Я бродил по улицам Нью-Йорка без какой-либо определенной цели; в моих карманах не было ни цента. Словно соревнуясь со временем или пытаясь опередить демона, я шел все быстрее и увереннее, хотя идти было некуда.

Возможно, я пытался отвлечься от своих мыслей. Было слишком больно признавать полноту своего поражения. И еще горше было осознавать, что мое несчастье вызвано моей собственной внутренней слабостью, моей склонностью поддаваться влиянию более сильных личностей. Это всегда было моей проблемой.

Мой старый армейский револьвер лежал в кармане пальто. Я ощущал его тяжесть. В конце концов, только от меня зависело, решу ли я идти дальше или уйти из жизни. Это можно было сделать простым нажатием на спусковой крючок. Мне даже не нужно было доставать пистолет из кармана. Просто повернуть ствол вверх, к моему сердцу, нажать на спусковой крючок, — и все было бы кончено. Конец Джимми Бургойна.

При мне не было ни единого документа, удостоверяющего личность, чтобы сообщить миру, чей это труп. И все же — сама идея отталкивала. Вполне естественно. В моем возрасте — мне было двадцать восемь — никто не уходит из жизни беспечно, даже если у тебя нет ни гроша, ни работы в поле зрения, и, что еще хуже, ни ночлега, ни еды.

Поэтому я шагал все быстрее и быстрее, чтобы отвлечься от своих мыслей, как вдруг почувствовал, что кто-то похлопал меня по плечу!

Я испуганно обернулся, потому что не слышал никаких шагов. Передо мной была фигура, нисколько не внушавшая надежду. Это был старый длиннобородый мужчина в поношенном костюме.

— Меня звали Эдмунд Бургойн, и я рад познакомиться с вами, мистер Джеймс Бургойн, — сказал старик.

Меня охватила паника. Я чувствовал, как мое сердце колотится о ребра, а в плечах появилась судорожная дрожь, какой я никогда прежде не испытывал. Мне стало необъяснимо холодно. Глаза этого старика… удивительная странность в том, что он остановил меня! Откуда он узнал мое имя?

Я пристально посмотрел на него. Конечно, я никогда раньше его не видел. И то, как он только что сказал: «Меня звали Эдмунд Бургойн…»

— Вы должны извинить меня… — неуверенно начал я.

Старик не позволил мне продолжать.

— Ну-ну, я понимаю, что вы меня не знаете. Но вы — Джеймс Бургойн. Верно?

— Да, да. Но, сэр, как…

— Не подвергайте меня перекрестному допросу, молодой человек.

И я кротко ответил: «Нет, сэр». В тот момент я думал, что это мой голод сделал меня таким мягким. Правду я узнал позже. Старик пристально смотрел на меня.

Внезапно он спросил:

— Вы заинтересованы в том, чтобы получить большое состояние?

К этому времени ко мне вернулась толика самообладания. Этот человек оказался сумасшедшим старым болваном. Я погладил свой подбородок, думая, как бы от него избавиться.

— Сотрите сомнение со своего лица, молодой человек. Речь идет о четверти миллиона, и они ваши, если вы мужчина, — сказал старик.

Я недоверчиво уставился на него. Сумасшедший человек, предлагающий такому неудачнику, как я, несуществующее состояние! Судьба снова дразнит меня, а я не в настроении играть. Дождь, ливший весь день, превратился в яростный ливень. Я поднял воротник пальто, готовый расстаться со своим надоедливым спутником. И все же его взгляд удерживал меня!

Неожиданно я поймал себя на том, что тихо говорю:

— Мне нужны деньги, сэр.

— Я так и думал. Вы готовы выполнять мои инструкции?

Нелепая готовность согласиться заставила сорваться с моего языка короткому «да». Мои конечности отяжелели; слова старика отзывались в моих ушах ужасным звоном. Я не мог думать.

Дождь атаковал меня все сильнее. Старик стоял прямо передо мной. Я смутно задавался вопросом, почему он не оказался более надежным щитом от водяных струй. Особенно сильный порыв ветра налетел на меня, и я отступил в сторону, едва не задев его плечом. А потом, когда я посмотрел на него в профиль, то понял, что дождь хлещет по старику так, словно его там вообще не было!

Я поспешно отступил назад, отчасти для того, чтобы укрыться за лестничным пролетом, ведущим на станцию надземной железной дороги, а отчасти, должен признаться, из страха перед этим древним призраком в старомодной одежде, сквозь которую мог проходить дождь. И когда я двинулся назад, фигура последовала за мной, и я ясно увидел, что тусклый свет из витрины аптеки просвечивает сквозь его тело, как будто оно полупрозрачное! Я моргнул и посмотрел снова, мое лицо исказилось от ужаса и неверия.

— Не будьте глупцом! — воскликнул старик. — Я тот, кого вы называете призраком. Да, призрак Эдмунда Бургойна. Но не прихожусь вам родственником, что очень жаль.

— Призрак? — Мой собственный голос показался мне жутким.

— Вот именно! Я умер, — бледная улыбка осветила худое морщинистое лицо, — не естественным путем, но, тем не менее, умер семь месяцев назад.

Я начал задаваться вопросом, может ли этот сумасшедший быть опасен — и все же, несомненно, я видел, как дождь моросил сквозь него, и видел свет сквозь его бестелесное тело. Мой разум метался в поисках подсказки и не находил ни одной. Призрак, сказал он. Было ли это возможно? Я понял, что старик раздраженно спрашивает меня, готов ли я принять условия его предложения.

— Не каждый день такому парню, как вы, предлагают целое состояние, почти даром, — добавил он.

Я почувствовал себя немного уязвленным, то ли из-за оскорбления, то ли из-за непостижимости моего приключения, не знаю.

— Не будете ли вы так добры объяснить? — натянуто сказал я, стараясь выглядеть достойно.

— Превосходно! Теперь мы продвигаемся вперед. Слушайте внимательно. Если вы будете следовать моим указаниям, то получите состояние более чем в четверть миллиона долларов. В настоящее время им владеет моя единственная законная наследница, племянница…

Над головой прогрохотал поезд надземки. Голос старика стал пронзительным, но он не мог перекричать шум. С минуту он стоял молча и вскоре снова пустился в объяснения.

— При жизни они называли меня «эксцентричным человеком», — старик ужасно ухмыльнулся мне. Его кожа была янтарно-желтой, и от улыбки она сморщилась тысячами тонких морщинок. Зеленоватый огонек, казалось, заиграл на его иссохших губах. — Ну, возможно, так оно и было. Во всяком случае, у меня осталось только два желания. И в настоящее время речь идет об одном из них.

Шедший мимо полицейский с любопытством посмотрел на меня. У меня возникло странное ощущение, что он вообще не видел старика, и, что еще более странно, он прошел так близко от Эдмунда Бургойна, что я был уверен, он должен был дотронуться до него. Тем не менее, контакта не произошло.

Старик подождал, пока полицейский пройдет мимо, а затем продолжил.

— Я не могу вынести, чтобы моим богатством владел кто-то, не носящий фамилии Бургойн. Я не успокоюсь, пока это не изменится. — В голосе старика слышалась плаксивая раздражительность, как будто ему неоднократно препятствовали в достижении его цели. — Моя племянница — дочь моей сестры. Ее зовут Мэри Луиза Лэмпсон. Она не Бургойн.

