотки. Когда с их безмятежного лика звучно донесся первый удар полуночи, он оказал успокаивающее воздействие, так что мое волнение уменьшилось, и я смогла спросить себя, в чем должен быть смысл всего этого. Была ли ваза сделана из какого-то зачарованного хрусталя, из каких делают хрустальные шары медиумы, и показывала ли она мне мое будущее? Неужели мне суждено упасть в какую-нибудь печь или вулкан и умереть такой ужасной смертью? Но все фигуры, казалось, были мужскими. Было ли это тогда предупреждением для меня о том, что может случиться с кем-нибудь из моих друзей, возможно, с моим старым добрым другом доктором Праттом? При этой мысли меня охватил еще больший страх. Стивен иногда экспериментировал со странными лекарствами и газами — было ли это предупреждением о его судьбе — возможно, о каком-то ужасном взрыве в его лаборатории?

Последний удар часов затих. Начинался новый день — День благодарения. Когда последняя из мерных звуковых волн перестала вибрировать в комнате, я заметила, что в комнате становится жарко. Мне удалось подняться на ноги, и меня снова охватил страх. От ярко светящейся вазы исходил удушающий жар. Я уставилась на нее в ужасе, потому что она перестала сжиматься и теперь медленно и неуклонно расширялась, набухая отвратительным колеблющимся образом, как пузырь со смертельным ядом. Жуткое свечение становилось все более ярким и раскаленным добела, искаженные агонией лица становились все больше и ужаснее, а стоны и крики разносились по всем углам комнаты.

Бурлящая ваза становилась все больше и ужаснее — дрожала, как будто стекло находилось в жидкой форме и выдувалось расплавленным пузырем из трубки стеклодува. Было ли это стекло или… из чего еще могла быть сделана эта отвратительного вида колба? Неужели эта ужасная штука вот-вот взорвется и задушит меня своими смертоносными испарениями? Я теряла сознание от ужаса, но не могла пошевелиться, чтобы убежать. Казалось, магнетическая сила увеличивалась с ее расширением и удерживала меня.

Раздуваясь и пульсируя тошнотворными волнами, ужасное существо становилось все больше и горячее, бурля и шипя, пока не стало казаться, что сама комната трескается и покрывается пузырями от жара. Я почувствовала, что задыхаюсь, у меня пересохло в горле. Я чувствовала, что, если станет хоть чуточку хуже, я этого не вынесу и упаду в обморок или умру от напряжения. Затем внезапно раздался громкий хлопок, как от одновременного выстрела сотни пистолетов: огненные, змееподобные трещины побежали по искореженной вазе во всех направлениях, словно зазубренные стрелы летней молнии, — а затем я упала на пол, и все внезапно потемнело.

Когда я пришла в сознание, надо мной склонился доктор Пратт. Амелия нашла меня утром, лежащую в обмороке, вокруг меня были осколки битого стекла, и она сразу побежала за доктором.

— Ваза, — были мои первые слова. — Она разбилась? — и когда он ответил: «Да», я сказала: — Слава Богу.

— Что с тобой случилось, Фрэнсис? — спросил он меня. — Ты можешь вспомнить что-нибудь о прошлой ночи?

Я рассказала ему о том, что произошло. Вид у него был серьезный, но недоверчивый.

— Твоя поездка не принесла тебе особой пользы, — сказал он. — Знаешь, Фрэнсис, пока тебя не было, я думал о том, что тебе нужен кто-то, кто присматривал бы за тобой. Я, например. Я тоже чертовски по тебе скучал. Не заключить ли нам наш разорванный договор, даже несмотря на то, что уже довольно поздно? Лучше поздно, чем никогда.

— У нас никогда не было никакого договора, — ответила я, — но ты всегда был слишком уверен, что он у нас был. Я могла бы подумать об этом, если бы не одно обстоятельство. Я полагаю, эта ваза, наверное, была чем-то вроде хрустального шара, предсказывающего будущее; и если это означает, что либо ты, либо я должны покончить с собой каким-то ужасным образом, нам лучше не думать ни о чем столь материальном, как земной брак.

— Фрэнсис, ты была больна, вот и все. Ты все еще больна. Но если эта твоя идея насчет вазы встанет между нами, я проверю ее и выясню, что в ней есть, если вообще что-то есть. И первый шаг — выяснить, где и кем она была изготовлена, и какие материалы использовались для ее изготовления.

Он взял несколько более крупных фрагментов, одним из которых было круглое основание, на котором имелись какие-то пометки и буквы.

— Это даст мне нужное направление, — сказал он. И это было так. По маркировкам он понял, что ваза была изготовлена на крупном стекольном заводе в Сан-Франциско. Скрупулезный во всем, что делал, каким всегда был, он специально отправился туда и в результате настойчивых расспросов, наконец, наткнулся на старика по имени Август Бендерволд, которого все, кто его знал, звали «Оги». И старый «Оги» рассказал ему следующие ужасные факты.

В День благодарения, примерно в 1898 или 1899 году, проходил большой футбольный матч между Стэнфордским и Калифорнийским университетом. Толпа была такой огромной, что две или три сотни болельщиков забрались на крышу расположенного неподалеку большого стекольного завода, чтобы посмотреть игру. Под ними, в здании, на крыше которого они сидели, находилось полдюжины больших резервуаров, наполненных бурлящим расплавленным стеклом, поддерживаемым при ужасающей температуре 3200 градусов по Цельсию.

Завод был закрыт на праздники, но из-за трудностей с поддержанием необходимой температуры расплавленному стеклу в резервуарах так и не дали остыть. Крыша здания, высохшая и потрескавшаяся от постоянного жара, исходящего от этих резервуаров с раскаленной жидкостью, прогнулась под тяжестью толпы. Испуганные предупреждающие крики раздались слишком поздно. Двадцать или тридцать человек провалились сквозь нее и исчезли.

Первые несколько человек упали, разбившись о кирпичные купола, прикрывавшие два резервуара внизу, от их падения кирпичи проломились, и несколько человек погибли. Остальные были в синяках, искалечены и обожжены брызжущей добела раскаленной жидкостью, но сумели спастись от падения в кипящий ад внутри резервуаров.

Однако некоторые люди, последовавшие за ними сквозь пролом в крыше, обнаружили зияющие отверстия в куполах резервуаров, готовые принять их; они упали прямо сквозь них и скользнули, отчаянно хватаясь за что-нибудь пальцами, в багровую, ослепительную, раскаленную добела пасть. Внешний вид бурлящей массы почти ни на мгновение не изменился, настолько сильным был жар, с которым соприкоснулись человеческие тела. Внезапное призрачное облако дыма, мимолетный запах горелой плоти и одежды, и среди сдавленных криков и стонов каждый живой человек, упавший в эти ужасные котлы, был мгновенно кремирован и полностью уничтожен. Ни от одного из них не осталось и следа.

Старик, который рассказал доктору об этом ужасном эпизоде, сам был одним из первых, кто провалился внутрь и проломил кирпичи, свалившись с изогнутого купола резервуара вместо того, чтобы провалиться сквозь него. У него все еще были шрамы от полученных ожогов, которые он показал врачу.

— А вот эта отметка, — сказал он, указывая штамп на основании разбитой вазы, который показал ему доктор, — это номер формы. По нему я могу сказать, к какой именно партии посуды принадлежала эта ваза. Это был один из специальных заказов, ушли всего несколько штук, и я знаю, что они были изготовлены сразу после того несчастного случая, и из той самой партии стекла, которое было в баках, когда туда упали люди. Когда я оправился от этих вот ожогов и не смог более выдувать стекло, мне поручили инспектировать и упаковывать, потому что я не мог делать ничего другого, и я помог собрать и отправить всю партию.

И вот (сказала Фрэнсис Лейн, дама неопределенного возраста, покачиваясь из стороны в сторону в такт покачиванию поезда) я всегда верила, что в попытке избежать своей ужасной участи души этих обреченных людей перешли в ту вазу, которая, возможно, была первой из той партии, которая, по словам старика, была сделана из той же расплавленной массы, которая поглотила людей. И когда ваза разбилась, их души обрели свободу.

И я думаю, это больше, чем просто странное совпадение, что несчастный случай произошел в День Благодарения, и именно на рассвете Дня благодарения ваза разлетелась вдребезги.

Сейчас я еду в Чикаго, чтобы купить бледно-серое платье и вуаль — по-моему, белые не подходят для женщины моего возраста. Видите ли, я чувствую, что успех Стивена в разгадке тайны моей жуткой вазы заслуживает… ну, того, что он, кажется, считает адекватной наградой.

Но есть ужасный вопрос, который часто возникает у меня в голове, вопрос, на который я никогда не смогу ответить. Вопрос вот в чем: из чего на самом деле состояла бурлящая масса в этих двух резервуарах после того, как она приняла и поглотила свои человеческие жертвы? Была ли моя ваза сделана только из стекла, или… из чего?

Я сидел оцепеневший, парализованный значением послания, которое только что было открыто мне. Те слова, которые были написаны на моем рабочем столе рукой Потустороннего, запечатлелись в моем мозгу и живы по сей день, как и в ту секунду, когда окончательно исчезли с моих напряженных глаз. Я все еще смотрел на блестящую поверхность, в которой мягко отражался свет лампы позади меня. С этой самой поверхности только что исчезли последние остатки судьбоносных слов, которые значили тогда и значат сейчас больше, чем моя жизнь.

Когда мы с Честером Джонсом в возрасте пятнадцати лет, с дрожащими губами, вскрыли маленькие вены на своих правых запястьях и смешали молодую красную кровь, медленно сочившуюся наружу, мы не осознавали, что делаем. Мы знали только, по-детски авантюрно, что таков общепринятый способ клясться в кровном братстве. Мы читали сентиментальный роман, повествующий о жестоких днях правления французского короля Людовика Тринадцатого, в котором два молодых дворянина поклялись быть друг для друга больше, чем братьями. Это была жизнь за жизнь и смерть за смерть. Именно такое впечатление произвело это на наши мальчишеские умы. Итак, однажды осенним утром, когда в воздухе стоял резкий запах, заставивший нас наполнить легкие дыханием холмов Нью-Гэмпшира, мы тайком сбежали с работы на ферме в овраг среди холмов. Там, с серьезными лицами, и руками, которые дрожали лишь немного, каждый из нас сделал надрез на запястье. Мы быстро соединили запястья и дали клятву, которая связала нас неразрывно. Не зная другой, мы выучили наизусть экстравагантный язык времен Людовика Тринадцатого из романа и процитировали голосами, которые едва начинали приобретать мужественные нотки, фразы клятвы кровного братства. Молча, испытывая благоговейный трепет даже оттого, что делали то, чего не до конца понимали, мы поспешно перевязали себе запястья и медленно вернулись к своей работе. Мы никому не рассказали о нашем поступке, хотя у меня дома и у Честера на нас бросали подозрительные взгляды из-за сходства ран, которые, по нашим словам, мы получили, перелезая через колючую проволоку.

Только после того, как окончили среднюю школу и вместе поступили в Государственный университет, мы с Честером Джонсом начали немного лучше понимать, что сделали. Во время летних каникул в те годы, когда учились в колледже, мы всегда возвращались на фермы, принадлежавшие нашим семьям в северной части Нью-Гэмпшира, и таким образом нам удавалось откладывать несколько долларов на зимние расходы. Все шло гладко до последнего курса, когда выяснилось, что у меня появился отличный шанс выиграть стипендию, отправившую бы меня в Париж на год обучения архитектуре. Мне был нужен этот год, потому что я страстно желал специализироваться на определенном типе французской архитектуры. Но это означало, что абсолютно каждая минута моего времени должна была уходить на учебу. Это означало, что мне придется отказаться от мелких работ, таких как прислуживание за столом, топка печей в двух или трех частных домах и так далее, которыми я занимался, чтобы свести концы с концами. К этому времени наши семьи могли давать нам очень мало денег, так что последние два года нам приходилось самим зарабатывать практически на каждый дюйм своего пути.

Я понял, что мне все придется рассказать Честеру, и я объяснил ему возникшую ситуацию. Он кивнул.

— Мы можем это сделать, — заявил он.

— Мы можем это сделать! — повторил я. — Послушай, Чест, если я буду посвящать учебе каждую минуту, то не смогу выполнять ту работу, которая у меня есть. А если я брошу работу, то не смогу платить за квартиру.

Воцарилось молчание. Честер задумчиво смотрел на раскрытую книгу, лежавшую у него на коленях, а я с горечью размышлял о несправедливости мира, который одной рукой давал мне возможность, а другой отбирал ее. Наконец, Честер заговорил.

— Послушай, старина, я сказал, что мы можем это сделать, и это то, что я имею в виду. Ты просто бросаешь все и удваиваешь свое учебное время. Остальное предоставь мне.

Я изумленно уставился на него. В каком-то глупом замешательстве я пристально вгляделся в его высокий, худой лоб, каштановые волнистые волосы и в серьезные карие с черным глаза, пытаясь обнаружить признаки того, что он сошел с ума. Но он ухмыльнулся достаточно здраво.

— Ну, — возразил я, — предположим, я просто хожу на занятия и провожу весь день, корпя над книгами и чертежной доской, что я буду есть? Где я буду спать? — Я откинулся на спинку стула. — Нет. Год, проведенный в Париже, — это недостижимая мечта. О ней следует забыть.

Честер вскочил и встал, выпрямившись во весь свой рост более шести футов, свирепо глядя на меня сверху вниз.

— Если ты упустишь этот шанс, я больше не буду иметь с тобой ничего общего. Вспомни, — и он внезапно посерьезнел. — Клянусь торжественной клятвой…

Я тоже вскочил.

— Что ты собираешься делать?

— Вот что: я возьму на себя твою работу. У меня есть время, и я думаю, что смогу растопить печь не хуже тебя. Проще говоря, я буду поддерживать тебя в учебе, и ты получишь стипендию.

