Четыре года назад, летом, я узнал о необычной профессии, выбранной Карлом Брандтом. Нас свело вместе дело Прентисса; и ужасная неделя, которую мы провели в заброшенном доме, все еще свежа в моей памяти. Именно тогда я научился ценить хладнокровие и умение сохранять ясность мышления моего старого знакомого, позиционировавшего себя как своего рода «изгоняющего призраков», если можно так выразиться. Сам он называл себя просто «консультантом».

Его работа в то время состояла в основном в том, чтобы доказать суеверным горожанам, — в старых и пустующих домах жить совершенно безопасно. У него был кузен, занимавшийся недвижимостью, и Карл сотрудничал с ним в восстановлении старых домов по всей Новой Англии. С этой довольно прозаической работы и началась его профессия. Он обнаружил, что по всей стране существуют вещи, — или считается, что они существуют, — которые не могут быть объяснены естественными причинами, — и как только общественность узнала, что этот долговязый выходец с Востока с широкой улыбкой и проницательными голубыми глазами добивается необычных успехов в применении методов здравого смысла к неизвестному, Карл обнаружил, что весьма востребован.

В колледже Карл был решительно не склонен к суевериям и начал свою работу в сфере недвижимости с мыслью, что только суеверия и доверчивость объясняют все «случаи с привидениями», как он это называл. Но дело Прентисса и некоторые другие, последовавшие за ним, значительно изменили его мнение.

Будучи человеком здравомыслящим, Карл применял разумные и научные методы к Неизвестному почти с неизменным успехом. Время от времени до меня доходили слухи о его достижениях, но мы больше не встречались, пока он не телеграфировал мне, чтобы я ждал его на Центральном вокзале в один из июльских вечеров. Он находился на Дальнем Западе.

Это был тот же самый Карл, внезапно возникший рядом со мной в переполненном зале ожидания. На его лице была все та же широкая улыбка, но я заметил, что тут и там появились морщинки. Мальчишество исчезло. Пока носильщик следовал за нами с багажом, мы искали кэб.

После того, как наши сигареты были выкурены, а кэб с трудом прокладывал путь на север по сети улиц Манхэттена, я откинулся на подушки и выжидающе посмотрел на Карла. За исключением того, что он назвал кэбмену адрес в Бронксе, он почти не разговаривал с тех пор, как мы встретились.

Внезапно он рассмеялся.

— Полагаю, вам интересно, почему и для чего я вас нашел. В таком случае, сидите тихо и слушайте. Мне только что позвонили, чтобы расследовать случай с мужчиной, страдающим сонной болезнью.

— Но вы охотник за привидениями, а не врач.

— Да, но послушайте. Похоже, что парня, который крепко спит, время от времени преследует призрачная рука. И его семье пришла в голову мысль, что, возможно, она и является причиной его болезни. Теперь вы знаете обо всем этом столько же, сколько и я.

— И что вы об этом думаете? — спросил я.

— Пока ничего. Подождите, пока мы доберемся до места. Я обнаружил, что по крайней мере девяносто процентов призраков — это чистый вымысел. Появление других объясняется вполне реальными законами, и за ними стоит какая-то причина. Мертвые, как правило, не возвращаются — их интересы не здесь, если только что-то ужасно не тяготит их. Призраки появляются не для развлечения, старина.

Я слегка вздрогнул от того, как буднично он все это говорил.

— Вы не были таким спокойным, когда мы виделись в прошлый раз, — сказал я ему.

— Нет, не был. Но с тех пор я многое узнал — и об этом мире, и о другом. Вот почему я телеграфировал вам. Я хочу, чтобы вы присоединились ко мне в этом расследовании, и я мог показать вам, как изменились мои методы.

Когда долгая поездка закончилась, кэб остановился перед большим уединенным домом в верхней части Бронкса. Он выглядел довольно внушительно, и, по крайней мере, когда-то был таковым. Но его окружали пустыри, покрытые сорняками и мусором. На соседнем участке разбитый фургон стоял на краю зияющей дыры, когда-то бывшей погребом.

Сам дом выглядел довольно выцветшим, но раньше он был белым с зелеными ставнями. Со всех сторон его окружала терраса, и по его бокам тут и там пробивались виноградные лозы. Карл велел кэбмену отвезти его багаж в ближайший отель, и мы поднялись по ступенькам.

Нас не ожидали. Через мгновение усталого вида женщина приоткрыла дверь и взглянула на нас сквозь узкую щель.

— Что вам угодно? — спросила она. Затем, казалось, узнала Карла. — О, входите, мистер Брандт. Слава Богу, вы наконец-то пришли!

Нас провели в длинный холл, который вел вглубь дома. До моих ноздрей донесся едкий запах антисептиков. Это место гораздо больше походило на больницу, чем на дом с привидениями. Она провела нас в большую, привлекательную гостиную и библиотеку.

— Я миссис Крейн, — сказала она. — Вы хотите увидеть моего мужа прямо сейчас?

Карл покачал головой.

— Пока нет.

Его глаза блуждали по комнате, впитывая каждую деталь. И все же я подозревал, что его мысли витали где-то далеко.

— Не могли бы вы рассказать нам все, что вам известно? Это, — легкий жест в мою сторону, — мой старый друг, который много раз помогал мне. Вы можете говорить свободно.

— Тут особо нечего рассказывать. Мой муж ушел из бизнеса несколько лет назад и с тех пор живет здесь очень тихо. У него никогда не было врагов, ни среди живых, ни среди мертвых. Не могу себе представить, кто или что могло сотворить с ним эту ужасную вещь. Я… я…

— Миссис Крейн, — спокойно сказал Карл, — вы должны начать с самого начала и рассказать мне все, что вам известно. Когда это началось?

— Однажды поздно вечером его привезли домой — двое мужчин в кэбе. Они сказали, что он потерял сознание на собрании, или на шоу, или еще где-то — я не помню точно. Казалось, он уснул и спал совершенно нормально. Но он не проснулся. Мужчины привезли его и оставили. Я вызвала врачей, и они сказали, что это сонная болезнь. По крайней мере, некоторые из них. Другие утверждали, что у него не было всех симптомов, и теперь они говорят, если бы это была сонная болезнь, мой муж давно был бы мертв. В течение двадцати шести дней он оставался таким же, как сейчас. Врачи дают ему немного питания через трубку, в том месте, где у него нет зуба. Его челюсти сжаты, а пульс замедлен. С каждым днем он становится все медленнее.

Карл кивнул.

— Продолжайте, — сказал он. — Вы упомянули… руку?

Миссис Крейн вздрогнула.

— Да. Я ее видела. Три раза, когда дежурила у его постели, я испытывала ужасный холод и, подняв глаза, видела тусклую дрожащую руку над кроватью — кисть и часть предплечья! Однажды мне показалось, что я увидела два глаза.

— Кто-нибудь еще это видел?

— Да. Горничная и сиделка видели это — и теперь я не могу никого заставить занять их места. Поэтому доктор остается здесь ненадолго днем, а я дежурю ночью. Я знаю, что это какая-то ужасная тварь из потустороннего мира, которая пришла, чтобы завершить начатую ею работу! Но я этого не допущу! Я буду бороться с этим всеми возможными способами. — Ее губы решительно сжались.

Карл Брандт встал.

— Вы позволите нам увидеть вашего мужа?

Она повела его вверх по винтовой лестнице. В большой и тускло освещенной спальне на втором этаже лежал бородатый мужчина лет шестидесяти. Казалось, он мирно спал. Вздрогнув, я вспомнил, что он спал так почти месяц!

Карл пощупал его пульс и послушал дыхание, кивая самому себе, как будто обнаружил то, что ожидал. Затем он повернулся к миссис Крейн.

— Когда вы впервые увидели руку — займите то же положение сейчас и покажите мне все, что произошло.

Ее лицо побледнело, но она встала у окна в изножье кровати.

— Я была здесь. — Она указала на точку в нескольких футах над спящим мужчиной и прямо перед ним. — А вот там я увидела руку — ужасную змееподобную руку с извивающимися пальцами! Кроме того, я видела глаза, горящие, как огонь.

Карл кивнул, но я был уверен, что он озадачен.

— Что вы сделали? Вы сказали, что сражались с этой тварью.

— Я закричала во весь голос и включила весь свет. Она исчезла. Тогда я положила это сюда. — Она с гордостью указала нам на разнообразные амулеты, что казалось удивительным для такого разумного человека, каким она, несомненно, была. В изголовье кровати висели трое четок с распятиями. У каждой двери и окна были привязаны веточки чеснока, белены и петрушки.

— Я читала, что мертвые не могут входить в такую комнату, — сказала она. — Но один раз с тех пор, как повесила их, я видела руку за окном, а один раз — в холле. Так что остается только ждать — ждать, — мой муж больше не может жить так! Он победит, если я буду держать это подальше от него!

Я улыбнулся, против своей воли. Но Карл не улыбался.

— Соблюдайте меры предосторожности, — сказал он ей. Затем добавил: — Не волнуйтесь, миссис Крейн. Скоро мы доберемся до сути дела. Вы не думали о том, чтобы перевезти своего мужа в больницу?

— Иногда. Но у меня такое чувство, это, чем бы оно ни было, придет куда угодно. И они бы посмеялись, врачи и медсестры, над моим отношением к четкам.

Мы вышли из комнаты и снова спустились вниз. Карл начал надевать пальто.

— Мы скоро вернемся, миссис Крейн. Возможно, кто-нибудь из нас останется дежурить вместе с вами сегодня вечером.

Мы пошли по пустынной улице. Я знал, что Карл всегда особенно глубоко задумывался, когда был физически истощен, и больше часа мы гуляли по пригородным улицам. Наконец мы нашли скамейку.

— Что вы об этом думаете? — спросил Карл.

Я покачал головой.

— Ничего особенного. Может быть, его жена отравляет его и выдумывает историю о руке. Но она не похожа на подобных женщин.

— Нет, это не то, — сказал Карл. — Она ничего не выиграет, убив его, кроме небольшой страховки. И помните, что сиделка и горничная ушли, потому что увидели руку. Это не фальшивая рука, спрятанная под одеялом.

— Ну, тогда… в чем дело?

— Я узнаю к завтрашнему дню, — сказал мне Карл, но мне показалось, что он был слишком самоуверен.

Мы вернулись в дом. Миссис Крейн, казалось, была рада нас видеть. Какое-то мгновение мы стояли на крыльце.

Карл прошептал мне на ухо:

— Вы будете дежурить сегодня вечером?

— Да, — ответил я. — Но зачем?

— В основном ради нее. Ничего не случится.

Потом мы вошли внутрь. Было решено, что я останусь дежурить у постели спящего мужчины, пока его жена получит столь необходимый отдых. Я не понимал, почему не остался Карл. Конечно, он устал после путешествия, но я никогда раньше не видел, чтобы он избегал приключений. Если, конечно, он не был прав, думая, что ничего не случится.

Я устроился поудобнее на вечер, положив рядом портсигар и журнал. Ночь была особенно жаркой, и я открыл оба окна, бессознательно ступая на цыпочках, чтобы не разбудить больного. Разбудить его! Если бы звук мог это сделать, он бы проснулся неделями раньше!

Прошла долгая ночь. Дважды я ловил себя на том, что задремываю, но в неподвижном теле бедняги Крейна не происходило никаких изменений и никаких признаков чего-либо необычного. Когда первые слабые лучи рассвета рассеяли мрак, я выключил свет и погрузил глаза в приятные утренние сумерки. Прохладный ветер шевелил занавеску на окне. Это был «час ноль», как говорят солдаты. Врачи считают, что незадолго до рассвета умирает большинство мужчин, и это время, когда человеческое сопротивление наиболее слабое.

Внезапно я увидел Это! Прямо за окном, слабо просвечивая в полумраке, виднелась странная человеческая рука, направленная прямо на спящего мужчину. Пальцы медленно двигались. Холодок пробежал по моему телу, кожу головы покалывало. Мышцы моего горла дернулись, холодный пот выступил у меня на спине. Но я не сбежал. Я не смог бы подняться на ноги, даже если бы это спасло меня от смерти и от проклятия. Потому что над рукой были два горящих, немигающих глаза — человеческие глаза! Они были сосредоточены на спящем мужчине.

Все произошло в одно мгновение. Внезапно силы вернулись ко мне — я вскочил на ноги и дернул за шнур освещения. Комната озарилась ярким светом, и глаза померкли. Но как только рука исчезла, мне показалось, будто она шевельнулась в жесте отчаяния. Когда я подошел к окну, там ничего не было. На востоке солнце мерцало на далекой крыше.

Когда я собрался выходить из комнаты, то с внезапным потрясением заметил, что спящий мужчина приподнял руку над одеялом! В одно мгновение я оказался рядом с ним. Его пульс был таким же, как и дыхание. Но он двигался! Впервые почти за месяц он двигался!

Когда я сказал миссис Крейн, что произошло, она была вне себя от радости. Она восприняла легкое движение своего мужа как признак того, что Невидимая Сила, которой она боялась, начала ослаблять свою хватку. Но когда я признал, что призрачная рука появилась до того, как произошло изменение, она с трудом сдержалась. Ее железная воля была заметно поколеблена ужасным напряжением, в котором она находилась. Никогда раньше в своей жизни я не видел такого персонажа, как она. Интересно, не являются ли женщины, в конце концов, сильным полом?

Было девять утра, и я подумал, что пришел доктор, чтобы дать бедному Крейну его тюбик с жидкой пищей, но Карла нигде не было видно. Я спросил доктора, когда миссис Крейн вышла из палаты, что он думает об этом случае. Он посмотрел на меня, пожав плечами.

— Вероятно, сонная болезнь какого-то нового типа. У каждой болезни есть тысячи разновидностей. Сейчас я готовлю монографию на эту тему, и…

Я был возмущен.

— Боже мой, здесь медленно умирает человек, а вы пишете монографию!

Он снова пожал плечами.

— Медицина еще не решила всех проблем, мой друг. Мы просто учимся и наполовину вслепую движемся к цели — здоровью. Но мы ужасно далеки от этой цели. Признаюсь, этот случай ставит меня в тупик.

— А как насчет руки, которую видит миссис Крейн?

— Чушь, чистейшая чушь! Разыгравшееся воображение. Она поверила в это и напугала сиделку и горничную. Все это чепуха.

Я улыбнулся, немного мрачновато, вспомнив, что видел за окном всего несколько часов назад. Потом я отправился в гостиницу, где остановился Карл. Признаюсь, я чувствовал некоторую обиду на него за то, что он оставил меня наедине в той мрачной комнате с человеком с привидениями. Он был охотником за привидениями, а не я. Пока он мирно спал, я столкнулся с Неизвестностью в ее самой неприятной форме. Я был готов что-нибудь сказать Карлу по этому поводу, но когда открыл дверь в его комнату, то обнаружил, что он усердно работает за столом, окруженный газетами. В его постели никто не спал, и по его глазам было видно, что ночью он отдохнул меньше, чем я.

Он поднял глаза и жестом указал мне на стул.

— Вы видели эту руку?

Я кивнул.

— Я подумал, что, возможно, это просто разыгравшееся воображение миссис Крейн и ее помощников. Но если вы видели это, значит, она была реальной. Опишите ее и все, что произошло.

Я рассказал ему всю историю. Когда я дошел до места о движении спящего мужчины, он вскочил на ноги.

— Я понял! — воскликнул он. — По крайней мере, мне кажется, я понимаю, что это значит.

Он сунул две или три газетные вырезки в карман и потянулся за шляпой.

— Оставайтесь здесь и немного поспите, — сказал он мне. — Вы будете нужны мне сегодня вечером, и очень нужны. Мне нужно сделать несколько звонков. Подождите здесь, пока я не вернусь.

Я был немного обескуражен тем, что он ни во что не посвятил меня. Некоторое время я сидел на кровати и пытался собрать воедино различные части этой тайны. Я начал задаваться вопросом, действительно ли видел руку, или суеверие взвинченного ума миссис Крейн косвенно повлияло на меня. Вскоре я заснул на кровати Карла.

Я проснулся от того, что кто-то тряс меня.

— Вставайте, — приказал Карл. — Вы знаете, который час?

Был ранний вечер, я проспал весь день. Как только я принял холодный душ и оделся, то заметил, что Карл пребывает в сильном нервном напряжении.

— Расскажите мне, что вы знаете, — попросил я его. — Зачем вам понадобились все эти газеты?

Он улыбнулся и показал мне вырезки, которым было несколько недель.

Первой был некролог. «Винкельман, Якоб В., умер от стенокардии… вечером 25 июня… родственники в Германии телеграфировали… похороны в Вудлауне…»

Я ничего в этом не увидел.

Другие содержали рекламу различных экстрасенсов-обманщиков и месмеристов. Одной из них была реклама спектакля «Великий Вильгельм».

Остальные представляли собой различные газетные репортажи о странной болезни Крейна. Некоторое время о нем писали в каждой нью-йоркской ежедневной газете; затем его вытеснили «Новые чудеса», и «Спящее чудо», как окрестили его таблоиды, переместилось на восьмую страницу и даже дальше, в конец газеты. Насколько я мог судить, все это не имело прямого отношения к делу.

— Где вы были весь день? — спросил я Карла.

Он рассмеялся.

— Большую часть времени я спал здесь, в кресле. Многое зависит от сегодняшнего вечера, и мы должны быть в хорошей форме. Сегодня утром я пытался разыскать людей, которые привезли Крейна домой той ночью, но они не оставили никаких следов. Если бы я мог найти их, я бы точно знал, что на самом деле сделало Крейна таким. Но у меня есть теория — сегодня вечером вы увидите, что она либо оправдается, либо провалится.

Он направился к выходу из комнаты, и я последовал за ним.

— Можем ли мы удалить миссис Крейн из дома сегодня вечером? — спросил Карл, внезапно поворачиваясь ко мне. — Как вы думаете, она согласится пойти к какой-нибудь подруге домой и дать нам полную свободу действий?

— Почему она должна уйти?

— Позже вы поймете — это самая необходимая вещь во всем деле.

Мы обнаружили, что она рада нас видеть. Состояние пациента не изменилось в течение дня, и в четыре часа врач обнаружил, что его кровяное давление было намного ниже нормы. Было совершенно очевидно, что его долгий сон скоро сменится более продолжительным и что борьба, которую вела его храбрая жена, оказалась малоэффективной. Если нужно было что-то сделать, чтобы вернуть Джона Крейна из безмолвия, это нужно было сделать немедленно.

Странно, но миссис Крейн, казалось, была вполне готова покинуть дом на этот вечер.

— Я буду в доме моей сестры, всего в квартале отсюда. Вы позвоните мне, если будут какие-нибудь… какие-нибудь изменения? Думаю, сейчас мне нужно отдохнуть. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз чувствовала, что могу доверить кому-нибудь побыть наедине с моим бедным мужем. Вы не боитесь?

Карл улыбнулся своей широкой, сияющей улыбкой.

— Это моя профессия — сталкиваться с вещами, которых боятся другие люди. Я позвоню вам, если будут какие-нибудь новости, и думаю, что это могут быть хорошие новости.

Миссис Крейн покачала головой.

— Боюсь, что нет. Врач говорит, что в его нынешнем состоянии мой муж не проживет больше дня или двух. И у меня такое чувство, что дьявольская сила становится все сильнее и сильнее. Теперь это только вопрос времени.

Она на мгновение замолчала, вытирая глаза.

Карл утешил ее, а затем проводил к сестре. Я сидел и курил на крыльце. Я не трус, но мне бы не хотелось проводить время в одиночестве в этом доме, если я мог этого избежать.

Карл вскоре вернулся.

— Нам пока нечего делать, — сказал он. — Может, поужинаем вместе?

Я совсем не был голоден и сказал ему об этом. В возбуждении есть что-то такое, что делает прием пищи ненужным.

Карл кивнул.

— Думаю, мы будем лучше соображать, если не будем есть. И сегодня вечером нам понадобятся наши мозги.

— Что вы собираетесь делать, Карл? Может, попробовать прогнать эту тварь подальше? Что привело ее сюда? Как мы можем отпугнуть неизвестное?

— Не все сразу, — ответил он. — Возможно, не будет необходимости прогонять ее. Призраки, как я уже сказал, появляются не ради удовольствия. У них есть свои цели, и то, что достаточно важно, чтобы вернуть мертвых к жизни, заслуживает нашего изучения и уважения.

Он говорил в общих чертах, в то время как я хотел, чтобы он был конкретен. Я думаю, его забавляло держать меня в полном неведении, но меня это выводило из себя.

— Скоро вы все узнаете, — заверил он меня. — Давайте поднимемся наверх.

Комната, в которой лежал спящий, была такой же, какой я оставил ее тем утром, за исключением того факта, что миссис Крейн удвоила свои «меры предосторожности». В комнате не было ни одного возможного места, куда бы она не привязала распятия и волшебные травы. Они могли бы показаться странно неуместными в такой обыденной обстановке, но в тот день я думал совсем иначе. Я вздрогнул, выглянув в окно.

Было около половины одиннадцатого вечера, и город сиял тусклым сиянием на юге, на фоне низко нависших облаков. Ночь была жаркой, и воздух казался липким. И — ни малейшего дуновения ветра.

Я обернулся — и ахнул, увидев, что Карл деловито убирает распятия и травы с двери и кровати!

— Почему… зачем вы это делаете? Разве они не удерживают Это на расстоянии? Оно войдет в комнату сегодня вечером и…

Он улыбнулся, как мне показалось, довольно снисходительно.

— Возможно, я хочу именно этого.

— Но… вы не можете подвергать опасности больного человека! — Я указал на неподвижную фигуру, лежавшую на широкой кровати. — Он чуть не умер из-за этой вещи. Вы не смеете рисковать его шансами на жизнь.

Карл пристально посмотрел на меня.

— Его единственный шанс заключается в том, что, я надеюсь, произойдет. Это должно быть сделано сейчас, иначе будет слишком поздно. Сядьте и послушайте меня. Зачем обязательно думать, что каждое проявление сверхъестественного мстительно? Случаи, когда призраки причиняли вред живым, не так распространены, как думают люди. Мы, естественно, боимся неизвестного. Но разве невозможно, что сильная любовь, или долг, или какое-то другое благожелательное чувство могут воскрешать мертвых так же, как и желание принести вред?

— Значит, вы думаете… увиденное мной не является причиной того, что держало этого человека спящим здесь все эти недели?

— Пока не знаю.

— Зачем вы убрали все амулеты миссис Крейн?

— Ну, ее мужу они не помогли. Он наверняка умрет, если мы оставим его в его нынешнем состоянии. Во всяком случае, я сильно сомневаюсь, что такие фетиши отпугнут Мертвых. Но несомненно, что ментальное сопротивление миссис Крейн могло бы удержать бестелесный дух от материализации. Я убрал травы и четки, поскольку они были тесно связаны с ее долгим бдением здесь и могли сохранить свое влияние. Сегодня вечером я провожу эксперимент, который, на мой взгляд, является совершенно новым.

— Я думаю, вы сильно рискуете! Но что делать мне?

— Ничего, наблюдайте вместе со мной. Попытайтесь владеть своим разумом. Не бойтесь ничего, что может произойти. Не вмешивайтесь. Я не хочу никакого вмешательства здесь, в этом доме, в течение всей ночи.

— Но… предположим, это Существо войдет в комнату?

— Надеюсь, так и будет. Терять нам нечего. Крейн скоро умрет, если для него ничего не будет сделано. Мы рискуем немногим, чтобы получить многое — если то, на что я надеюсь, истинно.

Он поставил два кресла в одном конце комнаты и широко распахнул окно. Занавески безжизненно свисали. Я услышал, как часы где-то пробили одиннадцать.

— Еще очень рано, — сказал Карл. Он говорил шепотом. — Полночь — не тот час, когда другой мир ближе всего к нашему. Эта идея — пережиток тех веков, когда люди совершали Черную мессу в полночь, полагая, будто, повернув время вспять и произнеся Молитву Господню задом наперед, они могли бы вызвать демонов. Я обнаружил, что раннее утро — лучшее — или худшее — время для прихода Мертвых.

Я вздрогнул, вспомнив рассвет.

Мы сели и устроились как можно удобнее. В изголовье кровати горела мягкая лампа с абажуром. В остальной части комнаты было почти темно, но тело Крейна выделялось белым на фоне стены. Свет падал на его лицо, которое было похоже на лицо мертвеца — вытянутое и бледно-серое.

Несмотря на то, что хорошо выспался, я обнаружил, что бодрствовать почти невозможно. Мои веки закрывались, комната теряла свои очертания. Затем я резко приходил в себя, полностью проснувшись и находясь в ненормально высоком напряжении.

Карл молча курил. Он обхватил голову руками и, казалось, сосредоточился. Однажды он наклонился ко мне.

— Вы не должны бояться, — сказал он. — Вы не должны вмешиваться. Позвольте ночи войти в вас! Откройте свой разум истинам, которые сильнее нашей правды! Помните, что есть вещи добрые и злые, которые находятся за пределами нашего понимания. И еще раз — не бойтесь!

Страх — это абстрактный ужас, который люди с трудом могут контролировать. Но я попытался вспомнить все, что сказал Карл. Он был более привычен к такого рода вещам, чем я, и, хотя сверхъестественное всегда привлекало меня, я никогда не мог смириться с этим так, как, казалось, удавалось ему.

Нет ничего, что требовало бы больше усилий, чем ожидание. Человек привык к действию. Мне хотелось пройтись по комнате, попрыгать, покричать и любым способом успокоить свои нервы. Но я неподвижно сидел в кресле.

Тянулись часы, и, если бы не мои воспоминания о предыдущей ночи, я бы перестал надеяться или бояться, что кто-то или что-то придет. Наконец, кажется, я задремал. Мой сон был прерывистым и мучительным из-за отвратительных видений огромной и ужасной руки, сметавшей людей перед собой, как костяшки домино.

Внезапно я вздрогнул и проснулся. Рука Карла сжала мою руку. Он не улыбался. Мои глаза проследили за тем, куда он указывал.

Там, над спящим человеком, находилось Нечто. Я мог видеть ту же самую дрожащую белую руку с пальцами, которые двигались медленно и ужасно. Пока я наблюдал, из ничего появились два глаза — два горящих глаза, которые были обращены не к нам, а прямо на спящего мужчину.

Пальцы Карла так крепко сжали мою руку, что я почувствовал себя парализованным. Он удерживал меня в кресле с большой силой, потому что я потянулся бы к шнуру освещения. Я не мог говорить. Комната была пронизана силой, которая заставляла каждый нерв в моем теле вибрировать в ответ.

Рука стала четче, и я смог разглядеть очертания лица вокруг глаз. Лицо не казалось злобным. Скорее, мне показалось, что оно находилось в сильнейшем напряжении и беспокойстве. Лоб был высоким и широким, но морщинистым и искривленным. Глубокие горящие глаза не отрывались от лица спящего мужчины. Уголки рта под орлиным носом были напряжены. Я внезапно утратил большую часть своего страха. Этот призрак не был злонамеренным. Но он был одержим целью.

— Желаю ему успеха! — прошептал Карл. — Ему нужна помощь. Отдайте ему часть своей силы, как это делаю я…

Я попытался сделать так, как он сказал. Когда я направил всю свою силу воли в этом направлении, призрак откинул голову назад властным жестом приказа. В тот же миг пальцы призрачной руки резко щелкнули. Я чуть не вскочил со стула, но Карл удержал меня.

Неподвижная фигура мужчины на кровати слегка пошевелилась. Призрачная фигура снова начала медленное, ритмичное движение рукой. Казалось, Она что-то вытягивала из Джона Крейна. Я мог бы задаться вопросом, не была ли это сама его жизнь, если бы не невысказанная уверенность, которой, казалось, обладал Карл. Он всеми силами своего мозга желал успеха этой фигуре из другого мира. Я пытался помочь ему.

Во второй раз призрак запрокинул голову странным повелительным жестом. Снова длинные, сильные пальцы резко щелкнули. Я мог видеть, что на лбу этого Существа выступили крупные капли пота. Но спящий мужчина приподнялся всего на несколько дюймов и обессиленно откинулся на подушку.

— А теперь, в последний раз! — яростно прошептал Карл. — Если наша попытка не удастся, то все закончится плохо. Еще раз — вместе — все трое…

Пальцы снова задали ритм. Фигура вибрировала со странным, жутковатым жужжанием, как тростник на ветру. Глаза на мгновение закрылись, словно набираясь сил, а затем снова вспыхнули, как прожекторы. Вместе, Карл, я и эта Вещь стремились к некоторому действу, которого я мог желать, но не мог понять.

Джон Крейн медленно поднялся и принял сидячее положение на кровати. Его руки были вытянуты перед собой.

Затем пальцы щелкнули, и Крейн открыл глаза!

— Что… где я нахожусь? Что случилось?

Пока он говорил, я увидел, как призрачная фигура растворилась во мраке. Карл отпустил мою руку и вскочил на ноги. Я в изнеможении откинулся на спинку кресла. Я чувствовал себя опустошенным.

— Быстрее позовите миссис Крейн, — крикнул Карл. Он склонился над мужчиной на кровати. Пошатываясь, я спустился вниз к телефону, и через несколько минут миссис Крейн уже бежала впереди меня вверх по лестнице.

— Слава Богу, — всхлипывала она. — Слава Богу…

Ее муж полулежал на кровати, а Карл весело разговаривал с ним. Крейн казался слабым, но в остальном все было в порядке.

— Что случилось? — спросила миссис Крейн, сидя на кровати и держа мужа за руку. — Вы прогнали Это прочь — навсегда?

Карл посмотрел на меня, поджав губы, что говорило о секретности. Он улыбнулся Крейнам.

— Вас больше ничто не побеспокоит. Нам лучше не утомлять вашего мужа больше, чем необходимо.

Через короткое время мы с ним попрощались с Крейнами и ранним утром прогуливались вместе.

Внезапно я повернулся к нему.

— Я не пойду дальше, пока не узнаю всю историю целиком. Я могу догадаться, но…

Он рассмеялся.

— Да, я молчал. Я не был уверен, и мне не хотелось все портить разговорами до того, как я буду уверен. Я расскажу вам все об этом в гостинице.

Немного позже мы сидели за столом в его комнате.

— Я начну с самого начала, — сказал он, — и обрисую вам это в общих чертах.

— Начнем с того, что мы имели дело с человеком, который спал около месяца. Я сразу же отмел идею о сонной болезни. Симптомы были не те, и врачи, несомненно, ошибались в своем диагнозе.

Относительно того, что явилось миссис Крейн, я столкнулся со слишком многими реальными проявлениями, чтобы всерьез сомневаться в показаниях такой разумной женщины, как она. Более того, сиделка и горничная тоже видели привидение. Конечно, самое естественное, что может сделать человек, когда видит что-то ненормальное, — это испугаться этого. И все же миссис Крейн шла наперекор своим собственным целям. Призрак желал только добра, но откуда ей было знать? Вот и все.

Я провел довольно полное исследование гипноза во всех его фазах. И как только осмотрел Джона Крейна, то уверился, что он находится в глубоком гипнотическом состоянии.

Я не верил, когда посылал вас дежурить в его комнате, что что-то случится. В то время я думал, что гипнотизер, который усыпил Крейна, был жив.

— Вы хотите сказать, что Крейн был загипнотизирован призраком?

— Нет, не совсем так. Слушайте! Я провел ночь, просматривая подшивки нью-йоркских газет. Я показал вам свои находки, но вы не увидели в них смысла.

— Все, что вы мне показали, были некрологи и тому подобные вещи…

— Да, некрологи. Но если бы вы прочитали всё немного внимательнее, то обнаружили бы, что Якоб Винкельман, умерший в десять часов вечера двадцать пятого июня, был известен в театральных кругах как «Великий Вильгельм». И афиши, которые я вам показывал, оповещали о представлении с демонстрацией гипноза, которое будет дано в ту же ночь этим человеком Винкельманом под именем Вильгельм. Вы понимаете?

— Отчасти. Но…

— Это совершенно ясно. Если бы я мог найти двух мужчин, которые привезли Крейна домой, я, возможно, смог бы рассказать вам все это до того, как мы вернулись в комнату. Но город большой, и у меня не было времени давать объявления. Так что я рискнул.

— Вы хотите сказать, что Крейн был загипнотизирован Винкельманом или Великим Вильгельмом после того, как тот был мертв?

— Нет, конечно, нет. Крейн, должно быть, предложил себя в качестве актера на представлении. В библиотеке его дома я заметил несколько книг по телепатии, месмеризму и тому подобному. Вероятно, он скептически относился к власти одного разума над другим. Теперь он должен быть убежден.

Представьте себе собрание — большой зал, битком набитый людьми; Великий Вильгельм, внушительная фигура, стоит на платформе и просит выйти добровольца, который согласится быть введенным в гипнотическое состояние. Крейн вызывается и поднимается на сцену, полный решимости устроить битву воль с гипнотизером.

В таких случаях исполнителю приходится нелегко. Вильгельму, как он себя называл, пришлось напрячь все свои душевные силы против человека, которого он пытался усыпить. Наконец более сильный интеллект восторжествовал, и Крейн погрузился в гипнотическое состояние настолько глубокое, насколько это возможно для человека. Его сопротивление внезапно ослабло, и он погрузился в гораздо более глубокий сон, чем это было бы в случае, если бы он все время был пассивен.

Но затем, под воздействием огромного напряжения, сердце старого гипнотизера перестало биться. Он упал замертво на платформу, оставив своего подопечного в глубочайшем из гипнотических состояний. Понимаете?

Я кивнул. Все еще было как в тумане, но я начал представлять себе, к чему клонит Карл.

— Продолжайте.

— Ну… кто-то в театре, возможно, режиссер, отправил Крейна домой в кэбе. У меня не было времени поговорить с ним, но, несомненно, он ничего не знал о реальной серьезности состояния Крейна. Его единственная мысль состояла в том, чтобы сохранить все в тайне, насколько это возможно, и не допустить, чтобы эта история попала в газеты. Ему это удалось.