К этому времени я уже не мог ясно мыслить. Голос Мафусаила удерживал меня с силой заклинания; я стоял, как солдат, ожидающий приказа. Что мне было терять? За несколько минут до этого самоубийство казалось единственным выходом. Так вот, этот старик говорил о большой удаче. Призрак? Какое это имело значение, если я общался с духом из другого мира? Даже если его цель была зловещей, какой вес имели подобные соображения для такого обездоленного человека, каким был я?

— Чем я могу вам помочь? — спросил я.

Лицо старика стало жестким.

— Я хочу, чтобы вы женились на Мэри Луизе. Бургойн — я несколько месяцев искал мужчину с таким именем, который подошел бы мне по возрасту.

Я кивнул в знак согласия. Мой мозг упорно пытался разобраться в этой головоломке, которая плела вокруг меня ловушку. Но ясное мышление было невозможно. Из глаз старика струилось очарование. Их пристальный взгляд удерживал мой, и это было так, словно я был автоматом под властью этой фигуры.

— Я хочу, чтобы вы завладели моим состоянием, — говорил он, — потому что вы Бургойн. Только Бургойну должно принадлежать то, что я с таким трудом собрал. Понимаете?

— Но, сэр, я не ваш родственник, в то время как ваша племянница…

— Не обращайте на это внимания! Я не испытываю любви к своей племяннице. Но это к делу не относится. Говорю вам, я не успокоюсь, пока в моем доме не поселится Бургойн. Будете ли вы повиноваться мне?

В глазах старика появилась сталь. Я обнаружил, что не в состоянии расспрашивать его или отказывать ему.

— Хорошо! У меня есть сила. Мы не можем потерпеть неудачу, — подбодрил он меня, и зеленые, омерзительные огоньки засияли в его глазах.

— Я готов повиноваться, — сказал я и, сделав это, понял, что больше не контролирую свою собственную волю. Я слышал свой голос, но был удивлен его звучанием.

Тот же полицейский, который прошел мимо меня раньше, перешел улицу, с любопытством разглядывая меня. Он подошел ближе и оказался точно на том месте, которое занимал старик! Это было странно, как будто старик был всего лишь дымкой вокруг огромной фигуры полицейского, а тот совершенно не замечал его!

Очевидно, полицейский не видел Эдмунда Бургойна, потому что в свойственной полицейским манере он спросил меня, не жду ли я кого-нибудь. Я сказал ему, что пытаюсь переждать дождь, на что он многозначительно заметил, что дождь продлится еще долго. Я понял намек и пошел дальше, прекрасно понимая, что мой потрепанный вид говорит не в мою пользу.

Я поспешно пошел вверх по улице, без всякого плана. Однако я знал, что старик последует за мной. Он действительно не отставал от меня, беззвучно шел рядом со мной и разговаривал!

— Видите ли, у меня есть власть. Я вне досягаемости полицейских, — сказал он.

Я улыбнулся в ответ. В этом он был прав.

Призрак Эдмунда Бургойна продолжил.

— Моей энергии достаточно для наших нужд. Немедленно отправляйтесь на М-стрит, 462.

Дух Эдмунда Бургойна больше не ждал подтверждения. Стало неизбежным, что я буду следовать его указаниям. Каждый нерв во мне был напряжен до предела. Я стал его созданием. Мы оба это знали.

— Дом номер 462 по М-стрит был моим домом. Идите туда и войдите через железные ворота. Перед домом есть что-то вроде сада с выложенной кирпичом дорожкой. Сделайте восемь обычных шагов вверх по тропинке и остановитесь. Поверните в сад под прямым углом — и на дерне, рядом с выложенной кирпичом дорожкой, аккуратно соскребите три дюйма земли. Вы увидите железную пластину.

— Что-то вроде крышки, сэр?

— Не перебивайте! Времени мало. Приподнимите железную крышку, и вы увидите сверток, обернутый старой кожей. В нем деньги. Много. Возьмите их и, не теряя времени, оденьтесь как джентльмен. Используйте оставшиеся деньги на свое содержание, пока ухаживаете за моей племянницей.

Заявления этой пожилой фигуры больше не удивляли меня. Я слушал, как будто разговаривал со старым другом. Сама эта ненормальность стала для меня разумной.

— Но как мне встретиться с ней и…

Мы все еще бодро шли вперед, и древний призрак, казалось, без особых усилий плыл рядом со мной. Мой вопрос позабавил его. Он толкнул меня локтем в бок, и бледная веселость засияла на его лице. Казалось, я скорее увидел толчок, чем почувствовал его.

— Просто представьтесь ей как мой старый друг. Скажите, что знали меня в Квебеке. Раньше я часто там бывал. В остальном положитесь на свою привлекательную внешность и на мою силу направлять вас.

В тот самый момент, когда он произносил эти последние слова, престарелый дух исчез. Я почувствовал себя так, словно из-под меня выдернули опору, как будто я повис в воздухе. Я не мог ни спокойно думать о том, через что только что прошел, ни в то же время не думать об этом. На какой-то странный миг я задался вопросом, не привиделся ли мне весь этот инцидент. И все же существовали неоспоримые доказательства его реальности. Каким-то неуловимым образом все мое существо изменилось. Я больше не был Джимми Бургойном, неудачником и изгоем. Я был вовлечен в какое-то дело. Мое существование имело значение для кого-то.

Кого-то? Призрака! Но я был готов принять такое лидерство. Уже тогда я достаточно знал о невидимом мире, чтобы не убегать в невежественной трусости от его проявлений.

Я поспешил дальше, движимый целеустремленностью. Хотя я не помнил номер дома на М- стрит, я знал, что найду этот дом. Я не мог остановиться. Во мне бурлил прилив новой силы. Я должен был принять это.

Я шел все дальше и дальше. Очевидно, я двигался в направлении М- стрит. Она находилась в двух милях от того места, где я шел, но я ни мгновение не колебался. Я знал, что старик направляет меня. И действительно, когда я добрался до М- стрит, ноги сами понесли меня прямо к дому, перед которым я остановился.

Мой пульс бешено колотился, и я всем своим существом был увлечен новым приключением. За железной оградой возвышалась темная громада дома, в котором не было видно ни огонька. Я осторожно огляделся по сторонам. Дождь расчистил улицы, и на них почти не было прохожих. Помню, я размышлял, смогу ли проникнуть в этот сад незамеченным. Но на самом деле я не испытывал страха.

Я двинулся вдоль железных перил к воротам. Моя рука безошибочно потянулась к задвижке. Я открыл калитку — мгновение прислушивался, а потом оказался внутри!

Передо мной тянулась выложенная кирпичом садовая дорожка. Один, два, три, четыре — я тщательно отсчитал восемь шагов и остановился.

Справа от меня был хорошо распланированный участок с кустарником. Насколько я мог видеть, никаких цветов. Мной овладело такое чувство, будто я знаком с каждой веточкой в этом саду. Я свернул туда и наклонился, методично ощупывая землю, как садовник за своей работой. Земля была влажной. От нее поднимался холод. Позади меня рос огромный куст, с потревоженных листьев которого капли дождя стекали мне за воротник.

Отыскав нужное место, я вытащил нож и принялся соскребать землю лезвием в сторону. Я неуклонно скреб, отбрасывая землю в сторону. На вершине темной громады дома вспыхнул свет! На мгновение я замер, но поскольку больше никаких признаков жизни не наблюдалось, я усердно вернулся к своим раскопкам.

Мой нож наткнулся на что-то твердое. Железо! Да, железный покров, о котором говорил Эдмунд Бургойн!

С еще большим усердием я расчистил землю вокруг него. Приподнять крышку было несложно, хотя она издала ржавый скрежет, от которого меня передернуло.