— Но… но… твоя собственная работа? — слабо запротестовал я. Идея, которую он только что высказал, ошеломила меня. Может быть, стипендия все еще была в пределах моей досягаемости!

Честер махнул тонкой рукой.

— Я хорошо устроился. Почему я не должен способствовать твоему успеху? — добавил он слегка шутливо, хотя я знал, что он имел в виду именно то, что говорил.

Я пытался отговорить его от этого. Я действительно опасался за его здоровье, потому что, несмотря на внешнюю силу, он не отличался выносливостью. Однако я не осмеливался рассказать ему о своих настоящих страхах, потому что он яростно возмущался любым упоминанием о своей слабости. Конечно, откровенность, которая существовала между нами, позволила мне свободно признаться в большом желании позволить ему сделать так, как он предложил. Но меня внезапно охватил страх, что я, в конце концов, могу и не получить стипендию. Честер, однако, одержал верх. Я согласился.

Я погрузился в такую работу, какой никогда не занимался ни до, ни после. Сначала я с тревогой наблюдал за Честером. Он сразу же стал таким же занятым, как и я. Недели пролетали незаметно, я работал с все большей интенсивностью. Это значило для меня больше, чем могло бы значить что-либо другое. Представьте себе нашу радость — ведь Честер радовался так же сильно, если не больше, чем я, — когда мне сообщили, что я выиграл!

Как идиоты, мы танцевали по нашей комнате.

Мы окончили школу и вернулись домой, в северную часть штата, с последним визитом. Осенью я отплыл в Европу и больше года не видел Честера Джонса, моего кровного брата.

За все месяцы моей восхитительной работы в Париже я никогда не забывал, что Честеру Джонсу принадлежит заслуга в том, что он позволил мне туда попасть. Больше, чем когда-либо, я чувствовал, несмотря на все расстояние, разделявшее нас, узы, связывавшие нас вместе. Когда, наконец, я вернулся в Нью-Йорк, готовый заняться своей профессией архитектора, то обнаружил, что Честер процветал во время моего отсутствия. Едва окончив колледж, он зарекомендовал себя чрезвычайно ценным сотрудником своей облигационной фирмы, и его карьера была обеспечена — вне всяких сомнений.

Мне никогда не представлялось реальной возможности вернуть ему мой долг. Это постоянно было у меня в голове. На самом деле я долго обдумывал пути и средства, чтобы когда-нибудь воплотить в жизнь свое решение отплатить ему за добро, которое он мне сделал. Я всем сердцем желал, чтобы произошло что-то, что позволило бы мне помочь ему, позволило бы мне выполнить свой обет кровного братства. Но ничего не произошло, за исключением того, что мы оба добились значительного успеха в наших областях. Честер стал одним из самых важных людей в своей фирме и человеком, которого искали другие фирмы. Я, со своей стороны, был удивлен, обнаружив, что главный архитектор, под началом которого я работал, в значительной степени благоволил мне. Он многое сделал для меня, и с моей стороны не будет нескромностью сказать, что я воспользовался предоставленными мне таким образом шансами.

Так все шло до тех пор, пока Честеру не исполнилось тридцать два, а я был всего на несколько месяцев моложе его. Примерно в это же время Честера отправили в Калифорнию в качестве менеджера филиала, который его фирма открыла там. Ему было жаль уезжать, а я знал, что буду чувствовать себя потерянным без него; но мы оба чувствовали, что для него это был шанс, который никто не мог отрицать. Он был бы дураком, если бы отказался от этого предложения. И он уехал, пообещав вернуться как можно скорее.

Прошло совсем немного времени, прежде чем он с энтузиазмом написал мне о девушке, с которой познакомился; ее звали Патриция Фултон. В следующих письмах он радостно признавался, что отчаянно влюбился. А потом пришло объявление о его свадьбе! Вскоре после этого пришла телеграмма от Честера, в которой сообщалось, что он назначен младшим партнером в фирме и в течение месяца вернется жить в Нью-Йорк.

Я встречал его на Центральном вокзале.

Я никак не мог разглядеть его в спешащей толпе, пока не услышал голос Честера у себя над ухом: «Привет, привет, странник вернулся!»

Я повернулся и схватил его за руку. Приветственные фразы слетали с моих губ, так что я не сразу заметил маленькую молчаливую фигурку, которая серьезно смотрела на меня. Затем он махнул рукой в ее сторону и сказал:

— Миссис Честер Джонс!

Маленькая ручка протянулась ко мне с ее стороны, и я взял ее, с трудом скрывая свой интерес и любопытство. Честно говоря, она ответила на мою довольно глуповатую улыбку и пробормотала мягким, но ясным тоном: «Я очень рада познакомиться с самым близким другом моего мужа». Ее большие серые глаза смотрели на меня с выражением, которое я не мог понять. Я отпустил ее руку и начал рассказывать Честеру о своих планах по его возвращению.

Я смотрел на Патрицию Джонс с некоторым сомнением, потому что ни одна женщина, на которой Честер мог бы жениться, не заслужила бы моего немедленного одобрения. Однако однажды вечером у меня состоялся с ней разговор, который стоит записать в свете последующих событий. Именно в ту ночь она завоевала мое искреннее восхищение и доверие. И именно эта ночь чаще всего вспоминалась мне впоследствии.

Я поднялся к ним в квартиру, где они только что поселились, и застал ее готовой и одетой, в то время как Честер еще не вернулся из офиса. Она поприветствовала меня теплой улыбкой и пробормотала какую-то фразу. Она никогда не повышала голос, но всегда была предельно понятна. Ее длинные темные волосы очерчивали контур головы, а вечернее платье из материала кремового цвета, который я не смог идентифицировать, подчеркивало округлость ее рук и нежную белизну кожи. Она указала на мягкое кресло и подвинула пепельницу чуть ближе к моей руке.

Ее первыми словами были: «С нашей стороны очень глупо называть друг друга по фамилиям. Меня зовут Патриция!»

Я открыл рот, чтобы ответить, когда она продолжила: «Я знаю, что вас зовут Ланс. Честер говорил о вас». Она улыбнулась, давая понять, что Честер, должно быть, забил ей уши рассказами о своих и моих первых днях в горах Нью-Гэмпшира, наших трудностях в колледже и наших ранних приключениях в Нью-Йорке.

— У вас есть большое преимущество передо мной… Патриция, — сказал я после паузы. — Вы, конечно, понимаете, что мне было очень любопытно узнать, что вы за женщина.

— Вы не до конца доверяете мне, — сказала она с проницательностью, спокойно глядя на меня своими серьезными глазами.

— Не мне решать, доверять вам или не доверять, Патриция. Я только знаю, — смело продолжал я, — что вам доверено счастье человека, который…

— Вы думаете, я этого не понимаю? — спросила она, говоря громче, чем я когда-либо слышал. Я заметил, как ее белая грудь ускорила ритм дыхания, а тонкие ноздри слегка раздулись. — Вы должны понять, — произнесла она, глядя прямо на меня, — что я принадлежу ему во всех смыслах, пока он не умрет… Пока он не умрет, — повторила она.

Я не сводил с нее глаз целых пять секунд, но этого времени было более чем достаточно, чтобы убедить меня в том, что передо мной женщина благородной крови: женщина, которая, как я мгновенно почувствовал, более чем достойна держать в своей маленькой ручке жизнь и радость Честера Джонса. Именно в эту секунду звук его появления в квартире прервал напряженную нить наших мыслей. Мы встали, улыбаясь, когда он вошел, и она с серьезным видом подошла к нему, чтобы принять и вернуть его поцелуй.

После этого между Патрицией и мной установилось взаимопонимание, которое дало мне чувство безопасности. Я смотрел на их совместную жизнь с величайшим удовольствием, хотя никогда не испытывал зависти; я относился к Патриции Джонс как к новому, но абсолютно равноправному члену нашего кровного братства. Она смогла приобщиться к жизни, которую мы вели, без ощущения, что когда-либо была в стороне от нее.

Другим фактором, который облегчал мне частые встречи с ними, был ее постоянный интерес к моему благополучию, убедивший меня более твердо, чем когда-либо, что она понимала и соглашалась с узами, которые так долго существовали между ее мужем и мной. Точно так же она никогда не позволяла мне забывать, что мы с ней понимаем друг друга. Ее манера была утонченной, но я пришел к выводу, что она испытывала настоящее и искреннее желание, доходящее почти до страсти, завоевать восхищение друга своего мужа. Так что мое чувство безопасности усилилось.

Но меня все еще угнетал невыполненный долг. В течение многих лет между нами никогда не упоминалась эта тема, и я знаю, что Патриция оставалась в неведении относительно этого, потому что ни Честер, ни я никогда не обмолвились о нем ни словом.

Летом второго года их брака у Честера начали постепенно проявляться безошибочные признаки напряжения, как следствие его обязанностей в бизнесе. Он становился почти состоятельным человеком, и заботы об известности в своей области проявлялись в том, что его жизненные силы уменьшалась, и прежние шутливые манеры исчезали. Соответственно, Патриция увезла его на месяц в горы.

Когда они вернулись, я встретил их на вокзале. Это смутно напомнило мне о том, как я впервые увидел Патрицию, хотя на этот раз я увидел их первым. Но теперь это была молчаливая фигура, загорелая и серьезная, в то время как он радостно подошел ко мне. Ее глаза заблестели, и две ее маленькие ручки были протянуты ко мне, чтобы я мог их взять. Совершенно невозмутимо она подставила лицо для поцелуя. Совершенно естественно я поцеловал ее в губы таким поцелуем, какой брат подарил бы сестре.

Но я никогда не забуду, как горели ее губы!

В мгновение ока я почувствовал: то, что было очевидно для меня, должно быть очевидно и для Честера. Я бросил быстрый взгляд на его лицо, приветственно улыбающееся мне, и почувствовала прилив стыда. Отведя взгляд, я покинул станцию вместе с ними, так и не осмелившись взглянуть ни на одного из них.

В то время я только что закончил работу в поместье семьи Фарвелл, одном из самых аристократических в окрестностях Бостона. Я спроектировал и руководил строительством загородного дома по образцу домов, возведенных французской знатью конца восемнадцатого века. Фарвеллы выразили свое удовлетворение тем, что дом был достроен, и настояли на том, чтобы чувствовать себя обязанными мне. В качестве небольшого знака своего удовольствия они прислали мне три бутылки очень хорошего старого бренди, хранившегося в их бостонском погребе на протяжении многих поколений. Я предвкушал множество приятных вечеров с бренди, недоступных сегодня. Три бутылки были заперты в шкафу в моей квартире.

Лишь с величайшей неохотой я смог заставить себя навестить Честера и Патрицию. Не то чтобы я этого не хотел; поймите меня правильно. Но с того самого момента, как мы с Патрицией поцеловали друг друга, я почувствовал опасность, приближаясь к ней. Под взглядом Честера я чувствовал себя вором, невольно лишающим его самого дорогого, что у него было. Ибо поцелуй Патриции был поцелуем не невинности, а приглашения, любви!

Я, несмотря на свое нежелание, несколько раз виделся с ними сразу после их возвращения и каждую секунду проводил в их обществе, испытывая острое страдание. Одна мысль не выходила у меня из головы: вот каким образом я возвращал свой долг Честеру Джонсу!

Однажды вечером я пришел к ним домой, чтобы сопровождать их на ужин, и когда Патриция сама открыла дверь, в ее темных глазах читалось беспокойство. Я небрежно поздоровался с ней и прошел мимо, чтобы войти в гостиную, когда услышал, как она пробормотала у меня за спиной: «Честер болен».

Я резко обернулся, вытаращив глаза, поскольку знал, что это значит. Честеру, по-видимому, так и не удалось избавиться от хронической слабости своего телосложения. Внешне казалось, с ним мало что происходило, но он стал вялым, сохранив лишь слабые следы своей прежней веселости.

Я спросил Патрицию: «Когда это случилось?»

— Он пришел домой, — тихо сказала она, глядя на дверь, которая вела в его спальню, — и пожаловался на плохое самочувствие. Он прилег на минутку, а потом я настояла, чтобы он лег в постель. Теперь он просто смотрит в потолок.

— Позвольте мне поговорить с ним, — предложил я.

Она улыбнулась короткой, стремительной улыбкой и без слов подвела меня к нему. Он лежал под тонким покрывалом. В комнате, освещаемой только маленькой будуарной лампой на низком столике у его изголовья, царил полумрак. Я думал, что он спит, пока при звуке наших шагов он медленно не повернул голову и не посмотрел на меня. Он поморщился.

— Вот видишь, Ланс. Это вернулось.

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Вернулось?

Он снова скорчил осуждающую гримасу.

— Ты знаешь, что это такое. Силы внезапно оставили меня!

Он что-то пробормотал себе под нос, а затем громко добавил:

— А я думал, что с этим покончено!

Патриция мягко прошла мимо меня и положила свою маленькую ручку ему на лоб. Он с благодарностью посмотрел на нее, в то время как ее лицо оставалось бесстрастным.

Три дня спустя Честер Джонс скончался в присутствии Патриции, меня и двух врачей. Патриция держала его за одну руку, другая свободно лежала между моими. Я хотел крикнуть ему, чтобы он остался, что я должен кое-что сделать для него, прежде чем он умрет, но мой язык отказывался повиноваться мне, а в горле пересохло. Я мог только судорожно сжать его руку. Его последними словами, произнесенными с характерными для него душераздирающими нотками, были:

— Но мы хорошо провели время, не так ли, Пэт? А, Ланс?

Он медленно закрыл глаза, и покрывало на его груди перестало подниматься и опускаться.

Я поднял глаза от его неподвижного лица и пристально посмотрел в темно-серые глаза Патриции, устремленные на меня. Слез в них не было, но я видел, как дрожали ее губы, как она украдкой заламывала руки. У меня была смутная уверенность, что я смотрю на нее в ужасе от того, чего не знал, и не понимал тогда, но это медленно доходило до меня, пока я наблюдал за ней в поисках какого-нибудь признака того, что опасность существует для нас двоих, оставшихся в живых. Но почти сразу же это чувство было подавлено осознанием того, что Честер Джонс умер из-за моего неисполненного долга перед ним.