Это не имело большого значения. Я сомневаюсь, что какой-либо другой гипнотизер смог бы вывести Крейна из этого состояния даже тогда. Он был полностью подчинен силе воли мертвеца!

Карл улыбнулся и махнул рукой.

— Понимаете? Крейн спал и умер бы во сне, если бы для него ничего не сделали.

Но Якоб Винкельман был добросовестным человеком. Он понял, в какой бы мрачной стране ни оказался, что оставил такого же смертного в отчаянном положении. Он знал, что он, и только он один, может вернуть Джона Крейна к жизни. Поэтому его дух стремился материализоваться над спящим; он искал достаточно энергии, чтобы разбудить его. И…

— Значит, миссис Крейн боролась с Существом, которое пыталось спасти ее мужа?

— Да. Она думала о Неизвестном как о враждебном человеку. Но это не обязательно так.

Но продолжу рассказ — я догадался, что происходит, и пошел с вами в ту комнату, намереваясь помочь призраку любым доступным мне способом. Вот почему я удалил все свидетельства страха и сопротивления, которые оставила миссис Крейн. Вот почему я попросил вас изгнать страх из своего ума. Я пытался оказать помощь призраку Якоба Винкельмана. Ибо перед ним стояла почти невыполнимая задача — необходимость материализоваться в человеческой форме и контролировать человеческий разум. Мозг «Великого Вильгельма» гниет на кладбище Вудлон — но он вызвал его к себе на несколько мгновений и, обратившись к нам за энергией, сумел исправить то, что он, при всей своей невинности, сделал со своим гипнотизируемым субъектом. Таким образом, Крейн пробудился, и призрак, завершив свою работу, вернулся за завесу.

Я вытер лоб. Я внезапно осознал всю грандиозность того, что происходило за последние несколько часов.

— Я не хотел ничего объяснять Крейнам, — продолжал Карл. — В любом случае, они, возможно, не поверили бы всему этому, а мистер Крейн, естественно, находился в очень ослабленном состоянии. Его жена думает, что я с помощью ее распятий и трав прогнал то ужасное, что удерживало ее мужа в таком состоянии. И он, вероятно, очень мало помнит о своем последнем вечере в сознании и о своем эксперименте с гипнотизером. Лучше, чтобы он забыл все это как можно скорее, поскольку его воля так долго подвергалась мощному, хотя и дистанционному контролю, что ему придется выздоравливать как умственно, так и физически. Он побывал там, где мало кто бывал раньше.

— Кстати, — спросил я, — какой гонорар вы взяли за то, что пересекли континент и вернули Джона Крейна к жизни?

Карл Брандт посмотрел на меня и расхохотался.

— Боже милостивый, — сказал он, — я совсем забыл об этом! Кажется, я приготовил миссис Крейн подарок — ее мужа!

Кто не мечтал об оккультной способности заглядывать в будущее и предсказывать грядущие события? Я не исключение — по крайней мере, не была им до тех пор, пока мое желание не исполнилось. С тех пор все изменилось, и я искренне надеюсь, что завеса будущего, возможно, никогда больше не будет отодвинута в сторону. Если бы какой-нибудь волшебник принес мне книгу, содержащую запись обо всем, что произойдет в этом мире с этого дня и до конца времен, я бы сожгла эту книгу непрочитанной, как сжигались первые сивиллины книги.

Год назад я жила со своей замужней сестрой Хелен в одном из приятных калифорнийских городков на полуострове недалеко от Сан-Франциско. Я была помолвлена с Гарри Барнуэллом, принадлежавшим к прекрасной старинной семье из Сан-Франциско. Джордж, мой кузен из Санта-Барбары, часто навещал нас, и жизнь никогда не была скучной, когда он был рядом. Он интересовался Джин Шеппард, жившей в Берлингейме, неподалеку, и бывшей моей подругой с тех пор, как мы вместе учились в частной школе. Моя сестра и Чарли, мой шурин, были лучшими спортсменами в мире, и у них были очаровательные дети, Бобби и Мэри, в возрасте шести и четырех лет. В целом мы были похожи на одну большую, в высшей степени счастливую семью; казалось, ничто и никогда не могло помешать нам хорошо проводить время. И все же…

Было бы лучше, если бы я никогда не видела Йоганди и не танцевала с ним. На самом деле, тот вечер в загородном клубе был первым и последним, когда я его видела; мы станцевали вместе всего один танец и едва ли обменялись сотней слов. Но даже эти несколько слов лучше было оставить невысказанными.

Естественно, в то время у меня не было таких мыслей. Я знала, что богатая миссис Брекенхэм принимала Йоганди, философа-мистика и адепта йоги. Я слышала о замечательных способностях, которыми он, как предполагалось, обладал, и в тот вечер, когда я увидела, как он смотрит на меня своими сверкающими черными глазами, с непроницаемым выражением на изящно вылепленном аскетичном лице, я решила, что он, должно быть, необычайно обаятельный человек. Чуть позже я могла бы обнять своего кузена Джорджа, когда он представил нас друг другу, и Йоганди пригласил меня на танец. Оркестр как раз заиграл, и мгновение спустя мы заскользили в танце.

— Вы счастливы? — спросил мистик, спустя некоторое время.

— Почему бы и нет? — ответила я. — И почему вы спрашиваете?

— Один случай определяет очень мало, — ответил он. — Я хотел спросить, счастлива ли ваша жизнь?

— Это так, — признала я. — Я бы мало что хотела изменить.

Йоганди учтиво улыбнулся.

— Тогда вам мало проку от оккультизма, — заметил он. — У тех, кто довольствуется вещами такими, какими они кажутся, нет повода заглядывать за маску внешнего.

Учтивая улыбка и это заявление задели меня за живое.

— Я довольна тем, как все выглядит, — быстро ответила я. — Но если бы оккультная сила могла позволить мне заглянуть в будущее, это было бы другое дело.

— Вы так уверены, что это невозможно? — спросил он с неподдельным удивлением на лице. — Вы когда-нибудь пробовали?

— Я бы даже не знала, как начать пробовать, — призналась я.

Снова появилась учтивая улыбка.

— Вы ведете дневник.

Это холодное замечание поразило меня, потому что я считала дневники глупостью и держала свой в секрете.

— Да, — призналась я. — Но какое это имеет отношение к нашему разговору?

Йоганди улыбнулся, ничего не ответив.

Только когда музыка смолкла, и он повел меня к креслу, он заговорил снова.

— Значит, вы ведете дневник и не знаете, как читать будущее? — спросил он, как будто я была очень глупа, не зная этого.

— Я все еще не вижу связи, — сказала я.

— Подумайте вот о чем, — предложил он. — Каждое событие, которое происходит, было предопределено в начале мира; каждое событие, которое вы когда-либо запишете в свой дневник, уже записано там. Страницы, которые вы считаете пустыми, на самом деле заполнены, и когда вы пишете на них, вы только прослеживаете слова, которые рука Судьбы уже написала там.

С этими словами он поклонился, улыбаясь, и покинул меня. Я тоже улыбнулась его причудливым рассуждениям и к концу следующего танца совершенно забыла об этом инциденте.

Хотя было уже очень поздно, когда мы вернулись домой из клуба, мы долго сидели и разговаривали; танцы были исключительно очаровательными, и, казалось, никто не хотел, чтобы вечеринка заканчивалась. Наконец Джордж отвез Джона домой, а Гарри, который был особенно заботлив и внимателен, поцеловал меня на прощание и отправился обратно в город. Чуть позже остальные с сожалением разошлись по своим комнатам.

Даже тогда я ни капельки не чувствовала сонливости; на самом деле, я была слишком счастлива, чтобы спать. Итак, вооружившись авторучкой и дневником, я устроилась в своем большом плетеном кресле, чтобы записать события дня, — особенно вечера, — пытаясь уловить то неуловимое нечто, что делает одну вечеринку намного счастливее и более запоминающейся, чем сотни других. Закончив писать, я продолжала сидеть, держа дневник в руках и переворачивая пустые страницы, которые заполнили бы другие дни, — воображая, причудливо, счастливые события, которые должны были быть записаны в будущем.

Будущее! Это слово живо напомнило мне бархатистый звук голоса Йоганди и его непостижимую улыбку. Какие странные вещи он говорил! Если бы я могла ему поверить, страницы передо мной не были пустыми, их хрустящая гладкость уже была заполнена событиями, которые рука Судьбы записала в начале времен. Если бы у меня была возвышенная вера этого очаровательного мистика, я могла бы заглянуть в будущее настолько далеко, насколько в нем хватило страниц.

Эта идея вцепилась в меня стальной хваткой — я не могла от нее избавиться. Если страницы уже были заполнены, и я просто каждый день повторяла то, что было написано в начале мира, почему я не могла прочитать это сейчас — дочитать до конца дневника и узнать, что произойдет через два, три, да, даже пять лет?

Я переворачивала страницы медленнее, пристально вглядываясь в каждую, но на их гладкой поверхности видела только отраженный блеск моей розовой будуарной лампы. К этому времени мне очень захотелось спать, но я не могла заставить себя лечь в постель. Я была захвачена, словно каким-то гипнотическим заклинанием, внимательно изучая белые страницы и думая о Йоганди и его странном предложении. В какой-то момент мне показалось, будто я действительно вижу черноглазого мистика рядом со мной, но, когда подняла глаза, там никого не было. Очевидно, поздний час и ночная тишина заставили мое воображение разыграться.

В конце концов я, должно быть, задремала в своем кресле, потому что вскоре мне приснился сон. И все же, кто может правдиво сказать, что мне снилось и что я видела на самом деле? Все, что я знаю, через некоторое время я присмотрелась повнимательнее и увидела, что страницы, которые я переворачивала, больше не были пустыми — они были заполнены неразборчивым почерком, через равные промежутки!

Я просмотрела их более внимательно, и мало-помалу почерк становился все четче, пока я не узнала записи, сделанные моей собственной рукой, фиксирующие события дней, которые еще не наступили!

Не могу припомнить никакого чувства удивления. Я только подумала: «Как это интересно! Почему я сама до этого не додумалась? Если я когда-нибудь снова увижу Йоганди, то обязательно скажу ему, что не так глупа, как он думает, — ведь я могу читать будущее так же легко, как и он!»

Очарованная этой новой силой, я легонько переворачивала страницы, заглядывая то в один, то в другой абзац. Это было интересно, но на самом деле не так замечательно, как мне показалось сначала; в конце концов, записи будущего мало чем отличались от записей прошлого. Внезапно я резко остановилась на короткой записи:

Какая абсурдная запись! Несомненно, этот таинственный Йоганди использовал свою оккультную силу, чтобы сбить меня с толку! Этот парень, которого я знала, был не более чем теневой фигурой на задворках моего сознания; мы встречались всего дважды, не проявляя друг к другу никакого интереса. Он был молодым врачом, и его имя могло быть Хью или как-нибудь еще, насколько я знала — или мне было все равно. Как будто я отказалась бы от Гарри Барнуэлла ради кого-то, кто был для меня не более чем незнакомцем!

Какой бы невероятной ни была эта краткая запись, я не могла избавиться от чувства раздражения и озадаченности из-за нее. Зачем я написала такую чушь?

Я начала переворачивать листы в обратную сторону, чтобы найти какое-нибудь объяснение этому абсурду. Просмотрев множество страниц, которые не проливали никакого света на прочитанное, я внезапно остановилась на другой записи, датированной несколькими месяцами ранее:

Почерк был мой собственный.

Что заставило меня написать что-нибудь подобное? Особенно учитывая, что я была помолвлена с Гарри Барнуэллом, а Джин не сводила глаз ни с кого, кроме моего красивого и очаровательного кузена!

Впредь, сказала я себе с упреком, буду описывать события после того, как они произойдут, а не до этого.

Я вернулась к началу дневника, чтобы убедиться, что мой дневник не исказил прошлое так, как в нем было искажено будущее. Со вздохом облегчения я перешла к странице, написанной в тот вечер, — рассказу о танцах в загородном клубе, точно так, как это произошло.

— Слава Богу, что не все перепуталось! — сказала я себе.

И тут же похолодела от ужаса, когда мой взгляд остановился на противоположной странице, где была запись за следующий день:

Что за ужасная вещь написана! И каким ужасным человеком, должно быть, был Йоганди, если заставил меня написать такую ужасную вещь! Я попыталась отшутиться от этого как от абсурда, но это бросилось мне в глаза — это ужасное предложение, холодно написанное моей собственной рукой. Могло ли быть правдой, что мой блестящий и привлекательный кузен погиб, нет, должен был погибнуть в тот самый день?

— Это ошибка, — сказала я себе. — Этого не может случиться. Я не позволю этому случиться! Не позволю!

Должно быть, я закричала: «Не позволю!» так громко, что проснулась, поскольку села, дрожа, и оглядываясь. Небо, которое я видела через восточное окно своей комнаты, было серым из-за приближающегося восхода солнца, а роковой дневник соскользнул на пол. Конечно, я, должно быть, спала и видела сон. И все же, предположим…

Сильно дрожа, я подняла дневник и снова обратилась к своей записи о танцах. Слава Богу, противоположная страница была пустой, как и все последующие. Это был всего лишь сон. Но какие ужасные вещи могут присниться! Я поспешно разделась и забралась в постель, поклявшись, что если когда-нибудь снова увижу Йоганди, то буду избегать его, как ядовитую рептилию.

За завтраком все были в прекрасном настроении. Джордж был в особенно приподнятом настроении, и вскоре я смогла слегка улыбнуться про себя по поводу шока, который испытала из-за своего странного сна.

— Сегодня я путешествую, — объявил Джордж, закуривая сигарету. — Прежде чем отправиться часовым поездом в Санта-Барбару, я слетаю в Дель-Монте и обратно, просто прокатиться.

— Как? — спросил мой шурин, взглянув на часы и нервно поднимаясь из-за стола. — Ты летишь?

Этот вопрос заставил меня похолодеть, у меня перехватило дыхание, в то время как чашка, которую я поднимала, звякнула о блюдце.

— «Летать» — это самое подходящее слово, — ответил Джордж. — Вчера вечером я встретился на вечеринке с Харви Томасом. У него новый самолет, и он хочет показать мне, на что он способен. Я никогда раньше не летал подолгу, и это будет настоящее развлечение.

Завтрак кое-как закончился, и я последовала за своим кузеном на крыльцо.

— Джордж, — решительно сказала я, — ты сегодня не полетишь.

— Кто это сказал? — ответил он, обнимая меня одной рукой. — Дитя мое, ты такая бледная и дрожишь, как будто я сказал, будто собираюсь спрыгнуть с крыши дома на утесе.

— Может, и так, — признала я. — Но, пожалуйста, пожалуйста, пообещай мне сегодня даже близко не подходить к самолету!

Джордж сидел на перилах крыльца, взъерошивая рукой свои волнистые золотисто-рыжие волосы и вопросительно изучая меня своими ясными серыми глазами.

— Не подходи сегодня близко к самолету, — повторил он. — Это игра или головоломка?

— Ни то, ни другое, — сказала я ему. — Я боюсь, что с тобой произойдет несчастный случай, если ты это сделаешь.

Мой кузен посмотрел на меня с недоверием.

— Но, Элейн, — возразил он, — что навело тебя на эту глупую мысль? Если бы это был кто-то другой, я бы сказал, что он испугался. Но в прошлом году ты поднялась со мной на старой развалине, которая тогда была у Харви, — и ты не испугалась.

— Я знаю, — согласилась я. — В любой другой день я бы сочла самолет более безопасным, чем автомобиль на шоссе в Сан-Франциско.

— А что не так с сегодняшним днем? — спросил Джордж, озадаченный еще больше, чем когда-либо.

— Просто предчувствие, — сказала я ему, — предчувствие, что что-то произойдет, если ты поднимешься сегодня в воздух. Может быть, это глупо с моей стороны, но, пожалуйста, Джордж, не летай.

— Но я обещал Харви, — напомнил он мне, соскальзывая с перил. — И когда мы вернемся, это докажет тебе, что предчувствия ничего не стоят. — Затем он повернулся и поймал мой страдальческий взгляд. — Ты действительно так сильно беспокоишься? — недоверчиво спросил он.

Я молча кивнула.

Мой кузен стоял в нерешительности, глядя на меня и ероша свои волосы. Затем он одарил меня медленной, снисходительной улыбкой — и я поняла, что победила.

— Ладно, — объявил он, — будь по-твоему. Я позвоню Харви, что не смогу приехать, и вместо этого поеду кататься, нет, — добавил он с улыбкой, — самолет может упасть и раздавить меня! — Его охватило вдохновение. — Вот что я тебе скажу: я проведу утро в детской, с детьми. Это должно быть достаточно безопасно.

Я невольно улыбнулась, несмотря ни на что. Через несколько минут я услышала веселые крики Бобби и Мэри, Джордж был так же популярен среди детей, как и среди взрослых. Остаток утра я провела с легким сердцем. Даже мой сон был сущей чепухой, ему не причинят никакого вреда, и, возможно, я опередила Судьбу. Кто мог сказать?

Незадолго до отправления поезда Джордж вышел из детской, все еще в приподнятом настроении, и попросил пластырь.

— Несчастный случай, — сказал он со смехом, показывая мне небольшую царапину на своей руке.

— Как тебя угораздило получить ранение? — спросила я в шутку, накладывая крошечный кусочек пластыря на маленькое красное пятнышко.

— Я играл с одной из детских игрушек, и она «укусила» меня, как объяснила Бобби.

Все еще улыбаясь странному выражению Бобби, мы оба сели в машину, и я отвезла Джорджа на станцию и подождала там вместе с ним, пока не подошел его поезд. В последнюю минуту, как раз, когда он собирался подняться в вагон, молодой человек поспешил через платформу вокзала, начал подниматься в поезд, затем узнал нас и остановился, поставив одну ногу на ступеньку. Я испытала странное чувство шока, когда узнала его — это был доктор Блейк!

— Как поживаете, мисс Кеннеди? — сказал он, приподнимая шляпу. — Как поживаешь, Джордж?

Очевидно, мой кузен знал этого человека лучше, чем я.

— Привет, Хью, — ответил он. — Рад, что у меня будет твоя компания.

Блейк добродушно улыбнулся.

— И я тоже чуть не опоздал на этот поезд! Сегодня утром у меня была срочная операция — латал Харви Томаса. Знаешь его?

— Что случилось? — спросил Джордж, широко раскрывая глаза.

— Он собирался лететь в Дель-Монте, — объяснил Блейк. — При взлете его подхватил порыв ветра, самолет соскользнул набок и перевернулся. Ничего страшного не случилось, он только сломал ногу и немного поцарапался. К счастью, с ним никого не было; один из лонжеронов крыла прошел насквозь через фюзеляж, как раз там, где должен был находиться пассажир.

— Отправление! — крикнул кондуктор, и мгновение спустя поезд тронулся.

У нас с Джорджем было время только обменяться благоговейными, наполовину испуганными взглядами. Никто из нас не произнес ни слова.

Я ехала домой в оцепенении. Значит, мой сон не был простой чепухой! Я действительно спасла своего кузена от смерти. Невидимая запись в моем дневнике дала мне возможность заглянуть в будущее и вовремя предотвратить катастрофу. А я обвинила Йоганди в искажении моего дневника только для того, чтобы позлить меня! Да ведь этот человек был спасителем! Именно ему Джордж был обязан своей жизнью, потому что без его сверхъестественного заявления мне бы и в голову не пришло пытаться читать дальше в своем дневнике.

Потом я вспомнила запись о докторе Блейке — странно, что я снова встретила его в то самое утро! И Джордж назвал его Хью. Больше не могло быть никаких сомнений в том, что он был тем, о ком говорилось в этой сбивающей с толку записи:

— Что это значит? — спросила я себя.

Поскольку первая запись почти материализовалась, наверняка две другие должны иметь какой-то смысл. Мысленно я проследила, как Судьба планировала распорядиться нашими жизнями: Джордж должен был погибнуть в авиакатастрофе в то утро; Джин, подруга моего детства, должна была перенести свою привязанность на моего жениха и забрать его у меня; а я должна была искать сомнительное утешение в докторе Блейке.

Какой зловещий план! Но благодаря моему чудесному взгляду на записи в моем дневнике, которые еще предстоит написать, я теперь могла использовать свою энергию, чтобы остановить разрушительную руку Судьбы. Точно так же, как мне удалось поставить мат на первом и ужасном ходу, я смогу разрушить остальную часть призрачного узора, который угрожал проявиться в будущем. Эти мысли наполнили меня уверенностью, и я замурлыкала веселую танцевальную мелодию.

Неделю спустя меня срочно вызвали в Санта-Барбару. Джордж умер от заражения крови!

Удар был резким и неожиданным. Даже после того, как приехала, я с трудом могла заставить себя поверить в ужасную правду. Это казалось невозможным! У него была царапина на руке — небольшая царапина, которая, по-видимому, ничего не значила. Затем внезапно появились признаки инфекции, которая быстро переросла в самую тяжелую форму заражения крови. Он умер внезапно, когда никто этого не ожидал.

Ужасные дни прошли после того, как я вернулась домой. К моему горю примешивалось чувство беспомощности и тщетности. Я знала об одной судьбе, уготованной моему кузену, — смогла спасти его от нее, — и все же у меня не было и намека на другую, которая его поджидала. Даже когда я увидел царапину, я ничего не подумала об этом. Это жестокое и сбивающее с толку осознание преследовало меня неделями, и у меня было тяжело на душе. Я померилась силами с механизмами Судьбы, и Судьба, столь же хитрая, сколь и неумолимая, обманула меня в самый момент победы. Ах, Йоганди, если бы я никогда не встретила вас и не поговорила с вами, я бы не добавила эту пытку к своему горю!

В течение этих недель Гарри был очень вдумчивым и тактичным. Конечно, смерть Джорджа отложила планы относительно нашего брака, но я была довольна тем, что какое-то время жизнь текла без происшествий.

Бедная Джин — для нее это был самый тяжелый удар! Какое-то время мы думали, что она может причинить себе какой-нибудь вред, потому что ее горе приняло форму безрассудства, которое, мягко говоря, настораживало. Естественно, я считала своим долгом утешить ее, насколько могла; и, полагая, что успокаивающее влияние пойдет ей на пользу, часто приглашала к себе домой.

Поначалу Гарри был склонен возмущаться ее частым присутствием, и мы чуть не поссорились из-за этого. Это, конечно, не очень походило на запись в моем дневнике. Да и Джин, похоже, не испытывала никакой симпатии к моему жениху. Она постоянно подшучивала над ним и препиралась. Это было даже к лучшему, подумала я; это отвлекло ее от горя, и даже я нашла в этом развлечение. Человека не могут преследовать мрачные проблемы Судьбы в компании двух людей, которые говорят друг о друге умные и возмутительные вещи.

Однако по прошествии месяцев у меня начали возникать смутные сомнения. Я иногда спрашивала себя, действительно ли эти двое недолюбливают друг друга, или они только притворяются? Временами мои подозрения казались нелепыми; и снова мне казалось, что все эти препирательства были притворством, чтобы скрыть друг от друга чувство, в котором они не желали признаваться, или сбить меня со следа.

Да, у меня бывали моменты ревности, как бы я ни ненавидела себя за это и знала, что это бесчестное чувство. Но я была полна решимости не позволять своим чувствам влиять на мои действия. Снова и снова я говорила себе, что у меня нет оснований для подозрений, за исключением, возможно, того, что Гарри больше не жаловался на присутствие Джин в нашей компании, — что, возможно, было для меня неуважением, как и все остальное. В конце концов, рассуждала я, я бы, конечно, ничего не заподозрила, если бы мои мысли не следовали в этом направлении строчками из сбивающего с толку дневника. И почему я должна верить этой записи? Какой бы ужасной ни была судьба Джорджа, она, конечно, не имела никакого отношения к авиакатастрофе, предсказанной в дневнике. Почему же тогда я должна позволять двум другим записям влиять на себя?

Однако, как ни старалась, я не могла полностью выбросить эту идею из головы. Если я хочу быть хозяйкой своей судьбы, сказала я себе, то должна что-то с этим сделать. Поскольку именно я была ответственна за то, что Джин постоянно находилась в нашей компании, мне предстояло организовать все таким образом, чтобы отвлечь ее внимание от Гарри. Но как?

Пока я все еще искала какой-нибудь приятный и тактичный способ достижения этой цели, возможность представилась как нельзя более кстати.

Однажды днем мы втроем играли в теннис на клубных кортах; случайно взглянув в сторону здания клуба во время игры, я заметила доктора Блейка, сидевшего на тенистой веранде и наблюдавшего за нами с явным интересом.

Я помахала ракеткой, как бы в шутливом приветствии; он, неправильно поняв этот жест и решив, что я зову его, встал со своего места и направился к нам.

Сначала я почувствовала себя несколько смущенной из-за того, что он воспринял мое небрежное приветствие как вызов, но через несколько минут я была благодарна за ошибку. Когда я представила его нашей маленькой компании, он, казалось, был очень увлечен Джин, а она, в свою очередь, казалась в восторге от него.

«Вот вам и мой дневник с его зловещими предсказаниями! — подумала я. — Мы с Гарри поженимся, а Джин с доктором Блейком, без сомнения, прекрасно поладят».

Я начала новую игру в смешанном парном разряде с энтузиазмом и удовольствием, которых не испытывала уже некоторое время. Гарри несколько раз отмечал мои улучшенные движения, а доктор Блейк сделал несколько комплиментов моей игре. Это был самый счастливый случай за последние несколько недель.

Сыграв несколько сетов, мы вчетвером отправились в здание клуба, чтобы немного подкрепиться.

Пока мы сидели за маленьким столиком в ожидании наших заказов, доктор Блейк повернулся ко мне.

— Мне кажется, я встречал вас уже три раза, — заметил он, изучая мое лицо своими глубокими карими глазами. — Последний раз это было на вокзале, когда вы провожали Джорджа.

— Да, в последний раз, — ответила я, имея в виду, что это был последний раз, когда кто-либо из нас видел Джорджа живым.

Некоторое время мы оба молчали, прислушиваясь к искрометной битве умов, которая происходила между Джин и Гарри. Доктор Блейк заговорил снова.

— В некотором смысле, — продолжал он, — это был также первый раз, когда я увидел вас.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, откровенно озадаченная.

— Я имею в виду, что до того дня вы были лишь частью фона моего сознания, — объяснил он. — Это невежливо, так говорить?

— Вовсе нет, — сухо ответила я, вспомнив, что думала о нем именно в таких же выражениях.

— В тот день, — продолжил он, — вы каким-то образом выделились из массы людей, которых я видел раз или два, и я понял, что вы были той, кого я хотел бы узнать получше.

Мы больше ничего не говорили на эту тему, хотя мне хотелось расспросить его подробнее.

В целом день выдался приятным. К тому времени, когда мы возвращались домой, я почувствовала, что Джин может совершить нечто гораздо худшее, чем влюбиться в Хью Блейка. Странно, что он впервые пожелал познакомиться со мной на следующий день после того, как мне приснился мой необъяснимый сон!

После этого мы вчетвером часто бывали вместе, играли в теннис вдвоем, ездили на машине в Монтерей и ходили в театр в Сан-Франциско. Казалось, никто из нас двоих не мог бы быть вместе без двух других. Иногда мне казалось, что найти причину не трудно, но она всегда ускользала от меня. Я любила Гарри так же сильно, как и прежде; но я не была слепа к тому факту, что если мы и не отдалялись друг от друга, то и не сближались ни на йоту, и мне казалось, было бы неплохо, если бы у нас была другая компания. Конечно, случались времена, когда мне было неспокойно, времена, когда казалось, что мы вчетвером играем в какую-то слепую, непредсказуемую игру, скрываем что-то друг от друга, держась друг к другу поближе.

Однажды вечером на танцах в загородном клубе, через несколько месяцев после смерти моего кузена, я рассталась со своим партнером и вышла на пустынное крыльцо. Это был прекрасный вечер, в воздухе витал аромат цветов и свежескошенной травы, и я не жалела, что пропустила танцы. Очевидно, другие тоже были готовы пропустить это зрелище, потому что вскоре танцевальная музыка зазвучала громче, когда открылась дверь, и кто-то вышел на освещенную полосу крыльца. Это был Гарри! Он огляделся, но не увидел меня, стоящую в тени. На его лице было выражение нетерпеливого ожидания, какого я уже давно у него не видела.

Фокстрот зазвучал громче, когда дверь снова открылась — и вышла Джин. Никогда прежде я не видела ее такой искрящейся и яркой. Гарри обернулся с коротким восклицанием, и она скользнула в его объятия.

Я стояла в темноте, испытывая сотни пыток. Итак, предсказание сбывалось!

— Но я этого не допущу! — решительно сказала я себе. — Мне удалось предотвратить участь Джорджа, даже если позже его постигло что-то другое; и я остановлю это. В конце концов, это моя вина, что я навязала Джин Гарри через несколько недель после смерти Джорджа. И я не собираюсь терять Гарри — я верну его обратно!

Когда мы вчетвером уходили после танцев, Гарри был необычайно галантен со мной, а Джин обращалась с доктором Блейдом с нежной игривостью. Но я не была обманута. Я знала, что это всего лишь притворство, и что если я хочу вернуть своего возлюбленного, то должна использовать всю свою интуицию и такт. Соответственно, всю дорогу домой я была настолько мила и весела, насколько это было возможно, шутила почти до безрассудства — на самом деле настолько, что, прежде чем расстаться со мной, Гарри был тронут замечанием, что я уже несколько месяцев не была такой веселой и такой хорошей компанией.

Оказавшись наверху, в своей комнате, я посмеялась над своими глупыми страхами. Ведь все, что мне нужно было сделать, это снова стать прежней счастливой собой, и Гарри вообще не обратит внимания на Джин.

Окрыленная своим успехом, я сразу же начала планировать, как заполучить Гарри в свое распоряжение. Несколько дней спустя я встретилась с ним в городе за ланчем; мы приятно провели вместе час, после чего ему пришлось поспешить обратно в офис. Но прежде чем он уехал, мы запланировали совместный пикник на следующую субботу; мы должны были отправиться одни, ранним утром, и провести день в Халф-Мун-Бей.

Я провела несколько напряженных дней, собирая вещи для нашей прогулки. Затем, в пятницу днем, у меня был очень неприятный телефонный звонок, который разрушил все мои планы. Джин позвонила, чтобы сказать, что они с Хью собираются провести день на пляже; а Хью, узнав от Гарри, что мы планируем отправиться в Халф-Мун-Бей, подумал, что было бы чудесно, если бы мы отправились туда все вместе.

Что я могла сказать? Конечно, я должна была согласиться — даже должна была постараться казаться довольной этим. Но я больше не могла с нетерпением ждать этого дня. На самом деле, я искренне желала, чтобы случилось что-нибудь, что помешало бы нашему отъезду.

Но ничего не произошло, и в субботу утром мы вчетвером довольно весело отправились в Халф-Мун-Бей. Было чудесное утро, прохладное и благоухающее, ночной туман только рассеивался, пока мы мчались вперед. На какое-то время я забыла о своих тревогах, довольная тем, что меня несет по освежающему утреннему воздуху к далекой голубой воде и изогнутой полоске белого пляжа.

Мы бездельничали все утро, время от времени окунаясь в холодный прибой, а тем временем отдыхая на теплом песке. По мере того как солнце поднималось все выше, день становился теплее, и к полудню мы все ощутили последствия активности и жары. В тени наших пляжных зонтиков мы с удовольствием пообедали на пикнике и молча поблагодарили изобретателя вакуумных бутылок, делая большие глотки ледяного лимонада.

После еды мы все немного посидели и поговорили; и вскоре, я не знаю, было ли это результатом обильной трапезы, или действия жары, или и того, и другого, но мне так сильно захотелось спать, что я едва могла держать глаза открытыми. Наконец мне пришлось поддаться дремоте, и я заснула лицом вниз на теплом белом песке.

Должно быть, я спала долго, потому что проснулась, чувствуя озноб, и, подняв глаза, увидела, что солнце низко склонилось над западным горизонтом. Потом я удивилась, почему остальные были такими тихими. Оглядевшись, я заметила, что Джин и Гарри нигде не было видно; только Хью сидел неподалеку и читал книгу, которую я захватила с собой. Когда он услышал, что я двигаюсь, он положил ее и повернулся ко мне.

— Привет! — воскликнула я, подавляя зевок. — Где все?

— Мы — это все, — сообщил он мне. — У Джин внезапно разболелся зуб, и Гарри отвез ее обратно в город.

— Гарри отвез ее! — изумленно повторила я. — Почему не вы?

Хью одарил меня медленной, насмешливой улыбкой.

— Вы хотели бы, чтобы это сделал я? — живо спросил он.

После того как я стряхнула с себя песок и сонливость, Хью помог мне собрать наши разбросанные вещи, а затем мы вместе поехали домой.

В воскресенье утром я получила два письма со специальной доставкой — одно от Гарри, другое от Джин. Оба звучали немного грустно и в то же время безмерно счастливо. Они сбежали вместе; они просто ничего не могли с собой поделать. Смогу ли я когда-нибудь простить их?

Сначала я почувствовал сильную злость и обиду. Потом я успокоилась. В конце концов, разве это не моя вина? Разве я не сводила Джин и Гарри вместе так часто, что они просто не могли не влюбиться друг в друга? И в дневнике была такая запись — но нет, это была сущая чепуха! Дневник не имел к этому никакого отношения. Я сама навлекла это на себя.

В тот день днем я сидела в маленькой беседке в глубине сада, борясь со своими мыслями и эмоциями, когда услышала, как моя сестра направляет кого-то ко мне по дорожке. Затем я услышала шаги, и когда подняла глаза, то увидела Хью Блейка, который наклонил голову, чтобы пройти под низкой, увитой листьями аркой.