Я не мог ясно разглядеть содержимое, но моя рука быстро скользнула внутрь на несколько дюймов и, не нащупывая, крепко сжала маленький кожаный бумажник.

Меня охватило чувство удовлетворения. Этот кожаный бумажник производил успокаивающее впечатление. Он был толстым и многообещающим. Я быстро сунул его в карман, захлопнул железную крышку, вернул влажную землю на место, утрамбовал, с минуту неподвижно сидел на корточках, прислушиваясь, затем поднялся на ноги, вернулся на выложенную кирпичом дорожку и поспешил по ней к железным воротам.

Оказавшись на тротуаре, я испытал разочарование. Моя лихорадочная активность прошла. Принуждение ослабло. Я снова стал самим собой, более способным мыслить самостоятельно. Мотивирующий ток, который пульсировал во мне, прекратился.

В тот вечер я роскошно поужинал и снял номер в отеле в центральной части Нью-Йорка. Сразу после ужина я пошел в свою комнату, желая побыть один. Комната была удобной, а кровать с мягким матрасом и свежим постельным бельем располагала ко сну, но я не сомкнул глаз.

Всю ту ночь я просидел в мягком кресле, при включенном в комнате свете, размышляя о странной ситуации, в которой оказался.

В бумажнике, найденном в том темном саду под призрачным покровительством моего нового путеводного духа, было пятьсот долларов двадцатидолларовыми купюрами. В том, что деньги принадлежали мне, я не сомневался. Я слишком сильно нуждался в них, чтобы быть чрезмерно разборчивым в своих правах. Но мои обязательства! Неестественные переживания того вечера, несомненно, были лишь прелюдией. Я знал, что выбрал дорогу, поворотов которой не знал.

Временами, в течение той бессонной ночи, я размышлял о целесообразности возвращения таинственных денег в их могилу в том саду. Тем не менее, в тот самый момент, когда эта мысль пришла мне в голову, я посмеялся над ней. Это было бы все равно что избегать Судьбы. Я знал, что не смогу уклониться от цели Эдмунда Бургойна, какой бы она ни была, ни под каким предлогом.

Я ни на мгновение не поверил, что призрак направил меня к неожиданной удаче из простой прихоти. У него была какая-то грандиозная цель, и я был пешкой в тисках ее безжалостной силы. Мне оставалось только ждать указаний старика.

И когда наступило утро, комната, я сам, воздух и мебель вибрировали от этой силы. Непреодолимое желание взяло верх. Он недвусмысленно приказывал мне.

Я побрился, привел себя в порядок и отправился по магазинам. Я купил полный комплект одежды и постельного белья. Решения относительно цвета и стиля легко приходили мне в голову, хотя я выбирал одежду, отличную от моего личного вкуса. Клеркам я казался человеком, который точно знал, чего хочет. На самом деле я был марионеткой на веревочке.

Во второй половине дня я вернулся в свой отель. К двум часам большая часть моих покупок была доставлена, и я тщательно оделся.

Проходя через вестибюль, я купил фунтовую банку кантонского имбиря, мне самому было немного любопытно узнать причину своего поступка, но, тем не менее, я знал, что это правильно.

Спокойно, уверенно, как будто планировал это все за несколько месяцев до того, я покинул отель и нанял такси, чтобы оно отвезло меня на М- стрит.

Пока такси катило, я сидел непринужденно, и ничто не приходило мне в голову. Цель наполнила меня, и мне не нужно было ни о чем думать…

Когда мы подъехали к дому, я вышел перед железными воротами, в которые так странно вошел прошлой ночью. Дом был одним из тех трехэтажных особняков коричневого камня, в которых до сих пор сохранилось представительство ветеранов в Нью-Йорке. Большинство штор были задернуты, и без сада это место казалось бы удручающе мрачным.

И пока я осматривал свое окружение, мной овладело непреодолимое желание войти и заняться своими делами. Моими делами! Я вошел через железные ворота, прошел по выложенной кирпичом дорожке и поднялся по ступенькам из красноватого сланцевого камня.

В ответ на мой звонок появилась горничная. Я объяснил ей, что я старый друг покойного мистера Эдмунда Бургойна и что я хотел бы видеть мисс Мэри Луизу Лэмпсон. При упоминании моего собственного имени горничная выказала удивление, но я объяснил, что сходство имен было случайным, и что мисс Лэмпсон следует дать понять, я не родственник.

Меня провели в просторную гостиную, занимавшую почти весь первый этаж. Пианино, которое, очевидно, не открывали годами, и мягкий плюшевый гарнитур для гостиной ушедшей моды предприняли смелую попытку заполнить пустую комнату с отсутствующим ковром.

Усевшись, я задумчиво размышлял о том, каким человеком могла бы быть Мэри Луиза Лэмпсон. Романтическое возбуждение скрывалось под всепоглощающей озабоченностью моим поручением. Имя звучало восхитительно. Мэри Луиза Лэмпсон. Хорошенькая? Молодая?

Мои размышления были прерваны появлением энергичной, владеющей собой женщины, отнюдь не застенчивого юного создания из моего окружения. Мисс Мэри Луиза была крепкой, сильной на вид женщиной лет тридцати (это было шоком, потому что в то время мне было всего двадцать восемь), державшейся непринужденно, с достоинством и с той простотой, которая, как вы чувствовали, когда-то была красотой. Это было своего рода увядшее очарование. В особенности это были печальные глаза, свидетельствовавшие о долгом несчастливом периоде жизни.

— Я не знала, что у дяди Эдмунда были близкие друзья, — сказала она.

Я поднялся, чувствуя себя на удивление непринужденно. Я говорю «на удивление», потому что смотрел на нее почти с чувством победителя, приближающегося к жертве.

— Возможно, «близкий друг» — слишком громко сказано. Я знал вашего дядю в Квебеке. Мы познакомились благодаря совпадению имен и подружились.

— Дядя Эдмунд не был дружелюбным человеком, — ответила она, скорее обдумывая этот момент, чем сомневаясь во мне.

Затем произошел один из случаев, поразивших меня в этом мистическом паломничестве. Я протянул завернутую коробку кантонского имбиря, которую купил в отеле, и попросил мисс Лэмпсон взять ее. Я сказал ей, что, зная, как ее дядя любил имбирь, я привез немного с собой из Квебека, и поскольку случайно узнал о его смерти, то решил предложить это ей в знак дружбы!

Мисс Лэмпсон с улыбкой приняла подарок. Я видел, как ее подозрение рассеивается, словно туман. Очевидно, пристрастие ее дяди к имбирю было хорошо известно. Я, конечно, не испытал никакого шока от своей удачной догадки. Ибо это не было догадкой. Я просто реагировал на доминирование, меня направлявшее. Эдмунд Бургойн был во мне, когда я находился под его руководством, в той же степени, что и мой собственный дух. Может быть, даже большей. Эдмунд Бургойн руководил каждым моим шагом.

— Ваш дядя Эдмунд любил рассказывать мне о своей коллекции произведений искусства, — продолжил я. — На самом деле, это одна из главных причин, по которой я вас беспокою. Когда я услышал о его смерти, то подумал, что мне лучше увидеть коллекцию, о которой он так часто говорил, прежде чем она будет распродана.

Я услышал, что произношу эти слова без всякого удивления. У меня не было обиды на то, что старый Бургойн подсказывал мне, или, скорее, на то, что он завладел моим телом и говорил через меня, как через инструмент. Физически это было приятное чувство.