Прошло две недели, пока однажды ночью, к моему удивлению, Патриция не пришла ко мне домой. Я ждал, пока она медленно, но без колебаний прошла на середину комнаты, чтобы сесть в кресло. Она была скромно одета, но не в полном трауре.

— Я пришла к вам как к единственному настоящему другу, который у меня есть, Ланс, — сказала она после долгого молчания, в течение которого я наблюдал, как она неуверенно возится с застежкой своей маленькой черной сумочки.

— Вы знаете, что я сделаю для вас все на свете, — искренне ответил я. — Что случилось?

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Я не прошу ни о каких одолжениях, Ланс, — слабо улыбнулась она, — я просто хочу сообщить вам о решении, к которому пришла.

Я быстро перебирал в уме ответы на вопрос, который не давал мне покоя с момента смерти Честера: что теперь будет с Патрицией? Конечно, у нее было более чем достаточно денег, чтобы хорошо прожить остаток своей жизни, и она не испытывала недостатка в контактах и знакомых, которые были бы только рады сделать ее жизнь приятной.

— Я уезжаю, — объявила она своим низким ясным тоном. — Я уезжаю, Ланс, потому что нет никаких причин, по которым я должна оставаться в Нью-Йорке.

В ее глазах, казалось, застыло выражение ожидания, как будто она страстно желала, чтобы я сказал или сделал что-то определенное. Мой разум яростно метался в поисках ключа к этому выражению.

— Не думаю, что есть, — пробормотал я, сразу почувствовав, что разочаровал ее.

— Я знаю, что вы чувствуете, — напряженно сказала она.

— По поводу чего? — удивленно спросил я.

— В отношении меня. — Она произнесла эти слова со значением.

Я пробормотал:

— Вы знаете, Патриция, что вы и я…

И тут меня осенило! Что могло заставить меня забыть, из-за какого-то кратковременного «слепого пятна» в моем мозгу, жжение ее губ в тот единственный раз, когда мы поцеловались?

— Патриция!

— Ланс, не будьте дураком! — резко произнесла она. — Что я могу с этим поделать, — или вы? Это должно было случиться. Так что, какой смысл притворяться испуганным?.. Ланс, теперь я могу открыто сказать, что люблю вас!

Она внезапно обмякла в кресле, ее руки взметнулись к лицу, а затем она застыла неподвижно, словно окаменев.

И да простит меня Бог, я вдруг понял, что тоже не был безупречен. Я любил ее! В тот ужасный момент я понял, что моя душа принадлежит ей, принадлежала с самого начала. Но каким же я был дураком, счастливым дураком, не зная этого до той ночи! Мое тело ныло от боли в напряженных мышцах, а руки безумно вцепились в край стола, к которому я прислонился.

Мне казалось, что я беспомощно погружаюсь в огромную ревущую пропасть. И в то же время я остро ощущал мертвую тишину, которая окутывала наши две неподвижные фигуры, словно удушающий плащ.

Проходили долгие, жуткие минуты, а мы по-прежнему не двигались. Словно с большого расстояния я увидел маленькую фигурку Патриции, ее мрачная одежда усиливала отчаяние, выражавшееся в каждой ее черточке, когда она сидела, согнувшись в кресле.

Затем, медленно, по мере того, как мысли проносились в моей голове, одна из них начала вырисовываться все яснее и яснее, выделяясь среди отвлекающего шума других. Внезапно она с полной силой завладела моим мозгом, вытеснив все остальное.

Я подумал: «Эта женщина — жена Честера! Эта женщина — жена Честера!»

Я положительно задрожал, когда увидел, как она двигает руками. Они медленно опустились ей на колени, и ее глаза, не затуманенные слезами, обратились ко мне. При виде моего лица они широко распахнулись.

— Ланс, в чем дело? — Мне показалось, я услышал ее голос, как будто это было эхо отчаянного крика.

Я намеренно приблизился к ней.

— В чем дело? — свирепо повторил я. — Неужели вы не понимаете, что сказали, что вы сделали? Я был кровным братом Честера — и Честер умер. Вы смеете приходить ко мне и говорить, что любите меня! Вы осмеливаетесь признать это? Неужели вы не могли промолчать? Почему вы…

Дар речи покинул меня, и я стоял перед ее испуганным взглядом, лишенный всякой воли к действию.

— Честер никогда этого не знал! — Ее голос дрожал, но она продолжила, расправив плечи. — Я знаю, мне не следовало этого говорить, но вы и так все знали. Вы уже знали! — Она слегка наклонилась вперед.

— Я знал! — повторил я в ужасе и изумлении. Я наклонился, борясь с желанием прикоснуться к ней. — Да, я действительно знал, но я бы ничего не сказал. Никогда! Вы хотите, чтобы я предал все, что осталось во мне сейчас от порядочности? — Я выпрямился и отошел от нее. — Но я признаю, что любил вас и все еще люблю!

Ее восклицание заставило меня резко обернуться. Она встала.

— Но это не заставляет меня желать украсть жену моего друга. Смерть ничего не изменила. Я все еще связан. Вы слышите?

Я знал, что это бред, но практически потерял контроль над какой-либо связностью.

— Смерть не имеет значения! — Она быстро подошла ко мне. — Вы понимаете, что говорите, Ланс? Я была хорошей женой Честеру и продолжала бы быть ею, если бы он был жив. Разве вы не знаете этого? — взмолилась она. — Вы думаете, я не чувствовал себя предательницей каждую минуту? Но он никогда не знал, никогда!

Ее грудь быстро поднималась и опускалась, и она заламывала руки. Теперь мы стояли почти лицом к лицу, и я едва осмеливался посмотреть ей в глаза. Кровь бросилась мне в лицо, и я закричал против своей воли: «Патриция, я действительно люблю вас!»

Необъяснимо, она сделала шаг назад и пристально уставилась на меня. Очень медленно, она произнесла свои следующие слова:

— Я уезжаю, Ланс, на шесть месяцев или на год. Когда я вернусь…

— Вы меня не найдете, — грубо прервал я ее, — разве вы не видите? — взмолился я. — Я больше не увижу вас — никогда! Честер был моим другом — больше, чем просто другом! Он умер, оставив меня в большом долгу, который я никогда не смогу вернуть. — Я испытал прилив отчаяния. — Если я женюсь на вас, то должен буду признаться себе, что обманул самого дорогого друга, который у меня когда-либо был. Лживый, лживый обманщик! Даже сейчас я выказал себя трусом. Мне следовало уйти от вас задолго до этого. Но я люблю вас и всегда буду любить! — Я замолчал, охваченный слепой яростью.

Она продолжала молча стоять передо мной, крепко, в отчаянии сжав руки. Воцарилось невыносимое молчание, и она нарушила его.

— Вы дурак! Вы отказываетесь от счастья всей жизни ради видения. Сейчас вы ничего не можете сделать для Честера. Я делала его счастливым, пока он был жив; я знаю это, но мы живы, Ланс, живы! Разве вы не понимаете, что это значит? Видит Бог, мы любим друг друга! Так зачем же отказываться от всего этого ради чего-то, что ушло? — В конце ее тон смягчился.

Я пробормотал: «Честер узнал бы во мне презренного лжеца». Затем я добавил: «Я никогда не буду лгать ему, даже после смерти!»

Патриция быстро повернулась и пошла прочь от меня к двери. Там она обернулась, и я увидел, глядя на нее в безмолвном отчаянии, мольбу в ее больших темно-серых глазах. Она сказала: «Когда я уеду, Ланс, я не вернусь». Она подождала несколько секунд, возможно, несколько столетий. Затем я увидел, как она исчезла из поля моего напряженного зрения, словно привидение. Она исчезла!

Едва ли возможно, что сейчас я смогу передать мрачные, раздирающие душу страдания следующих часов. Я чувствовал себя хуже, чем должен чувствовать осужденный преступник. Никакого утешения для меня не существовало, поскольку я знал, что никогда этого не забуду. Сколько раз я ощущал в мучительных мыслях прикосновение ее руки, мягкость ее губ, которые узнал по одному поцелую? На экране моих искаженных мыслей она появлялась передо мной, медленно улыбаясь или с мягкой грацией проходя по комнате. На меня настойчиво накатывало осознание: она ушла и больше не вернется. Я знал, что она не вернется! И я слишком хорошо знал, кем я был: лжецом, трусом, мошенником.

Позже, не знаю, сколько прошло времени, ко мне вернулось подобие способности мыслить рационально. Я оглядел комнату, пораженный тем, что она сохранила свою непринужденную, будничную атмосферу, несмотря на судьбоносные события, произошедшие там той самой ночью. Чтобы скрыть от себя неприятный аспект, я машинально обошел комнату, потушив все лампы, кроме той, что отбрасывала мягкий свет на письменный стол, перед которым я затем сел.

Теперь мой разум казался ошеломленным. Мне пришло в голову, что глоток какого-нибудь стимулятора помог бы мне взять себя в руки. Я вспомнил о бренди, подаренном мне на прощание, когда я построил дом. Все еще машинально я отпер шкаф и достал одну бутылку. Она была покрыта коркой грязи, накопившейся за бесчисленные годы, проведенные в подвале бостонского дома Фарвеллов. Они сказали мне, что она покоилась там с некоторого времени, предшествовавшего Гражданской войне. Я сходил за маленьким стаканчиком, а затем вернулся к столу. Откупорив бутылку и выбросив кусочки истлевшей пробки в корзину для мусора, я все еще дрожащей рукой налил в стакан густоватую прозрачную жидкость янтарного цвета. Я поставил бутылку на стол, взял стакан и поднес его к губам.

Внезапно, словно удар, меня охватило чувство отвращения, чуть не заставившее меня расплескать содержимое стакана. Моя рука успокоилась, и я снова поднял стакан. И снова, с большей силой, чувство отвращения охватило меня. В то же время я почувствовал вдоль своей руки то, что моим расстроенным чувствам показалось прикосновением прохладной руки.

Я опустил взгляд вниз, но ничего не увидел. Поставив стакан на ближайший столик, я сел и в замешательстве уставился на него. Пока я завороженно смотрел, он двинулся! Не боком и не прямо, а опрокидываясь. Мое сердце подпрыгнуло и заколотилось; мышцы напряглись. Медленно, словно движимый чьей-то рукой, бокал с легким звоном опрокинулся, бренди расплескалось и липким слоем растеклось по белой скатерти стола.

Тогда я подумал, что действительно сошел с ума; что испытание, через которое я прошел с Патрицией, навсегда лишило меня рассудка. Совершенно неподвижно я наблюдал за опрокинутым стаканом и пролитой жидкостью, возможно, ожидая, что все снова исправится благодаря какому-то таинственному средству. Словно по мановению направляющего перста, мои мысли сосредоточились на Честере Джонсе, моем кровном брате на всю жизнь. Ужасное опустошение охватило меня, когда я в тысячный раз с тех пор, как он умер, осознал, что больше никогда его не увижу. Острое сожаление усилило мое горе, и я уронил голову на грудь, забыв об опрокинутом стакане. Не знаю, как долго я оставался погруженным в бездонную пропасть самобичевания; но я услышал, или мне показалось, что услышал, голос. Я слушал, не двигаясь. Таким образом, сосредоточив все свои способности, я не услышал, но почувствовал зов. Я поднял глаза, и увидел Честера Джонса, спокойно стоявшего напротив меня по другую сторону стола!

Вы скажете, что мой неуравновешенный разум вызвал эту галлюцинацию, но я клянусь, что это было не так. Я знаю, что это был призрак моего умершего друга. Он стоял неподвижно; очертания его фигуры, одетой так же, как тогда, когда я в последний раз хорошо его видел, были слегка размыты. Несколько секунд я смотрел на него в бесконечном изумлении и увидел характерную слабую улыбку на его лице, прежде чем до меня дошло, что произошло. Я вскочил на ноги, воскликнув: «Честер, ты вернулся!»

Он кивнул и указал рукой на разлитый бренди на столе. Я непонимающе посмотрел вниз. И я понял, что он имел в виду. На стенках стакана осел белый осадок. Я ахнул. Яд!

Когда я снова поднял глаза на безмолвную призрачную фигуру, он снова кивнул.

— Лучше бы ты дал мне умереть! — воскликнул я тихим голосом.

Его губы шевельнулись, но я не услышал ни звука. «Честер, я тебя не слышу!» Мой голос сорвался. Его бледное лицо внезапно стало озабоченным, и он сделал шаг ко мне. Затем руками показал, что я должен внимательно следить за его губами и таким образом понимать, что он говорит. Я сосредоточился на выполнении этой задачи. Его первыми словами были:

— Я рад, что ты решил выпить тот отравленный бренди. Иначе я не смог бы привлечь твое внимание настолько, чтобы ты увидел меня. Мне нужен был такой психический кризис, как неизбежность смерти, чтобы установить между нами взаимосвязь.

Он пристально смотрел на меня.

— Что с тобой случилось, Ланс?

Я опустил голову.

— Ты не знаешь? — спросил я, в ужасе поднимая глаза на его лицо. Он покачал головой.

В то мгновение я достиг величайшей глубины отчаяния. Слова Патриции больше не имели силы: Честер никогда об этом не узнает. Я понял, что должен сказать ему!

— Честер, — начал я, — я был недостоин твоей дружбы. Я обнаружил, что… я… я люблю Патрицию! И она говорит, что любит меня, уже давно! — Последние виноватые слова я произнес в спешке, но не заметил никаких изменений в лице Честера. Казалось, эти слова ничего для него не значили. — Честер, ты меня слышишь? Ты понимаешь, что я сказал?