Наше приветствие было без излишней теплоты, а затем мы немного поговорили о побеге. Немного погодя Хью взял обе мои руки в свои и сказал дрожащим голосом:

— Элейн, я знаю, что не должен так говорить, но все же… Нет, я рад!

— Рады? — Я не могла поверить собственным ушам.

— Да, рад, моя дорогая, ненаглядная девочка. Потому что теперь я могу сказать вам свободно и честно — я люблю вас.

Последние слова были произнесены в порыве эмоций, и в следующее мгновение Хью заключил меня в объятия, целуя мои глаза и волосы.

Мне казалось, я должна была обидеться, но я этого не сделала. Ощущение было гораздо приятнее, чем я ожидала. И все же я не была готова дать ему тот ответ, которого он хотел, хотя он умолял в течение получаса. Конечно, дневник предсказывал это, но это ничего не значило; в дневнике было предсказано, что Джордж погибнет в авиакатастрофе — а он умер от заражения крови. Нет, сказала я себе, если бы оба других пророчества сбылись, я бы не колебалась — я бы сразу согласилась. Как бы то ни было, у меня должно быть время спокойно все обдумать.

Я сказала об этом Хью, и, как бы ему ни хотелось определенного обещания, он в конце концов согласился вернуться через неделю.

В следующую субботу я сидела в своей комнате, все еще пытаясь решить, какой ответ я дам Хью на следующий день, и в то же время приглядывала за детьми, игравшими в детской напротив. Вскоре между ними произошла размолвка.

Подняв взгляд, я смогла разглядеть только затылок Бобби, и солнце, падавшее из открытого окна, играло на его рыжевато-золотых волосах. У Джорджа были точно такие же волосы.

— Нет, ты не можешь! — услышала я, как Бобби сказала Мари, скрытой от меня дверью.

— Я так и сделаю! — объявила Мари, как будто на этом вопрос был исчерпан. Раздался щелкающий звук от заводимой пружины игрушки.

Тут же возникла потасовка, и Мари захныкала.

— Я скажу тете Лейн, что ты забрал его у меня, — пожаловался ребенок.

Я слушала, озадаченная, но не вмешиваясь. Это был первый раз на моей памяти, когда Бобби силой отнял что-либо у своей младшей сестры.

— Ты сможешь забрать его, когда я его заведу, — объяснил мальчик.

— Я хочу сама его завести, — возразила Мари.

— Ты не можешь, — повторил Бобби, в то время как щелканье пружины продолжалось. — Он бы тебя укусил.

— Он бы меня не укусил, — ответила Мари.

— Так и было бы!

— Нет, не было бы!

— Так и было бы, — настаивал Бобби. — Ты же знаешь, что он укусил дядю Джорджа. Ты помнишь, — терпеливо продолжал Бобби, — давным-давно, когда здесь был дядя Джордж, и он так долго играл с нами. Разве ты не помнишь — когда он уходил, он заводил его, он укусил его за руку, и у него пошла кровь?

Ужасная правда дошла до меня, и я вскочила на ноги. Святые небеса! Дети играли с игрушкой, ставшей причиной смерти Джорджа!

Только после того, как я, спотыкаясь, вошла в детскую, где дети вопросительно посмотрели на меня, я поняла, какую ужасную шутку сыграла со мной Судьба. В руках Бобби держал одну из своих игрушек — маленький металлический самолетик самого невинного вида!

Мы, члены клуба «Джунгли», были авантюристами в душе, а Гамильтон Крейг — самым выдающимся из нас. Хотя об этом нечасто упоминается в прессе, клуб «Джунгли» — это клуб искателей приключений. Мы гордились тем, что мы джентльмены, и считали одной из своих жизненных обязанностей смеяться над смертью. В той или иной степени все мы этому соответствовали и, конечно же, не только в этом.

Охотники на крупную дичь, исследователи, ученые — мы искали клуб «Джунгли», когда приезжали в Нью-Йорк, так же естественно, как обычные люди ищут свой дом. Там мы рассказывали о наших приключениях, сравнивали записи и привносили в эти уютные помещения колорит и атмосферу легендарных мест земли. Кроме того, мы демонстрировали любопытные реликвии и странные произведения искусства, которые превращали клуб в своего рода музей искателей приключений.

Происшествие, о котором я собираюсь рассказать, случилось, когда я только-только вернулся из экспедиции в глубь Африки. Предполагалось, у меня есть определенная репутация среди медиков, и я отправился туда, чтобы проверить, если смогу, растущее убеждение в том, что именно Африка внесла самый большой вклад в список самых страшных болезней по эту сторону океана. Проказа и анкилостома, дизентерия и малярия, не говоря уже о желтой лихорадке, — все это я тщательно наблюдал, но мои выводы меня не удовлетворили.

Я вернулся в клуб «Джунгли», был возбужден и все еще немного страдал от малярии. Естественно, при исполнении служебных обязанностей мне было необходимо подвергать себя опасностям любой болезни, какую я мог обнаружить. Это менее захватывающе, чем борьба с революцией или стрельба в разъяренного льва, но это не меньшее испытание для нервной системы.

Как уже сказал, я был сильно возбужден и изрядно выпил. Мои финансовые дела тоже были не слишком благополучными, и это усиливало мое напряжение. Но, по иронии судьбы, это было гораздо меньшее событие, чем любое из вышеперечисленных, — разрушившее мою карьеру, развеявшее все надежды, какие у меня были, и сделавшее меня изгоем.

Гамильтон Крейг, улыбающийся и невозмутимый, сидел напротив меня за карточным столом. Казалось сверхъестественным, что он выигрывал каждую раздачу. Обычно азартные игры для меня — это развлечение, но той ночью они превратились в лихорадку.

— Черт возьми, Крейг, — вырвалось у меня, — тебе везет, как черномазому с побережья.

Он снисходительно улыбнулся, когда его твердые, тонкие руки, загорелые под тропическим солнцем, блеснули при раздаче.

— Беда с вами, учеными парнями, — протянул он, растягивая слова, — в том, что вы слишком серьезно относитесь к самим себе. Как будто это имеет значение — победа или поражение, жизнь или смерть. Ты, парень, со всеми своими знаниями о болезнях и смерти, должен быть стоиком. Зачем беспокоиться о неизбежном?

Я взял свои карты и посмотрел на них прищуренными, ничего не выражающими глазами. У меня было три короля.

Я попытался прибегнуть к своей старой беззаботной иронии.

— Тогда, полагаю, ты считаешь неизбежным, что никто, кроме тебя, не должен выиграть эту партию? — поинтересовался я.

Крейг тихо рассмеялся, изучая свои собственные карты.

— Безусловно, — ответил он. — Видишь ли, Кэмпбелл, я верю в свои карты так же, как и в загробную жизнь. Вам, любознательным парням, вечно выискивающим предварительную информацию, не хватает веры. Ты ничего не принимаешь на веру.

Официант остановился у моего плеча, и я опрометчиво выпил. Остальные за столом с любопытством посмотрели на меня и замолчали. Мы скинули карты. Я взял две и обнаружил пару валетов. Ставки уже были высоки, но Крейг еще поднял ставку. Своим тихим, протяжным голосом он потребовал три карты. По всем разумным правилам игры мой «фуллхаус» должен был перебить все, что он сможет получить.

Ставки повышались снова и снова. Остальные бросили карты. Это превратилось в молчаливую битву между Крейгом и мной. Наконец я остановился. Ни разу его уверенная улыбка не исчезла. Выражение его лица не изменилось и сейчас, когда он разложил передо мной четырех дам.

— Две у меня были, и две я прикупил, — тихо объявил он.

— Черт бы тебя побрал, Крейг! — воскликнул я. — Ты лжешь! Это невозможно…

Я едва уловил его движение, настолько оно было быстрым и неожиданным. Он перегнулся через стол, и ладонь его большой руки коснулась моей щеки!

После этого я не видел ни его, ни кого-либо другого. Красный занавес вспыхнул перед моими глазами, и мой мозг превратился в кипящую печь. У меня был автоматический пистолет. Я услышал его резкий хлопок — почувствовал едкий запах горящего пороха. Когда струйки дыма рассеялись, я увидел, как Крейг откинулся на спинку стула.

Он улыбался мне. Его рука была прижата к белой груди рубашки, и между пальцами я увидел красную струйку крови.

— Отличный выстрел, старина, — выдохнул он.

Другие члены клуба собрались вокруг нашего столика, их голоса были приглушенными. Кто-то осторожно взял у меня пистолет, и я оказался в центре небольшой группы. Другие мужчины склонились над Крейгом. Следует понимать, что все эти люди видели человеческие страсти как в их лучшем, так и в худшем проявлении. Они были из тех, кто действует быстро, но сначала думает. Волнение было не в их характере. Даже обслуживающий персонал клуба был спокоен.

Ошеломленный, я почувствовал, как чья-то рука потянула меня за рукав.

— Ну же, Кэмпбелл, возьми себя в руки. Выбрось это из головы — и сделай это чертовски быстро!

Другой голос донесся до моих ушей, когда меня наполовину вытолкнули из комнаты.

— Крейг мертв, — тихо сказал он. — Убит выстрелом в сердце.

Каким-то образом я оказался на улице, где холодный, сырой ветер ранней зимы сметал все на своем пути. Твердая рука направляла меня, и я инстинктивно подозвал кэб. Мой спутник наполовину втолкнул меня на сиденье и последовал за мной. Я услышал свой собственный голос, приказывающий водителю свернуть в Сентрал-парк. Затем, когда мы двинулись вверх по проспекту — салон кэба освещался неровно, когда мы проезжали мимо уличных фонарей, — я полуобернулся, чтобы посмотреть в лицо моему опекуну.

Рядом со мной, улыбаясь своей старой знакомой улыбкой, сидел Гамильтон Крейг!

В этот момент ужас глубоко проник в мое сердце.

— У тебя с собой много денег? — спросил он властным тоном. — Ну же, ну же, Кэмпбелл, перестань пялиться на меня как дурак. Тебе сейчас нужны твои мозги.

— Но, Крейг, — пролепетал я, — я просто…

Он быстро кивнул, и я снова почувствовал прикосновение его руки к своей.

— Я знаю. Ты только что выстрелил в меня. Теперь ты должен выбраться отсюда. Это не было преднамеренным преступлением, но тебя все равно наказали бы. Забудь это. Сосредоточься — используй мозги, которые дал тебе Бог. Скажи мне, у тебя есть деньги?

Я послушно предъявил все наличные, которые у меня были, и он взял их. Когда я отодвинулся, то смог разглядеть уверенные руки, перебиравшие банкноты. Затем я обнаружил, что смотрю сквозь фигуру Гамильтона Крейга на улицу за стеклом!

— Успокойся, Кэмпбелл, — сказал призрак. — Я не был готов к этому, но это не так уж плохо. Неужели ты не понимаешь, парень, что смерть — это не такая ужасная вещь, какой мы ее себе представляем из-за суеверий и невежества?

Его хрипловатый голос, тембр которого теперь слегка изменился, но все еще оставался голосом Гамильтона Крейга, нес в себе всю теплоту дружелюбия и очарования.

— Позволь мне сказать тебе, старина, я часто подозревал, что все будет именно так, — продолжал он, и в его голосе прозвучала новая для него нотка спокойствия. — Я видел, как умирали люди, и ты тоже — сотни из них. Кэмпбелл, гримасу на их лицах вызывала не смерть, а последняя боль в жизни. Ты можешь это понять?

Внезапно он вернулся к своей прежней командной манере.

— Скажи кэбмену отвезти тебя на Центральный вокзал. — Он говорил резко, как офицер обращается к нижестоящему по званию. — Приведи себя в порядок и следуй за мной. Контролируй свое лицо. Есть экспресс на север, который вот-вот должен отойти. Садись в него и отправляйся на какой-нибудь аванпост цивилизации в Канаде, где ты сможешь пожить в лесу. Направляйся на север, куда только сможешь, в лесную страну. Ты понимаешь?

Я тупо кивнул и окликнул кэбмена.

Несколько минут спустя мы с Крейгом стояли у билетной кассы. Почти сверхчеловеческим усилием я постарался сохранить невозмутимое выражение лица. Моя рука дрожала, когда я брал билет и поворачивался лицом к огромному залу ожидания Центрального вокзала. Спешащие путешественники с любопытством смотрели на меня и шли дальше. Их взгляды вообще не останавливались на фигуре рядом со мной. Очевидно, они не видели Крейга!

Затем я почувствовал, как кто-то потянул меня за руку.

— Пойдем со мной! Великие небеса, Кэмпбелл пришел в себя. Как врач, ты имел дело с мертвецами с тех пор, как окончил колледж, и все же ведешь себя как неопытный студент.

Какое-то дремотное состояние окутало меня, и я двинулся по широкому залу к калитке. Машинально протянул свой билет охраннику и прошел к поезду. Крейг беспрепятственно прошел через калитку впереди меня.

— Багаж, сэр? — к нам подбежал носильщик.

— Собирался в спешке, — тупо сказал я ему, не пытаясь объяснить эту мысль.

Стоявший рядом со мной Крейг улыбнулся.

— Ты приходишь в себя, — ободряюще сказал он. — В прошлом ты путешествовал по миру только с зубной щеткой. Теперь ты можешь обойтись и меньшим.

В пульмановском вагоне спальные места еще не были заняты, и пассажиров оказалось немного. Я опустился на свое место, и Крейг сел рядом со мной.

— Последний совет, — сказал он, и я вопросительно обернулся. — Ты должен забыть о своей профессии, Кэмпбелл. Навсегда.

— Ты имеешь в виду… — Но кем бы я стал, оставшись без дела всей моей жизни!

— Именно это. — Голос Крейга был очень твердым и уравновешенным. — Практикуя как врач или хирург, ты уменьшаешь свои шансы. Можешь быть уверен, я знаю, о чем говорю, старина. Это трудно, но это единственный выход.

Его рука опустилась на мою руку.

— Займись философией, — мягко продолжал он. — Когда ты окажешься там, в большом лесу, у тебя будет возможность подумать. В некотором роде было неправильно убивать меня, старик. И все же я счастливее, чем был раньше. Не позволяй моему… моему возбуждению беспокоить тебя. Просто спланируй жизнь по-новому — и не возвращайся к своей профессии. Рано или поздно мы встретимся снова. Пока, старина. Удачи.

Внезапно я почувствовал себя совершенно и бесповоротно одиноким. И все же мой разум до некоторой степени прояснился, и теперь ко мне вернулась способность рассуждать здраво. Когда вагон начал заполняться, я понял, что мои попутчики смотрят на меня с легким удивлением. Без сомнения, размышлял я, они приняли меня за рассеянного путешественника, все еще ошеломленного темпом жизни в мегаполисе. Как только проводник приготовил мне койку, я лег.

Нет смысла описывать это небогатое событиями путешествие. Я добросовестно следовал инструкциям Крейга, и через неделю мои коллеги — члены клуба «Джунгли» узнали бы меня только сравнив мое лицо с фотографиями, сделанными во время моих различных экспедиций в Арктику. Я направлялся короткими этапами в сверкающую белоснежную империю Унгава, простирающуюся от Гудзонова залива до Лабрадора.

Это страна дремучих лесов и глубокой тишины. Мужчины не задают вопросов и не готовы отвечать на вопросы других. Тайна незнакомца — такая же его собственность, как тайна северного сияния, раскрашивающего небо ослепительными мазками в течение долгой серой зимней ночи.

Во время этого похода на север у меня была первая возможность по-настоящему задуматься о преступлении, которое я совершил. До меня с острой силой дошло, что Гамильтон Крейг потребовал пожертвовать моей профессией не в качестве какой-либо меры наказания или возмездия, а только для того, чтобы спасти меня. Вернувшись в Нью-Йорк, даже с учетом влияния клуба «Джунгли», избежать ареста было бы невозможно. Когда я взмахнул хлыстом над головами своих ездовых собак, я понял, что полиция сотни городов разыскивает выдающегося доктора Фостера Кэмпбелла.

Искали ли также меня, спросил я себя, мрачные люди из Северо-Западного конного отряда? Заподозрят ли они в этом неопрятном бородатом путешественнике ученого из клуба «Джунгли»? Нет — если только я не дам им какого-нибудь намека; значит, Крейг предупредил меня именно об этом. Старый добрый Крейг, принц людей в смерти, каким он был при жизни!

Была середина зимы, когда я прибыл на территорию Красного озера. Дичи было мало, мои собаки похудели и огрызались. Мои собственные припасы оказались почти на исходе, и я был готов через двадцать четыре часа убить двух хаски ради еды. Мы с трудом двигались вперед, когда оказались на поляне, где, спрятавшись глубоко за снежными стенами, стояла ветхая хижина. Когда дверь открылась, мои собаки инстинктивно бросились в снег, тяжело дыша, выбившись из сил.

Пожилой мужчина с любопытством посмотрел на нас.

— Нет ли у тебя почты для Джима Дюри? — весело крикнул он. — Если есть, то ты будешь первым перевозчиком за последние годы, который принес ему что-нибудь.

Я немного споткнулся, направляясь к хижине, выпрямился и пошел дальше.

— Входи, незнакомец, — захихикал старый Дюри. — Ты совершенно измотан.

— Я думал, здесь будет больше дичи, — сказал я ему и увидел, что он с любопытством смотрит на меня, когда мы вошли в хижину. — Я ищу работу в лагере.

Я бросился на скамью перед огромной пузатой печью. В следующие несколько мгновений, пока Дюри занимался приготовлением еды, мы узнали друг друга получше и завязалась одна из тех странных, быстро расцветающих северных дружеских связей. Он принял мою историю без вопросов. Я просто сказал ему, что раньше бывал на севере и захотел вернуться.

— Ты выбрал неподходящее время года, незнакомец, — сказал он с сочувственными нотками в голосе, — но тебе здесь всегда рады, пока ты хочешь остаться. Я так чертовски устал смотреть на свое собственное лицо, что выстрелил в единственное зеркало, которое у меня было.

— Но как насчет работы? — настаивал я, поскольку вяленое мясо и горячий черный кофе восстановили мои силы.

Дюри усмехнулся.

— Я тебе расскажу, — ответил он. — Как уже сказал, я живу здесь двенадцать лет, и у меня еще ни разу не было удачного дня. Но мне не нужен лес. Я, мистер, ищу золото. И я чертовски уверен, что найду его как раз вовремя, чтобы застелить им свой гроб. Но с тобой все по-другому. В этих краях есть лесозаготовительные лагеря. На самом деле, не более чем в десяти милях к северу находится контора Хокинса. Я думаю, ты можешь устроиться у них.

Дюри бросил моим собакам сушеную рыбу, и еще долго после того, как рычащие звери зарылись в снег, мы с ним сидели и разговаривали в уютном тепле хижины. Он говорил о северной стране и ее жителях, а я, в свою очередь, рассказал ему о тропиках и их тайнах. Но Дюри, что вполне естественно, проявлял наибольший интерес к городам.

— Видишь ли, Колтон, — сказал он, обращаясь ко мне по имени, которое я выбрал, — я так давно не был в городе, что лошадиное ржание напугало бы меня до смерти. Но моя дочь совсем другая, — с гордостью произнес он.

— Она сейчас в Квебеке, учится. Я думаю, весной она приедет сюда повидаться со стариком. Именно ради нее я хотел бы найти золото. Кусок бекона и немного муки — это все, что нужно такому старому чудаку, как я. Но я хочу купить ей все красивые платья, какие она захочет надеть. Моя девушка не собирается расти на севере, как скво. Я думаю, ты все правильно поймешь, зная города так, как их знаешь ты.

— Да, — сказал я ему, — но держу пари, эта девушка все равно рада вернуться сюда. Города не так хороши, как о них рассказывают, Дюри.

Он глубокомысленно покачал головой.

— Полагаю, что нет, — согласился он, — но здесь, в лесу, очень одиноко, из-за снега и всего остального. Хелен — это та девушка, которая действительно любит сюда приезжать. Для нее это своего рода приключение. Но я все время замечаю, что, когда начинает выпадать снег, и старые серые волки начинают выть, она становится немного беспокойной. Тогда я укутываю ее в большие меха, и мы направляемся в поселение.

Все было так, как сказал Дюри. В лагере Хокинса я достаточно легко нашел работу, и меня не слишком расспрашивали. Конечно, лесорубам было любопытно, но они держали свои языки за зубами. Полагаю, мое поведение озадачило их. Очевидно, для меня было невозможно говорить так, как они, или следовать их обычаям. Между нами была пропасть, — пропасть, которая отделяет жителей цивилизованных мест от жителей дикой природы.

Недели пролетели быстро, и я превратился в закаленное лесное существо. Но я никогда не присоединялся к своим грубым товарищам в их выпивке, и они не могли уговорить меня прикоснуться к картам. Однажды ночью в бараке, когда я лежал на своей узкой кровати и, казалось, спал, во время карточной игры, я услышал, как Леру, мускулистый франко-канадец, что-то пробормотал своим товарищам за столом.

— Этот парень Колтон, ей-Богу, хочет выпить! Я вижу это по его глазам, когда он смотрит на бутылку. Он также играет в карты! Клянусь Небом, говорю вам, он знает об этом.

Затем, обладая сверхъестественной интуицией, он добавил: — Может быть, Колтон однажды напился во время игры и убил какого-нибудь парня. — Он пожал плечами. — Некоторые мужчины после этого боятся прикоснуться к тому или другому.

— Заткнись, — прорычал Сайпресс Ред, пришедший из калифорнийских лесов. — Какое, черт возьми, для тебя имеет значение, что он сделал?

Мысленно я поблагодарил Реда и, пока игра продолжалась, заснул. Незадолго до рассвета, который представляет собой лишь постепенное угасание северного сияния на северном небосклоне, меня разбудило легкое дерганье за одеяло. В двухъярусной комнате царил полумрак. Вокруг меня тяжело храпели мужчины, и время от времени кто-нибудь из них шевелился.

— Тише, Кэмпбелл! — Это был голос Гамильтона Крейга у меня в ухе, и когда я поднял глаза, он склонился надо мной. — У тебя все хорошо получается, — продолжал он. — С тех пор как мы ушли, в клубе все успокоилось. Но, по большому счету, тебе еще рано выбираться из леса, старина.

Я поспешно сел, снова охваченный тем старым страхом, который охватил меня, когда он руководил моим побегом сразу после своей смерти.

— Нет, не говори, — приказал он и улыбнулся в своей прежней дружелюбной манере. — К счастью, в моем нынешнем качестве я могу адресовать свои слова одному человеку. Ты не так хорошо приспособлен к жизни. То, что ты говоришь, обычно слышат те, для кого это не предназначено.

Он замолчал и задумчиво посмотрел на меня сверху вниз.

— Стадный инстинкт! — продолжил он. — Вот именно, Кэмпбелл. Вы, живые люди, подобны овцам. У вас так мало возможностей думать самостоятельно, потому что стадо думает и говорит за всех.

Он усмехнулся и наклонился чуть ближе.

— Ты слышал, как мужчины говорят об одиночестве, — сказал он. — Да ведь они говорят об этом так, словно это проклятие. Но, в моем качестве, это оказалось величайшим благом из всех. Знаешь ли ты, — теперь им овладело причудливое настроение, — мне кажется, было бы чудесно, если бы человечество могло сначала существовать в этом моем виде, а затем начать свою жизнь на земле. Тогда люди перешли бы к философским рассуждениям.

— Не было бы никакого преступления, поскольку они поняли бы, что неизбежный закон природы заставляет наказание соответствовать преступлению. Каждый мужчина и каждая женщина были бы отдельным существом, распоряжающимся своей собственной судьбой на земле. Но я, кажется, отвлекся. Я пришел к тебе, на самом деле, чтобы немного подбодрить. И еще раз говорю тебе, старина, продолжай! Забудь о своей профессии. Помни об этом превыше всего.

— Было бы слишком плохо сейчас, когда ты зашел так далеко, — когда ты начинаешь получать некоторое представление о жизни и смерти, — провести остаток своего времени на земле в клетке размером шесть на девять дюймов. Я бы пожалел об этом. И это было бы адом для тебя…

Я откинулся на спинку койки и прошептал:

— Хорошо, Крейг. Я сделаю все, что ты скажешь. Но скажи мне, как долго…

— Пока я не распоряжусь, — тихо ответил он и исчез.

Когда зима подошла к концу и скудный солнечный свет весны и лета отправил нас в большой лес, от моего друга поступили и другие пожелания. И всегда его послание было одним и тем же. Я не должен заниматься своей профессией.

Я видел людей, придавленных гигантскими деревьями, и наблюдал, как они страдали, пока собачьи упряжки отправлялись за медицинской помощью. Я наблюдал, как умирают люди, и беспомощно стоял в стороне. Время от времени, не проявляя ничего, кроме довольно необычного умения накладывать шины, я перевязывал сломанные конечности. Но я никогда по-настоящему не прибегал к знаниям и скальпелю, которые были в пределах моего досягаемости.

В середине лета я снова встретил старого Дюри, и с ним была его дочь Хелен. Они подошли к нашему лагерю лесорубов, и он сразу же вспомнил меня. Я увидел вопросительный взгляд девушки, когда склонил голову над ее рукой. Лесорубы, как правило, не обладают такими чертами, как вежливость.

— Ты выглядишь намного лучше, чем когда я видел тебя в последний раз, — радостно сказал старик. — Ну, я рассказывал тебе о своей дочери. Итак, что ты думаешь? Я был прав?

Я посмотрел на Хелен Дюри и увидел девушку, которая, несмотря на свое образование, все же была уроженкой страны Унгава. Ясноглазая, стройная в вельветовых брюках и свитере; в ее манерах, как и в ее красоте, не было ни следа городской жительницы. Она обладала сдержанностью и спокойной уверенностью, присущими тем, чья жизнь проходит в тихих местах. Она смотрела прямо на меня, как один мужчина мог бы изучать другого.

Я одобрительно кивнул, и она мимолетно улыбнулась.

— Папа рассказывал мне о вас, — сказала она. — Вам, должно быть, нравится север, раз вы приехали сюда так, как приехали.

Я заверил ее, что так оно и есть. Мы немного поговорили, пока она не узнала Дика Хокинса, ветерана-владельца лагеря, и, извинившись, пошла поприветствовать его.

— Я теряю ее, Колтон, — сказал мне Дюри, когда она отошла от нас. — Но из-за чертовски хорошего человека. Снова наступит весна, и девушка выйдет замуж за Тома Бартлетта из Маунтис. К тому времени он собирается стать сержантом, и я думаю, что он им станет.

Еще трижды, прежде чем с севера налетела первая снежная буря, Гамильтон Крейг приходил ко мне. В первый раз он явился мне во мраке леса, когда я расхаживал взад-вперед, борясь с ветром и с непреодолимым желанием вернуться в цивилизацию и встретить наказание лицом к лицу.

— Привет, Кэмпбелл, старина! — приветствовал он меня точно так же, как это могла бы сделать его живая личность в гостиной клуба «Джунгли». Он не изменился и, по-видимому, по-прежнему был доволен своей участью в загробном мире. К этому времени я уже свыкся со странным осознанием того, что нахожусь под опекой призрака.

— Ты забываешь о нашей философии, — продолжил он непринужденно. — Смирись с этим, парень. Время еще не пришло. Возможно, этого никогда не будет. Кстати, Кэмпбелл, когда ты отправлялся сюда, ты захватил с собой свой набор, не так ли?

— Да, — сказал я ему. — Он спрятан у меня в сумке.

— Выбрось его, — настаивал он. — Избавься от этого. Набор хирургических инструментов — это искушение для тебя. Искушение — это человеческая черта, ты же знаешь, и это по-человечески — уступать ему. Видишь ли, Кэмпбелл, здесь нас ничто не соблазняет. Искушение — это дело плоти в девяти случаях из десяти. Мы совершенно свободны. Дух, или душа, слишком силен для этого. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, — ответил я, колеблясь. — Я могу понять, что у тебя не было бы соблазна. Ты не являешься частью этого мира. Но…

— Чушь собачья, — резко прервал меня Крейг. — Интеллект — это все, чего не хватает человеческой расе, Кэмпбелл. Если ты мыслишь разумно, ты не поддашься искушению. Например, этот твой набор инструментов находится под рукой. Тебе нравится смотреть на эти сверкающие инструменты и ощупывать их; ты хотел бы ими пользоваться. Ну, предположим, что-то внезапно происходит, и у тебя возникает соблазн воспользоваться ими. Ты мог бы это сделать. Но если ты умен, ты избавишься от них. Это устраняет искушение. Теперь ты понимаешь, что я имею в виду?

— Хорошо, — устало пообещал я.

— Ладно. Увидимся.

Он снова пришел ко мне, когда заканчивалась ранняя зима и весь наш мир был серым, за исключением дрожащих огней, которые тянулись к небесам извивающимися блестящими щупальцами от края северного горизонта. На этот раз это был всего лишь краткий визит — как описал его сам Крейг, небольшой визит от имени философии. Его насмешливый голос был таким же, как всегда, но в словах, которые он произносил, чувствовалась большая серьезность.

— В этой сфере сознания, — сказал он мне после первых приветствий, — как и в твоей собственной, у каждого человека есть определенные обязанности. Однако у нас нет никакого наказания за пренебрежение ими, кроме нашего собственного чувства неудачи. Видишь ли, мы действуем только на основе интеллекта. Прямо сейчас, Кэмпбелл, ты страдаешь — расплачиваешься за то, что уклонился от обязанности держать себя в руках, когда стрелял в меня. Если бы ты не расплачивался таким образом, ты бы шел в ногу со временем в Синг-Синге — а для человека твоего типа это было бы неразумно. Вот почему я не хочу, чтобы ты сдавался. Не позволяй ничему вернуть тебя к твоей прежней работе! Не делай ничего, что позволило бы кому-либо заподозрить, что ты хирург! Это понятно?

Я снова согласился, хотя будущее казалось более серым, чем зимнее небо, менее полезным, чем самая здоровенная собака в лагере, бесцельным и бесполезным. Крейг ободряюще коснулся моей руки и улыбнулся, когда его фигура, казалось, растворилась в дымке наполненного снегом зимнего воздуха.

Такова была ситуация в феврале, когда империя Унгава лежала мертвая под снегом, словно труп, накрытый белой простыней. Все тропы давным-давно были стерты с лица земли, и даже лесные волки отступили на юг, уныло воя во времена голода и смерти. Большинство мужчин из нашего лагеря ушли с наступлением зимы. Я остался, занесенный снегом, как лайка, отбившаяся от стаи.

Ночью, когда смерть, казалось, витала у дверей барака, когда ее ледяное дыхание проникало в жар от пылающих поленьев, я был поражен звуком человеческого голоса снаружи и последовавшим за ним собачьим скулежом.

Я бросился к двери. Мерцающий на ветру свет масляных ламп высветил человека, распростертого на снегу позади своих саней. Собаки рвались внутрь. Я поднял тело их хозяина и отнес его в хижину. Когда я откинул его парку, то узнал старого Джима Дюри, наполовину замерзшего, но все еще живого. Я поспешил привести его в чувство, и он, задыхаясь, рассказал свою историю.

— Моя девочка — Хелен, — проговорил он потрескавшимися и распухшими губами, — она заболела, Колтон. Кто-то должен съездить за врачом. Не в моих силах идти дальше. Я стар… — Его мольба оборвалась жалким всхлипом.

Я коротко расспросил его и распознал симптомы. У девочки был острый аппендицит. Дюри объяснил, что она осталась с ним на всю зиму. До меня сразу дошло, что ее случай безнадежен, поскольку в радиусе сотен миль нет никого, кто мог бы провести необходимую операцию.

— Оставайся здесь, — скомандовал я. — Я возьму свежих собак и вернусь. Возможно, я смогу ей помочь. В радиусе двухсот миль нет ни одного хирурга, Дюри.

Старый старатель дико огляделся по сторонам.

— Ты не можешь пойти один! — Он покачал своей седеющей головой. — Ты не сможешь найти никакого следа. Я вернусь с тобой.

Мне казалось, что для него было невозможным снова встретиться лицом к лицу с этой бурей — и все же Дюри был прав. Я бы не смог найти дорогу. Мы заглянули к бригадиру Хокинсу, объяснив нашу миссию, и он пообещал прислать помощь при первой возможности. Затем, со свежими собаками, мы с Дюри двинулись на юг, в белую пустыню. Я заставил его лечь на сани под одеяло, а сам трусил рядом с полозьями, следуя по указанному им следу.

Несколько часов спустя мы подъехали к его лачуге, и старик с удивительной силой толкнул дверь плечом. Девушка лежала на раскладушке в большой комнате. Она была в коме. Ничто, кроме немедленной операции, не могло спасти ее, но даже это было сомнительно.

Дюри, настолько обезумевший от горя, что собственные физические страдания и усталость нисколько на него не повлияли, стоял рядом с койкой.

— Принеси горячей воды, — резко скомандовал я. — Принеси мне точильный камень.

Он двигался быстро, не задавая вопросов. Он был в задней комнате хижины, когда я закатывал рукава, глядя тем временем на худое, белое лицо на койке. Эта операция не была бы чем-то необычным для любого среднестатистического хирурга. Все, что требовалось, — это искусный разрез в брюшной полости. Однако у меня не было подходящих инструментов, поскольку я следовал инструкциям Крейга. У меня также не было обезболивающего, и, очевидно, я не мог ожидать большой помощи от старого Дюри.

— Ты собираешься оперировать, Кэмпбелл?

Ровный голос Гамильтона Крейга испугал меня, и, обернувшись, я обнаружил, что он с легким любопытством смотрит в мои обожженные ветром глаза.

— Да, Крейг.

Он кивнул.

— Ты, конечно, понимаешь, на какой риск идешь? Каждый полицейский в Канаде все еще разыскивает доктора Фостера Кэмпбелла, и вот — лесоруб делает операцию! Полагаю, ты помнишь мою небольшую лекцию об интеллекте?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Я был во власти чего-то более сильного, чем страх, более сильного даже, чем закон самосохранения.