— Картины… эти старые картины, — холодно сказала мисс Лэмпсон. — Да, дядя их очень любил. Большая часть его денег ушла на них. Вы как раз вовремя, мистер Бургойн, потому что завтра я ожидаю маклера, который, вероятно, купит большинство из них.

— Это очень любезно с вашей стороны, — пробормотал я.

Мисс Лэмпсон улыбнулась. Улыбка осветила ее лицо, и в ее сиянии она была привлекательна. Я видел, что она внимательно изучает меня, и я также знал, что доставляю ей удовольствие. Без сомнения, мой выбор цветов и стиля в то утро имел к этому какое-то отношение.

Мы беседовали довольно долго. Мисс Лэмпсон позвонила, чтобы принесли чай, и в течение получаса мы жевали, пили, и разговаривали. Я ни разу не подыскивал слов или тем. Мои комментарии пришлись ей по душе. Ее вопросы никогда не вызывали у меня желания отвечать. Все, что я сказал, определенно соответствовало знаниям племянницы о ее дяде. Я даже назвал даты! Например, количество недель, которые он провел в Квебеке во время своей последней поездки летом 1920 года. Она рассказала мне, что именно в то лето она приехала к нему жить. До этого она работала в универмаге в Чикаго.

— Одно из тех мест, где ваша душа вам не принадлежит. Вы отбываете часы, входя и выходя, и, если опаздываете хотя бы на минуту, вам приходится объяснять это большому начальнику, — сказала она.

— Как белка в колесе, — предположил я.

— Хуже, — сказала она. — По крайней мере, о белке заботятся. Я думала, что с дядей у меня будут преимущества, возможно, я буду путешествовать. В любом случае, я устала от работы. — Молодая женщина замолчала. — Не хотите ли еще чаю? — спросила она.

— Нет, я бы предпочел послушать, как вы говорите, — ответил я.

— Мы теряем слишком много времени, если вы хотите осмотреть галерею. Нам лучше пойти, — сказала она, ласково улыбаясь, затем встала и дала понять, что я должен следовать за ней.

Мы поднялись по деревянным ступенькам, которые, к моему удивлению, были такими же голыми, как и гостиная.

— Вы должны извинить этот убогий вид, — сказала мисс Лэмпсон. — Дядя Эдмунд предпочитал именно такой. Его ничего не интересовало, за исключением его картин. Он странно относился к картинам.

— Они вам очень нравятся? — спросил я больше для того, чтобы завязать разговор, чем для получения информации. Но мисс Лэмпсон остановилась на лестнице, обернулась и посмотрела на меня сверху вниз. Я почувствовал себя неуютно, как будто совершил какую-то бестактность неизвестного рода.

Мгновение она смотрела на меня ледяным взглядом, а затем решила заговорить.

— Нравятся! Раньше его беспокоила мысль о том, что у него нет родственника по имени, которому он мог бы оставить свою коллекцию. Я думаю, что он почти ненавидел меня за это. Он всегда охотился за кем-то… — Она замолчала. Волна осторожности снова захлестнула ее.

Мы возобновили наш путь вверх по лестнице.

На верхнем этаже дома, где можно было бы ожидать мансарду, располагалась анфилада из четырех комнат, устланных прекрасными коврами, а стены повсюду были увешаны ценными гобеленами. Мои мысли вернулись к огням, которые я видел на верху дома прошлой ночью, когда копался в саду. Возможно, в это время там находился искусствовед или маклер.

На стенах висели картины. Несколько великолепных полотен маслом, одно Эль Греко, два Cулоаги и Милле, помимо многочисленных картин менее известных художников, были тщательно развешаны и искусно освещены системой искусственного освещения, достойной галереи на Пятой авеню. Мисс Лэмпсон заметила мой удивленный взгляд.

— Это самая ценная неизвестная коллекция в мире, — сказала она.

— Без сомнения, — ответил я.

— Мне сказали, что она стоит больше четверти миллиона. Она застрахована почти на столько же.

— Изумительно, хотя, вероятно, это не так уж много, — ответил я, и снова у меня возникло ощущение, что мне подсказывают, поскольку я был не в том положении, чтобы судить о ценности такой коллекции.

— О, да, — поспешно ответила мисс Лэмпсон. — Я уже давно определилась с ее ценой. Я рассчитываю скоро продать ее и быть свободной. Свободной, в первый раз! Мне просто не терпится уехать отсюда. Путешествовать и быть свободной…

— Вы не часто путешествовали со своим дядей?

— Конечно, нет. Я была скорее рабыней в этом доме — что-то вроде прислуги для вытирания пыли с картин. Именно так. Если бы я не боялась работы в универмаге, я бы давно ушла. Это было…

— Это было? — теперь я подсказывал ей, подгоняемый внутренним голосом, ликуя, как инквизитор, принуждающий подозреваемого к признанию.

— Как бы то ни было, я много раз чуть не уходила. Но он был стариком. К тому же болезненным человеком. Я знала, что однажды ему придется умереть…

— И поскольку вы были его единственной родственницей… — Мой голос стал громче, вызывая ее на откровенность.

На мгновение ее глаза с сомнением скользнули по мне, но, как уже сказал, я понравился мисс Лэмпсон, и, следовательно, она предположила, что я ей симпатичен.

Она снова заговорила.

— Я не всегда была уверена, что унаследую его богатство, если вы это имеете в виду. Он искал кого-то, кто носил бы его собственное имя. Он хотел, чтобы этой коллекцией владел Бургойн. — И она презрительным взмахом руки обвела картины. — Я действительно волновалась. Я не знала, сочтет ли суд это действием невменяемого человека или нет. Он был чокнутым. — Она проницательно посмотрела на меня, чтобы понять, не сказала ли она слишком много.

Я чувствовал, что ситуация ставит меня в неловкое положение.

— Просто эксцентричным, — сказал я, переходя к делу.

Мисс Лэмпсон подошла ко мне вплотную и наклонилась к моему уху.

— Нет. Сумасшедшим! — Она шептала каким-то странным, доверительным тоном. В ее несчастных глазах появились искорки света. — Возможно, вы не догадались. Он был умен относительно того, чтобы скрывать это. Но я говорю вам, что это безумие. Сумасшествие. — Ее шепот перешел в короткий фальцет, похожий на сдавленный крик.

И в тени позади мисс Лэмпсон я увидел еще одну тень, которую знал. Призрак Эдмунда Бургойна стоял позади нее, печально глядя на картины, коллекционированию которых он отдал свою жизнь. Мне показалось, я увидел, как его руки трогательно потянулись к ним, а затем ко мне. Я чувствовал, что каким-то образом должен помочь этой беспокойной душе плыть по течению среди ее земных соблазнов.

Я неуверенно начал.

— Вы должны продать эту замечательную коллекцию… — И пока я говорил, Эдмунд Бургойн исчез. Я почувствовал неуверенность, но продолжил: — Я имею в виду, простите меня за эти слова, но вы вынуждены сделать это из-за финансовых проблем?

Она пристально посмотрела на меня. Улыбка на ее лице стала шире.

— Нет. Дядя также оставил деньги. Он был так занят поисками Бургойна ближе к концу, что забыл про свои наличные. Но для чего мне эта коллекция?

— Я подумал, было бы приятно сохранить ее, если бы можно было позволить себе такое замечательное хобби.

— Ба! — В ее голосе звучали ненависть и презрение. — Я слишком много страдала из-за этой коллекции. Я собираюсь продать ее. — И снова она доверительно наклонилась ко мне. — Это будет все равно что убить его.