Он кивнул, и его тонкие, изящные губы произнесли слова: «Я понимаю». Затем он, казалось, ждал, пока я продолжу. Едва отдавая себе отчет в фразах, которые срывались с моих губ, я пересказал сцену, произошедшую между мной и Патрицией только что той ночью. Я рассказал ему о своем решении никогда больше ее не видеть и о том, как она ушла, окончательно поняв, что нам никогда не суждено быть вместе. Я даже упомянул о том, что всегда был в долгу перед ним, Честером, и горько посетовал на тот факт, что он покинул мир смертных прежде, чем я смог что-либо сделать взамен.

Никогда еще человеческое существо не было так обременено собственными недостатками, как я в ту ночь. Я назначил призрака моего друга своим судьей. И я знал, что он признает меня виновным!

В конце этого сбивчивого рассказа я откинулся на спинку кресла. Мои глаза не отрывались от бледного лица Честера, на котором не было никакого определенного выражения с тех пор, как я начал говорить. Его фигура слабо светилась перед моим взором и казалась какой-то нематериальной.

Мой взгляд опустился на его губы, когда я почувствовал, что он собирается заговорить. Я увидел: «Ты глуп, Ланс».

— Ты пытаешься утешить меня, хотя знаешь о моих недостатках, Честер.

Его голова энергично мотнулась из стороны в сторону. Его взгляд внезапно стал серьезным.

— Ланс, — сказал он, — любя Патрицию, ты не совершаешь никакого преступления. Ты ничего не мог с этим поделать!

— Возможно, и нет, но я не имею права на ее любовь!

— Неужели ты воображаешь, Ланс, что ваша любовь друг к другу в вашей земной жизни может ранить меня, находящегося далеко за пределами этого? Неужели ты думаешь, что у меня можно отнять радость от великой любви, которую я питал к ней при жизни, или память о ней? Здесь все по-другому, Ланс!

Что он говорил?

— Мы с тобой были кровными братьями при жизни, Ланс, и то, что ты считаешь себя у меня в долгу, не имеет большого значения. Разве я не знал, что внес свой вклад, пусть и очень незначительный, в успех твоей жизни? И мое самое заветное желание тогда, как и сейчас, в этой гораздо лучшей жизни за пределами земной, — видеть вас с Патрицией счастливыми.

Я жалобно запротестовал.

— Ты не понимаешь. Если бы Патриции и мне предстояло провести остаток наших жизней вместе, это означало бы величайшее несчастье. Я не могу заставить себя украсть любовь, которая по праву принадлежит тебе, даже после смерти.

— Не говори «смерть», Ланс, — улыбнулся он. — Возможно, я не смогу заставить тебя понять, что здесь, в жизни за пределами земной, гораздо больше счастья, чем там, где ты находишься. Наша задача — сделать жизнь смертных проще, более наполненной радостью. Ты можешь это осознать?

Затем его губы задвигались очень быстро. Казалось, он говорил в сильном волнении, но я не мог разобрать, что он сказал. Я напрягся, но не смог уловить ни малейшего намека на то, что он говорил. Он сразу почувствовал это и, не мудрствуя лукаво, обошел стол сбоку. Он наклонился над ним и пальцем написал что-то на блестящем дереве. Когда он писал, слова вспыхивали призрачным сиянием, и я мог читать, когда его палец двигался по поверхности!

Вот какие слова я прочитал: «Счастье твое и Патриции — моя самая заветная цель. Иди к ней, я приказываю тебе!» Прикованный к месту значением этих нескольких слов, написанных буквами бессмертной силы, я наблюдал, как призрачный палец моего умершего друга дошел до конца предложения. Моя душа упивалась их важностью, и я сидел, пока прикосновение прохладной руки к моему плечу не заставило меня поднять глаза. С тем характерным взмахом руки, который я так любил при жизни, призрак Честера Джонса исчез!

Мой взгляд метнулся обратно к рабочему столу, чтобы увидеть, как исчезают последние следы его судьбоносных слов. Но они навсегда запечатлелись в моем сердце. «Счастье твое и Патриции — моя самая заветная цель. Иди к ней, я приказываю тебе!»

Нужно ли рассказывать, как, словно полубезумный человек, получивший отсрочку от несправедливой смерти, я выбежал из здания, забыв о шляпе или пальто, и побежал по пустынным улицам? О том, как Патриция, увидев меня, раскрыла объятия, а ее темно-серые глаза заблестели от слез? Я не сказал ни слова, но прижал ее к себе, радуясь и уверенный в том, что поступаю правильно.

Когда я смог заставить себя сделать это, я рассказал Патриции о возвращении Честера ко мне и повторил ей его приказ. Она не задавала вопросов, но смотрела на меня спокойно, с пониманием. Я взял ее за руку и знаю, что она, так же, как и я, почувствовала прохладное прикосновение невидимой руки, которая соединила нас для счастья на всю жизнь.

Необходимо объяснить еще один момент: отравленный бренди. Я написал Фарвеллам, как мне показалось, наилучшим образом, рассказав им о моем случайном обнаружении яда.

В письме, выражающем величайшую озабоченность и тревогу, они объяснили, что, как им казалось, они изъяли все отравленные бутылки из своего погреба. Я узнал, что один из первых членов семьи записал историю об отравленном напитке для сделок с нечестными торговцами мехами в восточной Канаде. Они думали, что изъяли все опасные бутылки, но та, которую они мне дали, очевидно, ускользнула от их внимания.

Если бы не Честер Джонс, я бы умер в ту ночь, лишившись великого дара, которым он смог меня одарить. Моей самой большой радостью, помимо любви к Патриции, является осознание того, что путь к погашению моего двойного долга Честеру Джонсу не закрыт. Патриция и я знаем, что мы трое встретимся в будущем, в жизни за пределами земной.

После ужасного приключения, которое случилось со мной и Бетти той ужасной ночью в маленьком фермерском городке Дорнхэм в Коннектикуте, я тщательно изучил пауков и их повадки и наткнулся на несколько чрезвычайно интересных параллельных случаев. Первый описывает некий мистер Уайт, английский джентльмен, который 21 сентября 1741 года сказал, что, встав пораньше и отправившись на прогулку со своими собаками, он обнаружил, что поля «покрыты настолько толстым слоем паутины… что вся местность казалось покрытой двумя или тремя сетями, натянутыми одна на другую. Когда собаки попытались поохотиться, их глаза были настолько ослеплены, что они не могли двигаться дальше, но были вынуждены лечь и передними лапами счищать с морд налипшую паутину».

Лондонская «Таймс» от 9 октября 1826 года фиксирует подобное явление близ Ливерпуля и сообщает: «Поля и дороги были покрыты легкой, пленчатой субстанцией, которую многие ошибочно принимали за хлопок. Каждое дерево, фонарный столб или другое выступающее тело было в той или иной степени покрыто им. Веществом, столь обильным в количестве, была паутинка садового или полевого паука, которую часто можно встретить в хорошую погоду в сельской местности, и чтобы произвести один фунт которой, по словам Буффона, потребовалось бы 663 552 паука».

Далее следует история моего собственного странного опыта.

Мне никогда не требуется много времени, чтобы принять решение. Этому я приписываю тот успех, которого я добился в профессии, более или менее мне навязанной, — профессии исследователя оккультных явлений.

Я нажал кнопку на столе в передней комнате моего маленького дома, выходящей окнами на Одиннадцатую улицу Нью-Йорка, и Морис немедленно появился.

— Морис, — сказал я, — там, по противоположной стороне улицы, взад-вперед ходит девушка, смотрит на этот дом, как будто хочет войти, но у нее не хватает духу. Предположим, вы подходите к двери и выглядываете наружу, как будто хотите вызвать такси. Если девушка подойдет и спросит меня, приведите ее прямо сюда. Ее поведение наводит на мысль о какой-то тайне.

Морис никогда не задает мне вопросов. Он — совершенный слуга, француз, который стал достойным восхищения гражданином, не утратив своих отличительных родимых пятен.

Я наблюдал за происходящим из окна и не был разочарован. Девушка поколебалась и подошла ближе. Через минуту она была в моей комнате. Высокая, стройная, темноволосая. У меня вновь возникло впечатление, что я видел ее раньше.

— Могу порекомендовать вам это кресло, — сказал я.

— О, мистер Шэдоу, на самом деле, я не хотела… — Она замолчала и натянула перчатки.

— Ну, какая разница, что вы не хотели? — весело сказал я. — Вы здесь, а сюда никто не приходит просто так, чтобы навестить меня — кроме моих близких друзей.

— Вы не знаете моего имени, — сказала она, словно удивившись, — но я знаю ваше. В этом году вы купили одну из моих картин в «Индепенденс». Меня зовут Маргарет Готорн.

— О, да! «Песчаные дюны» — конечно. Очень милая работа. Вы видите, как она украшает мой кабинет. Рад познакомиться с вами, мисс Готорн.

— Возможно, мне не следует говорить вам, мистер Шэдоу — это не очень тактично, но пока вы не купили мою картину, я не знала, кто такой Марк Шэдоу.

— Я не могу держать на вас за это зла, — сказал я, улыбаясь; в ее манерах было что-то восхитительно наивное.

— Но теперь, — продолжила она, — я узнала о многих людях, которым вы помогли, которые ничего не понимали и были испуганы.

— Вы испуганы? — спросил я.

— Ужасно, — ответила она с неподдельной искренностью. — Нет никого, кому я могла бы довериться. Я должна была прийти к вам. Вам понравилась моя работа, и я подумала, что вы, возможно, меня поймете.

— Это было верное решение, мисс Готорн.

Теперь, когда она перешла к сути, атмосфера в комнате изменилась. Я чувствовал напряжение, вызванное ее тревогой.

— Я решила прийти к вам, но, когда оказалась возле вашего дома, мое мужество иссякло и…

Я не сказал ей, что видел ее из своего окна и уловил ее мысленный сигнал бедствия.

— И теперь вы здесь, — успокоил я ее. — Все будет хорошо. В настоящее время у меня нет никаких срочных дел. Если вы не против, то расскажите мне все как можно подробнее с самого начала.

— Возможно, вы сочтете меня глупой, — начала она. — И, если это случится, остановите меня. Когда умерли мои родители, я думала, что у меня много денег, поэтому приехала в Нью-Йорки сняла студию, которая оказалась слишком дорогой для меня. Я жила на капитал, но думала, что скоро буду зарабатывать деньги, продавая свои картины — такова мечта всех художников. Мне следовало бы устроиться на работу коммерческим художником и рисовать в свободное время, которое у меня останется, но уже слишком поздно думать об этом. Что ж, в прошлом месяце я словно очнулась и подвела короткий итог. У меня было сто восемьдесят долларов, моя студийная мебель и стопка холстов. Я не могла продолжать, это было ясно. Сделать можно было только одно. У меня есть старый дом на берегу Саунда, в нескольких милях отсюда. Он принадлежал семье почти двести лет и достался мне от дяди — брата отца; я собрала вещи, продала свою мебель и уговорила домовладельца отпустить меня. Я поселилась в старом доме.

— Одна? — спросил я.

Она колебалась.

— Да… я… почему… да, со мной никто не живет, но…

— Я понимаю, — мягко сказал я. — Вы чувствуете, что не так уж одиноки, как кажется.

Она кивнула и вдруг не выдержала.

— О, мистер Шэдоу. Что мне теперь делать? Я просто обязана жить там, пока не уеду, но мне действуют на нервы этот ужасный шепот, как будто весь дом перешептывается странным, сверхъестественным образом.

— Такое бывает, — спокойно сказал я. — В этом нет ничего необычного. Этому есть вполне тривиальное объяснение. Ио чем же этот шепот?

— Это самое ужасное. Я лежу ночью без сна, напрягая слух. Возможно, если бы я смогла разобрать, о чем говорится шепотом, я не была бы так сильно испугана, но так я ничего не разбираю.

— Еще что-нибудь необычное?

Она колебалась.

— Это так странно, но что-то происходит с моей работой, я начинаю рисовать скалы и воду, а потом внезапно обнаруживаю, что рисую что-то другое.

— Что, например?

— Какую-то другую тему. Пока что она не обрела форму, — просто мазки, — но есть смутный намек на темные человеческие очертания. Я не могу этого объяснить, но это заставляет меня содрогаться, как будто это что-то мерзкое — нечистое.

Я посмотрел в свою записную книжку.

— Я бы хотел взглянуть на этот ваш шепчущий дом, — сказал я.

— О, вы бы хотели? — нетерпеливо спросила она, ее лицо вытянулось.

— А если я сделаю что-нибудь, что поможет вам, вы подарите мне другое полотно, такое же хорошее, как «Песчаные дюны». Это выгодная сделка?

На ее лице появилось выражение облегчения.

— Да, но… ваше время — как оценить его?

— Мне действительно интересно, — сказал я. — Не беспокойтесь о том, чтобы вернуть мне этот долг. Возможно, мне очень хорошо заплатят. Когда мы сможем отправиться?

— Мы? Мне тоже нужно идти? — спросила она.

— Конечно. Я должен выяснить, — простите меня за эти слова, — непричастны ли вы каким-либо образом к этому явлению. Возможно, это проявляется при вашем посредстве как медиума.

— О, но как такое может быть? Я всего лишь слышу шепот, и это заставляет меня бояться.

— Совершенно верно, но бывают случаи, когда люди слышат стуки, и эти стуки прекращаются, когда они покидают место происшествия. Было доказано, что они являются совершенно бессознательными медиумами для появления этих звуков; вы знаете кого-нибудь, кто мог бы пойти бы с вами?

Она на минуту задумалась.

— Я думаю, что смогу уговорить Джанет Данлоп. Она хорошая спортсменка.

— Прекрасно! Я приведу Мориса, которого вы только что видели в дверях. Он позаботится о еде на пикнике.

— Пикник! — эхом повторила она. — Значит, вы не думаете, что есть из-за чего беспокоиться?