— У меня нет выбора, Крейг. Это вопрос жизни и смерти, а Дюри — мой друг.

Едва ощутимая тяжесть его руки легла мне на плечо, и Крейг улыбнулся.

— Я, конечно, думал, что ты согласишься. Что ж, старина, я сделал все, что мог. Желаю удачи!

Вошел Дюри с горячей водой и точильным камнем. Он с опаской наблюдал за мной, пока я затачивал кончик своего перочинного ножа до остроты. Он не произнес ни слова, и я тоже. Внезапно дверь с грохотом распахнулась внутрь, и в комнату ворвался мужчина. Когда его парка была откинута назад, я узнал красную форму Северо-Западной конной полиции!

— Она… — Незнакомец обратил на меня пылающий взгляд. — О, у тебя доктор, Джим! В лагере Хокинса мне сказали…

— Сядьте. Помолчите, — приказал я, и он затих, не сводя с меня глаз.

Простерилизовав лезвие над масляной лампой, я принялся за работу. Это была знакомая операция. Разрез был сделан быстро и чисто. Я никогда не видел, чтобы мужчина или женщина так стойко переносили боль, как Хелен Дюри. Пот выступил на ее побелевшем лице. Она застонала, но это было все.

Вскоре, оторвавшись от выполненной операции, я опустился в кресло и пристально посмотрел на Дюри. Его глаза впились в мои с великим вопросом, на который я не мог ответить. Затем, полуобернувшись к офицеру, я увидел, что он тоже изучает меня со странным выражением на своем худом, обветренном Арктикой лице. Внезапно он кивнул, словно самому себе.

— Она… она будет жить, Колтон? — спросил Дюри.

Я мог только покачать головой.

— Через час, может быть, два, мы это узнаем, — сказал я ему. — Я думаю, что шанс есть.

Я встал и прошел в заднюю комнату. Я вымыл руки в тазу, стоявшем на грубой деревянной скамье. Когда я наклонился, холодный голос, который я так хорошо знал, произнес мне на ухо:

— Ты воспользовался шансом, Кэмпбелл! Я в этом сомневался. Это был чисто человеческий поступок, но он был великолепен. Ты, конечно, понимаешь, что офицер узнал тебя?

— Черт бы побрал этого офицера! — с горечью сказал я. — В конце концов, Крейг, у тебя есть свой долг там, а у меня свой — здесь. С тобой все было в порядке — ты всегда был таким. Но человек должен сам определять свой курс. Если мне предстоит заплатить, что ж, я заплачу.

Снова его рука коснулась моей руки, и я почувствовал легкое давление, когда он сжал ее.

— Но я еще не закончил, Кэмпбелл. Если между моим миром и вашим существует такая вещь, как влияние — посмотрим. В любом случае, старина, на этот раз — прощай.

Он исчез прежде, чем я успел ответить. Когда я вернулся, чтобы присоединиться к Дюри и офицеру, молодой Том Бартлетт встал. Я наклонился над девушкой, которую он любил, и изучил ее лицо. Она была в коме, но ее лихорадка спала. Ее дыхание становилось ровным, и в выражении ее лица был покой.

— Она выкарабкается, — сказал я Дюри.

Тяжелая рука опустилась мне на плечо, и я резко повернулся лицом к Бартлетту. Он смотрел прямо мне в глаза.

— В лагере Хокинса мне сказали, что вы лесоруб, — сказал он. — Я не знал, что вы врач, пока не увидел, как вы держите этот нож.

Он пристально изучал меня.

— Как странно! — продолжал он. — Мы ищем врача — некоего Фостера Кэмпбелла из Нью-Йорка. Он разыскивается за убийство. Может быть, вы его знаете?

Значит, это финал, подумал я. Бартлетт играл со мной, прежде чем надеть наручники на мои запястья!

— Да, — ответил я, — я довольно хорошо его знаю.

— Очень жаль, — сказал Бартлетт, и его взгляд упал на неподвижную фигуру на койке. — Он погиб во время снежной бури на прошлой неделе. Я сообщу об этом факте в штаб-квартиру, когда вернусь.

Я невольно вздрогнул. Бартлетт потянулся к моей руке. И в этот момент я понял, что Гамильтон Крейг распространил свое влияние даже на самые отдаленные уголки преисподней! Где-то там, снаружи, он бы спокойно улыбался, радуясь разумно выполненному долгу.

В тот день, когда я вернулся в Нью-Йорк после трехмесячного пребывания в Европе по юридическим делам, ко мне неожиданно зашел Харви Мейсон, личный секретарь Кеннета Хаббарда, моего самого близкого друга.

Он привез письмо от Кеннета, который гостил в Блэк-Хиллс у своей невесты.

Взяв письмо, я со смехом спросил:

— Это приглашение на свадьбу Кеннета?

— Я так не думаю, сэр, — ответил Мейсон странным голосом. — Отец его возлюбленной мертв.

Его слова повергли меня в шок и заставили замолчать. Джаспер Грей мертв! Он казался таким сильным стариком.

— Это был несчастный случай? — спросил я наконец.

Мейсон пожал плечами.

— Говорят, так оно и было. Он был найден мертвым у подножия скалы недалеко от реки. Вот почему мистер Хаббард попросил меня зайти к вам.

Его ответ решительно встряхнул меня. Какое-то шестое чувство, казалось, предупреждало меня, что со смертью Грея связано что-то зловещее.

— Расскажите мне все, что вы знаете об этом, Мейсон, — тихо попросил я.

— Я не могу сказать многого, сэр. Несколько недель назад, когда мистер Хаббард вернулся из кратковременного пребывания в Блэк-Хиллс, он доверительно сообщил мне, что мистер Грей стал очень нервничать, хотя на самом деле он не был болен, и, вопреки своему обычаю, совершал длительные прогулки по дикой местности вокруг своего дома. Две недели назад он вышел из дома ранним утром в сопровождении собаки и с тростью в руках.

Некоторое время спустя животное, раненное пистолетной пулей, вернулось в Блэк-Хиллс.

Немедленно были начаты поиски мистера Грея, и он был найден мертвым у подножия утеса. Он ударился головой и проломил себе череп. Это было квалифицировано как несчастный случай, поскольку на теле не было обнаружено других ран. Но его трость не была найдена, и ничего нельзя было узнать о том, кто стрелял в собаку. Мисс Грей телеграфировала мистеру Хаббарду, и он немедленно выехал. Неделю назад он послал за мной, сказав, что прочитал в газете о вашем возвращении в Нью-Йорк на «Виктории», и дал мне письмо, чтобы я передал его вам лично. Ваш пароход пришвартовался за два часа до объявленного времени, иначе я встретил бы вас на пирсе.

Необъяснимая нервозность охватила меня, пока он говорил, и я нетерпеливо разорвал конверт, стремясь получить еще один ключ к загадке, о которой поведал Мейсон. Я прочитал следующее:

Несколько минут я ломал голову над посланием. Сопоставив то, что сказал мне Мейсон, и намек, содержащийся в письме моего приятеля, я не мог сделать иного вывода, кроме того, что Грей был убит! Упомянутыми «врагами», вероятно, были некоторые родственники покойного, все они были людьми посредственных талантов и ограниченных средств. В последние годы у него возникли серьезные разногласия с ними, с тех пор как он принял решение прекратить пополнять их кошельки из своего значительного запаса богатства.

— Скажите мне, Мейсон, кто был в Блэк-Хиллс, кроме мисс Грей и Кеннета? — внезапно спросил я.

— Я не знаю наверняка, сэр. Мистер Хаббард и мисс Грей были очень скрытны. Они встретили меня на вокзале, передали письмо, а затем почти сразу же уехали домой. Мне пришлось три часа ждать поезда, и большую часть того, что я вам рассказал, я узнал от местных жителей. Согласно их сплетням, два сводных брата мистера Грея остановились в Хиллс. Но я не знаю, правда ли это, потому что они также рассказывали некоторые совершенно фантастические вещи.

— Например? — спросил я, когда он заколебался.

— Я мог бы с таким же успехом рассказать вам, сэр, вы бы все равно об этом услышали. Вы знаете, я довольно твердолобый, но мои информаторы были настолько позитивны, что я убежден: за их рассказами что-то стоит. Короче говоря, они настаивали на том, что с тех пор, как тело мистера Грея было похоронено в семейном склепе в Блэк-Хиллс, его призрак бродит по поместью по ночам.

— Призрак? Призрак Джаспера Грея! Это чепуха.

— Может быть, и так, сэр, я не знаю. Но некоторые поклялись, что видели его; они были уверены в его подлинности из-за длинных седых бакенбард и странной круглой кепки, которую всегда носил мистер Грей. В любом случае, никакие деньги не соблазнили бы ни одного жителя Рок-Крика войти на территорию после наступления сумерек, и большинство из них боятся проезжать мимо этого места ночью, даже по главному шоссе.

Откровенность Мейсона удовлетворила меня, а его информация вызвала жуткое чувство. Однако я почувствовал, что личные дела моего друга были достаточно обсуждены, и поэтому встал, сказав: «Кеннет попросил меня приехать в Блэк-Хиллс. По дороге, пожалуйста, телеграфируйте ему, что я приеду в Рок-Крик около девяти часов вечера».

Когда он ушел, я подозвал своего слугу и велел ему собрать для меня небольшую сумку, поскольку намеревался немедленно поспешить на вокзал и успеть на полуденный поезд на север. Хотя я и не был уверен в характере приключения, в которое собирался окунуться, у меня возникло предчувствие, что я буду отсутствовать довольно долго, поэтому также распорядился, чтобы на следующий день он отправил мой чемодан с месячным запасом одежды.

Моим последним действием, как раз перед тем, как схватить сумку и поспешить на улицу в поисках такси, было зарядить свой автоматический пистолет и положить его во внутренний карман пальто.

Только когда я устроился в своем кресле и поезд помчался к месту моего назначения в нижних горах Адирондак, я постарался сосредоточиться и оценить ситуацию.

Хотя Кеннет и Джоан Грей были влюблены друг в друга долгое время, и я несколько раз гостил в Блэк-Хиллс, мои знания о Греях были немного отрывочными — вероятно, потому, что Джаспер Грей был несколько странным и скрытным человеком, а мой приятель проявлял нежелание обсуждать семейные дела и скелеты в шкафу.

Вот что я знал: отец Джаспера был лишь слегка успешен в качестве нью-йоркского адвоката, и его сын, получив образование в обычной школе, покинул дом и в конце концов обосновался в Китае, где оставался много лет. Смерть его матери была одной из причин, побудивших его покинуть Америку. Через год после отъезда Джаспера Грей-старший женился во второй раз. Результатом этого союза стали два сына, Стивен и Джозеф, которые выросли неуправляемыми юношами и чьи выходки не только привели их к конфликту с законом, но, как говорили, ускорили смерть их родителей.

Джаспер, в меру разбогатевший, вернулся и открыл агентство по импорту. Какое-то время он был в дружеских отношениях со своими сводными братьями, позволял им жить в его квартире и давал им работу. Наконец, устав от их настойчивых требований его денег и их расточительства, он решил избавиться от них и построить собственный дом.

Ему было больше сорока, когда он женился на матери Джоан, богатой женщине на десять лет моложе его, и они переехали жить в Вестчестер, в место, недалеко от города. Вскоре после рождения девочки ее мать стала инвалидом, Джаспер продал свой бизнес и купил большое поместье в горах, куда переехал со своей семьей. Вскоре после этого у сводных братьев возникли серьезные трудности, и Джаспер дал им денег, чтобы они покинули страну. Однако в то же время он дал слово всем своим родственникам, что после этого никто больше не получит от него денег. Из Европы Стивен и Джозеф часто посылали запросы о выделении средств, но ничего не получали.

Мать Джоан умерла, когда ей было пятнадцать, и с тех пор до совсем недавнего времени девочка проводила большую часть своего времени в Нью-Йорке, завершая свое образование. Она была в близких отношениях со многими богатыми семьями, включая семью Кеннета.

Джоан была вполне современной девушкой, красивой и совершенно непохожей на своего отца, который был одним из самых суеверных людей, каких я когда-либо встречал. Помимо всего прочего, он всегда носил круглую шляпу без полей, к какой привык на Востоке, — потому что верил, это приносит ему удачу, — и он так боялся смерти и не любил никаких разговоров о ней, что отказался составлять завещание, распоряжающееся его обширным имуществом, хотя Кеннет часто убеждал его разрешить мне составить такой документ. Тем не менее, вполне возможно, он нанял для составления завещания кого-то другого.

Мысль об этом пренебрежении вызвала в воображении другие неприятные мысли. Если бы он умер без завещания, это поставило бы его дочь в затруднительное положение, поскольку его родственники, особенно сводные братья, наверняка претендовали бы на долю его богатства, а из того, что слышал Мейсон, выходило, — эти двое уже добрались до Блэк-Хиллс. У меня не было оснований для такого зловещего заключения, но почему-то я не мог отделаться от мысли, не они ли ответственны за смерть Грея. От этого предположения я перешел к другому. Какие шаги я мог бы предпринять, чтобы защитить интересы Джоан, если бы, добравшись до места назначения, узнал, что завещание обнаружено не было? Это была запутанная проблема, поскольку Стивен, Джозеф и другие имели бы юридические претензии, хотя на самом деле ничего не заслуживали. Я часами размышлял над этой головоломкой, но к тому времени, когда добрался до Олбани, так и не смог выработать удовлетворительный план действий. Здесь я пересел на другой поезд.

После этого мне было, о чем еще подумать. Вскоре мы попали под сильный ливень, сопровождавшийся громом и молниями, а также шквалом такой силы, что казалось, поезд вот-вот сорвет с рельсов. Я начал опасаться, что мы можем столкнуться с размывом, который помешает мне добраться до Рок-Крика той ночью.

Но, несмотря на то, что буря продолжалась несколько часов, никаких неприятных происшествий не произошло, и я добрался до места назначения с опозданием всего на несколько минут. Я был единственным пассажиром, сошедшим с поезда, и нетерпеливо оглядывал станцию в поисках Кеннета. Его там не было! Не было там и ожидающего автомобиля. Расспросив находившихся там, я был поражен, узнав, что моего друга в тот день в городе не видели.

Я расспросил телеграфиста и узнал, что он получил мое сообщение и переслал его в Блэк-Хиллс рано днем. Конечно, не было никакой веской причины, по которой Кеннет не смог бы встретиться со мной! Меня снова охватило подозрение, и я спросил, кто подписался под телеграммой. На квитанции стояла подпись Стивена Грея!

Я немедленно пришел к выводу, который мог все объяснить. Старший сводный брат погибшего прочитал сообщение, а затем намеренно воздержался от того, чтобы сообщить моему приятелю, когда я приеду. Почему? Вероятно, для того, чтобы помешать нам поговорить по дороге в дом.

Эта мысль придала мне еще больше решимости добраться до Блэк-Хиллс без дальнейших проволочек. Подняв воротник пальто, защищаясь от все еще падающего дождя, я поспешил в отель, с владельцем которого находился в дружеских отношениях. Посетители вокруг стола расступились передо мной, и после обмена приветствиями я сообщил хозяину о своем желании и попросил его раздобыть транспортное средство, чтобы отвезти меня в горы. Я заметил, как местные жители обменялись многозначительными взглядами.

После минутного колебания домовладелец поманил меня в свой кабинет, закрыл дверь и повторил то, что сказал мне Мейсон: по соседству с поместьем бродит призрак Джаспера Грея, которого видели по меньшей мере дюжина человек, достоверность которых не вызывала сомнений.

Я попытался отшутиться от этой идеи, но его веру было не поколебать.

— Я довольно смелый человек, — сказал, наконец, владелец, — но вы не смогли бы предложить достаточно денег, чтобы убедить меня или кого-либо из других живущих поблизости отвезти вас ночью в Блэк-Хиллс. Вам лучше остаться здесь до утра. А потом…

— Нет. Я собираюсь туда сегодня вечером! Я позвоню Кеннету и попрошу его приехать за мной.

— Вы не сможете этого сделать. Буря оборвала провода, и к северу отсюда нет связи.

К тому времени я был по-настоящему зол из-за стечения обстоятельств, которые нагромождались, чтобы помешать мне.

— Неужели здесь нет ни одного человека, у кого хватило бы смелости отвезти меня на окраину поместья? Остаток пути я пройду пешком.

— Возможно, я смог бы это устроить, но никто не отправится дальше в такую ночь. Извините, я отойду на несколько минут.

Вскоре он вернулся, улыбаясь.

— Мой сын отвезет вас на моей машине и высадит за полмили от холмов. Но он не продвинется дальше ни на ярд. Я знаю. Мистер Хьюз, вы считаете нас глупыми и суеверными, но у вас могут быть причины изменить свое мнение.

Во время долгой поездки по грязной и изрытой колеями дороге я узнал несколько дополнительных и важных фактов. Через два дня после похорон Джаспера Грея появились сводные братья, и все еще находились там. Кроме них, были только Джон, Кеннет и старый слуга Айзек Делью, который работал на Грея в Китае. Остальные слуги все как один сбежали и вернулись в Нью-Йорк.

Я тут же начал задаваться вопросом, не был ли призрак розыгрышем, устроенным сводными братьями, чтобы держать людей подальше от этого места, тем самым давая им свободу действий для осуществления какого-то гнусного заговора против Джоан.

Когда мой спутник, наконец, остановил машину, сказав, что дальше не поедет, я решил — из-за мучившей меня неуверенности — рискнуть задать вопрос, даже если это могло бы добавить новостей к городским сплетням.

— Скажите мне, — спросил я, вкладывая ему в руку несколько купюр и беря свою сумку, — завещание Грея было подано на утверждение?

— Только не в центре округа, мы следили за этим, — ответил мальчик. — Я думаю, этого никогда не случится. Я слышал, старина Джаспер слишком боялся смерти, чтобы когда-либо составлять завещание.

К тому времени, когда звук пыхтящей машины затих вдали, я уже двигался вперед, пробираясь по грязи, которая местами доходила мне до щиколоток. Добравшись до границы поместья, я свернул в переулок, который был кратчайшим путем к дому. Но из-за кустов и деревьев, через которые пролегала тропинка, я был вынужден замедлить шаг. Я брел, спотыкаясь, минут пятнадцать, когда у меня возникло инстинктивное ощущение, что я не один, что рядом со мной кто-то есть!

Моей первой мыслью было, что какой-нибудь шпион братьев, возможно, идет по моим следам. Я остановился, прислушался и огляделся. Но я ничего не видел и не слышал. Затем я вспомнил о призраке и похолодел, в то время как мой пульс колотился так, что, казалось, я мог его слышать. Я просто не мог поверить ни во что сверхъестественное — и все же не мог отделаться от ощущения, что я не один.

Вспышка молнии высветила тропинку прямо впереди. Я стиснул зубы, опустил голову и двинулся вперед собачьей рысью.

Это оказалось ошибкой. Через несколько секунд я обнаружил, что запутался в массе кустарника и чуть не упал.

Выпрямившись, я дождался еще одной вспышки, чтобы определить путь. Сверкнула молния. Но, оглянувшись по сторонам, я вскрикнул и попытался попятиться. Менее чем в дюжине футов перед собой я увидел фигуру мужчины! И все же, был ли это мужчина? Очертания казались слишком расплывчатыми. Почти парализованный страхом, я продолжал смотреть на то место, где видел фигуру. Ожидание оказалось недолгим. Из темноты возникло нечто неопределенное, но движущееся.

Оно приближалось ко мне! Оно вытянуло руку. Оно приближалось все ближе и ближе. Затем последовала еще одна вспышка. На этот раз я узнал фигуру — длинная белая борода, странная круглая матерчатая шапочка. Я знал, что передо мной призрак Джаспера Грея!

Не в силах сдержать мучительный крик, я бросился в лес, намереваясь только убраться подальше от ужасающего видения. Ветка сбила с меня шляпу. Ветки хлестали и жалили меня по лицу. Но я продолжал бежать, не знаю, как долго, пока не добрался до поляны. Здесь я остановился, совершенно обессиленный, мое дыхание вырывалось судорожными вздохами, которые, казалось, вот-вот разорвут мне сердце.

Прошло некоторое время, прежде чем ко мне вернулось некоторое самообладание, и я смог немного рассуждать здраво. Я не пытался обманывать себя. Я знал, что ни мои глаза, ни мое воображение не сыграли со мной злую шутку. Я что-то видел — и это Что-то было призрачным подобием Джаспера Грея! Рассказы, над которыми я насмехался, оказались правдой. При следующей вспышке молнии я огляделся по сторонам. Я не узнавал местность. В своем безумном беге от призрака я заблудился. Затем я заметил, что дождь прекратился. Но мое затруднительное положение все еще оставалось серьезным. Я промок до нитки, замерз и совершенно не мог решить, в какую сторону двигаться. Ничего не оставалось, кроме как идти в произвольно выбранном направлении и положиться на удачу, которая может вывести меня на знакомую дорогу.

Я двинулся вперед. Вскоре, как и прежде, я понял, что не один. Я остановился, вытащил оружие и стал ждать. Последовала еще одна вспышка, такая яркая, что на мгновение все вокруг показалось светлым, как в полдень. И снова я увидел призрак!

На этот раз я не стал убегать. Внезапная мысль заставила меня осознать всю глупость этого поступка. Кроме того, призрак не сделал никакого движения, указывающего на то, что он намеревался причинить мне вред. Затем он приблизился и поднял руку. Успокоившись больше, чем когда-либо со времени моего первого испуга, я заметил, что фигура манит меня. Может быть, она пыталась вывести меня из лабиринта, в который я погрузился? Эта мысль придала мне храбрости. Я решил рискнуть.

— Веди, — крикнул я. — Я последую за тобой.

Призрак мгновенно повернулся и стал тусклее. Он двигался. Раскинув руки, чтобы отвести ветки, я, спотыкаясь, последовал за ним — наверное, милю, потом еще одну. Наконец мой призрачный проводник исчез, и я обнаружил, что стою на посыпанной гравием дороге. Я понял, что нахожусь на главной подъездной дорожке — дом располагался слева.

Я двинулся ускоренными шагами, обогнул заросли и увидел перед собой множество огней. Я знал, что добрался до места назначения, что дом был прямо впереди. В тот же миг мои страхи вернулись. Я с криком бросился бежать, добежал до ступенек, ведущих на крыльцо, с грохотом поднялся по ним и, пошатываясь, наткнулся на входные двери, заколотив по ним кулаками.

Почти сразу же они широко распахнулись, и я, пошатываясь, ввалился внутрь, оказавшись лицом к лицу со старым Айзеком, который открыл двери, и Кеннетом и Джоан, вышедшими из соседней комнаты, чтобы узнать причину безумного шума в этот час.

— Во имя всего святого, Джерри, что это значит? — воскликнул мой друг, подскакивая ко мне и помогая сесть на стул, в то время как Джоан вытирала грязь и воду с моего лица своим носовым платком.

— Я… я заблудился… в лесу, — запинаясь, пробормотал я, пытаясь восстановить дыхание и рассеянный разум.

Прежде чем я успел сказать что-либо еще, двое мужчин сбежали вниз по лестнице и оттеснили остальных в сторону.

«Стивен и Джозеф», — подумал я, бросив на них быстрый оценивающий взгляд. Я заметил, что мужчина постарше казался грубым, с красным лицом и тяжелой челюстью, в то время как другой был щуплым человечком с бегающими крысиными глазками, никогда не смотревшими прямо.

— Так, так, и кто это у нас здесь? — проревел тот, что покрупнее, Стивен.

— Это Джеральд Хьюз… — начал Кеннет.

— Ну, разумеется! Мы ждали вас, — перебил тот, но его улыбка противоречила выражению его глаз.

— Ты не знал, что Джерри приедет, — сказал Кеннет.

Парень не обратил на это внимания, но продолжал наблюдать за мной.

— Что-то случилось. Вы выглядите таким взъерошенным, что, должно быть, столкнулись с нашим призраком!

Он саркастически рассмеялся.

— Как тебе не стыдно, — прохрипел Кеннет, заключая Джоан, которая тихонько всхлипнула, в свои объятия.

— Прошу прощения, сорвалось с языка. — Он снова повернулся ко мне. — Наши соседи создали Хиллс такую плохую репутацию, что я подумал…

— Неважно, что ты думал, — прорычал Кеннет, отталкивая его в сторону. — Почему вы не телеграфировали мне, Джерри? Я бы встретил вас на вокзале.

— Я телеграфировал, — сказал я, и чувство горького гнева вдохнуло в меня новую жизнь. — Телеграмма пришла сюда рано днем, и Стивен Грей расписался за нее.

— Боже мой, это правда. В какие неприятности продолжает втягивать меня моя рассеянность! Я совсем забыл о телеграмме.

Он достал из кармана желтый запечатанный конверт. Но я знал, что он ее прочитал.

Кеннет схватил его и вскрыл.

— Это ваше послание, Джерри. А теперь послушай меня, Стивен Грей — это последняя капля. Я достиг предела своего терпения по отношению к тебе и твоему брату, а ваше упорство во вмешательстве в мои дела…

— Наши дела, мой дорогой мистер Хаббард. Ты, а не мы, незваный гость. Пока не найдено завещание, распоряжающееся этой собственностью, у нас есть полное право…

— Не берите в голову, — перебил я. — Мы обсудим это позже.

— О, я помню, — насмешливо сказал Грей. — Вы — адвокат. Что ж, сэр, вы узнаете, что я знаком с законом в таких случаях, и ничто не помешает нам добиться наших прав.

— Я полагаю, ничто не помешало бы вам сделать почти все, что угодно, если то, что я слышал о вас, правда, — парировал я.

Он с трудом сглотнул, его красное лицо стало прямо-таки пунцовым, а огромные кулаки сжались.

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать, вы…

Джозеф схватил его за руку и бросил на него многозначительный взгляд.

— Я был груб — простите меня, — сказал огромный зверь, пожимая плечами. — А теперь, если вы извините меня и моего брата, мы удалимся.

Когда они направились к лестнице, я увидел собаку, которая, прихрамывая, шла по коридору. Но, увидев братьев, она заскулила и юркнула в тень. Может быть, это и пустяковый инцидент, но для меня он важен. Собака боялась этих людей. Вероятно, один из них произвел выстрел, который покалечил ее!

Когда эти двое скрылись наверху, Кеннет отправил Айзека приготовить что-нибудь поесть, затем жестом пригласил меня следовать за ним и Джоан в заднюю часть дома.

— Мы не будем сейчас разговаривать, — сказал он тихим голосом. — Нас могут подслушать, даже если кажется, что мы одни. После ужина, Джоан, Айзек проводит тебя в твою комнату; запрись там, пока я не приду. Мы с Джерри выйдем на улицу, где нас никто не сможет подслушать. А теперь давайте пройдем в столовую, где есть камин, и Джерри сможет немного обсохнуть.

Когда одежда почти высохла, трапеза была закончена, а Джоан и Айзек благополучно добрались до ее комнаты, я накинул тяжелое пальто и вышел вместе с Кеннетом на улицу. Вместо дождя и молний луна пыталась пробиться сквозь несущиеся облака, и мой друг повел меня на открытое место, где никто, возможно, не смог бы подобраться достаточно близко, чтобы подслушать нас. И все же мы разговаривали шепотом. Вкратце Кеннет рассказал мне следующее.

Он полагал, что причина, по которой отец Джоан внезапно превратился из человека крепкого здоровья и бодрого духа в человека, чья нервозность была очевидна для всех, заключалась во внезапном возвращении братьев, которые, возможно, из какой-то тайны в самом поместье, потребовали крупную сумму денег, угрожая насилием в случае отказа. Он был убежден, что эти угрозы были направлены против Джоан лично, потому что ее отец велел ей никогда не выходить из дома без сопровождения его самого или доверенного слуги. Будучи мужественным человеком, Грей, несомненно, встретился бы со Стивеном и Джозефом лицом к лицу и отклонил бы их требования.

Согласно теории Кеннета, старик, вероятно, договорился о встрече со своими сводными братьями на утесе. После ссоры они напали на него, сломив ту защиту, которую он смог создать своей тростью, а затем швырнули его к подножию скал. Кеннет полагал, что собака была застрелена при попытке защитить своего хозяина, а трость, возможно, сломанная в драке, была спрятана таким образом, чтобы не давать никаких зацепок.

В ответ на мой вопрос о том, что произошло после похорон, он сказал:

— У нас едва было время оправиться от шока, как появились эти два зверя и потребовали огласить содержание завещания Джаспера. Поскольку тогда мои подозрения еще не сформировались, я по глупости сказал им, что никакого завещания найдено не было. Они сразу же объявили, что до выяснения местонахождения такого документа — и как законные наследники значительной доли имущества, если завещания не будет, — они поселятся в этом доме.

— Почему вы их не выгнали? — спросил я.

— Я хотел, но Джоан не разрешила. Она боится скандала почти так же сильно, как ее отец боялся смерти, особенно учитывая, что мы должны пожениться предстоящей зимой. Но это было ошибкой. Эти люди поступали с этим местом так, как им заблагорассудится, хотя и притворялись, что помогают мне в моих усилиях найти завещание. Я думаю, они надеются найти этот документ и уничтожить его. Они довели Джоан почти до безумия, и я несколько раз чуть не подрался с ними. И, Джерри, каким-то образом эта пара приобрела больше знаний о доме, чем Джоан, потому что я неоднократно натыкался на них в комнатах, в которые они могли попасть только через потайные ходы или раздвижные панели. Однако мне не удалось обнаружить никаких потайных ходов. Единственная комната, которую они намерены тщательно обыскать, — это большая библиотека, где отец Джоан проводил большую часть своего времени и где есть тысячи книг и другие места, где могло быть спрятано завещание.

— Что вы сделали, чтобы предотвратить это?

— Я несколько раз выгонял их из комнаты днем, а ночью сплю там. Теперь, когда вы приехали, мы запрем их и как можно быстрее осмотрим каждый дюйм этого места. Если они попытаются прорваться силой, я последую вашему совету, поскольку вы будете выступать в качестве нашего юрисконсульта до тех пор, пока это дело не прояснится. Если вы скажете выгнать их, мы так и сделаем.

— Что ж, немного помедлим и посмотрим, не выдадут ли они свои намерения. Но что вы имели в виду, когда сказали, что мы должны поторопиться?

— Две вещи. Айзек сказал мне, что Джаспер Грей действительно хранил кое-какие личные бумаги в бронзовой шкатулке, которую он привез из Китая и которая, вероятно, была спрятана где-то в библиотеке. Затем, другие наследники Грея объединили свои претензии и наняли адвоката. Сегодня Джоан получила от него письмо, в котором говорится, что он скоро приедет, чтобы проконсультироваться с ней перед началом судебного разбирательства. Мы сожгли это письмо, и братья об этом не знают.

— Еще кое-что, Кеннет, прежде чем мы войдем внутрь. Что вы знаете об этом призраке Грея?

— Я, конечно, слышал эту историю. Слуги ушли из-за этой истории. Но я не могу поверить, что это нечто большее, чем дикая сказка, рассказанная каким-нибудь суеверным местным жителем. Однако, чтобы удовлетворить свое любопытство, я посещал склеп каждый день с тех пор, как впервые услышал эту историю, и знаю, что гроб никто не трогал. Кроме того, единственный ключ от склепа находится у меня, так что двери не могли быть открыты. Я подумал, что эта история, возможно, была придумана упырями, которые намеревались украсть тело и потребовать награду за его возвращение.

Несмотря на его скептицизм, я сказал ему, что столкнулся с призраком той ночью. Раз за разом он прерывал мой рассказ, высказывал сомнения и выдвигал аргументы. Но, в конце концов, признал, что убежден более чем наполовину.

Мы направились обратно к дому, когда мне в голову пришла идея.

— Послушайте, Кеннет, и делайте в точности, как я говорю. У меня есть предчувствие, что я могу устроить разборку с вашими незваными гостями. Когда мы доберемся до дома, мы с вами пойдем в вашу старую комнату и поговорим достаточно громко, чтобы эта пара нас услышала. Я хочу, чтобы они поверили вам, и я проведу в библиотеке ночь. В темноте, я проскользну туда, запру двери и лягу спать на диване.

— Это было бы опасно, эти люди — негодяи.

— Я рискну. Кроме того, я вооружен.

— Очень хорошо. Но я не буду раздеваться. Выстрел или крик приведут меня к вам.

Практически с этого момента поразительные события следовали одно за другим с почти ошеломляющей быстротой.

Первое из череды мучительных переживаний произошло через некоторое время после того, как я пошел в библиотеку и бросился на диван, когда там все еще царила кромешная тьма. Я быстро заснул, но мои нервы находились в таком состоянии, что я был чувствителен к малейшему беспокойству. Вздрогнув, я проснулся и заметил отблеск фонарика, движущийся по комнате, но тут же закрыл веки, так что, когда он достиг меня, я казался глубоко спящим. Луч света переместился дальше и остановился на книжных полках. Я смог увидеть, что один человек держал его, в то время как другой снимал тома, просматривал их, а затем бесшумно клал на пол.

Неторопливыми движениями, не производившими ни звука, я вытащил свой револьвер. Но прежде чем я успел решить, застрелить ли одного из незваных гостей или просто выстрелить, чтобы вызвать Кеннета и добиться их поимки, я застыл в напряжении, заметив ставший уже знакомым призрак Джаспера Грея, движущийся через комнату прямо к двум мужчинам!

Я не могу вспомнить, испугался я или нет. Ибо я едва успел заметить это, как раздался крик страха. Фонарь со стуком упал — послышались невнятные слова и торопливые шаги, затем все стихло. Я огляделся по сторонам. Призрак исчез.