Мы пробыли в галерее еще полчаса. Я бродил по ней и с любопытством все осматривал. Временами у меня возникала иллюзия, что Эдмунд Бургойн идет рядом со мной, или это была только иллюзия? Там было несколько редких изделий из бронзы и превосходная голова Беатриче из белого мрамора, возлюбленной Данте. Мисс Лэмпсон провожала меня взглядом, но не обращала никакого внимания на коллекцию. На ее губах играла счастливая улыбка. Она злорадствовала, размышляя о том, как продаст эту коллекцию.

И пока я все еще рассматривал картины, мисс Лэмпсон начала выключать свет. Я понял это как сигнал уходить, смутно задаваясь вопросом, было ли такое действие тоже эксцентричностью — или чем-то большим?

Мы спустились по лестнице. Она плохо освещалась и, поскольку на ней не было ковра, уныло скрипела. Никто из нас не произнес ни слова.

Но как только они уселись в пустой старой гостиной внизу, мисс Лэмпсон разразилась любезной болтовней. Она говорила обо всем, что приходило ей в голову, спокойно, мягко, как будто я был старым другом, понимавшим ее точку зрения. Однако она сказала мало личного.

Все ее поведение ясно говорило об одном — она совершенно очевидно «запала» на меня. Говорю это совершенно нейтрально. Многое из того, что последовало за этим, было вызвано ее иррациональной привязанностью ко мне.

Пока мы сидели и разговаривали в сумерках, я заметил, что Эдмунд Бургойн вертится рядом со мной, настойчиво требуя моего внимания. Я не мог его видеть и в каком-то смысле не мог его слышать, но все же сознавал, что призрак передает мне свои мысли. Это было почти так, как если бы он писал у меня в голове.

Я понял, что призрак уговаривал меня покинуть этот дом. Я пробыл там достаточно долго. Я встал, чтобы уйти, и посмотрел на часы. Мисс Лэмпсон тоже встала и включила свет. Она очень любезно подошла ко мне и попросила остаться. Я возразил. Она настояла, чтобы я остался на ужин.

Улыбаясь, похлопав меня по руке, она сказала:

— Такой старый друг дяди должен остаться. Может быть, вы станете и моим другом?

В ее словах звучала глубокая мольба. Давление ее рук на мои становилось все сильнее.

— Мне так нужен друг, — добавила она.

Каким-то образом, я точно не помню, как, было решено, что я останусь на ужин. Мисс Лэмпсон позвонила горничной и дала указания.

Я начинал чувствовать себя неловко. Психическое внушение, что я должен уйти, все еще было сильным. Я знал, что это Эдмунд Бургойн велел мне убираться из этого дома. И все же мольбы мисс Лэмпсон и мое собственное любопытство заставили меня остаться. В некотором смысле, мое существо стало полем битвы между духом умершего мужчины и духом живой женщины, которая, возможно, была сумасшедшей, как я начинал подозревать. Итак, у меня было два мнения. Впервые с тех пор, как я приступил к этому делу, я был не уверен. Что-то побуждало меня остаться, и что-то еще побуждало меня уйти… до тех пор, пока последнее влияние внезапно не прекратилось.

Я поужинал с мисс Лэмпсон. Ужин подавали в длинной комнате с низким потолком, обставленной изящной мебелью из черного ореха. Серебряный сервиз и фарфор были впечатляющего качества. Ужин тоже был хорош, и мы выпили шартрез, а потом немного крем-де-какао. Помню, я тогда подумал, что все это великолепие появилось недавно — после смерти дяди…

После ужина мы сели за стол и оба закурили. Мисс Лэмпсон рассказала мне о чудесных уголках мира, о которых она читала и которые собиралась посетить в ближайшее время, «когда коллекция будет продана».

В свою очередь, я рассказал ей о местах, которые видел во время войны и после нее. Она слушала, как зачарованная.

— Как чудесно было бы поехать туда с вами, — сказала она, и в ее голосе слышались тоска и мечтательность.

Разговор перешел в другое русло. Во мне росло беспокойство. Больше невозможно было считать ее действия и слова просто чудачествами.

Дважды мисс Лэмпсон придвигала свой стул поближе ко мне. Она снова принялась похлопывать меня по руке. Я чувствовал, что просто обязан уйти. Со всей деликатностью, на какую был способен, я встал и объявил об абсолютной необходимости моего ухода. Мисс Лэмпсон не была встревожена. Совсем наоборот. Все это казалось ей естественным.

У двери она медленно обняла меня за шею, без малейшего колебания, поцеловала в щеку и сказала:

— Дорогой, не забудь купить билеты.

Я справился со своим удивлением. Я больше не понимал мисс Лэмпсон превратно. Она рассказала мне достаточно. Складывая историю воедино, я уловил развязку. Ее многолетняя унылая работа в универмаге, ее разбитые надежды на свободу и путешествия, жалкое рабство в доме дяди Эдмунда, мучительная неуверенность в течение месяцев, когда она ждала его смерти, — все это повредило ее рассудку. Это было ясно.

Из нашего разговора у нее создалась иллюзия, что мы с ней вместе совершим кругосветное путешествие. Она почти заставила меня поверить в это. В любом случае, не было никакой необходимости разочаровывать ее.

Мы вышли в коридор и поднялись по лестнице в гостиную, где я оставил свое пальто. Мисс Лэмпсон шла впереди, а я держался на расстоянии.

Теперь я боялся не ее безумия, меня пугало дурное качество — окружавшая ее аура трагедии, — которой в то время я не мог дать названия.

Надев свое пальто, я быстро простился. Я уже спустился на несколько ступенек, когда мисс Лэмпсон быстро двинулась за мной. В тот момент мне показалось, что она хочет меня остановить.

Но она схватила меня за руку и спросила:

— Вы придете ко мне завтра снова?

Я начал придумывать оправдание, когда внезапно мой разум прояснился, и я понял, что должен сказать «да». На этот раз дух Эдмунда Бургойна передал мне приказ принять приглашение — и я принял его.

Наконец я поспешил по выложенной кирпичом дорожке через сад и миновал железные ворота.

Пока я шел, навязчивые идеи последних часов ускользали от меня. На протяжении всех этих дней, когда не было никакой непосредственной цели, я замечал, что возвращаюсь к своему обычному образу мыслей. Только когда требовалось конкретное действие, я испытывал эту странную силу…

Что мне было делать? Жениться на этой женщине было ужасной перспективой. Я мысленно рассматривал это с замиранием сердца. И все же, пойти наперекор вполне определенному желанию Эдмунда Бургойна — как я мог это сделать? К этому времени я уже знал, что нахожусь в безнадежном подчинении. Последние двадцать четыре часа ясно показали мне, что я больше не хозяин себе. Нарушить доверие Эдмона Бургойна означало бы предать волю сильного и неумолимого начальника, и, словно для того, чтобы придать своим мыслям убийственную напряженность, я осознал, что странная пожилая фигура в поношенном костюме идет рядом со мной!

Старик не отставал и ничего не говорил. Четверть мили, полмили, милю, мы шли все дальше, а он по-прежнему не произносил ни слова. Бесшумной поступью мертвеца он двигался рядом со мной. Тишина стала невыносимой. Это нервировало.

Я чувствовал, что должен что-то сказать, и наконец сказал.

— Ваша коллекция будет продана, — сказал я.

— Я знаю это, — ответил дух. — Вы должны остановить это.

— Что я могу сделать?

— Женитесь на этой девушке. Скажите ей, что коллекция должна остаться нетронутой. Поймите это! — Древняя фигура посмотрела на меня снизу вверх взглядом, полным нескрываемой угрозы. — Эта коллекция должна оставаться нетронутой и находиться в собственности Бургойна. Вы были выбраны для выполнения этих условий!