— Нет, если мы будем держать себя в руках, — сказал я ей, но, возможно, было бы лучше, если бы я предупредил ее о предстоящих опасностях. В конце концов, когда кто-то случайно открывает дверь в темное прошлое и оттуда выглядывает какой-то мерзкий аспект, хорошо быть во всеоружии. Имелся дом, почтенного возраста, пропитанный летописью деяний, добрых и злых. Какова была его история, я понятия не имел; но то, что он был черным, у меня уже вызывало острое подозрение. Я принял решение остерегаться любого риска.

Поскольку «Шепчущий дом» за последние несколько недель перешел из рук в руки, мисс Готорн нашла для него покупателя, я не считаю себя вправе указывать его точное местонахождение. Нужно быть осторожным, чтобы не нарушать законы о клевете, и не объявлять дом тем, что обычно называют «домом с привидениями».

Однако дом виден пассажирам судов, пересекающих Саунд. Расположенный на скалистом выступе, он обшит вагонкой, серой и посеребренной временем, изрезанной песчаными порывами многих штормов. Он трехэтажный, построен на прочном фундаменте, с глубоким подвалом. Шестиугольная смотровая комната расположена на верхнем этаже. Он сложен из массивных бревен, его каркас так же основателен, как и в день его возведения. Есть по крайней мере одна комната, отделанная панелями, которые я хотел бы иметь, но снимать их было бы вандализмом.

За домом находится сарай, к которому пристроено несколько навесов. Несколько деревьев стоят посреди каменистого пастбища.

Я отвез мисс Готорн, ее несколько молчаливую подругу и Мориса в дом через два дня после нашего разговора. В этот апрельский день было прохладно, и про себя я задавался вопросом, не следовало ли дождаться более теплой погоды.

Я поставил машину в сарай, и мы пошли к дому.

Когда мы вошли внутрь, я невольно поежился от царившего здесь холода.

— Так не пойдет, — сказал я. — Полагаю, должен быть какой-нибудь способ отапливать дом.

Действительно, имелась печь, и Морис исчез, спустившись по ступенькам в подвал. Мы слышали, как он энергично дергает прутья решетки. Тем временем я разжег камин в главной гостиной, и две девушки накрыли на стол, а затем поднялись в спальню наверху. Я планировал, что мы с Морисом будем спать в гостиной. Стук в пол разбудил бы нас в случае необходимости.

Я развел огонь в кухонной плите, поставил на нее чайник с водой и, ожидая, пока она закипит, поднялся наверх. Я заглянул в каждую пустую комнату, — все они были очень затхлыми и холодными. Я не увидел ничего необычного, и не обнаружил никаких намеков на присутствие чего-либо невидимого.

На верхнем этаже я подошел к лестнице, ведущей в смотровую комнату, и, поднимаясь по ней, почувствовал легкое головокружение, что было для меня совершенно необычно. На мгновение я вцепился в лестницу обеими руками. Головокружение прошло. Это было совершенно необъяснимо, и озадачило меня, особенно потому, что я без всякой причины наклонял голову, словно боясь, будто она может удариться обо что-то над головой в том месте, где, очевидно, ничего не было.

Я на мгновение задержался в смотровой, окна которой выходили на шесть сторон. Здесь стояли скамьи и стол с подзорной трубой. Над столом был ввинчен в балку тяжелый железный крюк, к которому, вероятно, подвешивался фонарь. Пыль здесь была густой. Уже целую вечность сюда никто не поднимался.

Я спустился вниз и, ступив на пыльный пол, резко остановился; я отчетливо увидел свои собственные следы, но рядом с ними были другие — недавно оставленные — безошибочно узнаваемые следы босой ноги. Отпечатки обрывались у подножия лестницы. Я проследил за ними до лестничной площадки, и там они исчезли. Их там не было, когда я пересекал холл, и все же я не слышал ни звука. Я осмотрел их. Каждый отпечаток пальца ноги был широко разнесен, как будто человек привык ходить без обуви. Я немного постоял, пораженный, как Робинзон Крузо, когда увидел след дикаря на берегу своего необитаемого острова. Что бы ни обитало в доме, оно не замедлило показать, что намерено привязаться ко мне.

— Мистер Шэдоу! О, мистер Шэдоу! — Голос мисс Готорн навел меня на приятные мысли, и я спустился вниз. Войдя в гостиную, я увидел вопрос в ее глазах и покачал головой.

— Ничего особенного, — беспечно ответил я. — Не думаю, чтобы вы когда-нибудь видели что-нибудь странное.

— Если бы я это сделала, то, думаю, выпрыгнула из своей кожи, — сказала она.

— Мисс Данлоп знает, что происходит? — спросил я.

— Я рассказала ей о шепоте, вот и все. Она умирает от желания его услышать.

— Чудесная древесина, — прокомментировал я. — Эти балки на потолке. Они похожи на корабельный брус.

— Так и есть. Видите ли, в прежние времена мои предки были судовладельцами.

— Китобои?

— Нет. Я так не думаю. Они главным образом торговали с Африкой.

У меня на губах вертелся вопрос, но я приберег его для другого раза.

Мы собрались за сравнительно уютным обеденным столом. От печи шел изрядный жар, и Морис приготовил нам замечательное в данных обстоятельствах блюдо.

Я заметил, что мисс Данлоп выжидающе смотрит на кухонную дверь; наконец, она повернулась к мисс Готорн.

— А чем занимается твоя старуха, Маргарет? Разве она не прислуживает за столом?

— Какая старуха, Джанет?

— Та, которая открыла дверь спальни после того, как ты спустилась вниз. Я возилась со своими волосами перед зеркалом и вдруг увидела, что дверь открылась и в комнату заглянула пожилая женщина. Когда она увидела меня, то снова закрыла дверь.

— Ах, Джанет. Тебе, должно быть, это почудилось. В доме нет никакой старухи, — изумленно произнесла мисс Готорн.

— Я не смогла разглядеть ее лица — на ней было что-то вроде смешного старого капюшона или чепца, и — Боже мой! — ты говоришь, здесь нет никакой старухи? — Она замолчала и уставилась на нас с выражением ужаса на лице. — Как это? Только не говори мне, что я видела привидение. Я напугана до смерти.

Ее начала бить дрожь.

— Выпейте сию же минуту горячего кофе, — резко сказал я. — А теперь давайте внесем ясность. На самом деле вы ее не видели. Вы видели только отражение в зеркале.

— Я, конечно, видела, как открылась дверь, а потом это… эта штука заглянула внутрь — я увидела ее руку на двери. Вы же не думаете, мистер Шэдоу, что это она шепчет?

— Я едва ли могу ответить на этот вопрос. Главное, не бояться. Вы знаете, что любое привидение, — но я не утверждаю определенно, что ваша старуха была одним из них, — получает силу появляться, в значительной степени благодаря волнам страха, которые вы создаете. Вы становитесь своего рода электрическим аппаратом, который воспроизводит обычный призрак. Однако не всегда; я бы этого не сказал. Так что не бойтесь, мужество — это крепкая броня против таких незваных гостей.

Я не стал ничего добавлять, — не было необходимости пугать этих юных леди больше, чем это было возможно, — что во многих случаях явления привидений самые отважные и бесстрашные люди так же беспомощны, как дети, перед нападением злых существ, которые материализуются из атмосферы, — вурдалаков, вампиров, зомби, бесформенных монстров пограничья.

В течение этой первой ночи под крышей старого дома не произошло ничего тревожного, хотя в какой-то час утра я был разбужен слабым звуком, похожим на чей-то шепот; но, когда я осознал этот звук, шум мгновенно прекратился. Я подумал, что, должно быть, мне это приснилось, и снова задремал. Ночью никого не потревожили, и мы весело встретились за завтраком.

Я провел все утро, слоняясь по дому. Где-то в нем была скрыта движущая сила того, что преследовало его, средоточие зла. Там была довольно большая библиотека старых книг, и я тщательно просмотрел их, но не нашел ни одной зацепки. Многое можно почерпнуть из местной истории или личных записей, таких как дневники, но здесь не было ничего подобного.

Мисс Готорн показала мне одну из своих испорченных картин, как она их называла, и я некоторое время изучал ее.

— Вы не возражаете, если я переверну ее? — спросил я. — Итак, вам это о чем-нибудь говорит?

Она озадаченно посмотрела на нее, слегка ахнула и сказала:

— Да ведь это похоже на африканскую сцену — или на мое представление об африканской сцене — там есть фигуры — а этот круг определенно похож на барабан — я уверена, что там человек с барабаном — потрясающе!

— Они празднуют какой-то языческий обряд вокруг идола. Эта отвратительная фигура могла бы быть идолом. Вы слышали о духовном писании? Что ж, возможно, это как раз тот самый случай, мисс Готорн. Вы сказали, что ваши предки знали Африку?

— Да, но я там никогда не была. Я ничего не знаю о ней.

— Я видел несколько набросков Западного побережья, и должен сказать, что эта картина наводит на размышления о них. Тот, кто находится рядом с вами, подсказывает вам или действует через вас, знает Африку. Вы могли бы назвать это африканским примитивом, возможно, это было сделано туземцем, владеющим небольшим искусством в том виде, в каком мы его знаем. Нет никаких сомнений, что это изображение церемонии. Оно растет в тебе по мере того, как ты смотришь на него.

— Так и есть, — сказала мисс Данлоп. — Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду. В этом есть действие. Это действительно очень яркая картина, Маргарет.

— Но почему я должна рисовать его перевернутой? — спросила художница. — Неудивительно, что я ничего не могла в ней разобрать.

— Некоторые люди автоматически пишут зеркально, то есть написанное нужно поднести к зеркалу, прежде чем его можно будет прочитать. Без сомнения, мы видим что-то в этом роде.

— Ну, мне это не нравится, — решительно заявила она, — и я не буду счастлива, пока мы не выясним, что не так с этим старым домом.

Во второй половине дня я отправил двух девушек погулять с Морисом на машине. Как только они ушли, я поднялся в смотровую комнату. Та особая чувствительность к оккультным неприятностям, которая помогала мне в других случаях, предупредила меня, что комната заслуживает дальнейшего изучения. Я не ошибся. Я был вполне готов к повторению того легкого головокружения, которое охватило меня во время моего первого визита, но не к переживанию, которое на мгновение остановило биение моего сердца.

Когда я поднял ногу с самой верхней ступеньки лестницы, собираясь ступить в шестиугольную комнату, мою лодыжку словно бы сжали стальные тиски. Невидимая костлявая рука обхватила мою лодыжку. Я почти ощущал индивидуальное давление каждого пальца. Не в силах пошевелить ногой, я пошатнулся. Затем я повалился вперед, к счастью для меня, а не назад. Если бы я упал навзничь, то сломал бы себе шею или, по крайней мере, несколько костей этажом ниже.

Когда я падал вперед, мне показалось, будто моя лодыжка вот-вот сломается, а затем давление исчезло так же таинственно, как и появилось. Я посмотрел вниз. Конечно, там никого не было. Я отвернул носок и посмотрел на красное кольцо на своей лодыжке. Только по счастливой случайности она не была ни вывихнута, ни сломана.

Становилось теплее. Кто бы ни обитал в доме, он не собирался останавливаться на безобидных шалостях. Насилие витало в воздухе. Это был не игривый полтергейст, передвигающий мебель и швыряющий кастрюли и сковородки, а опасное существо, одушевленное убийственной злобой. Я получил недвусмысленное предупреждение не лезть не в свое дело.

Но это был не первый раз, когда я получал подобные предупреждения, и оно не могло отклонить меня от моей цели. Однако с этого момента я ни на секунду не мог позволить себе ослабить бдительность. В любой момент силы зла, присутствовавшие в доме, могли собраться в одной точке и нанести удар — даже смертельный.

В прошлом в этой самой смотровой комнате произошло нечто такое, что отразилось в моем опыте. Я должен был выяснить это, если возможно, и быть готовым предотвратить еще одну трагедию подобного характера.

Я спустился по лестнице очень осторожно и вернулся в гостиную. Когда я вошел туда, то мог бы поклясться, будто кто-то вышел из комнаты в примыкающую к ней кухню. Наблюдалось определенное движение атмосферных частиц, сигнализировавшее о том, что в комнате кто-то был, и, кроме того, дверь на кухню, распахнутая, слегка вибрировала.

Я бросился вперед, на кухню. Послышался слабый звук шагов в легких тапочках, спускающихся по каменной лестнице в подвал, и я последовал за ним. Когда я добрался до вымощенного камнем пола, ничего не было видно — в помещении царил полумрак, а у меня не было света, и я уже собирался вернуться, когда услышал слабый шепот у своего уха. Я резко повернул голову. В паре футов от себя я увидел маленькую старушку — или что-то похожее на нее по форме — и, вглядевшись, обнаружил, что там, где должно было быть лицо, не было ничего — белая гладкая поверхность без черт, окруженная капюшоном.

Я, не колеблясь, протянул руку. Я не коснулся ничего, кроме стены, или, скорее, конца балки, выступающей из стены. Я отпрянул и бросился наверх, пораженный не меньше любого охотника за привидениями. В этой белой маске было что-то особенно отталкивающее, как будто она скрывала ужас, слишком мрачный для человеческих глаз.

Но сбежать мне не удалось. Совсем рядом со мной, на лестнице в подвал, раздавался этот шепот — раздражающий, как капание из крана, который превратился в пытку, почти такую же невыносимую, какой, должно быть, были капли воды на бритый череп узников инквизиции. Поскольку это продолжалось без перерыва, ухо напрягалось, чтобы уловить неслышимые слоги, пока нервы, возбужденные нетерпеливым любопытством, не натянулись и их не стало покалывать.

Остальные, вернувшись домой к ужину, услышали шепот, как только вошли в дом.