Почти сразу же я услышал голос Кеннета. Я впустил его, затем зажег лампу и рассказал ему, что произошло. На полу лежали фонарик и книги, которые держали в руках братья, — я был уверен в их личности, — но не было ничего, что указывало бы на способ их ухода. Кеннет сходил наверх и успокоил Джоан, затем вернулся в библиотеку.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросил он после того, как мы придвинули кресла, и он объявил, что останется со мной до утра.

— Я думаю, что мой приезд сильно напугал братьев. Они верят, что в этой комнате спрятано завещание, и знают, что мы проведем тщательные поиски. Полагая, что библиотека сегодня вечером пуста, они попытались опередить нас.

— Но призрак?

— Я не могу определить, пришел ли он сюда, чтобы защитить меня, или пытался испугать эту пару, но, вероятно, первое. Если бы я попытался вмешаться, неизвестно, на что бы пошли эти негодяи. Но ничего не говорите им об этом инциденте. Им будет еще более не по себе, если они не будут уверены в том, как много нам известно.

После этого мы задремали в своих креслах, но вскоре после рассвета были разбужены собачьим лаем где-то в доме. Жестом попросив Кеннета выглянуть в коридор — я выглянул из окна — как раз вовремя, чтобы увидеть, как братья скользят по тропинке, которая вела к утесу, возвышающемуся над рекой. Сказав своему другу, что собираюсь последовать за ними, я выбежал из дома, держась за кустарником, пока не добрался до тропинки, затем поспешил вперед, ступая по дерну так, чтобы не издавать ни звука. Однако я находился уже поблизости от реки, прежде чем увидел братьев. Очевидно, они полагали, что никто не знает об их передвижениях, потому что не оглядывались. Наконец они добрались до поляны. Стивен остановился и вытащил что-то из полого бревна, затем отнес это к большой куче веток и листьев, под которой закопал. Они тут же повернули назад, прошли рядом со мной и направились к дому.

Когда их голоса затихли вдали, я побежал в кусты и вскоре обнаружил трость Джаспера Грея. Кусок ее был отколот пулей!

Я знал, что у меня есть ответ на загадку убийства. Грей попытался защититься. Один из братьев выстрелил, пуля попала не в него, а в трость, заставив его выронить ее. Затем они сбросили его со скалы и в испуге спрятали трость в первом попавшемся месте. События предыдущей ночи, по всей видимости, настолько напугали их, что, опасаясь, как бы это свидетельство их преступления не было обнаружено, они отправились к утесу, чтобы скрыть его в более надежном месте. Я спрятал его на некотором расстоянии в лесу, где позже смог бы его найти. Теперь, уверенный в виновности братьев, я решил привлечь их к ответственности, как только смогу получить такие дополнительные доказательства, которые будут иметь силу в суде.

Пробежав большую часть пути, я добрался до дома раньше братьев. Когда я рассказал Кеннету о своей находке, он был вне себя от гнева и хотел немедленно вызвать полицию. Но я наложил на это вето, объяснив, что у нас недостаточно доказательств, чтобы убедить присяжных, и добавив, если пара не знала, что их подозревают в убийстве, они, более чем вероятно, выдадут себя каким-нибудь открытым действием.

Когда братья появились за завтраком, их внешний вид свидетельствовал о том, что встреча с призраком изрядно потрепала им нервы. Однако они не задавали никаких вопросов, и мы не предоставили никакой информации добровольно, хотя они, скорее всего, были убеждены, — мы знаем об их посещении библиотеки. Я надеялся, их опыт сделает их менее беспокойными, по крайней мере, на какое-то время.

Утром, после того как они удалились в свою комнату, мы с Кеннетом в сопровождении Айзека отправились в библиотеку и начали поиски шкатулки. Мы занимались этим довольно долго, когда внезапно Айзек вскрикнул! Поспешив к нему, мы обнаружили, что из-под груды старых журналов и газет он вытащил бронзовую шкатулку, покрытую китайскими иероглифами.

Он протянул ее нам, сказав: «Хозяин хранил в ней свои бумаги».

Охваченные лихорадочным беспокойством и не думая о том, чтобы поискать ключ, мы взломали крышку и высыпали содержимое шкатулки на стол.

Но прежде чем мы успели ознакомиться с бумагами, панель в деревянной обшивке рядом с камином отодвинулась, и Стивен с Джозефом, лица которых нервно подергивались, вошли в комнату!

— Черт бы вас побрал, что вам здесь нужно? — воскликнул Кеннет.

— То, что нам принадлежит по праву! И мы собираемся получить это, несмотря ни на что на земле или где-либо еще! — проревел Стивен. — Вы меня поняли? Несмотря ни на что.

Я не мог не восхититься выдержкой этого грубияна. Он открыто бросал вызов призраку человека, которого они убили. Но, чтобы убедить его в том, что мы намерены контролировать ситуацию, я переложил свой автоматический пистолет из внутреннего кармана во внешний. Он увидел оружие, но ничего не сказал.

— А теперь, вы двое, слушайте! — сказал я. — Мы собираемся изучить эти бумаги, и вы можете смотреть, но держаться при этом подальше. Если вы прикоснетесь хоть к одной из них, я пристрелю вас прежде, чем вы успеете сделать что-нибудь еще.

Как оказалось, моя угроза с таким же успехом могла и не быть озвучена. Документы оказались всего лишь купчей на несколько земельных участков. Не было никакого завещания. Кеннет и я были горько разочарованы. Но реакция Стивена была удивительной. Разразившись чередой ругательств, он набросился на Айзека, заявил, что тот должен знать о других тайниках, где Джаспер прятал документы, и потребовал, чтобы тот раскрыл их.

Старик возразил, что он этого не знает, и что он нашел шкатулку совершенно случайно, заикаясь и плача в своем отрицании. Но ему не удалось убедить этого грубияна, и Стивен, казалось, был почти готов придушить старика.

Я встал между ними, и здоровенный парень отступил назад со словами:

— На этот раз вы победили, Хьюз, но вы должны понимать, что вам нас не обмануть. Мы будем постоянно наблюдать за вами. Пойдем, Джозеф.

Они бочком протиснулись в отверстие в стене, и панель со щелчком закрылась. И тут я допустил серьезную ошибку. Я должен был пойти в их комнату и заставить их покинуть дом.

Остаток дня мы с Кеннетом провели в поисках в библиотеке, но не нашли ничего, что могло бы нас заинтересовать. Мы отложили вопрос о поиске потайных ходов на более поздний срок. Наблюдали за нами или нет, не имело особого значения. Если бы мы нашли завещание, то почувствовали бы себя в полной мере способными защитить его до тех пор, пока его не отвезут в город и не подошьют в архив.

После ужина, за которым Джоан присоединилась к нам, братья немедленно удалились в свои покои. Мы втроем провели довольно мрачный вечер. Когда мы ушли на покой, Джоан заперлась в своей комнате, Айзек, как обычно, спал в соседней, а мы с Кеннетом отправились в библиотеку.

Совершенно измученные, мы проспали еще долго после восхода солнца. Мы бы не проснулись, если бы не пронзительный крик, который эхом разнесся по дому и который, как мы знали, издала Джоан. Взбежав наверх, мы застали ее склонившейся над старым Айзеком, который лежал в дверях своей комнаты. Быстрый осмотр показал, что он был мертв. Пока мы стояли над телом, ошеломленные и сбитые с толку, появились братья, частично одетые. Они предложили нам поискать раны. На мужчине не было никаких отметин.

По телефону мы вызвали врача и констебля. Они прибыли довольно быстро, и первый после осмотра сообщил Кеннету и мне, что Айзек, по-видимому, умер от испуга.

— Нет необходимости подробно обсуждать этот аспект, джентльмены, — заключил он, — но вы, вероятно, можете догадаться, что он видел — то, что видели другие. Только его старое сердце не выдержало такого потрясения.

Этот вывод, однако, меня не удовлетворил. Я предполагал, что ночью братья схватили Исаака, заглушили его крики и потащили в свою комнату, где попытались заставить его рассказать о других потайных местах. Вероятно, он умер от испуга, пока они держали его, и они оттащили его в его комнату и оставили в таком положении, которое указывало бы на то, что он упал, едва встав с постели. Кеннет согласился со мной, но без доказательств мы были беспомощны. Тем не менее, мы были крайне утомлены Блэк-Хиллс, его трагедиями и призраком, и решили завершить наши поиски как можно быстрее, а затем покинуть его навсегда. Если мы найдем завещание — хорошо. Если нет, мы будем оспаривать дело Джоан в суде.

Затем последовали три дня смешанного горя по старику и настойчивых поисков завещания. Мы ничего не нашли, и никакого неприятного инцидента не произошло. Мы намеренно устроили похороны ближе к вечеру, надеясь, что это удержит местных жителей подальше от этого места. Но им нельзя было отказать в любопытстве. Многие из них пришли.

Братья не посещали богослужения. Но они последовали за маленьким кортежем на крошечное кладбище и наблюдали с соседнего холма, пока земля не начала покрывать опущенный гроб. Кеннет и Джоан сели в машину и поехали в город за кое-какими необходимыми припасами, а я развернулся и направился домой.

Вместо того чтобы последовать за мной, братья двинулись прочь по старой грунтовой дороге, которая была более коротким путем к дому. Хотя я знал ее, я бы не пошел по ней в сгущающихся сумерках, потому что местами она шла через предательские болота. Некоторые из местных жителей, оценившие опасность, предупредили эту пару, но они не обратили на это внимания, очевидно, намереваясь осуществить какой-то план, требовавший, чтобы они добрались до дома раньше меня.

Я был последним, кто покинул кладбище, и, оглянувшись на кусты, в которых скрылись братья, как мне показалось, заметил тень, по очертаниям напоминавшую призрак Джаспера Грея. Я отбросил эту мысль как плод своего воображения и направился к дому.

Добравшись до места, я обнаружил, что входные двери распахнуты настежь, а внутри царила ужасающая тишина. Мгновения тянулись медленно. Наконец, когда ночь начала вступать в свои права, я позвал братьев. Даже они были бы облегчением от страшного одиночества. Но ответило только эхо.

Тогда я пошел в их комнату. Там было пусто. И я больше нигде не мог их найти. Я пошел в библиотеку, зажег лампу на письменном столе Грея и опустился в кресло, размышляя. Может быть, я действительно видел призрак Джаспера на кладбище. Возможно, он последовал за братьями по тропинке, которая вела через болота и зыбучие пески…

Вздрогнув, я очнулся от своих грез. Я не слышал ни звука, но чувствовал, что не один. Затем из тени появился призрак Грея, заставивший меня вздрогнуть, но не вызвавший чувства страха. Я начал подниматься, но фигура сделала жест, указывающий мне оставаться на месте. Широко раскрыв глаза и испытывая трепет, я наблюдал за тем, что, вероятно, было одной из самых странных драм, которые когда-либо происходили.

Призрак уселся за стол, положил перед собой лист бумаги и начал писать. Мне показалось, я слышу скрежет пера. Через несколько минут его работа была завершена, и призрак внимательно прочитал документ, затем свел руки вместе. Не было слышно ни звука. Но, точно так же, как если бы существовал — призрак старого Айзека вошел в комнату и приблизился к призраку своего хозяина. Пока я пытался оправиться от изумления, мертвый слуга взял ручку и написал что-то под документом, подготовленным призраком Джаспера Грея.

Затем, так же таинственно, как и появились, призраки этих двух старых друзей медленно исчезли из моего поля зрения.

Когда я смог прийти в себя, то, пошатываясь, подошел к столу и взглянул на листок. Вверху были слова: «Последняя воля и завещание Джаспера Грея», датированные годом ранее. С горящими глазами я прочитал следующие строки — заявление о том, что все имущество Грея было завещано «моей дочери Джоан Грей». Внизу стояла жирная подпись ее отца, а под ней — каракули Айзека Делью в качестве свидетеля.

Когда вскоре после этого Кеннет и его возлюбленная вернулись, я отдал им документ, объяснив, что нашел его, просматривая какие-то книги, которые мы, очевидно, пропустили. Я не сказал им правды — потому что мой рассказ прозвучал бы слишком фантастично, чтобы в него можно было поверить. Мы покинули Блэк-Хиллс на следующий день.

Завещание было принято к рассмотрению, и его положения были выполнены. Кеннет и Джоан сейчас женаты и живут в большом городе. Блэк-Хиллс пустынен и, вероятно, останется таким до тех пор, пока время не притупит память о его мрачных трагедиях и призраках.

Что касается братьев, то я удовлетворен, как и жители Рок-Крика долгое время, тем, что они погибли в зыбучих песках болот. В противном случае, мы должны были бы увидеть их впоследствии: опять же, как попрошаек, если не как соперников за часть богатства своей жертвы. Но я знаю то, чего не знают местные жители, — что призрак убитого человека следовал за ними от могилы Айзека, без сомнения, жаждущий мести, и обрек их на ужасную смерть!

Однако есть один момент, относительно которого я так и не смог найти удовлетворительное объяснение. Что бы сделал призрак Джаспера Грея, чтобы защитить интересы своей дочери от своих многочисленных родственников, если бы он не смог вызвать из могилы родственную душу — ту, которая не могла отказать в своей заверяющей подписи под завещанием, составленным через несколько недель после того, как завещатель был убит?

У меня есть причина написать эту историю. Я хочу свою зеленую обезьянку.

Вы видели зеленую обезьяну? Кто-нибудь предлагал вам ее продать? Если вы купили ее (возможно, для того, чтобы дети могли с ней поиграть), ради всего святого, заберите ее у них! Не позволяйте им порвать ее! Я должна рассказать вам об этом: как она стало моей и обо всем остальном.

Впервые я увидела зеленую обезьяну много лет назад, внутри кристалла Занзары, предсказательницы. В то время я была всего лишь хрупкой девочкой, едва способной приподняться на цыпочки, чтобы заглянуть в кристалл. Сама Занзара тогда казалась молодой. Она мне нравилась; я забегала в ее хижину при каждом удобном случае. Она очаровала всех нас, детей из Ривер-Холлоу. Она назвала меня Сильвией и сказала, что я напоминаю ей лес с его сверчками, птицами и ручьями, потому что я так смеялась, скакала и бегала вприпрыжку. Она часто гладила меня по волосам, и когда я вела себя хорошо, даже очень хорошо, она позволяла мне смотреть в свой кристалл. И однажды я увидела там зеленую обезьяну.

Помню, я спросила:

— Что это за забавное животное, Занзара?

И она ответила, бормоча слова, застрявшие у нее в горле:

— Это я…

Я рассмеялась и ткнула в нее пальцем.

— О, Занзара, ты зеленая обезьяна!

И когда я снова вгляделась в кружащиеся тени кристалла, обезьяны уже не было.

Занзара задумчиво гладила меня по волосам.

Шли годы. Я вышла замуж и переехала в город, где мой муж работал кассиром в банке, я писала Занзаре только время от времени.

Однажды летом я вернулась в Ривер-Холлоу, и первым человеком, к которому я пошла, была Занзара. Боже мой, как она постарела! Видите ли, мне тогда было двадцать восемь, но ей, по-моему, около семидесяти. Я нашла ее сидящей на корточках перед огнем, хотя было лето. Мгновение она напряженно смотрела на меня затуманенными глазами, затем встала и высоко вскинула руки.

— Сильвия! — воскликнула она и крепко прижала меня к себе.

Я чувствовала, как ее острые кости прижимаются ко мне.

Все в хижине было точно таким же, как и много лет назад. Там был кристалл, старая огромная схема человеческой ладони, картинки с черепами, прибитые гвоздями к стенам, я сидела у камина и долго разговаривала с ней, снова чувствуя себя маленькой девочкой. В тот вечер, перед моим отъездом, она сказала, что собирается сделать мне подарок, прежде чем я вернусь в свой новый дом. И она это сделала.

Две недели спустя, когда я пошла попрощаться с Занзарой, я нашла ее в дверях ее лачуги, как будто она ждала меня. Она почти ничего не сказала, но, когда я собралась уходить, она порылась в складках своей шали и вытащила грубо связанную обезьянку. Зеленую обезьяну!

Она сама связала для меня эту вещь из шерстяной пряжи. Она набила ее ватой, вшила в головку две желтые хрустальные бусинки вместо глаз и сделала несколько красных стежков для носа и рта — вот и получилась обезьянка, напоминание о старых, счастливых днях.

Я чуть не заплакала. Она сшила эту вещь для меня своими собственными руками — бедная старушка!

Она протянула мне обезьянку, и ее голос дрогнул, когда она сказала:

— Сохрани это, милая; это будет напоминать тебе обо мне, когда… когда я уйду…

— О, Занзара, — воскликнула я, и слезы навернулись мне на глаза. — Я приду повидаться с тобой снова. Подумать только, ты сделала это для меня! Зеленая обезьяна! Помнишь… зеленую обезьяну… я видела… — Я не смогла закончить фразу.

Занзара приложила палец к губам.

— Кто-то идет. Тише, — сказала она.

Я огляделась по сторонам. Никого не было видно. Я ничего не думала об этом в то время, она была старой и странной, — и ушла, прижимая это невзрачное создание к груди. Позже я засунула ее в свой чемодан, а когда вернулась домой, вытащила и посадила над дверью своей гостиной. Там сидела зеленая обезьянка, балансируя на лепнине, откуда я могла смотреть на нее, когда играла в бридж, или когда мне наскучивала компания.

Неделю спустя я узнала, что старая Занзара умерла. Я заплакала и была рада, что она подарила мне обезьянку.

Но нельзя долго горевать о старом друге, который умирает, когда у тебя есть дети, дом из семи комнат и хороший муж, который приходит домой к ужину голодный, как волк. Мои обязанности поглощали все мое внимание, и я очень мало думала о Занзаре.

Однажды ночью, примерно через два месяца после ее смерти, мой муж пришел домой задолго до того, как дети легли спать, и объявил, что в полночь он уезжает в соседний город. Он показал мне большой конверт и сказал, что банк доверил ему выпуск облигаций, которые он должен был отнести в банк в Канзас-Сити.

Когда он показывал мне облигации и с гордостью рассказывал о доверии, оказанном ему банком, за нашими спинами раздался глухой стук, я обернулась. Зеленая обезьянка свалилась со своего насеста над дверью и безвольно лежала на коврике! Я подняла ее и посадила обратно над дверью, в то время как мой муж подошел к телефону, чтобы забронировать место в пульмановском вагоне.

Вскоре он вернулся и сказал, что телефон вышел из строя. Он решил, что ему лучше прямо сейчас пойти на вокзал и забронировать купе, чтобы быть уверенным, что ему не придется всю ночь сидеть в кресельном вагоне.

Собираясь уходить, он потрогал сверток в кармане пальто и заметил:

— Я не хочу болтаться без дела дольше, чем необходимо, с этими облигациями в кармане. Думаю, мне лучше оставить их здесь, пока я не вернусь.

С этими словами он убрал облигации обратно в ящик своего стола.

Он взял свою шляпу и ушел. Я сидела у настольной лампы, просматривая вечернюю газету. Дети спали, и я чувствовала себя уютно и удовлетворенно, но по мере того, как шли минуты, меня начало охватывать странное беспокойство. Я взглянула на часы. Из-за кого мой муж не вернулся домой? Его не было больше получаса, а вокзал находился всего в четырех кварталах отсюда. Что могло его задержать? Я подошла к окну и выглянула наружу. По улице никто не шел. Я вернулась к своему стулу.

Внезапно мне показалось, что я почувствовала сквозняк на своей спине. Я обернулась. В комнате никого не было. Дверь в холл была закрыта.

Стены, казалось, душили меня. Что на меня нашло?

Я попыталась стряхнуть с себя чувство беспокойства, но не смогла. У меня было то жуткое ощущение, которое охватывает тебя, когда какой-то скрытый человек смотрит в твою сторону.

Мой голос был странно бесцветным, когда я позвала: «Это ты, Спенсер?»

Никто не ответил.

Мой взгляд блуждал по комнате, а затем остановился на зеленой обезьяне, балансирующей на лепнине над дверью. Не знаю почему, но так оно и было: обезьяна смотрела прямо на меня.

С того места, где я сидела, казалось, что ее голова всегда была повернута к потолку, но теперь эти желтые глаза смотрели на меня сверху вниз.

Внезапно мои руки похолодели. Что это было?! Вглядываясь в глаза обезьяны, я увидела, как ее взгляд изменился. Вы понимаете? Ее глаза медленно переместились с моего лица на окно позади меня! Я не двинулась с места. Медленно, медленно, говорю вам, ее глаза снова встретились с моими и снова устремились к окну! Мне пришлось повернуться и посмотреть в сторону окна…

Там, в полумраке комнаты, я увидела, как шевельнулись длинные портьеры. Они странно выпирали. Я уставилась в пол. Из-под бахромы торчала пара черных ботинок — тяжелых мужских ботинок!

Мое тело похолодело. За этими занавесками прятался мужчина, и… зеленая обезьяна заставила меня посмотреть на них!

Я не могла пошевелиться, я не могла дышать. Тысяча шпилек вонзилась в корни моих волос. Я хотела закричать, но не смогла. Неужели этот мужчина смотрел на меня через дырку в занавеске?

Мой испуганный взгляд поднялся туда, где должно было находиться лицо мужчины. Сквозь красную занавеску я увидел блеск глаз! Я закричала.

Свет погас. Я услышала, как перевернулся стул. Я почувствовала, как что-то толкнуло меня назад, чья-то рука схватила меня за запястье! Я отчаянно отстранилась, боясь закричать. Дети! — они слышали?

Чья-то рука схватила меня за горло. Хлопнула дверь. Затем раздался крик! Ужасный, жутковатый крик, нечеловеческий в своем душераздирающем диссонансе, прорезал тишину, словно тонкий нож, выпущенный из запястья сатаны. Зажегся свет…

Во внезапном ярком свете я увидела, как мужчина, шатаясь, удаляется от меня, его глаза, похожие на глазурованные опалы, выпучились из орбит! Его руки дико молотили в воздухе, из разинутого рта сочилась кровь!

Что-то обвилось вокруг его шеи… я увидела… я увидела зеленую обезьянку!

Мужчина бешено бросился к окну, выпрыгнул в него и нырнул в ночь.

Я подбежала к окну. Выглянув, я увидела, как он бешено бежит по тропинке между соснами, ведущей к реке.

Несколько минут спустя мы с соседями обнаружили моего мужа лежащим без сознания на лужайке, оглушенного ударом по голове.

Когда он пришел в сознание, то смог вспомнить только, что, когда выходил из дома, из кустов выскочил мужчина и ударил его.

На траве валялись бумаги, которые были вытащены из его карманов. К счастью, облигации лежали в столе в целости и сохранности.

Мы также обнаружили, что наши телефонные провода были перерезаны — очевидно, этот человек знал о связи. Он напал на моего мужа и, не найдя облигаций при нем, вошел в дом, и я знала остальное.

В ходе поисков не удалось обнаружить никаких следов этого человека. Куда он делся? Кем он был? Мне все равно. Я хочу свою зеленую обезьянку — кто-нибудь нашел ее? Кто-нибудь видел зеленую обезьяну? Узнав о моем опыте — если бы у вас была обезьяна, вы бы не захотели ее оставить, не так ли? О, пожалуйста, если она у вас, верните ее мне! Она ничего не значит для вас — и так много значит для меня. Видите ли, я обязана ей своей жизнью. Кроме того, я любила старую Занзару.

В течение моей жизни, полной разнообразных событий, мне всегда везло приезжать уже после того, как случалось что-то важное. Но однажды я ворвался на сцену в тот момент, когда это жизненно важное происходило — и это когда Хулио Сантос во второй раз увидел призрака. И среди сотен людей, окруживших его почти сразу после происшествия, которое странным образом ввело его в своего рода транс, было меньше тех, кто сомневался, чем верил в то, что он действительно видел и слышал именно то, о чем рассказывал.

Цепочка событий началась с забавной нотки. Чапел, начальник местной полиции, вызвал меня в театр, где работал Сантос и где у него только что произошла его первая встреча со сверхъестественным. Сантос сам позвонил в полицию — полагаю, для защиты. Я вошел в полутемный зал, и Чапел представил мне этого человека для допроса. Вокруг стояла разинувшая рты толпа, смотревшая на все с суеверным благоговением.

Я начал с того, что спросил Сантоса о его полном имени. Испанский для меня такой же родной язык, как и английский, но Сантос, будучи уроженцем Порто-Рико, предпочитал английский.

— Мое полное имя, — сказал почтительный молодой человек, спокойно глядя на меня широко раскрытыми голубыми глазами, — Юлий Сайнтс.

На мгновение я был озадачен. Чапел, видя мое недоумение, объяснил, что по-испански его зовут Хулио Сантос.

— Дядя Сэм сказал, что мы должны выучить английский, — сказал шеф, смеясь, — и Хулио вывернул свое имя наизнанку в своем желании быть послушным.

Я все еще внутренне улыбался переводу имени, когда Юлий Сайнтс услужливо дополнил: «Точно так же у меня есть брат по имени Огаст Сайнтс. — Он сделал паузу, заметил, что я внимательно слушаю его, и торжественно заключил: — Кроме того, мы — семья из пяти Сайнтс».

— Кому же тогда, если не святым, — шутливо спросил Чапел, — следует дать возможность проникнуть за завесу между этой жизнью и тем, что будет после?

— Вот как это произошло, — сказал Хулио Сантос, нахмурившись, словно вспоминая мельчайшие подробности.

— Долгое время Хуанито Пуч и я были единственными уборщиками в этом здании, самом большом кинотеатре в Аресибо. Подметая сегодня утром, мы были так утомлены жарой, что решили искупаться в реке около полудня и вернуться сюда на двухчасовой almuerzo, или ланч. Мы добрались до места купания в полдень, разделись и нырнули в быстрый бурный желтый поток. Мы поднялись на поверхность на значительном удалении друг от друга. Река, казалось, была полна маленьких водоворотов. Они дергали меня за руки и ноги, как живые существа — и тут я увидел то, чего раньше не замечал! На дальнем берегу вода была выше своей обычной отметки более чем на рост высокого человека. Жара принесла с собой дожди, и высокие горы сразу за тростниковыми равнинами сбрасывали потоки воды по стремительным рекам к морю.

Юлий Сайнтс, несмотря на свою решимость говорить на правильном английском, потерял нить своего рассказа и перешел на хороший, связный, почти книжный испанский. Я старался не перебивать его, и это было хорошо, потому что мне еще предстояло выслушать самый удивительный, прямолинейный рассказ о сверхъестественном, который я когда-либо слышал.

— Течение, казалось, увлекало меня с возрастающей силой по мере того, как я продвигался вперед, — продолжал Хулио Сантос, — и я почти сразу заметил, что меня быстро несет вниз.

— Вода сегодня заколдована, — крикнул я Хуанито Пучу. — Будь осторожен, Хуанито.

Я не слышал ответа Хуанито, поэтому вошел в воду и, поднявшись повыше, посмотрел на то место, где видел его в последний раз. Его там не было! Боже! — но мое сердце действительно подпрыгнуло! Я резко развернулся и поплыл вверх по течению, потому что Хуанито был надо мной. Я не успел сделать и дюжины гребков, как до моих настороженных ушей донеслось сначала ужасное шипение, а затем сдавленный крик. Звук этот был позади меня, подо мной, в мчащемся потоке. Словно вспышка, я развернулся и напряг зрение в направлении звука. Да, он был там! Там была голова Хуанито, погружающаяся под воду!

— Julio no me haces caso? — Это был голос Хуанито, едва слышный! — Хулио, ты что, не слышишь меня? — взвыл полузадушенный голос; и о, ужас, стенания и что-то вроде слов утраченной веры в меня, друга его детства, дрожавших в бурлящих водах, вырывались из его горла! Это задело, как обвинение в нелояльности. Это жгло и опаляло, как клеймо измены.

Если бы я подождал, пока Хуанито всплывет на поверхность, а не поплыл вверх по течению, пока течение несло его вниз, я бы сейчас был почти на расстоянии вытянутой руки от него. Но как бы то ни было, между нами было больше двадцати метров. Я хотел поплыть к Хуанито. Небеса свидетели, что я пытался это сделать! Но коварный поток противостоял мне, замедлял меня. Постепенно круглое черное пятно, которое было головой бедного, дорогого маленького Хуанито, все ниже погружалось в водоворот цвета глины, пока его совсем не стало видно. В течение получаса я плыл по течению и нырял в темноте, в которой ничего не было видно. Окончательно отчаявшись, я выбрался из ручья и лежал в полубессознательном состоянии на краю несущегося чудовища, лишившего меня моего лучшего друга.

Юный Сантос устало вздохнул и пристально посмотрел в глаза своим слушателям, как будто искал их одобрения; но наше сочувствие не утешило его; и вдруг он посмотрел поверх наших голов и дальше, как будто его спокойные голубые глаза искали свет где-то за пределами человеческого зрения.

Побуждаемый мной к продолжению, он рассказал историю о своем поразительном опыте с легкостью и точностью, которые мгновенно развеяли все подозрения, которые у меня могли возникнуть, — что страшное испытание временно вывело его из равновесия. Все, что я замечал странного в Хулио Сантосе, было своего рода удивлением неверия, которое не ослабевало. Это всегда присутствовало в очень больших, круглых голубых глазах, и временами до такой степени, что наводило на мысль о состоянии гипноза.

— Хуанито утонул в полдень, — продолжил Хулио Сантос, — и после того, как я поднял тревогу и несколько часов водил поисковиков вверх и вниз по реке, но мы так и не нашли тело Хуанито, я вернулся сюда около половины пятого пополудни, взял метлу и, выйдя на сцену, подметал к парадным дверям; мой разум оцепенел от печали, когда…

Говоривший внезапно умолк, как будто само дыхание было выдавлено из его легких какой-то зловещей, невидимой силой. В течение дюжины ударов сердца он смотрел в пустоту, как будто заново представляя себе невероятную вещь, которую так недавно видел, как будто прислушиваясь к запомнившемуся голосу, который так недавно слышал, эхом доносящемуся из темной Неизвестности. Затем он поморщился, как от боли, и умоляюще поднял руки.

— Бог свидетель, я сделал все, что мог, чтобы спасти Хуанито, — запротестовал он. — Разве нет… о, разве нет какого-нибудь способа, которым я мог бы донести это до него, где бы он сейчас ни был? Когда я увидел его здесь немногим более часа назад, я был слишком поражен, слишком напуган, чтобы умолять его, чтобы заставить его понять, я сделал все, что в моих силах, чтобы спасти его; и не бросил его на произвол судьбы, как подразумевал его вопрос, заданный полузадушенным голосом. Если я не смогу передать ему это сообщение, то сойду с ума. Я никогда не смогу пережить позор от того, с какими мыслями он умер.

Я утешил бедного юношу и заставил его продолжить свой рассказ, начав с того момента, когда он начал подметать сцену тем же солнечным днем — всего полтора часа назад, не больше.

— Я все это прекрасно помню, — продолжал он. — Я подметал третью ступеньку сцены — вот здесь, — он схватил метлу и показал, как все было. — Я был абсолютно один в здании, и все двери и окна были распахнуты настежь. Внезапно я услышал голос, — голос, который, казалось, с трудом пробивался сквозь воду, который булькал, прерывался и заикался на каждом звуке — полный ужаса голос тонущего Хуанито Пуча!

Звук раздался у моего локтя — с этой стороны, справа от меня — и он был так близко к моему уху, что, если бы тот, кто его издал, был из плоти и крови, я, должно быть, почувствовал бы сопровождающее его дыхание на своей щеке, чего, учитывая обстоятельства, я не почувствовал. Я резко обернулся, думаю, скорее озадаченный, чем испуганный. Ужас всего этого еще не дошел до моего сознания; и, честно говоря, когда я обернулся и увидел дорогого маленького Хуанито Пуча, в плавках, стоящего прямо здесь, лицом ко мне, всего в речных каплях и покрытого желтой грязью и илом, моей первой мыслью было, что каким-то чудом он спасся, выбрался на берег и вернулся сюда, невидимый для тех, кто ищет его тело.

Затем мои чувства внезапно уловили звуки, которые, должно быть, исходили от стоявшей передо мной мокрой фигуры. «Хулио, ты что, не слышишь меня?» Если это был Хуанито, все еще живой, то почему он не сказал: «Какого дьявола ты мне не помог?»

Кажущееся несоответствие вкупе с внезапным и незаметным появлением моего старого друга рядом со мной побудило меня протянуть руку и коснуться дорогого мокрого лица Хуанито, да, мокрого, хотя ближайшая речная вода была в миле отсюда и светило солнце! Но моя протянутая рука прошла сквозь круглое, знакомое лицо Хуанито — сквозь его голову с черными волосами, с которых стекала вода, и мои онемевшие от ужаса пальцы сомкнулись на пустоте!

Мой крик боли привел на сцену любопытную толпу, которая, после того как привела меня в чувство ромом с водой, расселась вокруг и слушала, сначала недоверчиво, а затем, по крайней мере, менее скептически, историю, как я понимаю, звучавшую столь же странно, сколь и правдиво.

Примерно в половине шестого поисковики нашли тело Хуанито и принесли его, накрытое мокрыми мешками, и когда я осмотрел своего друга при смерти, он выглядел точно так же, как тогда, когда я видел его стоящим здесь передо мной час назад — задыхающимся, отплевывающимся и требующим ответа, был ли он мертв или нет, я слышал его зов о помощи.

Заметив, что голова рассказчика недавно была вскрыта до кости порезом в полтора дюйма над правым глазом, я спросил Сантоса, каким образом он получил свою травму.

— Ах, это! — сказал юноша немного нервно. — Я получил ее, когда упал, потянувшись к призраку Хуанито. Практиканту, как вы можете видеть, потребовалось с полдюжины неуклюжих стежков, чтобы закрыть рану. Сейчас он в отъезде, и не может наложить повязку на рану.

Было уже больше шести часов. Скоро темнота сгустится в огромном строении, похожем на сарай, которому теперь суждено навеки сохранить жутковатую историю, рассказанную под его мрачными балками и стойками.