— Но у нас нет времени, — слабо возразил я.

Сморщенная фигура отмахнулась от моих возражений, как мне показалось, фыркнув.

— Чепуха и бессмыслица! Вы ей нравитесь. И у меня есть сила. Приходите туда завтра до назначенного времени. Ухаживайте за ней. Она изголодалась по ласке. Скажите ей, что вы будете путешествовать с ней по всему миру — только она не должна продавать коллекцию. — Так, хриплыми, отрывистыми фразами, говорил дух Эдмунда Бургойна.

И я не мог ответить «нет». Я не мог выдавить из себя никакого ответа. Я даже не испытывал никакого страха при мысли о возможности жениться на этой сумасшедшей! В тот момент, когда Эдмунд Бургойн произнес команду, я немедленно воспринял ее как самое логичное действие в мире. Это было так, как если бы он обращался непосредственно к моему внутреннему «я»; как если бы он был моим разумом, решающим за меня. И это доставляло странное удовлетворение.

Эдмунд Бургойн был моим духовным командиром, и он отдавал приказы либо четко сформулированными словами, либо в такой неопределимой манере — как будто писал у меня в голове.

Мы вдвоем пошли дальше, призрак и я. Он больше ничего не сказал. Огласив свою волю, он замолчал. Шаг за шагом он не отставал от меня на протяжении всей этой прогулки.

Когда я садился в поезд в метро, он сел рядом со мной! Он проводил меня до моего отеля и до самой двери моего номера. Больше его никто не видел. В этом я был уверен. И я не испытывал никакого удивления от того, что он был невидим для других. Даже когда видел, как он проходит сквозь людей, как будто их не существует!

Я ожидал, что он исчезнет в вестибюле отеля. Но, нет. Мой спутник поднялся вместе со мной на лифте и, войдя в мой номер, сразу же уселся в большое мягкое кресло.

Машинально я приготовился ко сну. Ничто во мне не ставило под сомнение право этого призрака бодрствовать у моей постели. Все это было похоже на гипнотическое заклинание.

Я запрыгнул в постель и уже натягивал на себя одеяло, когда заметил свет. Прежде чем я успел обратить на это внимание, сморщенная фигура поднялась и выключила его!

Он снова сел; в темноте казалось, что его окружает светящаяся дымка, мутная и зеленоватая. Я был совершенно спокоен. Пока не погрузился в глубокий сон, я пристально смотрел на неестественный призрак.

На следующее утро я проснулся в одиннадцать часов, бодрый и стремящийся исполнить свое предназначение. Я не испытывал ни удовольствия, ни отвращения к тому, что лежало передо мной.

Я тщательно оделся в новую одежду, купленную на деньги из железной коробки, и спустился в парикмахерскую.

Двадцать минут спустя я уже направлялся на М- стрит, так и не позавтракав! Это полностью противоречило моим привычкам. Но в тот день, несмотря на все его бурные события, я ни разу не почувствовал желания поесть. Я был подобен бестелесному духу.

Я прибыл по адресу на М- стрит в двенадцать тридцать. Я вспомнил, что у меня назначена встреча на час дня, а также что Эдмунд Бургойн велел мне явиться до этого времени.

Услышав мой звонок, горничная впустила меня. Она велела мне повесить пальто и подняться наверх, в галерею, так как хозяйка была там.

Я начал подниматься по лестнице. Почти на полпути наверх я услышал спускающиеся шаги. Это были тяжелые шаги, непохожие на шаги мисс Лэмпсон. Меня тут же охватил холодный испуг. Рок звучал в этих спускающихся шагах. Я остановился на лестнице и прислонился к стене. В поле зрения появился высокий мужчина в темном костюме. Он был застигнут врасплох моим присутствием и остановился как вкопанный.

— Здравствуйте, — сказал я.

При звуке моего голоса к мужчине вернулось самообладание, он кивнул и продолжил спускаться. Меня охватило чувство беды. Я снова начал подниматься, торопясь, перепрыгивая через две ступеньки.

Добравшись до вершины, я перешел на бег, распахнув дверь галереи. За маленьким флорентийским письменным столом, безудержно рыдая, уронив голову на вытянутые руки, сидела мисс Лэмпсон!

Я поспешил к ней, окликая ее. Она подняла глаза. Теперь они были налиты кровью, заплаканы и выглядели совершенно необычно. Узнав меня, она помахала развевающимся белым треугольником, который я принял за носовой платок, но быстро разобрал, что это документ. Когда я приблизился к ней, она встала и бросилась в мои объятия, потому что я протянул к ней руки в жесте помощи.

— Я так рада, что вы здесь, — сказала она тихим, дрожащим голосом. — Теперь мы можем ехать.

— Куда?

— На вершину мира. Мы свободны. — Она отступила от меня на шаг и снова помахала передо мной документом. — Я продала коллекцию! Я только что подписала.

— Продали? Уже?

— Да, продала ее. Убила его! Это был Рулле, торговец произведениями искусства. Разве вы не прошли мимо него на лестнице? Он пришел раньше, чем я ожидала, и мы заключили сделку. Я получила чек на двадцать тысяч. Теперь мы можем путешествовать…

Снова, как и в тот предыдущий день в галерее, я увидел призрака! Эдмунд Бургойн смутно двигался на заднем плане этой длинной комнаты. Он казался еще более древним, чем когда-либо прежде, голова склонилась на грудь, колени подогнулись. Он пересчитывал картины пальцем, отсчитывая их одну за другой. Безграничная трагедия была заключена в этой древней фигуре. Я в ужасе посмотрел на него, а затем снова на мисс Лэмпсон. Она смотрела мне в глаза, словно наэлектризованная! Она медленно повернула голову…

У нее вырвался безумный вопль! Она видела Эдмунда Бургойна! Дух двинулся к нам, и мисс Лэмпсон опустилась на ковер, истерически рыдая, метаясь из стороны в сторону, колотя по полу пятками, у нее пошла пена изо рта.

— Прогоните его! Он пришел за мной! Остановите его! — кричала она как одержимая. Я подбежал к двери, ведущей из галереи, и захлопнул ее. Какое-то время я думал, что смогу сохранить тайну. Когда я поспешил обратно к мисс Лэмпсон, то увидел, что над ней стоит Эдмунд Бургойн. Призрак тряс длинным тонким пальцем, словно угрожая. Мисс Лэмпсон больше не кричала. У нее вырывались короткие, уродливые вздохи. Я слушал в изумлении.

— Простите меня! Простите меня! — говорила она духу. — Мне пришлось ее продать. Я не смогла бы с этим жить.

Старая фигура продолжала угрожающе трясти над ней рукой. Сернистое свечение в виде дуги сопровождало его движение.

Это было ужасающе странное зрелище.

Внезапно мисс Лэмпсон снова повернулась ко мне, умоляюще протягивая ладони.

— Прогоните его! Он пришел за мной. Он всегда ненавидел меня. И я убила его! Я должна была! Я убила его! Старый дурак не хотел умирать. Я убила его!

Я стоял как вкопанный. Эдмунд Бургойн сверкнул мне беззубой улыбкой и кивнул головой. Он подтверждал ее показания! У меня кровь застыла в венах. Меня сделали свидетелем ужасного признания. Меня охватило головокружительное замешательство. Я посмотрел в сторону призрака. Он исчез. Но я чувствовал его биение в своем сознании. Он все еще побуждал меня.