— Теперь вы знаете, — сказала мисс Готорн. — Раньше я лежала без сна, ожидая, пока смогу разобрать, что говорят, но так и не поняла. Это было не похоже на шепот одного человека; это было так, как будто весь дом, каждая доска и балка в нем пытались передать мне сообщение — только я не могу сказать, к добру это или к худу.

— Я многое могу вынести, — сказала мисс Данлоп после того, как мы поужинали под аккомпанемент адского шепота. — Эта пожилая женщина по-настоящему не пугала меня, пока я не узнал, что ее там не должно было быть, но этот непрекращающийся шепот действует на меня. Это слишком жутко, чтобы выразить словами. Если бы только мы могли узнать, о чем идет речь!

— Мы можем… в любое время, — ответил я, — и когда мы это сделаем, неприятности останутся почти позади. Именно сдерживаемые желания и несбывшиеся цели ушедших лежат в основе всех неприятностей такого рода. Человек, отправляющийся на какое-то отчаянное дело и погибающий в результате несчастного случая, скорее всего, задержится поближе к земле — будет прикован к земле своей тревогой до тех пор, пока с него не снимут бремя заботы. Вы сами знаете, насколько вы выбиты из колеи, пока не осуществите то, что планировали сделать. Если вы умрете до того, как у вас появится шанс донести это до других, вы можете не сделать этого сами после смерти, но это желание может передаться другому. Только вот в чем опасность: ваше желание может быть захвачено по пути какой-нибудь бездушной тварью, ожидающей такого шанса обрести искру призрачной жизни, и использовано ею для разрушения, а не для пользы человеческой жизни. В этом и заключается опасность. Но это скучная штука, не так ли? Как насчет партии в бридж?

После нашей игры мы устроились вокруг огня.

— А теперь, мисс Готорн, — тихо сказал я, видя, что карты сыграли свою роль в успокоении ее нервов, — я хочу, чтобы вы вспомнили. Расскажите мне все, что можете, о своих предках. Расскажите мне историю, связанную с ними и этим домом.

— Мне стыдно, что я так мало знаю, но я сделаю все, что в моих силах, — пообещала она.

Она не сказала ничего интересного ни о своем отце и матери, какими бы хорошими людьми они, должно быть, ни были, за исключением того, что они умерли от гриппа, когда она была еще совсем маленькой, ни о ее прародителях; но, когда мы дошли до периода Амоса Готорна, ее прадеда, я почувствовал уверенность, что нахожусь на верном пути.

Амос сколотил приличное состояние способом, который в его время считался вполне респектабельным. Он отправлял бочки с ромом, тюки ткани и дешевые мушкеты на побережье Гвинеи, привозя оттуда слоновую кость, белую и черную. Он совершил несколько рейсов, каждый раз перевозя в Ньюпорт или Чарльстон груз из сотен несчастных чернокожих, упакованных между палубами, как селедки. Возмездие, должно быть, обрушилось на него внезапно, потому что его нашли повешенным в смотровой комнате, где он проводил большую часть своего времени на берегу.

— Есть ужасная подробность, — добавила мисс Готорн. — Я бы ни за что на свете не поднялась ночью в эту комнату. Его нашел один из домашних рабов. Говорят, он отрезал язык одному из своих рабов, но был ли это тот самый человек, или эта история была просто слухом, я не знаю. Вы знаете, как искажаются эти истории с течением времени, и, конечно, в семье их передавали только шепотом. Нет сомнений, что прадедушка Амос был жестоким стариком — а каким он был в молодом возрасте, когда жил на своей собственной палубе, одному небу известно! Говорят, моя прабабушка боялась его до смерти. Однажды в припадке ярости он схватил ее за горло и чуть не задушил. Он так ранил ее, что она никогда не могла повысить голос выше шепота.

— Боже! — воскликнула мисс Данлоп, вскакивая на ноги и оглядываясь через плечо. — Тогда это она шепчет — она, должно быть, в этой комнате с нами. Это та самая пожилая женщина, которую я видела, тебе не кажется, Маргарет? О, почему она не может сказать нам, чего хочет, и покончить с этим?

Пока мы сидели там, в освещенной камином комнате с ее темными углами, в тишине, окутавшей всех нас после этого предположения о личности шепчущего, звук, казалось, стал все более интенсивным, умоляющим, притягивающим нас. Но теперь к нему добавился еще один звук, похожий на приглушенное рычание какого-то дикого животного.

Морис внезапно поднял голову, и сигарета выпала у него из пальцев.

— Тише! — мягко сказал он, наклоняясь вперед. — Барабан… Я слышу барабан… Где-то далеко.

Я удивленно посмотрел на него. Я не слышал никакого звука и внезапно словно очнулся. Потусторонней силе почти удалось отвлечь мое внимание. Я повернулся, чтобы посмотреть на мисс Готорн. Она поднялась на ноги и была почти у двери. Что-то в неподвижности ее тела заставило меня действовать. Я вскочил на ноги и встал у нее на пути.

— Вы не должны покидать комнату. Возвращайтесь к огню. Сейчас же! Немедленно. Повинуйтесь мне. Сейчас же!

Я собрал всю свою силу воли, чтобы отдать свой приказ повторно.

Казалось, она освободилась от чего-то, что тянуло ее вперед — по-другому я не могу описать ее поведение — и посмотрела на меня изумленными глазами.

— Почему?.. Что вы сказали? Я забыла, зачем поднялась. Как глупо с моей стороны.

— Не беспокойтесь, — сказал я, бросив предупреждающий взгляд на остальных. — Подбросьте еще дров, Морис. Как насчет чашечки кофе?

Он вышел, и я услышал, как он возится на кухне.

Некоторое время мы разговаривали, потом я позвал:

— Как насчет кофе, Морис? Разве он еще не готов?

Ответа не последовало, и, охваченный внезапной тревогой, я сделал девушкам знак оставаться на местах и поспешно пошел на кухню. Мориса нигде не было видно, а потом я обнаружил его. Он изо всех сил пытался закрыть заднюю дверь, твердо упершись ногами в пол, его спина от напряжения согнулась, как лук. Он знал, что я вошел, и через плечо сумел выдавить приглушенное: «Помогите!»

Я навалился на дверь всем своим весом. На мгновение я почувствовал ее упорное сопротивление, затем она довольно легко закрылась.

— В чем дело? — спросил я, когда Морис выпрямился, отдуваясь.

— В чем дело! Я был здесь, у раковины, поднял глаза — и, вуаля! — через окно, за стеклом, как в морге, увидел негра с ножом в горле вот здесь и вот такими глазами. Я бросаюсь к открытой двери, и как только начинаю закрывать, чувствую, как он толкает — и как! Но, сэр, толкает мертвец. Я видел много мертвых, — я помогал хоронить их во Франции, — но мертвый негр — умерший много лет назад — о!

— Морис, тебе лучше отнести кофейник в комнату, — сказал я. Я видел, что он был искренне напуган. — Я запру эту дверь.

— Я не боюсь мертвых, но мертвецы, которые ходят с ножом в яремной вене, — это не очень приятно. И тот, кто похож на мумию — да, это он и есть, негр-мумия. Что за дом!

— Если вы хотите вернуться домой, Морис, — сказал я ему, — я не буду вас задерживать. Я не стану думать о вас хуже из-за того, что вы уйдете.

Это задело его за живое. Он чопорно выпрямился.

— Бежать? Нет! Оставить вас и дам! Ни в коем случае. Только когда мне нужно будет зайти на кухню, я буду оставлять дверь открытой!

На том мы и порешили.

Одиннадцать часов застали нас все еще у камина. Поднялся ветер, который с визгом носился по дому. Но как бы громко он ни выл, это не заглушало ни звука нечестивого шепота, ни намека на звериное рычание, прерывавшегося через неравномерные промежутки времени.

Наш разговор затих, пока, наконец, в полночь мы сами не перешли на шепот. Эффект получился странным. Но шепот не стихал. Я понял, что это нужно прекратить, поэтому с деланной резвостью вскочил на ноги.

— Пора спать! Вам, девушки, лучше пойти спать, а мы с Морисом немного поспим здесь. Если вы услышите, как мы передвигаемся, не выходите из своей комнаты. И, конечно же, мы здесь, так что не бойтесь стучать, если почувствуете беспокойство или услышите какой-нибудь подозрительный шум.

Мне показалось, что они были немного подавлены, когда поднимались наверх, но я установил масляную лампу в нише на середине лестницы, ведущей на их этаж, что помогло рассеять тени. В тени всегда таится опасность.

Я не потрудился раздеться и лег на койку возле двери в холл, откуда было слышно малейшее движение. Морис тоже лег. Я услышал, как он вздохнул раз или два, затем его ровное дыхание сказало мне, что он спит. Этой ночью мне не суждено было уснуть, я так решил. Я инстинктивно чувствовал, что кризис близок. Атмосферная станция передала сигнал опасности, и я был готов к любой встрече.

Я мысленно вернулся к прошлым победам над силами зла, к тому, как я расследовал дело, получившее название «Вещь в сундуке», и к завершению «Вампира из Окдейл-Ридж»; но, как ни старался, мой разум начал блуждать, веки смыкались. Я встряхнулся, просыпаясь, и сосредоточил свое внимание на шепоте. Мог ли я прочесть в его нечетких звуках какой-либо намек на связную речь?

Внезапно мой разум напрягся, как будто у меня над ухом протрубили в горн. Мог ли я заснуть? Я сел, все чувства теперь были настороже. Ветер стих. Камин погас, остался только огонек, мерцающий в его центре. Морис спал как убитый. Я дотронулся до него, но он не пошевелился. Все было мирно и тихо.

И тогда в мгновение ока я понял, что все было неправильно, ужасно неправильно, и что этот покой, эта непроницаемая тишина, царившая в доме, была криком — предупреждающим криком об опасности!

Не было слышно ни малейшего звука, похожего на шепот.

Сверху до меня донесся слабый звук. Кто-то двигался над головой с предельной осторожностью.

Мне потребовалось всего мгновение, чтобы схватить фонарик и надеть мокасины, которые я использую как домашнюю обувь. Добравшись до лестничной площадки, я был поражен, увидев, что мисс Готорн вышла из своей комнаты и без колебаний направилась к лестнице на третий этаж. У нее не было с собой фонаря, но она шла, не спотыкаясь. Судя по всему, она ходила во сне, и я знал, что мне остается только одно — последовать за ней и проследить, чтобы ей не причинили вреда.

Она поднялась по лестнице, не подозревая, что я следую за ней по пятам, и направилась к лестнице, ведущей в смотровую комнату. Она поставила босую ногу на первую ступеньку, собираясь подняться, и в этот момент я заметил в руке у нее какой-то шнурок — похоже, пояс от халата. Вид этой веревки сразу же насторожил меня. У меня возникло паническое видение ее тела, болтающегося на крюке наверху, и того, как я наклоняю голову, чтобы не задеть дрожащие белые ступни.

Какое-то мерзкое, злонамеренное влияние толкало ее на смерть, подобную той, что постигла ее прадеда.

Я инстинктивно протянул руку, чтобы схватить рукав ее шелкового пеньюара. Как только я это сделал, что-то появилось из темноты. Я могу описать это только как тень, прыгнувшую на меня. Отвратительный запах заполнил мои ноздри и почти лишил меня чувств, и когда я пошатнулся, то почувствовал, как чья-то рука схватила меня за горло. Красный туман поплыл у меня перед глазами, когда костлявые пальцы сжались. А потом я почувствовал, как мисс Готорн упала на меня, и невольно выбросил руку.

Без сомнения, соприкосновение наших двух тел вызвало некоторый тревожный шок. В это мгновение давление на мое горло исчезло.

Мисс Готорн вздрогнула и посмотрела на меня.

— Как я здесь очутилась?.. — изумленно воскликнула она.

— Вы ходили во сне, — сказал я. — К счастью, я вас услышал. Вы поднимались по лестнице.

— Я… какой ужас. Я могла бы упасть.

Она посмотрела на шнур, который все еще держала в руках, и поднесла его к свету моего фонарика.

— Черт возьми, это шнурок от халата Джанет, это старый халат ее брата; на самом деле она принесла его, потому что так было теплее — какая странная вещь, чтобы таскать ее с собой!

— Вам лучше вернуться в постель, иначе вы простудитесь, — сказал я ей.

Она нервно схватила меня за руку.

— Послушайте, это не Джанет звонит?

Она сбежала вниз по лестнице, я последовал за ней. Мисс Данлоп стояла в дверях спальни.

— А, вот и ты, Маргарет! Слава небесам. Мне приснился ужасный сон. Мне приснилось, что пожилая леди вошла в комнату и попыталась вытащить меня из постели, говоря, чтобы я пошла и спасла тебя. Тебе угрожал ужасной опасностью Ганнибал, там, наверху, в наблюдательной комнате, а я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Это было ужасно, а она продолжала трясти меня, шепча, и я могла разобрать каждое слово: «Иди, спаси ее от этого дьявола — он убил Амоса — он хотел бы убить нас всех, — от него и его старого кумира в подвале».

— О чем ты говоришь, Джанет? — спросила мисс Готорн. Она повернулась ко мне. — Джанет, должно быть, еще спит.

Мисс Данлоп возмущенно запротестовала.

— Ничего не спит. Теперь я не буду спать всю оставшуюся ночь. Какой тамсон! Я чувствую себя так, словно меня избили до синяков. Я никогда не знала ничего более реального. И я действительно разобрала, что прошептала пожилая леди — это такая история!

— Что ж, похоже, она наконец-то смогла ее рассказать, — сказал я.

— Но почему именно мне? — спросила мисс Данлоп. — Почему не Маргарет, ведь она правнучка старой леди?

— Я полагаю, потому, что этот негр, Ганнибал — вероятно, негритянский раб — стоял между ними. Маргарет была центром конфликта. Одна хотела помочь ей, другой — причинить ей боль, потому что она была Готорн. Она должна была продолжать расплачиваться за грех прошлого — без сомнения, за некоторую жестокость по отношению к неграм. Наконец-то это послание было передано кому-то, кто смог его услышать. В вас течет кельтская кровь, мисс Данлоп, не так ли?