Почему-то меня не удовлетворил рассказ Хулио. Я хотел знать, действительно ли он видел что-то из потустороннего мира. Я был вдвойне полон решимости проверить заявление молодого человека по той причине, что вполне возможно, он получил травму не при падении, а в реке. В этом последнем случае подразумевалось бы, что у Сантоса и Пуча возникла ссора на реке, что покойный ударил Сантоса чем-то и что Сантос либо задушил своего товарища, либо держал его под водой, пока Пуч не скончался.

— Чапел, отойдем на минутку, — сказал я шефу, и когда мы отошли от толпы, я велел местному блюстителю закона очистить здание, а перед этим спрятать какого-нибудь умного и надежного человека в ближайшем углу раздевалки справа от сцены, менее чем в трех ярдах от того места, где, по утверждению Сантоса, он видел привидение.

Сделав это, я снова привлек внимание того, кто еще мог оказаться более святым по имени, чем на самом деле. Уловка удалась. Менее чем за пять минут толпа была выведена на улицу, Чапел подал мне знак и кивнул головой.

Моей целью было испытать силу внушения. Чапел и я должны были покинуть здание. Сантос считал бы, что остался совершенно один. Затем мы с Чапелом снова вошли в театр через окно в гримерной на противоположной стороне от той, в которую шеф «посадил» нашего человека. С этой точки наблюдения мы могли видеть, оставаясь незамеченными.

Хулио Сантосу было велено продолжать подметать. Если бы то, что он видел, было субъективным, в противоположность объективному, другими словами, если бы это было воображаемым — тогда я верил, что если бы «объект» двигался, как раньше, а наш скрытый агент издал пронзительный крик, подобный тому, который описал Хулио, он снова увидел бы все, что видел раньше!

Более того, если бы он был убийцей своего друга, его непроизвольные крики могли бы раскрыть нам факт убийства.

Мы с Чапелом едва успели прильнуть глазами к щелям, прорезанным в брезентовой перегородке, когда с противоположной стороны донесся полузадушенный вопль ужаса, сопровождаемый бессвязными, наполовину выкашлянными, наполовину произнесенными словами: «Хулио, ты меня не слышишь?»

Я увидел, как Хулио Сантос напрягся, уронил метлу, повернулся в направлении звука; затем, к моему крайнему изумлению, он вскинул обе руки, словно взывая к кому-то или чему-то, что, как ему показалось, он там увидел.

— Хуанито! — наполовину причитал, наполовину кричал он. — Я… я пытался спасти тебя… я пытался… Да поразит меня Господь смертью, если я не сделал все, что в моих силах!

Ноги Сантоса подогнулись под ним, его колени ударились о пол сцены, и казалось, что он пресмыкается у чьих-то ног. Никаких ног там, конечно, не было — ничего осязаемого.

Мы с Чапелом бросились на сцену. Хулио Сантос распростерся на четвереньках, стонал, ласково поглаживая дрожащими руками пару ног, которые не были видны ни моим глазам, ни глазам Чапела.

В следующее мгновение толпа снова ворвалась в здание, привлеченная криками Сантоса.

Полчаса спустя, в то время как многие группы людей все еще общались в театре, громко комментируя происходящее, я вспомнил, что должен предупредить Чапела, чтобы он держал Сантоса под наблюдением.

Шеф огляделся по сторонам. За мгновение до этого Хулио Сантос стоял не более чем в десяти футах от нас, прижав руки к глазам, пальцы одной руки покоились на резаной ране над правым глазом, очевидно, в состоянии, подобном трансу. Теперь его не было ни там, ни где-либо еще в этом просторном здании, и с тех пор, насколько мне известно, его никогда не видели человеческие глаза!

Мы с Чапелом уставились друг на друга.

— Ты можешь это объяснить? — потребовал я.

— Это был самый странный побег, какой я когда-либо видел, но я не особо возражаю, потому что теперь мы знаем, как умер Пуч, — заявил шеф полиции. — Хулио Сантос задушил его, и я ставлю на это месячную зарплату!

— Где брат, которого этот парень назвал Огастом Сайнтсом? — спросил я.

— Я приказал сержанту доставить его в участок. Он будет ждать там.

Мы с шефом выскользнули из кинотеатра и сели в мою машину. Еще через пять минут меня провели в кабинет Чапела. Сержант доложил, что Огаста Сайнтса найти не удалось, но он только что привел отца двух младших Сайнтсов — и я оказался лицом к лицу с мужчиной с оливковой кожей, лет пятидесяти, который, казалось, боролся с какими-то мучительными эмоциями.

— У вас двое сыновей, Хулио и Агосто, — нетерпеливо начал я.

— У меня было два сына, gemelos, близнецы, — поправил старший Сантос. — Но теперь остался только один, увы, ибо Хулио утонул вместе с Хуанито Пучем во время купания в реке сегодня в полдень. Огаст, оставшийся в живых, немного не в себе.

— Вы ошибаетесь, и я рад, что могу заверить вас в этом, — быстро сказал я. — Я разговаривал с Хулио Сантосом не более двадцати минут назад.

Я уставился на своего слушателя, потому что он поднял руки в жесте отчаяния.

В его затуманенных глазах стояли слезы.

— Молил бы Бога, чтобы ваши слова оказались правдой! Тело моего сына Хулио было обнаружено и доставлено домой двумя крестьянами полчаса назад. Я только что отправил посыльного сообщить печальную весть Агосто в театр. Если вы разговаривали с кем-то в театре, то это был Агосто, который, когда его брат не вернулся с реки, сам пошел подметать театр.

— Что-что? — воскликнул Чапел. — Значит, мы разговаривали с Агосто Сантосом? Я сомневаюсь в этом. И кроме того, с какой целью этот близнец Хулио мог выдавать себя за своего брата? Слабоумный? Возможно, но, опять же, я сомневаюсь, что сумасшедший смог бы так искусно обмануть нас. И… рана над глазом? — Шеф быстро повернулся к старику. — У Агосто, близнеца покойного, была рана на лбу, когда он пошел подметать театр?

— Нет, — ответил отец в смущенном удивлении.

— Послушайте, у меня есть способ докопаться до истины, — с необъяснимой резкостью рявкнуло мое обычно спокойное «я».

— Выкладывайте! — выпалил Чапел. — Хотя я знаю, что вы собираетесь предложить: мы осмотрим труп Хулио и выясним, есть ли на нем порез над правым глазом. Хорошо!

Чапел одним прыжком пересек улицу и ввалился в мою машину, почти вплотную ко мне, бесшумная ищейка, двигающаяся быстро, напряженно думающая, охваченная безумной манией раздвинуть завесу непостижимого, связать настоящее с будущим, соединить жизнь со смертью.

— Да, именно так, — задыхаясь, признался я. — Я хочу увидеть тело Хулио Сантоса. Если у трупа такой порез над правым глазом…

— Если порез над правым глазом есть, — прорычал Чапел, — то, клянусь небесами, мы беседовали тет-а-тет с призраком!

Две минуты спустя мы с визгом затормозили перед домом Сантосов и ворвались внутрь. По нашей просьбе друзья семьи раскрыли лицо погибшего. Боже милостивый! Мы с Чапелом оба слегка отшатнулись. Что-то — речные хищники — обглодало плоть трупа в трех местах: подбородок, левую щеку и лоб, в последнем случае в точке чуть выше правого глаза. Обглоданное пятно на лбу имело полтора-два дюйма в диаметре и, увы, такой рисунок, что было невозможно определить, была ли у трупа до нанесения увечий резаная рана длиной в полтора дюйма в этой области или нет!

Прошло несколько недель, прежде чем я снова заглянул к Чапелу. Он поднял на меня немного удивленный взгляд, когда я вошел.

— Ха! — рассмеялся он и продолжал улыбаться, странно нахмурив брови, как будто мое присутствие принесло с собой воспоминание о каком-то событии, которое все еще не давало ему покоя.

— Я думал о призраках с тех пор, как вы были здесь в последний раз, — сказал он с приятной откровенностью. — Крестьяне, которые принесли тело Хулио в тот день, — я расспросил их. Они видели всё, что произошло на реке, Хулио и Хуанито Пуч, по их словам, ссорились. Свидетели находились на противоположном берегу реки от соперников и поэтому не смогли предотвратить то, что произошло. Хулио и Пуч раздевались, когда последний нанес Хулио удар по голове концом весла. Свидетели сразу же увидели, что по одной стороне лица Хулио потекла кровь. Раненый мальчик бросился на Пуча и, будучи более сильным из них двоих, загнал своего вооруженного противника на мелководье. Пуч цепко вцепился в весло и попытался им воспользоваться, но Хулио опустил своего противника под воду и держал его там до тех пор, пока тот не испустил дух.

Только после того, как изумленные крестьяне потребовали от Хулио сдаться, он понял, что были свидетели его преступления. Он колебался лишь мгновение; затем в порыве раскаяния и ужаса бросился в стремнину, и его унесло течением. Двое крестьян раздобыли лодку и несколько часов спустя обнаружили тело Хулио, застрявшее в развилках мангрового дерева, так как вода была высокой.

— А Огаст Сайнтс, что с ним? — удалось недоуменно выдавить мне.

— Испарился, — ответил Чапел с усмешкой. — Мы с вами были последними, кто его видел, только мы видели вовсе не Агосто. У Агосто не было пореза над правым глазом. Не забывайте об этом.

— Тогда… вы хотите сказать, что мы с вами разговаривали с Хулио Сантосом через четверть дня после того, как стало известно, что он утопился?

— Да, сеньор, — задумчиво произнес мой друг, размышляя, но, по-видимому, не сомневаясь, — Хулио Сантос… четверть дня… утопился… Он вернулся, чтобы солгать… попытаться доказать свою невиновность…

И Чапел, замолчав, сел с внезапной беспомощностью и пристально уставился на то, что, как сказали мне мои глаза, проследившие за его взглядом, было не более чем трещиной на чисто выметенном голом полу полицейского участка.

Церковь Святого Варнавы в восточном городе, где я живу, восходит к ранним временам. Гигантские вязы, такие же старые, как и само здание, возвышаются над его прекрасными готическими арками и отбрасывают свою тень, словно благословение, на церковное кладбище позади здания. Поскольку церковь теперь находится всего в двух шагах от торгового района и открыта в определенные часы для отдыха и медитации, у меня вошло в привычку время от времени заглядывать туда после суматохи с покупками в магазине.

Однажды поздним вечером в начале лета, усталая и разгоряченная, я вошла в святилище и опустилась на ближайшую скамью, измученная и нервничающая.

У входа тускло горел свет, но в остальном помещение было погружено в полумрак. Я была одна в тихой церкви, и меня охватило чувство умиротворения.

Но ненадолго! Погруженная в созерцание огромного розового окна за алтарем, я внезапно почувствовала, будто кто-то пристально смотрит на меня. Я вздрогнула и огляделась по сторонам. Ощущение было такое, словно кто-то смотрел на меня из тени сбоку, из-под галереи!

Но я никого не видела! Я сидела в напряжении, пока мои глаза не привыкли к полумраку, стараясь разглядеть все углы. Судя по всему, там никого не было!

Я пожала плечами и начала собирать свои свертки, когда внизу, у входа, внезапно увидела фигуру, вышедшую из тени под галереей и скользнувшую к перилам алтаря.

Я говорю «скользнувшую», потому что никакое другое слово не выражает этого движения. Казалось, не было слышно ни шелеста одежды, ни звука шагов. Фигура была похожа на облако, несомое мягким летним ветерком!

Это была женщина. На ней не было шляпки, но она была одета в какое-то свободное, ниспадающее черное платье, которое казалось частью теней, из которых она появилась.

Я не могла видеть ее лица, но заметила, что на руках она держала маленького ребенка.

Пока я наблюдала за ней, странно пораженная ее присутствием здесь, женщина медленно подняла лицо к большой мемориальной доске, на которой рельефно была изображена святая группа, и, казалось, молилась. Затем она резко повернулась и, направившись к центральному проходу, рядом с которым сидела я, скользнула вдоль него, крепко прижимая ребенка к груди.

Когда она приблизилась, мне стало странно страшно. Я не могла сдвинуться с того места, где сидела. Казалось, я была зачарована.

Но она не обратила на меня никакого внимания. Я могла бы протянуть руку и дотронуться до нее, когда она проходила мимо, но, когда она двинулась, меня обдало холодным дуновением воздуха, и я отодвинулась от нее.

Черное платье, которое было на ней, определенно сливалось с полумраком церкви, и из-за этого ее лицо казалось поразительно белым, как бледная слоновая кость на фоне черного занавеса. Мягкая пушистость ее темных волос обрамляла нежный овал ее черт, и я не могла не думать о чем-то неземном, о чем-то не от мира сего, когда глядела на нее. Она смотрела прямо перед собой, скользя без шума и движения, ребенок у нее на груди, по-видимому, спал, его личико тоже было белым, глаза закрыты.

И вдруг я поняла, что знаю эту женщину! Моя память перенесла меня на годы назад, в дни моей юности. Мы с ней были подругами по играм. Это была Люси Уэллс! Конечно, старше, чем тогда, когда я ее знала, но с тем же бледным, эстетичным лицом, на котором, казалось, всегда было выражение из какой-то высшей сферы.

Я знала, что Люси замужем и живет где-то в городе, но не видела ее много лет. Когда эта внезапная вспышка воспоминания промелькнула у меня, я окликнула ее.

— Люси! — позвала я. — Люси Уэллс!

Женщина была уже почти у двери. Но, услышав мой голос, она остановилась и обернулась. Ее глаза, пронзительные и черные, теперь светились умом, который пришел на смену странному, безличному взгляду.

Но она мне не ответила. Мне показалось, что она ахнула, начала что-то говорить, а затем, развернувшись, вышла в вестибюль.

И все же, какое трагическое выражение было на этом бледном лице! По какой-то неизвестной причине душа женщины была переполнена мукой и страхом.

Я в волнении встала и, подхватив свои свертки, поспешила к двери. Но когда я пришла туда, в вестибюле ее не было. Я подошла к наружной двери и распахнула ее.

Ее не было и во дворе! Я выбежала на улицу, оглядела ее вдоль и поперек. Я снова повернулась к церкви, даже пересекла лужайку, чтобы посмотреть на дорожку сбоку.

Прошло всего несколько секунд с того момента, как она вошла в эту дверь, и до того момента, когда я оказалась в вестибюле.

Было невозможно, чтобы она могла уйти далеко. Это было на удивление странно! Это меня раздосадовало. Я была уверена, что Люси узнала меня — ее нерешительный жест, когда она остановилась, словно собираясь заговорить, убедил меня в этом. Но где же она была?

Я вернулась в церковь. Я внимательно вгляделась в полумрак коридора, а затем пошла по полутемным проходам с обеих сторон под галереями. Но мои поиски были бесплодны.

Я снова вышла на улицу, убеждая себя, что там, в мирной тишине, мне все просто приснилось. И вдруг я увидела ее! Она была в дальнем конце кладбища, стоя совершенно неподвижно рядом со свежей могилой.

Много лет не общаясь с Люси, я не знала, кого из близких она могла потерять; поэтому я поспешила к ней, снова крикнув:

— Люси! Люси Уэллс! Подожди меня. Это Джейн Стаутон.

Стаутон была моей девичьей фамилией — под которой она меня знала. Но она не стала ждать и, казалось, вообще не заметила меня. Она быстро повернулась и вышла с кладбища через маленькую боковую калитку.

Но сейчас мне больше, чем когда-либо, хотелось увидеть Люси. Действительно, было бы приятно возобновить знакомство прежних дней. Более того, если бы Люси попала в беду, я была бы рада помочь ей всем, чем смогу. И в дополнение к этому, я почему-то чувствовала, что должна увидеть ее — я должна догнать ее. Какая-то странная, непреодолимая сила нахлынула на меня, подталкивая вперед, почти против моей воли.

Я спешила так быстро, как только могла. Я видела ее, без шляпки и в черном платье, далеко внизу по улице. Повернулась ли она и поманила ли меня за собой? Я так и думала. Но как ни старалась, мне не удавалось приблизиться к ней. Она двигалась так странно, по-видимому, без усилий, но скользила быстрее, чем я могла уследить.

Внезапно я оказалась на незнакомой мне жилой улице. Это была улица с прекрасными домами, каждый из которых граничил с лужайкой, обнесенной железной оградой. Однако все они были построены одинаково, из светлого кирпича, со ступенями, ведущими вниз, к тротуару.

Я видела, как Люси поднялась по одному из этих лестничных пролетов и вошла в дом. Продолжая идти, я вскоре оказалась возле него — и теперь сильнее, чем когда-либо, было желание последовать за ней и поговорить с ней.

Я поднялась по ступенькам туда, где она исчезла. Дверь дома была приоткрыта, как будто она не остановилась, чтобы закрыть ее. Я нажала на кнопку звонка и стала ждать.

Через несколько минут я нажала на нее снова. Дверь была приглашающе открыта, но никто не вышел на мой звонок. Я размышляла. Люси, несомненно, входила в этот дом, и я знала, что она пригласила бы войти и меня, если бы знала, кто я такая. Я посмотрела на дверь. Она распахнулась еще больше, как будто ее сдвинул какой-то сквозняк. Это было новое приглашение для меня.

Поколебавшись, чувствуя, что, возможно, поступаю неправильно, я открыла дверь пошире и вошла.

В доме было тихо, как в могиле. Казалось, внутри него никто нигде не двигался. Я вошла в коридор, по обе стороны которого располагались большие комнаты с высокими потолками, обставленные, как я могла видеть, богатой, резной, но несколько старомодной мебелью. Я вышла в центр холла, из которого наверх вела широкая лестница, и позвала.

— Люси! — закричала я, повышая голос, чтобы его было слышно во всех уголках дома. — Люси Уэллс!

Я ждала. По-прежнему не было слышно ни звука. Я начала задаваться вопросом, что с ней стало, как вдруг услышал позади себя мужской голос.

— Прошу прощения, что случилось?

Я резко обернулась. Передо мной, в дверях одной из комнат, стоял высокий, хорошо одетый мужчина средних лет, красивый, с чувством собственного достоинства. Он носил усы, которые, казалось, подчеркивали выражение досады, которое он напустил на себя. Я сразу поняла, что он принял меня либо за грабителя, либо за какого-то назойливого человека, чье присутствие здесь нежелательно.

— Я искала свою старую школьную подругу, — начала я в некотором замешательстве, — я видела, как она вошла сюда минуту назад, и хотела поговорить с ней.

Он сурово посмотрел на меня, недоверие было отчетливо написано на его суровом лице.

— Здесь нет ни одной женщины, кроме вас, — коротко сказал он. — И не было уже очень давно.

Выражение его лица стало еще более хмурым, и в попытке скрыть свое смущение от того, что меня обнаружили как преступницу в чужом доме, я заговорила снова.

— Но я видела, как она вошла, — настаивала я. — Это была Люси Уэллс, которую я знала давным-давно.

Если бы я ударила его по лицу, он не был бы так поражен. Он отшатнулся, ухватившись за дверь, чтобы не упасть. Из его раскрытого рта вырвался вздох.

— Вы видели, как Люси Уэллс вошла в этот дом? — повторил он, и его изумление не поддавалось описанию.

— Ну да, — ответила я. — Она поднялась по ступенькам минуту назад.

Он снова задохнулся, в волнении проводя рукой по своим темным волосам. Затем внезапно вышел в коридор и указал на одну из комнат — библиотеку.

— Пожалуйста, пройдите туда и сядьте, — быстро распорядился он. — Вы себя плохо чувствуете. Отдохните минутку, и вы почувствуете себя лучше.

— Но я не больна, — настаивала я. — Я последовала за своей старой подругой…

Однако его манеры была настолько повелительными, что я ничего не могла поделать, кроме как подчиниться. Я повернулась, вошла в библиотеку, как он указал, и села в мягкое кресло. Я чувствовала себя ребенком, которого вот-вот накажут.

Он вошел в комнату вслед за мной и остановился, задумчиво изучая меня. Хмурое выражение все еще оставалось на его лице, но глаза превратились в щелочки. Через мгновение он заговорил.

— Я хочу, чтобы вы успокоились, — начал он, — и рассказали мне в точности, что произошло. Вы видели, как женщина, — Люси Уэллс, по вашим словам, — вошла в этот дом?

— Ну, конечно, — сказала я, — так же ясно, как вижу вас. Сегодня днем я была в церкви Святого Варнавы, и она тоже была там. Она шла по проходу, и я окликнула ее по имени.

Я вкратце рассказала ему о том, что происходило до того момента, как я последовал за ней в дом.

Когда я закончила, его лицо стало очень серьезным. Погруженный в раздумья, бледный, изможденный, он пододвинул стул и уселся перед письменным столом.

— То, что вы говорите, чрезвычайно странно, — сказал он. — Я был здесь один весь день. Я должен был знать, если бы кто-нибудь вошел. Несмотря на то, что вы мне сказали, дверь была заперта, когда я вошел. Если в этом доме есть кто-то, кроме нас двоих, я хочу это знать. Не могли бы вы… не могли бы вы пройти со мной дому, чтобы посмотреть?

Я подозрительно взглянула на него. Это была, мягко говоря, необычная просьба. Я не знала, кто он такой, и поскольку он заверил меня, что Люси здесь нет, у меня не могло быть никаких причин оставаться с ним наедине, не говоря уже о том, чтобы сопровождать его в какую-то другую часть дома.

Я начала подниматься.

— Я не понимаю, зачем это нужно, — ответила я, собрав все достоинство, которым обладала. — Мне очень жаль, что я побеспокоила вас. Возможно, я допустила ошибку. Возможно, я видела, как она вошла в соседний с вашим дом или в тот, что за ним. Мне пора идти.

Но он не слушал.

— Если я скажу вам, что я врач, — резко сказал он, — и что вы очень больны, и что фигура, которую вы видели, была всего лишь галлюцинацией, которая может указывать на серьезное психическое заболевание, вы поверите этому?

Волна негодования захлестнула меня. Несмотря на то, что он действительно мог быть врачом, я не чувствовала себя больной, и мне было неприятно, когда мне говорили, что мне «мерещится».

— Может, вы и врач, — сказала я, — но я знаю, что я видела.

Грустная улыбка появилась на его осунувшемся лице при моей вспышке гнева.

— Очень хорошо, — сказал он. — Чтобы доказать, что вы были неправы, не могли бы вы подождать здесь, пока я сам не осмотрю дом?

Антагонизм в его речи вызвал такой же антагонизм во мне. Люси должна быть здесь, и я это знала!

— Для меня это действительно не имеет никакого значения, — высокомерно ответила я. — У меня не было особой причины встречаться с Люси сегодня, кроме как возобновить старое знакомство. Но чтобы удовлетворить вас — и себя — я подожду. Когда найдете ее, скажите, что Джейн Стаутон здесь.

Он встал, грациозно поклонился и вышел из комнаты.

Я поморщилась.

— Пытается выставить меня дурой! — сказала я себе. — Говорит, что он врач и что я больна! Он очень хорошо знает, что Люси находится в этом доме. В этом есть что-то странное. Или же я допустила глупую ошибку. Я подожду, пока он вернется, а потом уйду. В любом случае, мне не следовало сюда приходить.

Я слышала его шаги по дому, то поднимающиеся по лестнице, то в комнатах наверху, то спускающиеся в подвал.

Наконец он вернулся. Он не взглянул на меня, когда вошел, но продолжал задумчиво смотреть в пол.

— Я искал везде, — сказал он, судорожно шевеля пальцами. — Люси… здесь нет.

Я взглянула на него, когда он произнес ее имя.

— Люси? Значит, вы ее знаете! — торжествующе воскликнула я.

Он снова вздрогнул, как будто я его ударила. Его лицо было пепельно-серым, когда он поднял на меня глаза.

— Знаю ее? — воскликнул он. — Знаю Люси? О, Боже!

Затем, прежде чем я успела подумать, он поднял руки высоко над головой и с криком, похожим на крик раненого животного, — как крик души, которая проклята, — повернулся, выбежал из комнаты и побежал по коридору; сильные рыдания сжимали его горло. Где-то позади хлопнула дверь.

Сказать, что я была поражена, — это еще мягко сказано. Я была напугана больше, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. Не был ли этот человек безумен?

Я хотела оказаться подальше от этого дома, подальше от него. Но если он был болен, из человеческого милосердия я не смогла бы оставить его вот так одного. Однако, если бы он был сумасшедшим, мне лучше было бы оказаться на улице! И что он имел в виду, спрашивала я себя, говоря то, что сказал? Тайна становилась для меня непосильной.

Какое-то время я ждала. В задней части дома, куда он ушел, не было никакого движения. День клонился к вечеру. За окном, на улице, лежали длинные тени, и мне давно пора было возвращаться домой. В тот день я решила больше не проводить никаких расследований. Я взяла свои свертки и уже пересекала комнату, когда услышала, как он приближается; его шаги были медленными и крадущимися, прямо за дверью.

От этого у меня перехватило дыхание. Мое сердце бешено колотилось. Мне было интересно, что он собирается делать теперь.

Через мгновение он вошел. Его лицо было мертвенно-бледным, длинные пальцы двигались. Его глаза горели в глазницах, как угли. Я была ужасно напугана.

Я направилась к дверному проему, в котором он стоял, думая, что он отойдет в сторону и даст мне пройти. Но его пристальный изучающий взгляд был устремлен на меня. Он не пошевелился.

— Вы не должны уходить! — воскликнул он.

Я отступила за пределы его досягаемости.

— Почему? — холодно сказала я. — Я не останусь здесь больше ни минуты. Если вы джентльмен, вы позволите мне пройти.

Он по-прежнему не двигался. Но, устремив на меня свои горящие глаза, он воскликнул:

— Ради Бога, нет! Если у вас есть хоть капля жалости, хоть какое-то сострадание к душе, которая находится в аду, не уходите! Подождите!

И вдруг из коридора до нас донесся тихий звук шуршащего шелка, похожий на шуршание женского платья. Я увидела, как напряглось его тело. Казалось, он задрожал, как будто на него подул холодный ветер.

Должно быть, он также увидел презрение на моем лице из-за сказанной им лжи. Люси была там, спускалась по лестнице. Мы оба могли ее слышать. И когда он отпрянул от дверного проема, я бросилась наружу, окликая ее.

— Люси! — крикнула я. — Люси, иди сюда. Этот человек…

Я остановилась, ошеломленная. Холл был пуст. Шорох прекратился. Там никого не было. Только далеко-далеко, надо мной или за моей спиной — я не могла сказать, откуда, донесся звук, похожий на слабый плач младенца и почти неразличимый напев матери, убаюкивающей его.

— Итак! — воскликнула я, оборачиваясь к тому месту, где стоял мужчина, потрясенный и постаревший, посреди комнаты. — Она здесь. И потому что вы грубиян, потому что по какой-то причине Люси в вашей власти, вы не хотите, чтобы я ее видела. Очень хорошо! Мне кажется, это дело полиции, и я собираюсь рассказать своему мужу, чтобы он прислал их сюда выяснить, в чем дело!

Он поднял руку, призывая меня к молчанию. Странно, но я повиновалась, потому что даже в своем смятении он сохранял властный вид. Я остановилась. Он указал на кресло.

— Пожалуйста, садитесь, — приказал он, пытаясь быть любезным. — Мне нужна ваша помощь. Только женщина это поймет.

Нужна моя помощь? Перемена в его поведении не должна была избавить меня от подозрений. Я не знала, какую новую хитрость он задумал, и не собиралась оставаться там ни минутой дольше.

Но внезапно на меня обрушилась самая ужасная головная боль, какой я никогда в жизни не испытывала. Резкая боль пронзила мои глаза — комната закачалась вокруг меня. Я чувствовала себя так, словно кто-то стучал мне в мозг. Я поднесла руки к глазам. Должно быть, я застонала.

Этот человек видел мое состояние. Когда я подняла на него глаза, испытывая невыносимую боль, его лицо внезапно изменилось. В его глазах больше не было того дикого, затравленного, измученного выражения. На него снизошло откровение, странное понимание чего-то, чего я не могла понять, охватило его. Благоговейный трепет сменился радостью — хотя почему он должен был радоваться моему несчастью, было выше моего понимания. Это только еще больше разозлило меня — и еще больше напугало.

И теперь этот непостижимый человек совершил еще одну непостижимую вещь. Он пересек комнату и остановился перед большой темной драпировкой, висевшей на стене. Он поднял руки над головой, словно в мольбе.

— Люси! — вздохнул он. — Не мучай ее больше. Все в порядке, дорогая. Теперь я понимаю. Все в порядке.

Ну, это было уже слишком для меня! Я уставилась на него, потеряв дар речи от изумления. И тут в комнате раздался внезапный щелчок. Я подумала, что это у меня помутился рассудок, потому что в комнате потемнело. И все же я могла ясно видеть резную мебель, стол в центре, богатый ковер на полу.

Казалось, в комнате воцарилась атмосфера покоя и умиротворенности, подобная той, которую я испытала в церкви. Это было так, как будто на нас снизошло благословение, и весь антагонизм и непонимание последних нескольких минут были сметены. На его месте воцарилось такое спокойствие, какое ощущаешь вечером, когда дневная суета проходит.

Но в ней также ощущалось чье-то Присутствие. В этом я была уверена. И когда мои глаза попытались пронзить темноту, я едва могла поверить своим ощущениям! Внезапно в противоположном конце комнаты появилась фигура, которую я заметила в церкви, — Люси Уэллс с младенцем, прижатым к груди.

Должно быть, я вскрикнула, потому что мужчина повернулся ко мне. Он улыбался — грустной, жалкой улыбкой. И тут я увидела, что каким-то механическим способом он опустил занавески на окнах и отодвинул в сторону большую темную драпировку, к которой протянул руки. Теперь он включил затененный электрический свет, и я обнаружила, что смотрю не на духа или привидение, как я думала, а на большую картину маслом, которая прежде скрывалась драпировкой.

Это был прекрасный портрет, настолько похожий на жизнь, что обманул меня. На нем в полный рост была изображена Люси Уэллс, ее мягкие волосы обрамляли нежный овал лица, в глазах светилась прелестная нежность материнства. Она была одета в великолепное черное бархатное платье, чернота которого только подчеркивала ее утонченную хрупкую красоту. У груди она держала младенца, совсем такая, какой я видела ее в церкви.

Пораженная, не в силах вымолвить ни слова, я сидела, очарованная волшебством этой картины. Наконец мужчина повернулся ко мне.

— Вам лучше? — спросил он.

— Лучше? — непонимающе повторила я.

— Ваша головная боль прошла?

— Да теперь все в порядке, — удивленно сказала я. — Я… я совсем забыла о ней.

Но я больше не мог этого выносить.

— Скажите мне, что это значит? — воскликнула я. — Почему Люси там, на портрете?

Он ответил не сразу. И он слишком нервничал, чтобы сесть. Он стоял, уставившись на картину, с выражением восторженной преданности на смуглом лице, как будто поклонялся в храме мадонны. Наконец, он повернулся.

— Вы верите, что духи умерших возвращаются, чтобы присматривать за нами? — торжественно спросил он.

— Боже милостивый, нет! — воскликнула я. — Библия говорит, что вы не должны в это верить.

— Я знаю. Но Библия именно этим предостережением признает существование духов, не так ли?

Мне пришлось неохотно признать это. Это была новая мысль для меня. Раньше я не рассматривала ее в таком свете.

— Очень хорошо, — продолжал он в глубокой задумчивости. — Женщина, которую вы видели сегодня, Люси, была духом. Должно быть, так оно и было. Ибо Люси — и ее ребенок — мертвы и лежат в могиле.

— Мертвы? — эхом повторила я.

— Да.

Рыдание, казалось, сдавило ему горло.

— Они погибли в автомобильной катастрофе три месяца назад.

Эта мысль ошеломила меня. Люси Уэллс, моя маленькая подружка по играм прошлых лет, прелестная девочка на портрете — мертва? Ее трагически погибшая жизнь?

Но мужчина заговорил снова.

— Я любил Люси больше, чем мужчина когда-либо любил женщину, — сказал он. — Я заботился о ней больше, чем это было бы правильно, потому что, когда мужчина и женщина любят друг друга так глубоко, как мы с Люси, и одного из них внезапно забирают, вся структура их любви становится искаженной и запутанной, без видения или перспективы для того, кто остается.

С тех пор как она умерла, жизнь для меня стала ужасно одинокой. В мире больше нет очарования; желание добиться успеха пропало. Амбиции исчезли. Дни становятся длиннее, а ночи еще длиннее. Я хочу быть только с Люси.

Он сделал паузу, и я ждала, что он продолжит. Я ничего не могла сказать.

— И вот сегодня днем, — продолжил он, — я собирался покончить со всем этим — совершить ужасный поступок — покончить с собой.

Я ахнула. Но он этого не заметил.

— Револьвер уже был у моего виска, когда пришли вы. Еще мгновение, и пуля вонзилась бы мне в мозг. Потом я услышал ваш голос, зовущий Люси. Это заставило меня заколебаться — на мгновение. Я опустил револьвер. Оно все еще лежит там, на столе.

Он кивнул головой. Затем он снова уставился на огромную картину, освещенную потайной лампой. Его лицо было пепельно-серым от агонии противоречивых эмоций. Мне стало так жаль его, что я положила одну руку ему на плечо. Он повернулся и печально улыбнулся мне, в его взгляде была немая признательность.

— Я разозлился на вас, когда увидел, — сказал он. — Я хотел, чтобы вы ушли, чтобы я мог закончить этот ужасный поступок. Но даже тогда моя душа проходила через адские муки. Я знал, что Люси была рядом! Я чувствовал ее, но не мог ни видеть, ни общаться с ней. И когда вы сказали мне, что сами видели ее, я приревновал. Но я также знал, что Люси послала вас ко мне, чтобы вы остановили мою руку.