К этому времени мисс Лэмпсон была в глубоком обмороке. Я наклонился и начал растирать ее запястья, все время думая об огромных возможностях, которые открывались передо мной. Неужели Эдмунд Бургойн все-таки одержал победу? Это все еще было возможно… Я видел, как становлюсь богатым человеком…

Мне подсказывали — как будто дух писал в моем сознании.

Кто-то открыл дверь. Это была горничная. Вместе нам удалось привести мисс Лэмпсон в чувство — вернуть ее к бодрствованию совершенно безумной и бредящей лунатички. Ибо никогда больше она не произнесла ни одного внятного слова и ни на минуту не успокоилась. Ни на мгновение в течение следующих четырех лет лихорадочного безумия!

Мы с горничной отнесли мисс Лэмпсон в ее спальню. Ею овладела сонливость, и я оставил горничную рядом с ней, а сам вышел якобы для того, чтобы позвонить врачу. Но сначала я, ни секунды не колеблясь, направился в комнату на втором этаже, пыльную и плохо проветренную. Это было что-то вроде кабинета. Я быстро передвигался. Знакомые побуждения направляли меня. В задней части старой деревянной полки лежала пыльная стопка каких-то бумаг. Я сунул туда руку, вытащил какой-то пакет и положил его во внутренний карман своего пальто.

Затем я пошел позвонить врачу, а позже и в полицию. В течение следующих двух дней весь дом был тщательно проверен. Вина мисс Лэмпсон была определенно очевидна. Тело Эдмунда Бургойна было эксгумировано и обнаружено, что в нем содержится изрядная доза стрихнина! Горничная дала подтверждающие показания. Бормотание самой мисс Лэмпсон раскрыло остальное.

Конечно, мисс Лэмпсон отправили в психиатрическую лечебницу. В течение четырех лет, пока она жила, я регулярно навещал ее раз в месяц. Мой приезд всегда приносил ей утешение; то есть, если я надевал одежду, купленную в тот странный день на деньги, выкопанные в саду. Другая одежда пугала ее. Причину этого я так и не смог выяснить.

Что касается меня, то после той странной встречи с призраком Эдмунда Бургойна мои обстоятельства изменились. С помощью его постоянных уговоров мне удалось утвердиться в качестве законного наследника этого поместья. В пачке бумаг я обнаружил любопытный документ, озаглавленный «Бургойну, который унаследует мою коллекцию», представлявший собой список инструкций, составленных Эдмундом Бургойном при его жизни. Благодаря его духу и моим знаниям о безумных поступках бедной мисс Лэмпсон мне удалось, разумеется, с помощью умного адвоката, убедить суд.

Моя совесть? Я никогда не испытывал неловкости. Я знаю, что исполнил самое заветное желание Эдмунда Бургойна, отменив продажу его коллекции произведений искусства компании Рулле и сохранив ее в неприкосновенности под своим именем.

Потому что я никогда не продам ее. Если, когда придет мое время, у меня не будет прямого потомка, тогда я тоже, как Эдмунд Бургойн, буду искать того, кто, судя по его имени, окажется наследником самой ценной в мире коллекции неизвестного искусства.

В 1916 году я был младшим офицером в британском полку. Мой батальон, сражавшийся на фронте Ланс — Аррас, отошел на новые позиции под Аррасом, оставив меня, неопытного, но преисполненного энтузиазма младшего лейтенанта, во главе небольшого отряда, занимавшегося специальной наблюдательной работой. Наша работа была сложной, и у меня нет необходимости вдаваться в подробности, но я могу упомянуть, что она заключалась в попытке определить местонахождение вражеских орудий с помощью перекрестных пеленгов. (Впоследствии эта работа была проведена специальной группой наблюдения, выполнившей задачу с помощью научных методов, разработанных позже; но в период, о котором я говорю, работа находилась только на экспериментальной стадии.)

Я и моя группа расположились в двух больших блиндажах на отроге холмов, известных как высоты Лоретто, названных так из-за их близости к руинам древней церкви Нотр-Дам-де-Лоретт.

Наша основная работа делалась ночью. Мое дежурство приходилось на промежуток времени между 2 часами ночи и 6 часами утра. Еженощно в половине второго меня будил сержант. Затем я отправлялся из своего удобного блиндажа на передовой наблюдательный пункт, который мы соорудили недалеко от линии фронта, примерно в миле.

Это была одинокая, жутковатая прогулка. В темноте я перелезал через воронки от снарядов и спотыкался о полузасыпанные траншеи, стараясь избегать ржавой колючей проволоки, пока, наконец, не показывались черные, блестящие глубины коммуникационной траншеи. Эта траншея представляла собой длинный, похожий на могилу проход, дно которого было заполнено липкой глиной, сквозь которую (если светила луна) иногда можно было разглядеть белые кости непогребенных людей. Раньше я боялся этой странной прогулки — или, скорее, ползания — по траншее, и часто испытывал искушение пройтись по верху, рискуя попасть под случайные пулеметные пули.

Но приказ был четким: «Не покидать траншею». (Впоследствии я узнал, что причиной этого запрета было то, что люди, покидающие траншею и идущие по верху, оставляли следы, которые были видны вражеским летчикам: цепочка следов, ведущая к нашему наблюдательному пункту, естественно, раскрыла бы его местоположение.)

Однако в эту конкретную ночь траншея связи оказалась для меня непосильной задачей. Грязи в ней было по щиколотку; здесь было одиноко, безлюдно, отталкивающе, пахло разложением. Я покинул траншею и зашагал по сухой земле, по верху; рядом со мной тянулась длинная, извилистая, темная лента траншеи. Это было неподчинение приказам и риск получить пулю, но я все равно это сделал.

Ночь была чернильно-черной и мертвенно тихой. Ни малейшего дуновения ветра. Воздух был холодным и сырым. Ни в поле зрения, ни в пределах слышимости не было ни души. Я чувствовал, что был один в этом черном мире — совершенно один.

И тут, идя по траншее со стороны линии фронта, я услышал звук медленных, волочащихся шагов!

Я наклонился и заглянул за край траншеи. В этот момент луна вышла из-за облака и осветила сцену бледным, болезненным светом; и я увидел, как из-за поворота траншеи появился солдат.

Это был французский солдат, одетый в форму, которую обычно носили во французской армии в довоенные дни; его брюки были алого цвета; и я также заметил, что на нем был значок капрала. Я даже смог различить номер его полка.

И тут я понял, что он ранен — у него со лба стекала кровь! Этот факт вытеснил все остальные соображения из моей головы.

— Привет! — сказал я. — Тебе больно. Позволь мне помочь тебе.

Я лихорадочно возился со своей аптечкой, наблюдая, как он приближается. Это был невысокий мужчина с рыжеватыми усами. Он медленно прошел мимо, но не подал виду, что услышал меня. Когда он проходил мимо — я мог бы дотронуться до него рукой, — он крикнул: «Марсель!» Тем странным гортанным голосом, который можно услышать у продавцов газет, рекламирующих свой товар на улицах Парижа. Это был странный, воющий звук.

Снова раздался этот мучительный крик: «Мар-сель! Мар-сель!» — и я поймал себя на том, что, наполовину загипнотизированный, наблюдаю за его удаляющейся спиной.

— Holá! Arrêtez. Je vais vous aider (Привет! Остановись. Я помогу тебе), — сказал я, спускаясь в скользкую глубину траншеи; моей единственной мыслью было оказать столь необходимую помощь этому раненому и доставить его на перевязочный пункт.

Он исчез за поворотом траншеи — она была построена без обычных прямоугольных траверсов, — и я неуклюже полез за ним.