— С обеих сторон. Ирландцы и высокогорные шотландцы.

— Это объясняет, почему вы услышали ее. Что ж, я чувствую, на сегодня шоу окончено.

— Надеюсь на это, — устало сказала мисс Готорн. — Не думаю, что смогу больше это выносить.

— Вам и не придется, — заверил я ее, — мы уже близки к концу. То, что произошло сегодня вечером, было последними эпизодами борьбы.

Я оставил их у двери спальни и спустился вниз. Каким-то странным образом даже воздух в доме казался чище. Морис все еще спокойно спал. Это всегда казалось мне, пожалуй, самым странным происшествием за всю ночь.

На следующее утро мы все спустились в подвал. Мисс Данлоп настояла на этом, но мне и самому не терпелось проверить утверждение относительно идола. Я сразу же обратил свое внимание на ту балку, к которой приложил руку через призрак старой женщины. Мы с Морисом попытались сдвинуть ее с места, но безуспешно. Мы атаковали ломом ступку, в которой она была установлена, и после нескольких часов труда нам удалось извлечь балку. Я не смог удержаться от удовлетворенного восклицания. Скрытый конец был грубо вырезан в виде отвратительного изображения.

— Должно быть, это привезли из Африки и каким-то образом встроили в дом, — сказал я. — Вы знаете, мисс Готорн, это не совсем не похоже на идола с вашей африканской картины.

— Это очень похоже, — сказала она с благоговением в голосе. — Я почти могла бы использовать его в качестве модели.

Морис, который шарил в углублении, образовавшемся после удаления балки, отдернул руку со сдавленным ворчанием.

— Здесь что-то есть, сэр. Возможно, дамам следует подняться наверх.

— Нет! — запротестовали они.

— Ну, здесь много костей, череп с кожей на нем — и что-то вроде шкатулки.

— Давай сначала заберем шкатулку, Морис.

Он вытащил медную шкатулку, и в этот момент крышка слетела с петель. В ней было что-то из старых тряпок.

— Сокровище! — с жаром воскликнула мисс Данлоп. — О, Маргарет!

Мисс Готорн выбрала тряпки.

— Нет, — разочарованно сказала она, — просто много старых камней…

Боюсь, я рассмеялся, поднимая непривлекательные камешки.

— Когда они будут огранены, юная леди, вам некоторое время не нужно будет ни о чем беспокоиться. Это алмазы, и к тому же крупные. Интересно, кто вообще их спрятал? Они, должно быть, знали, что они тебе понадобятся.

— Я знаю, кто их туда положил, — тихо сказала мисс Данлоп. — Я не говорила тебе прошлой ночью, но это было похоже на просмотр фильма во сне, только когда я проснулась, я все вспомнила. Я видел этот дом, старого Амоса и Элизабет — так звали старую леди.

— Ах, Джанет! — воскликнула мисс Хоторн. — Откуда ты это знаешь?

— Амос Готорн, — продолжала мисс Данлоп, — был властным грубияном. Я видела, как он схватил свою жену за горло и напугал ее так, что после этого она могла только шептать. Я видела, как он избил негра Ганнибала за то, что тот украл ром из кирпичного склада, где находятся развалины, а потом я увидела, как Ганнибал кланялся идолу, которого держал в подвале, делал джу-джу — таково было слово, — а затем подстерегал своего хозяина. Я видела, как старик поднялся в смотровую комнату и упал с лестницы, когда негр схватил его за лодыжку. У него была сломана шея, и я видела, как Ганнибал подвесил его на крюк, чтобы это выглядело как самоубийство. Я видела, как твоя прабабушка Элизабет ходила в страхе перед Ганнибалом, пока однажды ночью он не подрался с другим негром, который убил его. Все было бы хорошо, если бы Ганнибал был похоронен должным образом, но твоя прабабушка собственными руками вырыла эту могилу в подвале — она была способной старой женщиной и спрятала там бриллианты и тело Ганнибала, а яму заделала идолом; я видела, как она умерла месяц спустя, так и не успев никому рассказать. Сказали, что ее убило горло, но на нем были следы двух рук.

Мисс Данлоп замолчала. Голос у нее был как у пророчицы. Она прижала руки к глазам и заметила своим обычным голосом:

— Боже мой, я, конечно, много болтаю. Но это просто внезапно пришло мне в голову.

Я отправил двух девушек наверх, а мы с Морисом разожгли огонь в печи. Затем мы вытащили кости раба вместе с ржавым ножом, также лежавшие в углублении, и предали их огню. Позже в тот же день, когда не осталось ничего, кроме пепла, мы очистили решетку и выбросили содержимое в море. Ничто так не очищает, как огонь и море.

Это был конец преследованиям. Зло, таившееся в этих костях убийцы, поддерживаемое, возможно, какой-то магией, присущей идолу, было изгнано из дома. И старуха, избавившись от своей давней тайны, обрела покой.

Больше шепота никто не слышал. Как я уже сказал, мисс Готорн продала дом, и на вырученные от этого и от алмазов деньги на некоторое время уехала за границу с мисс Данлоп.

Я выпросил африканскую картину, и она висит в моем кабинете — предмет восхищения, ценность которого, как я с удовольствием полагаю, возрастает с каждым днем.

В течение ряда лет я с нетерпением ждал того времени, когда смогу стать свидетелем некоторых чудес ясновидения знаменитого Горация Лифа из Лондона.

Почти каждый, кто исследовал спиритические феномены, слышал о чудесном мистере Лифе. Многие читали его книгу «Психология и развитие медиумизма», которая является классикой в своем роде. Он — один из самых посещаемых лекторов по оккультным явлениям в мире. В течение многих лет он выступал на известных площадках под эгидой Британского колледжа оккультизма, Лондонского альянса спиритуалистов, и в аудитории Государственной больницы Копенгагена.

Несколько месяцев назад мистер Лиф приехал в Америку. Во время своего пребывания здесь, он зашел ко мне домой и продемонстрировал то, что называет своими «способностями». Поэтому я рад, что могу рассказать об этом любопытном человеке читателям «Историй о привидениях».

Следует понимать, что в этой статье я не рекламирую мистера Лифа и не берусь судить о характере его выступления. Я просто изложу факты и предоставлю читателю судить самому.

Мистер Лиф был приведен в мою гостиную мистером Фрэнсисом Фастом из Первой спиритуалистической церкви Нью-Йорка, и я обнаружил, что мистер Лиф был человеком огромного роста, со странной сутулостью в плечах и длинными руками; с темными волосами и густыми черными бровями, из-под которых выглядывали пытливые глаза и смотрели на окружающий мир.

Случилось так, что в тот день в качестве гостьи присутствовала мисс Флоренс Рид, выдающаяся американская актриса, чье исполнение роли мадам Годдам в «Шанхайском жесте» стало одним из драматических триумфов последних лет. Мисс Рид накануне отъезда в длительную поездку за границу спросила мистера Лифа о спиритических фотографиях в Крю, Англия. Она надеялась, что мистер Лиф передаст ей сообщение, но на протяжении всего разговора в тот дождливый воскресный день Гораций Лиф сидел на краешке шезлонга, искренне заинтересованный всем, что было сказано, но сам говорил очень мало. Глядя на него, сидящего там, даже человек с самым богатым воображением не заподозрил бы в нем медиума. Он больше походил на деревенского джентльмена, который мог бы рассказать вам о сельском хозяйстве, если бы не его буколическая молчаливость.

Только когда мисс Рид прощалась, мистер Лиф, казалось, внезапно обрел дар речи.

— Простите меня, — спокойно начал он, — но рядом с вами кто-то стоит.

Мисс Рид посмотрела на меня.

— Я не имею в виду мистера Фрикелла, — сказал медиум. — Я имею в виду другого джентльмена.

Флоренс Рид удивленно огляделась по сторонам.

— Он дух, — небрежно объяснил мистер Лиф. — Маленький пожилой джентльмен, не выше пяти футов двух дюймов, с короткой, подстриженной, почти военной бородкой, который говорит, что вы узнаете его, потому что его зовут Сэмми. Вы узнаете его?

— Да, — сказала мисс Рид. — Я знаю его. Описание очень точное. Имя правильное. Он мой дедушка.

Гораций Лиф кивнул.

— Да, — сказал он. — Старый джентльмен улыбается и кивает в знак согласия с вами. Итак, мисс Рид, ваш дедушка держит кого-то за руку, кого — я не вижу. Это потому, что кто бы это ни был, он недавно умер. Это новый дух, но Сэмми говорит, что вы узнаете, кто это, и называет имя Джо. Знаете ли вы Джо?

Флоренс Рид схватила меня за руку, а затем опустилась на стул.

— Это моя мать! — выдохнула она. — Она умерла в прошлом году. Мы всегда называли ее Джо!

Я хотел бы, чтобы у меня была возможность рассказать все, что Гораций Лиф затем сказал Флоренс Рид, но из-за частного характера послания я не могу этого сделать. Достаточно сказать, что мистер Лиф сказал Флоренс Рид предсмертные слова, произнесенные ее матерью, и место рождения ее матери.

Теперь давайте остановимся на мгновение и рассмотрим этот совершенно экстраординарный опыт. Факты таковы.

Мистер Лиф утверждает, что он никогда раньше не слышал о мисс Флоренс Рид.

Он не знал, что мисс Флоренс Рид будет гостьей на этом собрании.

У него не было возможности ни с кем переговорить относительно нее с того момента, как он встретил ее, и до того момента, как она ушла.

Имена ее матери, ее отца, ее дедушки не фигурируют ни в очерке ее жизни, напечатанном в «Кто есть кто в Америке», ни в каком другом биографическом словаре, с которым я знаком.

Никто в комнате, кроме мисс Рид, не знал имени ее матери или дедушки, а также места рождения первой — Гамбурга, Германия.

Более того, факты, которые мистер Лиф сообщил мисс Рид, носили настолько интимный и болезненный характер, что она ни при каких обстоятельствах не стала бы обсуждать их вне своего семейного круга. Это были не общие положения; они были настолько специфичны, что приводили в замешательство.

Какой вывод можно сделать из этого случая? Приписывать ли это телепатии, ясновидению или фактическому возвращению мертвых — факт остается фактом, что все это происходило в присутствии компетентных свидетелей, и что мистер Лиф не тянул время, не вел разговоров и не вымогал информацию, а выложил ее прямо, говоря обдуманно, кратко и по делу.

Я был совершенно искренне поражен этим и решил увидеть больше.

На следующий вечер мистер Лиф предстал перед группой в Хислоп-хаусе, который является штаб-квартирой Американского общества исследования сверхъестественных явлений.

На стол разные зрители клали личные вещи — кольца, часы, письма и т. д. Мистер Лиф брал эти предметы один за другим. Он называл имена, даты и места с такой поразительной точностью, что в течение полутора часов допустил всего две грубые ошибки, и это была, по большому счету, самая виртуозная демонстрация подобных вещей, какую я когда-либо видел.

Тем не менее, — и это самое странное, — несколько вечеров спустя я снова пошел на встречу с мистером Лифом в Карнеги-Холл и, к своему великому недоумению, увидел, что он снова и снова терпит неудачу. Вряд ли что-то было правильно, пока он не подошел к женщине, которую я знал, и которая сидела прямо передо мной.

Он сказал этой женщине, что ее муж покончил с собой и почему. Я знал, что эти факты верны.

Таким образом, мистер Лиф сильно озадачил меня.

Я изучил его карьеру и обнаружил, что он один из самых активных спиритуалистов в Европе. Когда сэр Артур Конан Дойл захотел, чтобы кто-нибудь последовал с ним по Австралазии, его выбор пал на мистера Лифа. О нем сэр Артур сказал:

«Мистер Гораций Лиф — один из самых искренних и опытных медиумов и психометристов, с какими я знаком. Он также является достойным и вразумительным оратором. У него был опыт работы по всему миру, и в своих путешествиях он оставил за собой след истины».

Его экстрасенсорная деятельность принесла ему широкое общественное признание. Два недавних примера из его работы проиллюстрируют причину этого.

Одно из них — дело Агаты Кристи, связанное с таинственным исчезновением этой известной писательницы.

Пара перчаток миссис Кристи была вручена мистеру Лифу без малейшего указания на то, кому они принадлежат. Подержав их в руках несколько мгновений, он получил имя Агата и добавил: «Здесь неприятности. Человек, которому принадлежали эти перчатки, наполовину утратил рассудок. Она не мертва, как многие думают. Я думаю, вы услышите о ней в следующую среду».

Агата Кристи была обнаружена живой на севере Англии в следующую среду.

Случай с Айрис Уоткинс не менее примечателен. Тело этой мертвой молодой женщины было найдено в водостоке при весьма подозрительных обстоятельствах. Были предприняты попытки раскрыть эту тайну, но безрезультатно. Затем следователь по уголовным делам отнес мистеру Лифу сумочку, принадлежавшую мисс Уоткинс. Взявшись за дело, он описал погибшую девушку и назвал ее христианское имя, сказал, что она утонула, и упомянул определенные обстоятельства, связанные с ней, которые были признаны вполне достоверными.

Когда я попросил мистера Лифа рассказать мне больше о себе, он сказал:

— У меня никогда не было экстрасенсорного опыта, пока я не стал экспериментировать в развитии своего собственного медиумизма, несмотря на то, что учился на христианского священника. Я беседовал с некоторыми из самых известных медиумов в мире и изучил некоторые религиозные практики примитивных рас с целью понимания их психического значения, особенно у маори. Мои лучшие экстрасенсорные способности — это ясновидение и психометрия. Иногда я слышу, и у меня были материализации при дневном свете с помощью моего собственного медиумизма.

Я люблю литературу и историю. Изучение философии было моим хобби в течение двадцати лет или около того, я также был в курсе последних событий в области изучения оккультизма.