— Вы действительно в это верите? — спросила я с благоговейным трепетом.

— Да. Мы, врачи, сталкиваемся в своей практике со странными вещами — вещами, во что непрофессионал не верит, потому что нет практического объяснения, которое он мог бы понять. Часто я был вынужден верить, что мертвые действительно возвращаются духами — что между этим миром и тем, что лежит за его пределами, есть лишь тонкая оболочка.

Несколько мгновений назад я разрывался от огромного желания отослать вас прочь и покончить со своей жизнью. Я хотел быть с ней — и с ребенком. И все же я знал, что не должен этого делать. Я должен продолжать жить и ждать, пока мои годы не пройдут. Разрываясь между желанием и долгом, я попросил вас остаться со мной — не покидать меня, пока не пройдет заклятие, пока я не смогу вернуть себе контроль над собой и принять правильное решение.

Но вы не хотели оставаться. Я вас не виню. Вы думали, я сошел с ума. Вы боялись. Но если бы вы ушли, тогда я поддался бы своему желанию и отправил свою душу в неизвестность, надеясь каким-то образом найти Люси.

Но внезапно вас охватила эта сильная головная боль. Это было для меня откровением. Как врач, я знаю, что вы необычайно сильная женщина, мало подверженная недугам и боли. Было очевидно, что у этой головной боли не было никакой конкретной причины.

Тогда каково же могло быть объяснение? Опять же, это было нечто такое, что непрофессионал не решается принять. Но я понял. Какой-то высший разум пытался связаться с вами. Это была Люси.

Я начала говорить, но он жестом призвал меня к молчанию.

— Не смейтесь надо мной, — продолжал он. — И не говорите, что я шучу. В истории есть множество случаев, подтверждающих это. Ведущая спиритуалистка Англии самым простым образом рассказывает о подобном опыте в своей собственной жизни. На ваш мозг было оказано временное давление, и, хотя Люси, несомненно, была огорчена, причиняя вам страдания, это был единственный доступный ей способ удержать вас здесь, пока злые чары не спадут с меня. Если бы вы ушли, я бы покончил с собой. Люси, спроецировав эту головную боль, не только удержала вас здесь, но и обратилась ко мне через мои профессиональные инстинкты — через симптом, который я бы понял. Понимаете?

Признаюсь, я не была уверена. Все это казалось мне очень странным. Он хотел, чтобы я ему поверила. Но было кое-что еще, что привлекло меня больше всего в объяснении той странной фигуры, за которой я последовал в дом. Как женщина, я чувствовала, что могу понять женскую любовь, которая длится и после смерти. Мне никогда не казалось, что любовь — настоящая любовь — это эмоция, которую может погасить смерть. Я повернулась к мужчине, стоявшему передо мной.

— Но это Присутствие там, в холле? — спросила я. — Этот звук, как будто кто-то проходит мимо! И плач ребенка, и песенка! Как вы объясните все это?

— Люси покидала нас, прощаясь с нами. Ее цель была достигнута. Она привела вас сюда, чтобы спасти мою жизнь. Она думала, что все будет хорошо — что вы, ради нее, останетесь, пока я не приду в себя. И я знал, когда говорил с ее портретом, что она услышит меня и поймет. Потом она вернулась в свою могилу.

— Свою могилу? — повторила я. Я вглядывалась в нежные, хрупкие черты лица на замечательном портрете, в прекрасные руки, прижимавшие ребенка к груди. Казалось ужасным думать о ней в могиле. Я сказала ему об этом.

— О, нет, — ответил он. — Вы думаете всего лишь о ее земном теле. Ее дух пребывает в каком-то более прекрасном краю, чем мы можем себе представить. Дух не умирает.

Я на мгновение задумалась над этим. «Любовь и дух не умирают!» Это было то, что сказано в Библии.

Я снова повернулась к нему.

— Кто вы такой, доктор? — спросила я.

— Если вы имеете в виду мое имя, то я доктор Уэйленд, — ответил он, и в его голосе зазвенела нотка гордости.

Мои глаза расширились. Каждый в нашем городе слышал о докторе Уэйленде, выдающемся хирурге, терапевте и психологе.

— А Люси… — начала я.

— Была моей женой. Этот ребенок был нашим единственным ребенком. Они оба похоронены на том маленьком участке позади церкви Святого Варнавы, где вы ее видели.

— Но жизнь больше не будет для меня одинокой, — продолжал он. — Теперь Люси придет ко мне, когда я устану или впаду в уныние. И я буду помнить этот день, и ее присутствие придаст мне мужества, и я буду продолжать жить, посвятив себя служению другим.

Он не обратил на меня внимания, когда я встала, чтобы уйти. Я тихонько вышла из дома, а муж Люси продолжал стоять перед огромной картиной, сцепив руки за спиной, запрокинув голову, и в его глазах светилось новое чувство. Его лицо озарял взгляд восторженной, обожающей любви.

— Делайте ваши ставки, господа, — пропел крупье, окидывая печальным взглядом блестящую компанию, столпившуюся вокруг стола для игры в рулетку. И вместе с вращением колеса меня охватила тоска, странная и необъяснимая. Я обнаружил, что мне ужасно скучно, и мне не терпелось уйти. Собрав свой выигрыш, я сунул в карман большую пригоршню жетонов по пять тысяч франков, когда монотонный крик крупье возвестил о прекращении ставок.

Мгновение спустя я, Герберт Брент, стоял в дверях Охотничьего клуба и смотрел на мелкий дождь, сквозь который странно рельефно проглядывали сверкающие белые стены и черепичные крыши зданий.

Была видна обычная толпа, куда-то спешащая, спасаясь от дождя. Мимо пронеслась женщина, разукрашенная драгоценностями, в сопровождении итальянского принца. Я смотрел, как ее «роллс-ройс» исчезает в темноте, задний фонарь подмигивал мне, как злой глаз. «Кто-то однажды сказал, что Монте-Карло похож на огромную шепчущую галерею», — признался я сам себе. И в тот же самый момент, не закончив тихо произнесенной фразы, был поражен словами, пришедшими, казалось бы, из ниоткуда.

— Вы поставите за меня двадцать тысяч франков, сэр? — произнес голос. — Я заметил, что удача на вашей стороне. Я бы хотел, чтобы вы поставили их на номер семнадцать.

Я резко обернулся, почувствовав угрозу в голосе, прозвучавшем так сверхъестественно близко. Я увидел сквозь туман низкорослого человека, закутанного в пальто, слишком большое для него, которое хлопало по его лодыжкам, когда он шел. Потому что он шел рядом со мной, казалось, полный решимости получить ответ.

— Проблема в том, — объяснил я, — что, хотя я часто выигрываю на свои собственные деньги, с вашими мне, возможно, не так повезет, мистер…

— Харрис, — добавил другой. — Харрис, сэр. Спасибо вам, сэр. Спасибо вам, сэр. Официант по профессии. Вы случайно не припоминаете, чтобы я когда-нибудь обслуживал вас, сэр? Возможно, в «Отель де Пари»…

Голос затих до простого шепота, дрожащего, задумчивого шепота, который каким-то образом заставил меня ускорить шаги, как напоминание моему спутнику, что его компания была совершенно нежелательной, по крайней мере с моей стороны.

— Нет, — бросил я через плечо. — Я не являюсь завсегдатаем здешних кафе. На самом деле, я приезжий, американец.

Мы вышли из садов казино, и я подал знак бдительному шоферу, чья машина вплотную прижалась к обочине.

— У него был белый шпиц, — проговорил мистер Харрис, когда дверь приоткрылась и я забрался в машину.

— Собака, — тупо повторил я. — У кого была собака?

Человек, назвавшийся Харрисом, прижался белым, осунувшимся лицом к стеклу.

— У вора, который украл мои двадцать тысяч франков, сэр.

Что-то в его выцветших глазах, что, казалось, прямо-таки взывало ко мне, заставило меня нажать на стоп-сигнал.

— Говорите прямо, — сердито сказал я. — Чего вы от меня хотите?

Ответ слабо донесся до меня.

— На полпути вверх по Монт-Ажель-роуд, за увитой глициниями стеной, находится желтая вилла. Деньги там, спрятаны в голубом английском чайнике восточного дизайна; на дне выбиты улей и роза.

— Остроумно, очень, — сказал я ему. — Вы говорите, чайник?

— Да, пожалуйста, возьмите его, — пробормотал мистер Харрис, в его бледных глазах слезы смешивались с дождем, который хлестал его по лицу и сверкал в свете автомобильных фар. — Я не осмеливаюсь.

Я почувствовал, что теряю контроль над своими чувствами.

— Подождите! — сказал я, наклоняясь вперед и полностью распахивая дверцу машины. — Садитесь! — пригласил я. Но шквал дождя, теперь подкрепленный сильным ветром, был единственным ответом. Темнота и ветер снаружи поглотили мистера Харриса.

Конечно, мне больше не было скучно. Движимый импульсом, совершенно неподвластным моему контролю, я опустил переднее стекло и крикнул шоферу, чтобы он немедленно ехал в «Отель де Пари». В конце концов, я решил поужинать там. Внутри гостиной я нашел достаточно тепла и красок. Компания молодых людей, ужинавших за столиком прямо передо мной, полностью заслонила меланхоличное лицо мистера Харриса. Он вернулся, чтобы составить мне компанию, когда я ждал кофе с ликером. Голос из тумана донесся до меня: «Возможно, «Отель де Пари»?..»

— Официант, — резко обратился я к молчаливому мужчине, стоявшему рядом со мной, — некий мистер Харрис, маленький, извиняющийся парень, которого невозможно описать, в какой-то мере ответственен за мое присутствие здесь. Вы его знаете?

Осторожная рука, в этот момент ставившая абрикосовый ликер рядом с моей кофейной чашкой, резко дернулась, и янтарная жидкость, расплескиваясь, взметнулась вверх.

— Да, сэр, очень хорошо, — ответил мужчина, занятый бокалом. Через мгновение пятно было прикрыто свежей салфеткой, и сверху на нее скользнул полный бокал абрикосового ликера.

Я помешал свой черный кофе.

— Я полагаю, его ограбили, — рискнул я, не сводя глаз с чашки, ища лазейку в последовавшем за этим промежутке молчания.

Рука снова была твердой, когда официант вышел вперед из-за спинки моего стула и оказался в поле моего зрения.

— Вы удивили меня, сэр, — был его сдержанный ответ. — В последний раз я видел Харриса два года назад, фактически в период его несчастья. Столы в этом углу зала обслуживались им. Он проработал здесь несколько лет и обслужил тысячи посетителей. Он был странным, этот Харрис. Он прятал свои деньги в буфете, в старинном фарфоровом чайнике. Он думал, бедняга, что никто не стал бы искать деньги в таком маловероятном тайнике, потому что присматривал за всем в этой части комнаты. Вор, однако…

Он помолчал, понизил голос и добавил:

— Мы не говорим об этом сейчас, сэр — начальство запретило. Это разбило ему сердце. На деньги, которые у него украли, он планировал завершить образование своей дочери. Бедный Харрис!

— Его уволили отсюда? — продолжал спрашивать я.

Официант, который был пожилым мужчиной, провел слегка дрожащей рукой по своей оттопыренной нижней губе.

— Как я уже отмечал, — ответил он немного холодно после продолжительной паузы, — это тема, запрещенная руководством. Однако вы могли бы поговорить с его дочерью, живущей по адресу: улица Фоллетт, семнадцать. Подать вам еще черный кофе, сэр?

Мне показалось, что этот человек казался опечаленным и скрытным в своем стремлении смягчить свой отказ говорить.

— Больше не надо, спасибо, — ответил я, пытаясь не выдать свое огорчение. — Я хорошо поужинал.

Записав адрес, я поспешно встал. Но чаевые, которые я оставил на подносе для счетов, возможно, убедили благоразумного человека в том, что его нежелание говорить было понято правильно.

Было холодно, когда, выйдя из кафе, я отпустил шофера, так как решил дойти до своего жилья пешком.

Мои мысли крутились вокруг головоломки, я встретил шторм лицом к лицу и спустился к морю, где недалеко от берега мрачно маячила большая каменная гостиница, которую я выбрал для проживания во время своего пребывания в княжестве. Когда-то гостиница была монастырем, но практически не изменилась. Кельи, ранее занимавшиеся давно умершими монахами, сохранили атмосферу строгой простоты. Когда я лежал в своей узкой кровати и слушал, как море жадно облизывает берег, мне казалось, что утро никогда не наступит. Сон коварно ускользал от меня, по мере того как часы громоздились один на другой, словно пыль веков. Я попробовал лежать с открытыми глазами. И вскоре из серой темноты проступило окно кельи. Там, прижавшись к стеклу, виднелось бледное, залитое дождем лицо Харриса, словно он искал что-то потерянное.

Я подскочил к окну и распахнул его настежь. Снова только дождь! Густой от соленых брызг, он барабанил по моему лицу ледяными пальцами. И откуда-то снизу, казалось, донесся печальный голос: «Заберите деньги. Я не смею».

Я закрыл окно и запер его странно дрожащими руками. Зажег свою единственную свечу, нашел дорожную фляжку и, сделав большой глоток, забрался в постель и сразу же заснул. Утро, сверкающее, как наяда, только что вышедшая из моря, застало меня свободным от тумана в голове, и я уже поднимался по Монт-Ажель-роуд, горя желанием увидеть желтую виллу за увитой глициниями стеной. Она была там и ждала меня, словно прекрасная женщина, закутанная в мягкую пурпурную шаль. Мне показалось, что глициния, вплетенная в бледные соцветия жимолости, была почти тошнотворно сладкой.

Пока я колебался, ко мне подкрался маленький белый шпиц, оскалив зубы в приветственной улыбке. Теперь мое сердце бешено колотилось. Харрис что-то говорил о белом шпице. Что ж, вот он; но прикосновение моей руки к маленькой спинке выявило истощение, вызвавшее у меня жалость. Я тихо поговорил с маленьким существом, и мы вместе нашли решетчатый портик.

«Можно подумать, что это место заброшено», — подумал я, таким толстым был цветочный ковер у меня под ногами. Занавес из виноградных лоз цвета морской волны, мягко свисающий с низкой крыши итальянского дверного проема, усиливал это впечатление.

Собака тихо заскулила, прижимаясь ко мне. Наконец-то я нашел дверной молоток. Но как только я поднял руку, то увидел, что дверь приоткрыта. И собака, по-видимому, торопясь, опередила меня, смело переступив порог. Если все это было хитро устроенной ловушкой, мне, как ни странно, не терпелось попасть в нее. Странный человек — Харрис, и странное место — желтая вилла; но в целом приключение мне нравилось.

Войдя, я оказался в залитой солнцем комнате, светлой, со стенами, обтянутыми желтым атласом, и панелями из красного дерева в тон. Мужчина и женщина сидели перед большим французским окном без драпировок, — между ними стоял складной столик, — и играли в шахматы.

Я пробормотал: «Простите, могу я извиниться и изложить свое поручение?» и обвел комнату быстрым внимательным взглядом, сразу обнаружив объект своих поисков. Голубой английский чайник действительно стоял у всех на виду на каминной полке из изысканного розового мрамора в конце длинной комнаты.

Дама, маленькая и темноволосая, с прилизанной головой, странно напомнившей мне голову тюленя, лучезарно улыбнулась. Поэтому я быстро добавил: «Мадам, я американский турист, торговец предметами искусства». Затем я достал карточку и положил ее на стол между игроками, которые серьезно посмотрели на нее. Я подумал, что никогда не видел таких жемчужно-белых пальцев, как у этой женщины, изящно расставляющей шахматные фигуры из слоновой кости для следующей партии.

Позже, когда я попытался вспомнить события того ясного утра, они не давали мне покоя. Потому что мне не удалось ясно представить себе эту женщину и ее спутника в своем воображении. Этот человек сидел так тихо, склонив голову, поглощенный увлекательной игрой в шахматы.

Я попробовал еще раз.

— Я коллекционер, — сказал я им. — На самом деле, фарфор. В моей гостинице упоминали, что у этой леди есть уникальный английский чайник. Не согласится ли она продать мне эту вещь?

Затем я повернулся и, подойдя к каминной полке, взял предмет, о котором шла речь, намеренно сняв крышку. Я посмотрел вниз, на клумбу из розовых листьев. Но эта штука была на удивление тяжелой. Конечно, гнездо из розовых листьев не могло бы весить и малой доли того, что ощущалось в моей руке. Я тихо вернул его на место; и когда я повернулся лицом к игрокам, улыбающееся лицо женщины приобрело подобие застывшей маски.

Мои глаза проследили за мрачным взглядом маски. Снаружи, у окна, скорчилась фигура, которая медленно подняла руку; от выпущенной пули женщина рухнула, от удара ее падающего тела шахматные фигуры закружились по полированному полу.

Я боролся с ужасом, который сбивал меня с ног, но, как ни странно, обнаружил, что не могу пошевелиться.

Спутник мертвой женщины схватил шахматный столик и, швырнув его в окно, прыгнул навстречу силуэту, присев так, словно выжидая. Они обнялись в смертельной схватке. Затем револьвер убийцы выстрелил; пуля попала в сердце мужчины. Убийца отшвырнул от себя свою жертву. Он на мгновение повернулся лицом к комнате.

— Харрис! Харрис! Почему вы убили их? — услышал я свой собственный безумный голос. — Я нашел деньги. Они здесь!

Потом я понял, что падаю. Моя голова ударилась о каминную полку, удар вызвал мучительную боль.

Боль пронзала и мучила меня, возвращая к жизни. Мои глаза были устремлены вверх, на них падал горячий свет. Теперь я ясно видел желтый атлас стен виллы. Что-то грубое и горячее коснулось моего лица. Я с усилием поднял руку, мои пальцы сомкнулись на густом, мягком мехе. Появились размытые очертания собаки породы шпиц и обрели форму. Он лизал мою холодную щеку.

— Хорошая собака, — пробормотал я. — Ты вернул меня обратно.

Я поднялся на ноги, моя рука поискала и нашла вещь, унесшую жизни двух человек. Да, там, внизу, под гнездышком из розовых листьев, мои пальцы сомкнулись на компактном свертке, в котором, как подсказывало мне мое сердце, были двадцать тысяч франков.

Когда я повернулся, открылась огромная дыра в окне. И, даже не взглянув на то, что, как я знал, лежало в тени прямо под ним, я выбежал из проклятого дома. Только пройдя полпути по Монт-Ажель-роуд, я заметил белого шпица, трусившего за мной по пятам. Впоследствии я никогда не мог вспомнить, как нашел дорогу обратно в гостиницу, потому что находился в полуобморочном состоянии от боли. Но, оказавшись в своем номере, я снял пальто, в котором лежал пакет с деньгами. Когда я бросил его на стул, пес запрыгнул на него, уткнувшись носом в складки.

— Хорошо, — пробормотал я. — Следи за этим ради меня, старый разведчик!

Опустившись на свою кровать, я погрузился в беспамятство.

Когда я проснулся, снова было утро. Старый консьерж, в чьи обязанности входило охранять ворота, сидел рядом со мной, перебирая четки.

— Как долго я здесь пролежал? — спросил я.

— Вы спали два дня, мсье. Ваша собака терпеливо следила за вашим пальто. Лишь на несколько мгновений она покидала свой пост, чтобы поесть. Казалось, она доверяет мне, и это хорошо.

Мои глаза нашли пса, лежащего точно так же, как я видел его в последний раз, уткнувшись носом в складки пальто.

— Да, — сказал я консьержу, — мы друзья. Он поедет со мной обратно в мой дом в Америке. Но есть ли какие-нибудь новости?

— Ничего особенного, мсье. Игорные залы продолжают работать в обычном режиме.

Я закрыл глаза, слишком слабый, чтобы разобраться с головоломкой.

Прошла целая неделя, прежде чем я встал с постели, чтобы выполнить странную просьбу Харриса. На следующее утро после моего визита к игорным столам я сидел на чистой кухне дома номер семнадцать по улице Фоллетт, в доме официанта Харриса.

Девушка, чьи голубые глаза были опушены черными ресницами и мрачны, сидела лицом ко мне. Ее беспокойные пальцы складывали и разглаживали банкноты. Утреннее солнце освещало огромную кучу золота и банкнот на столе.

— Но, сэр, — настаивала она. — Я не осмеливаюсь принять эти деньги. Это целое состояние. Действительно, не могу.

— Но, — настаивал я, — прошлой ночью я пошел в казино и поставил двадцать тысяч франков на семнадцатый номер, в точности как велел ваш отец. Как видите, это целое состояние.

Я замолчал, чтобы погладить по голове свою собаку, возможно, скрывая свое удовольствие от тихой радости, которую увидел в ее глазах.

— Когда мой отец обратился к вам с такой странной просьбой, мистер Брент? — спросила она.

Ее вопрос вернул мои мысли к вопросу, который так мучил меня.

— Ну, — сказал я ей, — всего неделю назад, фактически в ночь перед тем, как я нашел деньги. Пожалуйста, — добавил я, — могу я увидеть вашего отца? Он здесь? Есть один момент, который я хотел бы прояснить. Я…

Она пристально смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Моего отца! — Ее голос доносился до меня слабо, она говорила измученным шепотом. — Мой отец мертв.

Я вскочил на ноги, ожидая неминуемой развязки.

— Мертв! — тупо повторил я. — Мертв!

— Да. Два года назад он был гильотинирован за убийство вора и его спутницы. Они играли в шахматы, когда он застрелил их на Желтой вилле.

В нашей жизни случаются события, которые не только меняют характер, но и подвергают душу суровому испытанию, очищают ее и раскрывают невообразимые сферы мыслей и эмоций.

Такое случилось со мной, когда мне исполнился двадцать один год; и я была самой беззаботной и легкомысленной девушкой на свете, имевшей любящего отца, который всячески баловал меня.

В качестве подарка на день рождения я попросила автомобиль «роллс-ройс». Отец начал возражать и предложил машину менее дорогой марки, но я была избалованной девочкой и хотела «роллс-ройс» или вообще не иметь машины. Утром в день моего рождения папа отвел меня в наш гараж, и там, к моему удивлению и радости, стоял красивый желтый «роллс-ройс родстер»!

Папа, всегда будучи правдивым, объяснил, что это была подержанная машина, но во всех отношениях как новенькая. Эксперты осмотрели двигатель и признали его идеальным. Машине было всего два года, что слишком мало для «роллс-ройса». О его предыдущей истории ничего не было известно, за исключением того, что на нем никогда не ездили в этой стране. И очевидно, что тот, кто владел им в Англии или управлял им, очень заботился о нем и ездил на нем всего несколько раз.

Мы сразу же решили попробовать мою машину и отправились с папой немного покататься. Я сидела за рулем и ехала со скоростью около сорока миль в час по малолюдной проселочной дороге. Я увидела машину на перекрестке справа и, по моим расчетам, должна была притормозить, потому что у нее было право проезда. Примерно в сотне ярдов от перекрестка я нажала на тормоз. К моему удивлению и ужасу, моя машина, вместо того чтобы притормозить, продолжала двигаться на скорости сорока миль в час. Другая машина приближалась к перекрестку с такой же скоростью.

Я снова нажала на тормоз, но безрезультатно. Папа не пошевелился и не произнес ни слова. Обе машины выехали на перекресток в один и тот же момент. Резким рывком я повернула руль влево как раз в тот момент, когда услышала скрежет тормозов другой машины, — ее водитель повернул направо. Послышался хруст брызговиков, затем обе машины остановились как вкопанные.

Я была слишком ошеломлена, чтобы говорить, то ли от шока, то ли от страха, — не знаю. Пассажиры другой машины были в ярости, а папа извинился и объяснил, что мы опробовали нашу машину и что тормоза не сработали. Серьезных повреждений нанесено не было, и другая машина уехала.

Потом папа вышел из машины и осмотрел тормоза. Казалось, с ними все было в порядке. Мы повернули домой, двигаясь медленно и часто проверяя тормоза. Они работали идеально!

Мы ехали молча, но я знала, что мой отец разделяет мои тревожные и путаные мысли. Я испытывала смутный страх и ощущение присутствия какой-то тайны, каких никогда раньше не испытывала. Это не был естественный, здоровый страх. То, что произошло, было сверхъестественным — зловещим — и мы оба остро это почувствовали.

Когда мы поставили машину, папа впервые заговорил, сказав, что он проведет капитальный ремонт двигателя. Затем он небрежно предположил, что, возможно, было бы лучше не упоминать о нашем опыте.

Механики осмотрели автомобиль и заявили, что он находится в идеальном состоянии. Я подумала, что я просто молодая дура. Я решила выбросить из головы тот утренний инцидент и немедленно забрать свою машину. В течение нескольких дней я ездила на ней на большие расстояния, и все было хорошо.

Однажды утром за завтраком моя мама спросила меня, может ли она воспользоваться моей машиной в тот день, так как я собиралась в город поездом. Дав быстрое согласие, я обнаружила, что мои глаза устремлены на папу. Он смотрел на меня со странным выражением, и я знала, он не хотел, чтобы мама водила «роллс-ройс».

Она уловила мое колебание и сказала: «Моя дорогая, если ты предпочитаешь, чтобы я не водила твою новую машину, просто скажи об этом откровенно».

Конечно, я не могла этого сказать; поэтому я заверила маму, что ни в малейшей степени не возражаю против того, чтобы она вела машину.

В ту ночь она пришла в мою комнату после того, как я легла спать. Она выглядела встревоженной и очень тихо произнесла:

— Бетти, не говори своему отцу о том, что я собираюсь тебе сказать. Сначала я хочу спросить тебя, не было ли у тебя каких-либо проблем с твоим «роллс-ройсом»?

У меня перехватило дыхание, но я сумела небрежно ответить:

— Ничего особенного, но почему ты спрашиваешь?

— Потому что, — взволнованно сказала мама, — сегодня днем произошло нечто настолько таинственное и оставившее меня такой слабой от страха, что я захотела рассказать тебе об этом. Это выше моего понимания.

Вкратце ее история была такова: на узкой дороге она увидела большую машину, приближающуюся на большой скорости. Она сбросила скорость и, оказавшись в пятидесяти ярдах от приближающейся машины, повернула руль вправо. К ее ужасу, машина продолжала двигаться посередине дороги, оказавшись прямо на пути мчащегося автомобиля.

Она снова вывернула руль, а затем, в последний момент, отчаянно нажала на аварийный тормоз. Родстер остановился с ужасающим толчком, и она услышала визг и скрежет тормозов. Другой водитель вовремя нажал на тормоза, и когда его машина остановилась, бамперы обеих машин соприкоснулись.

Другой водитель был внимателен, видя, что мать была на грани обморока. Выслушав ее объяснения по поводу рулевого колеса, он осмотрел его и проверил. Оно работало идеально.

Когда он тронулся с места на своей машине, выражение его лица, казалось, говорило: «Эти женщины-водители!..»

Мать доехала домой осторожно, в целости и сохранности, но ее разум пребывал в смятении, а нервы испытали страшное потрясение.

— Я не трусиха, — подытожила она. — Ты знаешь это, Бетти, но это был не обычный испуг, который я испытала. Я не могу выразить словами тот ужасный и сверхъестественный холодок страха, полностью овладевший мной. Да я бы ни за что на свете не села за руль твоей машины, моя дорогая, и даже не прокатилась в ней! И я советую тебе избавиться от нее. Я не могу объяснить, что чувствую, и, возможно, ты считаешь меня глупой.

Мне удалось непринужденно рассмеяться и сказать ей, что она, конечно, говорит глупости, и что ей следует относиться к своему опыту как к обычному приключению автомобилиста и забыть о нем.

Что касается меня, то я выбросила мамину историю из головы или попыталась это сделать и уверила себя, что это просто неприятное совпадение, ведь у нас обоих были такие странные переживания с моим «роллс-ройсом». Я продолжала водить свою машину, хотя в глубине души у меня всегда присутствовало тревожное ожидание неприятностей.

Однажды мой брат Дик попросил у меня взаймы двадцать пять долларов. У него была привычка занимать у меня деньги, и я обычно без вопросов давала ему небольшие суммы. Но в этот раз он выглядел встревоженным, и я спросила его, зачем ему нужны двадцать пять долларов.

— Получил штраф за превышение скорости, — коротко сказал он.

— И это все? — сказала я, смеясь над ним, потому что это был не первый его вызов в суд.

Он сердито нахмурился, и в его глазах появилось озадаченное выражение.

— Но на этот раз я не превышал скорость. Это чертовски забавная часть случившегося. Видишь ли… — Он заколебался. — Ну что ж, сестренка, я прокатился на твоем родстере. Не думал, что ты будешь возражать, раз уж ты отправилась в город. На светофоре я попытался притормозить, но эта машина рванулась вперед, как пуля.

При других обстоятельствах я бы возмутилась, что он пользуется моей машиной без разрешения, но сейчас нетерпеливо сказала:

— О, Дик, ты, должно быть, проигнорировал этот сигнал или сделал что-то, чего тебе не следовало делать!

— Ты говоришь так же, как и копы! — сердито сказал он. — Они думали, что я лгу, и насмехались надо мной, когда я сказал им, что машина поехала сама. Но, черт возьми, сестренка, именно это она и сделала!

Я знала, что он говорил правду. Но я бы не призналась ему в этом. Я заспорила, слабо сказав: «Но я не понимаю…»

— Я тоже, — взволнованно перебил он. — Этот «роллс-ройс» — он чокнутый. Я просто не мог остановить эту чертову штуку, и поверь мне, был испуган до смерти, признаю это откровенно. Я не боялся погибнуть, но что-то, чего я не могу понять или объяснить, заставило меня почувствовать себя слабым, как ребенок.

Оказалось, он чуть не врезался в огромный грузовик, чудом избежал столкновения со стеной, а потом его поймали копы.

— В этой машине есть что-то жуткое! — закончил он.

Я рассмеялась и беспечно сказала:

— Чепуха! Кто когда-нибудь слышал, чтобы автомобиль был жутким?

Внутренне я не смеялась и в течение нескольких дней не пользовалась своей машиной. Потом однажды вечером папа отвел меня в сторонку и тихо сказал:

— Бетти, тебе не кажется, что нам лучше избавиться от твоего «роллс-ройса» и взять другую машину?

По его лицу я видела, что он что-то скрывает. Я спросила, что случилось.

Он удивил меня вопросом:

— Ты обратила внимание на сегодняшнюю погоду?

Я кивнула головой.

— Ясно и солнечно, не так ли? Абсолютно сухие дороги за последние две недели. Ты и представить себе не можешь, чтобы тебя занесло на таких дорогах, не так ли?

— Занесло!.. — Я была поражена, потому что все шоссе были такими же сухими и пыльными, как пустыня.

— Ну, — продолжал папа, нахмурившись, — двигаясь со скоростью около тридцати миль в час по совершенно сухой дороге, эту машину занесло. Я едва не врезался в омнибус. Если бы я это сделал, от меня бы ничего не осталось. И это был не обычный человеческий страх, который я испытывал! Это было хуже, чем в тот первый день с тобой. Бетти, эта машина небезопасна! Бог знает почему, но факт остается фактом. Во всяком случае, не для нас. Я собираюсь немедленно выставить ее на продажу.

Я охотно согласилась. Я больше не хотела ездить в этом «роллс-ройсе». Но Судьба распорядилась так, что я должна была это сделать. На следующий день я получила телеграмму, в которой меня вызывали в больницу в двадцати милях отсюда, где мой дорогой друг лежал на грани смерти. На поезде это заняло бы полдня. Случилось так, что двух наших семейных машин не было дома. Делать было нечего, кроме как сесть за руль «роллс-ройса». О Небо! Как же мне не хотелось даже просто садиться в него, но, если я хотела вовремя добраться до больницы, я должна была действовать быстро.

Родстер проехал по дороге около пятнадцати миль и вел себя прекрасно. Признаюсь, я не позволяла своим мыслям отвлекаться ни на что, думая только о моем больном друге. Я сосредоточилась на том, что делала, управляя автомобилем, который сыграл с каждым из семьи какую-то странную шутку и который требовал от меня внимания и сосредоточенности.

Я увидела переезд впереди справа и резкий изгиб дороги. Я поступила так, как всегда поступаю на одном из таких опасных перекрестков — сбавила скорость, напрягла зрение и слух, затем, ничего не слыша и не видя, снова нажала на газ. Это звучит невероятно, но прямо на середине переезда машина остановилась так резко, что меня чуть не выбросило.

Меня охватил такой страх, что я не могла пошевелить ни единым мускулом. Все, что мне нужно было сделать, это выпрыгнуть и оставить ее на произвол судьбы, если пойдет поезд. Вместо этого я попыталась нажать на стартер и переключить передачу, но мои ноги и руки были словно парализованы.

В этот момент я услышала свисток приближающегося поезда!

Больше я ничего не помню до того мгновения, когда поезд остановился и люди столпились вокруг моей машины, взволнованно ища объяснения моему необычному поведению. Все, что я могла им сказать, моя машина заглохла, и я чуть не потеряла сознание от испуга. Но я достаточно хорошо знала, что какая-то таинственная сила, неподвластная моему слабому контролю или пониманию, остановила эту машину посреди переезда и заставила меня дрожать от невыразимого страха.

К удовольствию толпы и к моему собственному ужасному смущению, машина тронулась с места тихо, как ягненок. Я добралась до больницы без происшествий и обнаружила моего друга вне опасности, что отчасти успокоило мои взвинченные нервы. Но мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы доехать домой на этом родстере. Ничего не произошло, но я достигла той точки, когда никакая смертная сила не смогла бы заставить меня снова сесть за руль этой машины.

Папа выставил машину на продажу по объявлению, но прошла неделя без единой заявки. Я не стала рассказывать ему о том, что застряла на переезде. Затем, однажды днем, произошла странная вещь. Я была одна в доме, если не считать слуг. Внезапно я почувствовала, что мной управляют, словно каким-то гипнотическим воздействием!

Сознательно, но против собственной воли, я пошла в гараж, постояла, уставившись на «роллс-ройс», изо всех сил пытаясь убежать обратно в дом. Но в следующее мгновение я уже была в машине, поставив ногу на автоматический стартер и положив руку на рычаг переключения передач. Внешне спокойная, но кипящая внутри от самого ужасного страха, который когда-либо испытывала, я тронула машину с места.

Это было похоже на ночной кошмар, потому что я была бессильна освободиться от сковавших меня чар. Машина ехала все быстрее и быстрее. Вскоре я уже мчалась со скоростью шестьдесят миль в час по хорошо знакомой мне дороге. Справа земля уходила вниз примерно на пятьдесят футов, переходя в болотистую местность. Внезапно машина направилась к краю. Она ужасно подпрыгивала на неровной земле. Левое переднее колесо врезалось в телеграфный столб, и я повисла на руле, когда машина подпрыгнула в воздух, а затем боком покатилась вниз по насыпи. Меня вышвырнуло вон, и я лишилась чувств.

В то время, поскольку я ничего не знала об оккультизме, я никогда не слышала, что непосредственно перед физическим растворением душа покидает тело, но все еще привязана к земле до тех пор, пока жизнь фактически не угаснет.

Но пока я лежала там почти при смерти, моя душа действительно покинула мое тело, это так же верно, как то, что я дожила до того, чтобы написать об этом переживании. И глаза моей души, когда она парила рядом со своей физической оболочкой, стали свидетелями драмы, более яркой, чем все, что я когда-либо видела в действительности.

Вот что я увидела: тихая проселочная дорога с полями по обе стороны и несколькими очень старыми деревьями, растущими тут и там. Были ранние сумерки, небо слегка испещрено красными и желтыми полосами. Казалось, это дорога в сельской местности Англии.

На обочине дороги стояла машина (моя машина, которая, на самом деле, лежала разбитая и бесполезная у подножия насыпи), и эта картина была настолько яркой, что я отчетливо увидела номерной знак — и это был не американский номерной знак!

В родстере сидели двое мужчин, погруженные в беседу. Мужчина за рулем был темноволосым, с плотной, коренастой фигурой. У него было на редкость злое лицо с маленькими темными глазками и нездоровым цветом лица. Казалось, он был раздражен, потому что постоянно дергал себя за усы быстрыми, сердитыми движениями.

Его спутник был моложе, наполовину блондин с открытым, четко очерченным лицом. Он был спокоен и говорил мало, хотя наблюдал за пожилым человеком с пронзительной напряженностью. Затем смуглый мужчина сделал резкое заявление, которое он подчеркнул, ударив кулаком по рулевому колесу. Молодой человек побледнел — в сгущающихся сумерках его лицо казалось очень белым — и быстро сказал что-то, что, казалось, привело в ярость его спутника.

Какое-то мгновение человек за рулем молча смотрел на собеседника, но потом его лицо дернулось, и он, казалось, заколебался. Затем молниеносным движением он потянулся к боковому карману в дверце машины и вытащил револьвер. Каким бы быстрым он ни был, молодой человек, настороженный и молчаливый, был готов к этому. В следующую минуту они уже боролись за обладание пистолетом.

Я видела, что блондин отчаянно пытался завладеть оружием, не причинив вреда ни одному из них. Он изо всех сил старался разжать пальцы другого мужчины, сжимавшие рукоятку револьвера, чтобы тот упал на пол машины.

Вверх-вниз, взад-вперед раскачивался револьвер, все еще зажатый в руке смуглого человека. Он пытался нацелить его на своего противника — направить ему в живот. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, но, наблюдая за происходящим, я поняла, что только один из этих людей хотел убить; другой боролся только за то, чтобы не причинить вреда ни одному из них. Однако, если эти кровожадные пальцы, сжимавшие рукоятку револьвера, не могли разжаться, то это должна была быть смерть для одного или другого, для того, кто был слабее из них двоих!

Затем — я увидела глазами своей отрешенной души, что рука, держащая пистолет, медленно-медленно поворачивается внутрь. Оно неуклонно приближалось к телу своего владельца, и он был бессилен остановить ее. Последовала резкая вспышка, и я увидела, как темный, злой человек на секунду выпрямился, а затем упал. Картинка постепенно исчезла, и я больше ничего не видела.

Два дня спустя, лежа на больничной койке, я пришла в сознание и снова смогла мыслить рационально. Я узнала своих родителей, стоявших возле кровати, и увидела медсестру и врача. В ответ на мои слабые расспросы они спокойно сказали, что меня выбросило из машины и я потеряла сознание. (Как будто я этого не знала, и, о, гораздо больше!) Меня подобрали автомобилисты и поспешили отвезти в больницу. Я бредила, но теперь была на пути к выздоровлению.

Сцена, свидетелем которой стала моя душа, пока мое тело неподвижно лежало на обочине пустынной дороги, все еще была так ярка в моем сознании, что я была уверена, — я говорила о ней в бреду. Дрожащая от нетерпения и слабая от эмоционального напряжения, я спросила, не говорила ли я в бреду о двух мужчинах, дерущихся в машине.

Я увидела, как те, кто наблюдал за мной, обменялись взглядами, и врач сказал: «Вы имеете в виду, что помните, о чем говорили, пока были без сознания?» Я кивнула и сказала, что знаю; я говорила о том, что видела, как двое мужчин боролись из-за револьвера, пока один не застрелил другого.

— Это очень необычно, — заметил доктор с озадаченным видом. — За весь опыт моей работы я ни разу не встречал пациента, который, придя в сознание, вспоминал бы бессознательный бред.

— Я повторяла определенный номер? — с тревогой спросила я.

— Да, вы это сделали, — быстро сказала медсестра, бросив быстрый взгляд на доктора.

— Это был… МХ 2198, - медленно произнесла я.

На мгновение в больничной палате воцарилась мертвая тишина. Затем медсестра подошла к столу и вернулась с листком бумаги.

— Вот он, — мягко сказала она. — Вы повторяли это так много раз, что я записала. То, что вы сейчас сказали, в точности соответствует тому, что я записала.

Мне не нужны были доказательства реальности моего видения, но было что-то сверхъестественное в этом странном подтверждении номерного знака на той машине. Я почувствовала, как кровь прилила к моей голове, и подумала, что сейчас упаду в обморок. Доктор что-то шепнул медсестре, и она влила мне что-то в рот, сразу же успокоившее меня. Вскоре я погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Шли дни, и ко мне постепенно возвращались силы; я попыталась поговорить с медсестрой о том, что видела, когда лежала без сознания на обочине дороги. Но она не давала мне говорить, а когда я становилась беспокойной, она всегда давала мне успокоительное. Удивительно, что я так быстро пришла в себя, поскольку мой разум и душа пребывали в смятении.

В тот день, когда я вернулась домой из больницы, у нас с папой состоялся разговор по душам. Он не только понимал все душевные потрясения, которые я пережила, но и разделял мое страстное желание исследовать таинственный феномен того рокового «роллс-ройса». Мама, конечно, была посвящена в наши тайны, когда мы решили, что должны немедленно отправиться в Англию.

Деньгами и телефоном можно добиться многого даже в одиннадцатом часу, и два дня спустя мы отплыли на одном из самых больших пароходов.

Добравшись до Лондона, мы сразу же отправились в Бюро автомобильных лицензий. Мы обнаружили, что номер «MX 2198» был выдан в 1924 году мистеру Бернарду Стэнли с адресом в Сурбитоне, городке недалеко от Лондона. Однако лицензия не была продлена после этого года. Следующим шагом было найти мистера Стэнли из Сурбитона, и это мы намеревались сделать на следующий день.

По указанному адресу располагался большой и ухоженный дом. Служанка, ответивший на наш звонок, сказал нам, что мистер Стэнли там больше не живет. Мы спросили адрес для пересылки, и горничная, после некоторого колебания, провела нас к своей хозяйке, любезной даме, которая спросила, не друзья ли мы мистера Стэнли. Папа откровенно сказал ей, что мы никогда не встречались с мистером Стэнли, но для нас очень важно найти его.

— Мне очень жаль, — мягко сказала дама, — но мистер Стэнли умер два года назад. Мы его дальние родственники.

Возможно, это был ее голос, а может быть, выражение ее глаз обострило мою интуицию. Но охватившее меня убеждение было настолько сильным, что я, не колеблясь, быстро спросила, глядя ей прямо в глаза:

— Он умер насильственной смертью?

Она немного отстранилась, удивленная и испуганная, но тихо сказала:

— Да, это так, хотя я не могу понять, по какому праву вы меня допрашиваете.

— О, пожалуйста, — нетерпеливо сказала я, — поверьте мне, когда я говорю, что мы здесь с очень серьезной миссией. Позже мы все объясним. Но вы должны мне сказать, — поспешно продолжала я, — его застрелили в его собственном автомобиле?

Ее лицо побледнело, и она уставилась на меня и на отца. Очевидно, она была убеждена в нашей искренности, поскольку ответила, что ее кузен был убит в своей собственной машине.

Я задрожала от волнения — теперь я знала, кто был тем человеком, которого я видела застреленным. Но я должна выяснить, кем был другой мужчина и что с ним случилось. Я попросила даму сказать мне, знает ли она кого-нибудь, кто был тесно связан с этой трагедией, с кем я могла бы поговорить. Моя отчаянная серьезность и впечатляющая личность папы, должно быть, окончательно убедили ее в том, что у нас были очень веские причины для наших наводящих вопросов.

Она ответила:

— Сестра человека, который отбывает двадцатилетний срок за убийство Бернарда Стэнли, живет всего в нескольких милях отсюда. Ее зовут Эйлин Бассетт.

Затем она дала адрес мисс Бассетт, и мы уехали.

Я одна пошла навестить Эйлин Бассетт и застала ее дома. Она была очаровательной девушкой, лишь немного старше меня. Я сразу перешла к делу и сказала ей, что пришла поговорить с ней относительно осуждения ее брата за убийство.

Ее лицо стало таким белым, что я подумала, она вот-вот упадет в обморок, а ее голубые глаза стали почти черными от волнения. Ее губы дрожали, когда она пыталась заговорить, и я положила руку ей на плечо и попросила ее сесть и выслушать то, что я должна была ей сказать.

Как можно короче я рассказала ей все. Затем сказала мягко и сочувственно:

— Не знаю, отнесетесь ли вы с недоверием к моей истории, как это сделала бы я сама некоторое время назад, но от всего сердца я хочу помочь вам доказать невиновность вашего брата, поскольку знаю, что произошло в той машине в ту роковую ночь. Я знаю, так же точно, как то, что я жива, — он застрелил Бернарда Стэнли в целях самообороны.

В этот момент девушка не выдержала и заплакала, уверяя меня между всхлипываниями, — она верит в экстрасенсорные явления и благодарит Бога за то, что Он послал меня на помощь ее брату.

— Ни на минуту, — искренне сказала она, — я не сомневалась в невиновности моего брата — я имею в виду его заявление о том, что он застрелил Бернарда Стэнли в целях самообороны.

Потом она рассказала мне эту историю. Стэнли познакомился с ней и влюбился в нее около четырех лет назад. Он был на несколько лет старше ее, и у него было зловещее выражение лица, но он очаровал ее с самого начала. Даже в то время, как инстинкт предостерегал ее от него, другая сторона ее натуры была взволнована его любовью и откликнулась на нее. Наконец она пообещала выйти за него замуж в определенный день — в тот самый месяц, который стал его последним на земле.

Ее брат Том недолюбливал Стэнли и не доверял ему. Он делал все, что было в его силах, чтобы отговорить свою сестру выходить замуж за этого человека, и чинил множество препятствий на пути ее встреч с ним. Ей пришлось прибегнуть к уловкам, чтобы встречаться с ним, и это заставило ее злиться на брата, которого она всегда очень любила. Когда она сказала ему о своем намерении выйти замуж за Стэнли, Том Бассетт побелел до корней волос и сказал, что если она это сделает, то только через его труп. (Они были сиротами, он был старше ее.)

Она расценила отношение Тома как личную неприязнь к Стэнли и бросила ему вызов. Однажды, когда ее жених покидал дом Бассеттов, Том сказал, что поедет обратно вместе с ним, так как хотел с ним поговорить. Это был последний раз, когда Эйлин Бассетт видела Стэнли живым.

Ее брат сразу после убийства вернулся домой, рассказал ей свою версию произошедшего, а затем сдался полиции. Его судили и признали виновным, и Том Бассетт получил двадцатилетний срок, который показался ему хуже повешения.

— Самое ужасное во всем этом для меня, — сказала Эйлин Бассетт с искаженным от боли лицом, — это то, что причиной трагедии стала я. Если бы я прислушалась к своему брату, он не отбывал бы наказание за убийство. И самое странное, что с того часа, как он признался в убийстве Стэнли, я поверила ему абсолютно. И хотя я бы вернула Бернарда к жизни, если бы могла это сделать, моя любовь к нему умерла вместе с ним. Я презирала его — за то, что Том, желая, чтобы я знала правду, рассказал мне, почему Бернард набросился на него с пистолетом. Это было потому, что Том пригрозил, в качестве последнего средства, рассказать мне то, что узнал о жизни Бернарда, — то, что, как он знал, полностью настроит меня против человека, за которого я обещала выйти замуж. Остальная часть его рассказа, в которую присяжные отказались поверить, была именно такой, какую вы описали, увидев в ту ночь несколько недель назад.

Я была глубоко взволнована и преисполнена желания избавить брата этой девушки от несчастливой участи.

Я изложила свои планы, затем она сказала:

— Прежде чем идти в Скотленд-Ярд, вы должны рассказать свою историю Обществу исследований сверхъестественных явлений, потому что они поддержат вас и помогут в общении с полицией. Видите ли, — задумчиво сказала она, — мы, англичане, не насмехаемся, как это делает большинство американцев, над духовными проявлениями. Даже если, как отдельные люди, мы не можем понять или пережить эти вещи, мы знаем, что другие это делают. Мы все заинтересованы и непредвзяты, когда речь заходит об оккультных явлениях. Общество не будет насмехаться над вашими показаниями.

— Они не посмеют! — взволнованно воскликнула я. — Моя сокровенная душа сказала мне, когда я впервые села за руль «роллс-ройса», что в мою прозаическую жизнь вошло что-то сверхъестественное, и это чувство росло и крепло, пока не привело к окончательной катастрофе. Я не понимаю, почему злой дух Бернарда Стэнли так упорно пытался уничтожить меня, но я точно знаю, что ему это не удалось, и что в моих силах исправить великое зло.

Мы с папой получили рекомендательное письмо к одному коллеге, известному в Обществе исследований сверхъестественных явлений, и его интерес к моей истории и полное ее принятие были вдохновляющими. Возможно, его главный интерес заключался в том факте, что я предоставила Обществу еще одно доказательство, но он был только рад помочь нам доказать невиновность Тома Бассетта.

Этот человек — его имя хорошо известно во всем мире — сопровождал нас в Скотленд-Ярд и в довольно простой кабинет начальника.

В третий раз за столько же дней я рассказала историю о «роллс-ройсе», о своем видении и цели приезда в Англию — и о моей дополнительной цели доказать, что Том Бассетт застрелил Бернарда Стэнли в целях самообороны.

Пока говорила, я знала, что шеф — добрый, гуманный человек — был вежливо недоверчив, хотя и верил в мою искренность.

Когда я закончила, он тихо спросил:

— Вы когда-нибудь встречали Бассетта или Стэнли до той ночи, когда, по вашим словам, вы видели, как они дрались из-за пистолета в родстере?

— Никогда, — быстро ответила я. — Но их лица неизгладимо отпечатались в моей памяти в ту ночь. Я никогда не смогу забыть ни одного из них.

Шеф вполголоса отдал приказ по телефону, затем перевел взгляд с меня на папу и медленно произнес:

— Я помню этот случай. Насколько нам было известно, Бассетт был прекрасным молодым парнем. Но когда человек дает показания о том, что убил другого человека, чтобы помешать этому человеку убить его, и когда нет ни одного свидетеля, не так-то просто убедить присяжных в том, что обвиняемый говорит правду. Но этот случай озадачил меня, и мне стало очень жаль юного Бассетта.

В этот момент вошел мужчина и положил на стол шефа какие-то бумаги. Последний повернулся ко мне и сказал, что собирается показать мне двадцать пять фотографий разных мужчин, и что одна из них была фотографией одного из мужчин, которых я видела в своем видении.

— Посмотрим, сможете ли вы его опознать, мисс, — сказал он, протягивая мне пачку фотографий.

Я просмотрела их, сначала быстро, с сильно бьющимся сердцем, затем медленнее, ощупывая каждую с неохотной уверенностью, что что-то не так.

Возвращая их шефу, я сказала:

— Здесь нет фотографий ни Тома Бассетта, ни Бернарда Стэнли.

Я уставилась в серые глаза шефа озадаченным и вопросительным взглядом. Мне было интересно, что он задумал. Затем, не говоря ни слова, он протянул мне еще одну пачку фотографий. Я жадно схватила их и, взглянув на третью фотографию в стопке, взволнованно воскликнула:

— Это Бернард Стэнли — человек, который был застрелен в своей собственной машине!

Я увидела удивление на лице шефа, а представитель Общества исследований сверхъестественных явлений ободряюще похлопал меня по плечу. Тогда шеф сказал мне, я должна простить его за то, что он немного подшутил надо мной, он просто хотел проверить мою личность.

— Вы можете испытывать меня сколько угодно, — сказала я, смеясь от облегчения. — Если бы вы показали мне сотню фотографий, я бы узнала лицо этого человека, если бы оно было среди них. Я никогда не смогла бы этого забыть, да и Тома Бассетта тоже.

— Хорошо, мисс, — любезно сказал шеф, — могу я задать вам два или три вопроса? Вы никогда не встречались с мисс Бассетт до вчерашнего дня?

— Никогда, — быстро ответила я.

— Она показывала вам какую-нибудь фотографию своего брата или вы видели ее у нее дома?

— Нет, на оба вопроса. — Я говорила тихо, глядя в проницательные глаза шефа, и знала, что он мне верит.

Затем он сказал:

— Я отвезу вас в тюрьму, где Том Бассетт отбывает свой срок, и посмотрю, сможете ли вы опознать его среди других заключенных.

На следующий день мы вчетвером (папа, я, шеф и следователь-экстрасенс) посетили тюрьму. Детали поездки не имеют значения. Все, что имеет значение, — это то, что вскоре я оказалась в комнате, где множество заключенных стояли рядами по десять человек. Затем мне было поручено опознать Тома Бассетта.

Подобно фельдмаршалу, инспектирующему войска, я прошла вдоль первого ряда. Тома Бассетта в нем не было. То же самое и со вторым рядом, и я подумала, не разыгрывают ли меня.

Затем, в предпоследнем ряду, пятым от дальнего конца, я столкнулась с ним лицом к лицу! В то мгновение, прежде чем я произнесла его имя вслух, видение и мысли молнией пронеслись в моем мозгу.

Не было никаких сомнений в том, что лицо, на которое я смотрела, принадлежало тому светловолосому молодому человеку, которого я так ясно видела в своем видении, но он ужасно изменился. В его лице были сила и благородство, но все юношеское сияние исчезло. Выражение его лица было бесстрастным, словно бы мертвым — и от боли у меня перехватило дыхание.

Я повернулась к остальным и сказала:

— Это Том Бассетт!

Я слышала возбужденный шепот и восклицания, и видела выражение озадаченного изумления на бледном лице Тома Бассетта. Когда ему объяснили ситуацию, слезы навернулись на его усталые глаза. Потом мы ушли от него, потому что у нас была работа за стенами тюрьмы.

Шеф дал нам совет, если не надежду.

— Ваши документы, мисс, убедили бы большинство людей в том, что показания Тома Бассетта в суде были чистой правдой. Но требуется нечто большее, чем машина с привидениями, чтобы добиться помилования человека, осужденного за убийство. Я советую вам пойти и встретиться с министром внутренних дел. В его силах помочь вам. Но должен предупредить вас, что у него не так много шансов увидеть дело так, как видите его вы, мисс.

С минимально возможной задержкой мы нанесли визит министру внутренних дел по предварительной записи. После того как я рассказала о своих переживаниях в сфере сверхъестественного, мы также рассказали о том, как я опознала этих двух мужчин.

Министр внутренних дел — темноглазый мужчина лет пятидесяти с довольно суровым лицом — задумчиво посмотрел на нас и медленно произнес:

— Есть один момент — важный момент — в этой истории с «роллс-ройсом», который меня несколько озадачивает. Я не могу понять, почему злой дух умершего человека должен был пытаться уничтожить эту молодую леди.

— Это то, о чем я думала, — нетерпеливо выпалила я. — И тоже не могу понять, почему он хотел убрать меня с дороги.

Когда мой взгляд обратился к члену общества экстрасенсов, сопровождавшему нас в нашей важной миссии, я увидела, как его лицо озарилось энтузиазмом.

Он с жаром сказал:

— Если бы каждый оккультный феномен было так же легко объяснить, как то, что вы затронули, весь мир принял бы наши убеждения. — Он перевел взгляд с министра внутренних дел на меня. — Эта юная леди относится к тем людям, которых мы называем «воспринимающими». Увидев ее, я с первого взгляда понял, что она экстрасенс. Злой дух Бернарда Стэнли знал, что рано или поздно она узнает правду о машине, находящейся в ее распоряжении. Он решил убить ее. В последней катастрофе он почти преуспел в своем злом замысле, потому что ее душа действительно покинула тело, и именно в этот момент ей все открылось.

Я уставилась на него, пораженная простотой и ясностью его объяснения. Затем произошла поразительная вещь: министр внутренних дел сказал нам, что он всегда глубоко интересовался сверхъестественными исследованиями и следил за деятельностью Общества в Лондоне. По его словам, он был абсолютно убежден в невиновности Тома Бассетта.

— Такое убеждение, — тихо закончил он, — и такое заявление, которое вы сделали, очевидно, выходят за рамки английского законодательства. Но, чувствуя правоту того, что делаю, я настоятельно посоветую Его Величеству помиловать молодого человека.

И вот случилось так, что король даровал Тому Бассетту полное помилование. Он снова стал свободным человеком, хотя ему пришлось бы до конца нести крест трагической памяти. Но по прошествии лет крест стал менее тяжелым. Слава Богу, я внесла свою маленькую лепту в то, чтобы принести счастье в его жизнь, потому что мы с Томом поженились примерно через год после его освобождения из тюрьмы после того, как он начал новую жизнь, которой, как он настаивает, он обязан мне.

Следующий отчет появился вскоре после съезда республиканцев в Нью-Йорке, на котором Теодор Рузвельт был выдвинут кандидатом на пост губернатора, и, как предполагается, представляет собой историю, рассказанную покойным Чонси Депюи.

Случилось так, что мистеру Депюи надлежало выступить с тремя важными речами менее чем за две недели. Полковник Рузвельт попросил его произнести речь, в которой он выдвигался кандидатом на пост губернатора. Мистера Депюи пригласили выступить в Саратоге, в День Нью-Йорка в Омахе, а также в клубе «Гамильтон», когда он будет в Чикаго на обратном пути из Небраски.

Ему казалось, что все три этих случая предоставили ему прекрасную возможность сказать то, что больше всего занимало его мысли относительно неизбежного расширения влияния Соединенных Штатов.

Тем не менее, даже столь опытному оратору было трудно спланировать речи, которые должны были быть близки друг к другу по содержанию, основная мысль которых должна была быть одной и той же, но которые, тем не менее, должны были отличаться по трактовке и фразеологии. Это затруднение несколько озадачивало его.

В субботу днем, перед тем как должен был состояться съезд республиканцев, мистер Депюи отправился в загородный клуб в Ардсли-на-Гудзоне, который был его временным домом, а после ленча вышел на площадь, с которой открывался прекрасный вид на Гудзон.

Мало-помалу перспектива, казалось, исчезла. Вместо этого он увидел конференц-зал в Саратоге так живо, как будто эта сцена была реальной. Он увидел, как вошли делегаты. Он посмотрел на председательствующего, имени которого не знал, призвавшего собравшихся к порядку.

Он услышал речь временного председателя, он увидел различные детали предварительной организации собрания, и каждая была такой яркой и отчетливой, как если бы в данный момент он действительно присутствовал на съезде. Затем, наконец, он увидел, как мистер Квигг внес предложение о выдвижении кандидатов, и услышал краткий комментарий, которым мистер Квигг сопроводил это предложение.

На самом деле, он не знал, что мистер Квигг должен был внести это предложение; тем не менее, он видел, как тот это сделал.

Он сказал себе: «Пришло время для твоей речи о выдвижении Рузвельта кандидатом».

Он увидел, как встает сам и обращается к председателю, услышал, как произносит речь, и почувствовал прилив удовлетворения от того, как ее приняли, что является высшей наградой красноречия.

После этого конференц-зал, голоса ораторов, лица делегатов исчезли, как во сне, и мистер Депюи снова увидел реку Гудзон и далекие горы за ней. Он встал, пошел в свою комнату и собственноручно записал речь в точности в том виде, в каком он ее произнес впоследствии.

Обращение, услышанное делегатами, было обращением, которое мистер Депюи, благодаря своей исключительной сосредоточенности, сочинил в тот мечтательный субботний день. Более того, на съезде он был поражен, обнаружив, что картина, которую он видел своим мысленным взором, была идеально воспроизведена вплоть до слов председателя, манер и движений мистера Квигга.

Мистер Депюи позже говорил об этом как о странном сверхъестественном феномене. Он не пытался это объяснить. В другое время он сочинял речи или общий план какой-либо из них в едином порыве вдохновения, но никогда прежде он не видел и не слышал, как сам произносит речь в такой манере, как в тот сентябрьский полдень.

После съезда в Саратоге мистер Депюи все еще был озадачен тем, каким образом выразить то, что было у него на уме, своей аудитории в Омахе. Он знал, что главная мысль должна быть такой же, как та, которую он высказал в Саратоге.

Внезапно у него в мозгу сформировалось обращение, хотя и не фразеология, как это было в случае с первой речью. Он снова пошел в свою комнату и записал его.

Речь в клубе «Гамильтон» была продиктована поздно вечером в субботу. Незадолго до начала диктанта мистер Депюи понятия не имел, как ему следует подойти к ней. Но за два часа до того, как он встретился со стенографисткой, речь была в общих чертах подготовлена. Как хороший работник, он знал, где находятся его «инструменты» и как ими пользоваться, поскольку у него быстро оказались под рукой те немногие статистические данные, которые ему были нужны, а затем, расхаживая по комнате, он продиктовал речь именно так, как ее услышали восторженные члены клуба «Гамильтон».

Инцидент, связанный с речью на съезде, наиболее примечателен тем, что мистер Деюпи ясно представил себе каждую деталь, даже увидев временного председателя и отметив манеры и движения мистера Квигга, поразившие его самого.

Когда его спросили, действительно ли история, появившаяся в газетах, отражает факты, мистер Депюи сделал следующее заявление:

Мистер Гарри Прайс, европейский представитель Американского общества исследования сверхъестественных явлений, с пользой провел время в Лондоне.

Он отправил Обществу следующий отчет:

Высоко над вересковой пустошью возносится замок Кортачи, объявленный «самым посещаемым» поместьем во всей Британии. Это, без сомнения, преувеличение, но старый замок, дом графов Эрли на протяжении многих поколений, действительно может похвастаться призраком, появляющимся столетие за столетием, чтобы возвестить о гибели кого-нибудь из членов семьи Огилви.

Страницы всех ранних летописей Шотландии, посвященные замку Кортачи, кажется, говорят о нем с содроганием. Традиция гласит, что сотни лет назад один шотландский барабанщик навлек на себя неудовольствие бывшего лорда Эрли и был убит самым жестоким и скоропалительным образом. Засунутый головой вперед в свой собственный барабан, он был выброшен из окна башни навстречу своей смерти внизу.

Это всего лишь легенда, не поддающаяся проверке. Как и история о том, что барабанщик угрожал преследовать семью, если его лишат жизни. И до девятнадцатого века существовали лишь самые смутные свидетельства в поддержку теории о призрачном барабанщике и его призрачном барабане.

Однако кажется хорошо установленным фактом, что реальный и жуткий страх перед призраком преследовал семью Огилви, наследственных графов Эрли, с самого начала шотландской истории. В замке не хранится ни одного барабана, и их не было уже много веков. В помещениях нет барабанщика.

На Рождество 1844 года мисс Далримпл, родственница графини, чей замок находился недалеко от Данди, была приглашена провести несколько дней в замке Кортачи с графом и графиней Эрли.

В свете того случившегося впоследствии, интересно отметить, что мисс Далримпл никогда не слышала легенду об Огилви, не интересовалась сверхъестественным и проявляла живейшее недоверие к призракам и фантомам, историческим или иным. День ее приезда был следующим днем после Рождества, и ей выделили комнату в печально известной ныне башне с привидениями. Одеваясь к ужину, она услышала звуки музыки под своим окном, которые, в конце концов, превратились в четко различимый звук барабана.

Она выглянула наружу. Барабанщика не было видно, но барабан все еще бил, не размеренно, а с какой-то жуткой монотонностью. Она пишет, что это заставило ее слегка вздрогнуть.

Ее горничная поднялась наверх, и мисс Далримпл поинтересовалась, является ли барабанщик постоянным участником рождественских развлечений в замке.

Горничная побледнела, уронила платье, которое держала в руках, и спустилась вниз по лестнице.

Мисс Далримпл, которую, по-видимому, было нелегко вывести из себя, удивилась случившемуся, но закончила одеваться и спустилась вниз к ужину.

На какое-то время она совсем забыла о барабанщике и его жуткой мелодии, но за десертом повернулась и спросила графа: «Милорд, кто ваш барабанщик?»

Его светлость смертельно побледнел, леди Эрли была явно расстроена, а некоторые гости выглядели не только смущенными, но и по-настоящему испуганными.

Мисс Далримпл вежливо сменила тему разговора на погоду. Но потом, в гостиной, она снова задала свой вопрос одному из членов семьи.

— Кто, — спросила она, — тот барабанщик, который играл особенно неприятную мелодию за моим окном?

— Как? — воскликнул юный мистер Огилви. — Вы что, никогда не слышали о барабанщике?

— И кто же он такой, черт возьми? — спросила мисс Далримпл.

— Он… это… ходит по дому и играет на своем барабане всякий раз, когда в семье должна случиться смерть. В последний раз его слышали незадолго до смерти последней графини (бывшей жены графа), и именно поэтому лорд Эрли так побледнел, когда вы упомянули об этом. Уверяю вас, барабанщик — очень неприятный субъект в этой семье.

Внезапный звук заставил мисс Далримпл вздрогнуть. Это были звуки какого-то далекого барабана, мрачного, жутковатого, предвещающего недоброе. Она больше ничего не сказала по этому поводу, и мистер Огилви с побелевшими губами тоже ничего не сказал.

На следующий день, едва проснувшись, она снова услышала барабан, на этот раз такой громкий, что, казалось, он раздавался в ее комнате с башенкой.

Она снова повернулась к своей служанке.

— Что это? — спросила она.

— Смерть, миледи! — сказала служанка.

Для мисс Далримпл это было слишком. Она собрала свои вещи и немедленно уехала.

Позже ей было довольно стыдно за себя, и, похоже, она рассказывала эту историю в шутку.

Но это было совсем не похоже на шутку. Почти сразу после этого леди Эрли, покинувшая мрачный замок как можно скорее после того, как прозвучал барабан судьбы, была найдена мертвой в своих покоях в Брайтоне. На ее столе лежала бумага, в которой говорилось о ее убежденности в том, что предупреждение барабана было адресовано ей.

В то время этот случай вызвал много разговоров, и поговаривали, что чистый, неприкрытый ужас перед призрачным барабанщиком и его призрачным барабаном буквально напугал леди Эрли до смерти.

Пять лет спустя события на Севере приняли еще один ужасный оборот.

Молодой англичанин направлялся в Тулчан, уединенный охотничий домик, принадлежащий графу Эрли. Была половина девятого вечера, дикие торфяники Форфаршира были затянуты густым туманом, и молодой лондонец был не в настроении проводить ночь в этой безлюдной глуши.

Он хлестнул своего горного пони и велел своему суровому шотландскому проводнику поторопиться. Вскоре он начал видеть приветственные огни, горящие в окнах Тулчана, и поспешно вздохнул с облегчением.

В этот самый момент из тумана донеслись слабые звуки музыки. Звук принадлежал отдаленному оркестру, сопровождаемому барабанной дробью, и, казалось, доносился с невысокого холма под охотничьим домиком.

По мере того как он приближался, звук становился все громче и громче, барабан заглушал другие призрачные инструменты, и даже у твердолобого англичанина возникло смутное представление о том, что все происходящее было жутким и неземным.

Тулчан был единственным домом на несколько миль вокруг. Все остальное представляло собой заросли папоротника, бурую пустошь и болота. Это было неподходящее место для барабанщика, и уж точно не для целого оркестра.

Он спросил шотландца, что это было, и откровенно встревоженный горец сначала пробормотал, что такие звуки «не для слабонервных», а затем стал отрицать, что вообще их слышал.

Он поспешил за англичанином к охотничьему домику, испуганно оглядываясь через плечо, и когда они натянули поводья у Тулчана, то только для того, чтобы узнать, что старая легенда снова сбылась.

Лорда Огилви (впоследствии десятого графа Эйрлайна) вызвали в Лондон, где умирал его отец, граф.

На следующий день девятый граф испустил дух на Риджент-стрит в Лондоне, вдали от звуков призрачного барабана.

И снова ужасная история стала явью, когда один из членов семьи Огилви погиб на Англо-бурской войне. Жители Хайленда говорят, что бой барабана был слышен за несколько дней до того, как пришла телеграмма, извещающая о его смерти.