Я пью, когда другие люди платят за это, курю и иногда ругаюсь. Моя жена говорит, что я стал бы самым порочным созданием в мире, если бы у меня не было так мало мужества и такой активной совести. Я не так уверен насчет совести, но что-то в этом есть, хотя я, как правило, не говорю об этом своим друзьям.

Мой отец был художником, и я люблю искусство.

У меня 15-дюймовая горловина рубашки и 16-дюймовый воротник. В Англии не делают воротничков, прилегающих к горловине рубашки. Результат очень неприятный, и, если я когда-нибудь плохо кончу, этот прискорбный факт, несомненно, сыграет свою роль.

О том, как призрак явился в судебное заседание, был груб с английским баронетом и отказал в публикации своей фотографии в газетах, рассказывается в правдивой истории Корнелиуса, одного из самых забавных призраков в истории.

Во всех странных, ужасающих анналах сверхъестественного в Великобритании есть только три явления, о которых можно сказать, что они смешные. Самый древний из них — широко обсуждаемый «Барабанщик из Тедворта», который в начале восемнадцатого века сделал жизнь мистера Момпессона невыносимой.

Мистер Момпессон был магнатом из маленького городка и достойным джентльменом, и когда невидимые руки начали переворачивать его кровать, топать по лестнице и даже подвергать физическому унижению семью мистера Момпессона, он действовал с необычайной быстротой.

Джентльмен на самом деле зашел так далеко, что арестовал лудильщика и отправил его в тюрьму как виновного во всех этих оккультных преступлениях. Как только лудильщик оказался в безопасности в деревенской тюрьме, расположенной в двух милях от дома, беспорядки в доме мистера Момпессона стали случаться с удвоенной силой, и призрачная барабанная дробь эхом разносилась по комнатам.

Мистер Момпессон быстро достиг пика раздражения и обвинил лудильщика в различных преступлениях, которые включали в себя все, кроме поджога. Весьма удивленные присяжные судили лудильщика, и прокурор изобретательно попытался доказать, что лудильщик, насвистывающий в своей тюремной камере в двух милях от места происшествия, был ответственен за то, что выбросил мистера Момпессона из постели. Жестянщик, который, казалось, был очень доволен ходом судебного разбирательства, был быстро оправдан, и мистер Момпессон призвал деревенских священнослужителей, чтобы они предали земле веселое привидение, которое так проказничало.

Призрак, похоже, был довольно груб с преподобными джентльменами, и, в конце концов, мистер Момпессон собрал свои вещи и уехал. С тех пор следователи решительно видели «барабанщика из Тедворта» в одной из маленьких дочерей мистера Момпессона, которая, как кажется, была очень озорной маленькой девочкой.

Но если призрак мистера Момпессона был объяснен более или менее удовлетворительно, то призрак Корнелиуса — никогда. Корнелиус в конце девятнадцатого — начале двадцатого века был знаком со знаменитой дублинской «улицей с привидениями». Здесь стоит дом, где были таинственно убиты двое маленьких детей после того, как призрачные фигуры промелькнули по коридорам; здесь ряд за рядом стоят особняки, где происходили ужасные события.

В конце девятнадцатого века некий мистер Уолдрон, живший в одном из этих домов, подал иск в дублинский суд против своего соседа, некоего мистера Кирнана. Он сказал, что у мистера Кирнана имелась отвратительная привычка разбивать окна в доме, стучать в стены и совершать другие подобные проступки.

Мистер Кирнан незамедлительно возразил, представив двадцать уважаемых свидетелей, домовладельцев с улицы, которые засвидетельствовали, что в особняке мистера Уолдрона водились привидения, и так было на протяжении последних пятидесяти лет.

Судья, чей юридический склад ума скорее склонялся к призракам, допросил констебля, дежурившего в участке, и этот джентльмен с медными пуговицами подтвердил под присягой, что по ночам на улице происходили самые странные происшествия. Чем они были вызваны, он не знал и не считал, что в обязанности дублинской полиции входит слишком пристальное расследование.

Затем судья снял мантию и вместе с констеблем, мистером Кирнаном и мистером Уолдроном отправился домой к последнему из названных на вечер. Чтобы продолжить расследование, они молча сели в гостиной и погасили весь свет.

Около одиннадцати часов они услышали дребезжание в одном из окон мистера Уолдрона, и, когда посмотрели, то увидели, что ромбовидное стекло просело внутрь, а за ним последовала тонкая рука темно-красного цвета. Констебль ударил дубинкой по руке и, к несчастью, там не было ничего, кроме воздуха. Окно с грохотом вылетело внутрь, и мистер Кирнан, выглядывавший в другое, не смог увидеть, чтобы к кисти было прикреплено человеческое тело или хотя бы даже только рука.

На следующий день мистер Кирнан был оправдан, в то время как мистер Уолдрон оплатил расходы по делу, и вскоре после этого разорвал договор аренды на том основании, что он делил свой дом со «сверхъестественными арендаторами». Записи об этом своеобразном судебном процессе сохранились до сих пор.

Кстати, это, по-видимому, было первое зарегистрированное появление Корнелиуса. Второе случилось сразу после того, как семья Арбетнот переехала в соседний дом. Так вот, Арбетноты состояли в родстве, по крайней мере, по женской линии, с половиной знаменитых семейств Англии, а мистер Арбетнот был правительственным чиновником.

Семья состояла из мистера и миссис Арбетнот, их маленького сына и неизбежной пары служанок.

Одна из этих женщин поспешно пришла к мистеру Арбетноту на второй день их проживания и истерически закричала, что на кухне «что-то есть».

На кухне как таковой ничего не было, но из угольного погреба, который примыкал к ней, доносился дьявольский грохот. Миссис Арбетнот, будучи английской леди и кузиной графа, немедленно нырнула в это закопченное отверстие и не нашла ничего, кроме безмолвной кучи угля из Ньюкасла.

Однако, когда она выходила, что-то невидимое резко задело ее, и она вскрикнула: «Что это?»

— Корни, — ответил хриплый голос из угольного погреба.

— Что ты здесь делаешь? — спросила изумленная миссис Арбетнот, и Корнелиус угрюмо ответил: — Я жил здесь долгое время.

Когда миссис Арбетнот повернула голову, чтобы посмотреть, нет ли случайно на кухне еще кого-нибудь живого, горничная испуганно вскрикнула. Рыба, которая была на столе, исчезла, сказала она и начала сильно плакать.

Миссис Арбетнот заподозрила служанку в том, что та сама разделалась с рыбой и даже выдала себя за привидение, когда возмущенный голос из угольного погреба рявкнул: «Эй, ты, рыдающая дура!» — и рыба, появившись из ниоткуда, упала на пол.

Это было только начало поразительных приключений Корнелиуса. Ему доставляло удовольствие приставать к слугам, и когда мистер Арбетнот вернулся домой и спустился в пустую угольную яму, нечто невидимое тихонько посмеивалось над ним.

Небольшое расследование по соседству выявило тот факт, что Корнелиус, или, по крайней мере, его голос, отпугнул бывших жильцов и что он материализовался в служанке, которая умерла от испуга. Это последнее утверждение, вероятно, было немного причудливым приукрашиванием фактов, поскольку единственную другую материализацию Корнелиуса видел мастер Арбетнот, который сказал, что «он был высоким обнаженным мужчиной с завитком на лбу и кожей, похожей на лошадиную попону».

Итак, мастер Арбетнот, возможно, был и, вероятно, останется молодым человеком с богатым воображением, так что все фактические полутелесные проявления Корнелиуса можно не принимать во внимание.

У него была неприятная привычка взламывать двери, вставлять ключи в замки и вообще приводить все в доме в беспорядок. Время от времени он появлялся из угольной ямы, и было слышно, как наверху он разговаривает с мастером Арбетнотом, а когда были гости, он часто заходил в столовую и вытаскивал из-под них стулья.

Он также присоединялся к любому интересующему его разговору, и однажды кузен миссис Арбетнот, граф, был немало удивлен, услышав возмущенный голос, обращавшийся к нему из пустого угла. После того как граф привык к новинке, он пришел в восторг от Корнелиуса и часто спускался в угольную яму, чтобы побеседовать с веселым призраком.

Он был ответственен за приглашение местного священника поговорить с Корнелиусом, но Корнелиус быстро погрузился в молчание и говорить отказался. Впоследствии, по словам графа, он выразил большую неприязнь ко всем религиозным джентльменам, но сказал, что «викарий был очень хорошим человеком».

Не успел граф уйти, как миссис Арбетнот обнаружила, что пропала дюжина ее серебряных ложек. Она тут же обвинила Корнелиуса, который сказал ей, что она найдет их под матрасом служанки. Так и случилось, и горничную тут же отправили собирать вещи.

Примерно в это же время слава Корнелиуса начала распространяться за границу, и дядя мистера Арбетнота, который был сэром Артуром и баронетом в придачу, прибыл, полный негодования по поводу того, что его племянница оказалась глуп и верила в существование сверхъестественного. Сэр Артур был знаменитым исследователем привидений и очень гордился тем, что разоблачал всевозможные экстрасенсорные явления. Он сказал, что Корнелиус был просто чревовещателем, забавляющимся сам с собой, и что, вероятно, во всем виновата служанка. Госпожа Арбетнот указала, что Корнелиус приказал нескольким слугам уйти и что никого из прежних слуг в доме не осталось, но сэр Артур был уверен в своих заявлениях.

Он был так уверен, что, вооружившись кочергой, спустился в угольный погреб и вызвал Корнелиуса. Корнелиус надулся и отказался говорить, после чего баронет постучал кочергой в дверь погреба и назвал призрака наглым мошенником.

Он отложил кочергу и прочитал Арбетнотам лекцию о суевериях, когда кочерга внезапно переломилась надвое с металлическим звоном, и было слышно, как Корнелиус посмеивается в своем закопченном убежище.

Сэр Артур не мог согнуть кочергу, не говоря уже о том, чтобы сломать ее, и пока он ее осматривал, Корнелиус обращался к нему «Очкарик» (сэр Артур носил очки) и крайне нелицеприятно высказывался по поводу скептически настроенных баронетов.

Сэр Артур в раздражении тут же отправился спать и надежно запер за собой дверь. Утром он горько пожаловался, что ночью кто-то стащил с него одеяло, и было отчетливо слышно, как Корнелиус, посмеиваясь в угольном погребе, сказал: «Прошлой ночью я спал в ногах мастера Артура».

Разгневанный баронет сразу же уехал и написал самое возмущенное письмо в дублинские газеты, в результате чего на место происшествия прибыли скептически настроенный репортер и не менее скептически настроенный фотограф.

Корнелиус, громко посмеиваясь, согласился дать интервью и сказал, что он «был плохим человеком», но наотрез отказался фотографироваться. Репортер, заподозрив чревовещание, попросил фотографа проследить за тем, чтобы все Арбетноты и их слуги находились в дальней части дома, но Корнелиус продолжал говорить. Репортер почесал в затылке, а позже написал статью, которая до сих пор находится в архиве. Вспоминая опыт сэра Артура, он с большим уважением относился к Корнелиусу.

Однажды вечером Корнелиус объявил миссис Арбетнот, что у него «будет компания, и, если вам нужна вода из бака для умывания, вам лучше взять ее сейчас».

Всю ночь из кухни доносились звуки множества голосов, а утром вода в баке была черной, как чернила. На хлебе и масле, оставленных в кладовой, тоже были следы черных пальцев.

После этого миссис Арбетнот не очень удивилась, когда Корнелиус сказал ей, что «отправляется навестить даму» и чтобы она не беспокоилась, «если я буду шуметь, возвращаясь».

Но Корнелиус стал слишком шумным и выкидывал слишком много трюков, чтобы быть удобным компаньоном. Арбетноты решили продать свой дом по выгодной цене, но, когда торговцы недвижимостью приводили своих клиентов, Корнелиус внезапно заговаривал с ними или ставил им подножки, после чего и агенты, и клиенты в спешке уходили.

Миссис Арбетнот попыталась урезонить его, и Корнелиус угрюмо сказал, что ему «не нравятся эти люди», но что теперь все будет хорошо. «Я вижу даму в черном, идущую по улице, и она купит этот дом», — заметил он.

Миссис Арбетнот выглянула в окно, и через несколько мгновений дама в черном действительно показалась из-за угла улицы и действительно купила дом. Корнелиус был ей не по зубам, и через два месяца она съехала. Дом все еще пустует, и любой, кто желает побыть в обществе оживленного призрака, может запросить информацию о нем у дублинских агентов по недвижимости.

Жил-был человек, которому нравились привидения, и это был сэр Чарльз Л.М. Монк из замка Белси в Нортумберленде. У него был личный призрак, и его звали «Силки». Силки была леди — не старой каргой, а молодой и прелестной мисс, — и она пугала жителей деревни почти до смерти, внезапно материализовываясь и садясь верхом позади них, когда они ехали по пустынным вересковым пустошам. Затем, внезапно, раздавался шелест шелка, и она исчезала.

Силки любила лошадей и часто пользовалась услугами почтовой кареты, к великому ужасу всех заинтересованных лиц. Легенды о ней до сих пор рассказывают в деревне Блэк-Хеддон, хотя она появлялась всего один или два раза с тех пор, как в моду вошли автомобили. Замок Белси до сих пор может похвастаться «Сиденьем Силки», каменной скамьей, названной так сэром Чарльзом, потому что иногда ее можно было увидеть там. Сэр Чарльз, человек с чувством юмора, очень гордился ею, и однажды приезжий епископ из Лондона чуть не лишился чувств, когда двуколка сэра Чарльза, в которой он сидел, тронулась сама по себе и покатилась по подъездной аллее, издавая лишь слабый звук шороха шелка с водительского сиденья. Епископ оставил довольно туманный отчет об этом деле в письме.

М.Д. — Medicine Doctor, доктор медицинских наук.