Я завернул за поворот, поспешно вскрывая свой пакет с аптечкой первой помощи, и никого не увидел.

Раненый мужчина исчез. Я смотрел вдоль траншеи, пустой, заброшенной и в желчном свете луны выглядевшей особенно устрашающе.

— Куда, черт возьми, подевался этот парень? — проворчал я себе под нос.

Это казалось невозможным. Здесь не было блиндажей, в которые он мог бы заползти; не было ответвлений, в которые он мог бы свернуть. Вряд ли он смог бы выбраться на открытое место за эти несколько секунд, но, чтобы убедиться в этом, я приподнялся и оглядел безмолвную, изрытую снарядами равнину. В поле зрения не было ни одного человеческого существа.

Затем внезапно я кое-что вспомнил — нечто такое, от чего у меня на лбу выступил холодный пот. Красные штаны! Что делал французский солдат в красных штанах в 1916 году? Старая форма с алыми штанами была отменена несколько месяцев назад! С 1915 года все французские солдаты носили новую униформу — bleu d'horizon.

В любом случае, что французский солдат делал в британском секторе?

Я все еще чувствую, когда пишу, холодный, липкий ужас тех нескольких мгновений, когда стоял один на этом скользком кладбище, ошибочно названном траншеей, и прокручивал в голове эти вопросы.

Затем, выбравшись на открытую местность, я побежал вдоль траншеи взад и вперед, окликая на ломаном французском исчезнувшего капрала — вглядываясь в эти мрачные, залитые лунным светом глубины в бесплодных поисках человека, которого, как я знал, я никогда не найду.

В прошлом году я был в гостях у друзей близ Бриньоля в области Вар и, находясь там, был представлен очаровательному французскому джентльмену, местному землевладельцу, который потерял руку на службе своей стране. Наш разговор, естественно, зашел о войне, и когда он упомянул, что служил в чине лейтенанта в некоем пехотном полку, будучи мобилизован в 1914 году, моя память сразу же зашевелилась. Это был тот самый полк, к которому принадлежал мой призрачный капрал! Я отчетливо запомнил этот номер.

Поэтому я осторожно расспросил его. Да, он хорошо знал высоты Лоретто — слишком хорошо, добавил он с горьким вздохом. Он сражался там в самом начале войны — тогда он и его полк все еще носили старую форму с алыми штанами.

Затем он рассказал мне несколько историй о своей жизни и приключениях в тех мрачных битвах близ высот Лоретто — историй о почти сверхчеловеческой доблести и самопожертвовании, историй об ужасе, смягченном тем удивительным мужеством, которое является цветком французской армии. И среди историй, которые он рассказал, была такая.

«В моем полку, — сказал он, — были братья-близнецы Анатоль и Марсель Паско. Оба они были настоящими французами, веселыми, остроумными, храбрыми, как тигры, и каждый из них был так похож на другого, что только при внимательном рассмотрении товарищи могли отличить их друг от друга. Ах, они были хорошими парнями — храбрыми парнями — и были привязаны друг к другу настолько, что один из них отказался от повышения, потому что это означало бы разлуку с его братом.

Они были больше, чем братьями, они были душами-близнецами. Если один был в опасности, другой, даже находясь на расстоянии километра, каким-то образом почувствовал бы это.

Эта любопытная связь между ними, естественно, привлекла внимание в полку; мои люди обычно говорили о двух Паско: «Что произойдет, если один погибнет, а другой останется в живых?»

В один прекрасный день Марсель был убит — убит снарядом, полностью anéanti (уничтожен полностью). Только что он был здесь; затем раздался оглушительный взрыв, вспышка пламени, и Марсель исчез. От него не осталось и следа.

Анатоль, бедный Анатоль, был ошеломлен. Никогда, сударь, я не забуду искаженное болью лицо этого несчастного брата. Он был похож на какую-то проклятую душу в аду. Осколок снаряда попал ему в висок; я видел, как потекла кровь, но он… он обратил на рану не больше внимания, чем если бы в него попало перо.

— Мужайся, мой друг! — сказал я ему. Но он просто тупо уставился на то место, где несколько мгновений назад стоял Марсель.

Через несколько часов мне сообщили, что Анатоль тоже мертв. Он ошеломленно бродил от траншеи к траншее, выкрикивая имя своего брата.

Когда товарищи попытались остановить его, он грубо отталкивал их в сторону, бормоча: «Я должен найти своего брата, я должен найти Марселя».

Солдаты пропускали его. Они поняли, что бедный Анатоль был совершенно безумен.

А потом осколок снаряда сделал свое дело. Он был ранен серьезнее, чем кто-либо из нас предполагал, и его мертвое тело было найдено позже, лежащим в траншее связи примерно в трех километрах отсюда, куда он забрел в своих безумных поисках своего погибшего брата.

Однако в течение нескольких недель после этого мои люди клялись, что Анатоль часто посещал этот сектор. Они рассказали мне, что часовые на отдельных постах видели его; доставлявшие продовольствие, продвигавшиеся ночью вдоль линии фронта, встречали его; раз за разом мне докладывали, что солдаты моего полка слышали и видели, как их мертвый товарищ бродил по одиноким траншеям, в поисках брата, которого потерял, и звал страдальческим голосом: «Марсель! Марсель!»

Я уволилась с должности преподавателя изобразительного искусства в Академии Блэкстон и поступила в Рокуэлл-Холл личным секретарем доктора Рауля Рокуэлла, за что подверглась резкой критике со стороны преподавателей Академии, а также жителей маленького городка Блэкстон.

Доктор Рокуэлл, бывший профессор психологии в известном французском институте, не был ни понят, ни оценен по достоинству в этом тихом южном сообществе. Он был известен повсюду как исследователь оккультизма и создатель «Метода гипноза Рокуэлла». Этого самого по себе было достаточно, чтобы заслужить проклятие в глазах местных жителей.

Однако я была очень рада возможности пообщаться со столь блестящим и образованным человеком и, не обращая внимания ни на сплетни, ни на шквал критики, с энтузиазмом приступила к своим новым обязанностям.

Доктор писал книгу об оккультных явлениях, и день ото дня она казалась мне все более захватывающе интересной. Кроме того, у меня возникло очень живое любопытство относительно его теории астрализации и ее возможностей. Я говорю «теория» и «возможности», но он говорил об этом как об установленной научной истине, поскольку это касалось его собственного опыта.

Он заявил, что смог привести человеческое тело в такое состояние, которое позволило освободить дух и отправить его в дальние путешествия по суше и морю. В любое время, когда пожелает, он может вернуть душу в ее тело.

— Это просто еще один триумф разума над материей, — сказал он однажды. — Конечно, многое зависит как от объекта, так и от направляющего. Эти двое, чтобы добиться наилучших результатов, должны находиться в полном взаимопонимании.

Он взял лист рукописи, который я только что закончила печатать, прочитал его на предмет ошибок и отложил в сторону. Затем, устремив на меня взгляд своих ярких голубовато-стальных глаз, он тихо заметил:

— Из вас, мисс Эйвери, получилась бы удивительно прекрасная и интеллигентная подопытная.

Я улыбнулась, не особенно польщенная комплиментом. Я знала, что он часто использовал своего возницу в качестве объекта для своих экспериментов.

Он пожал плечами.

— Я могу прочесть ваши мысли, но вы ошибаетесь. Это не вопрос доминирования сильного ума над более слабым; скорее, это слияние двух умов для достижения определенной цели. Два человека, родившиеся под одним знаком зодиака, чьи реакции и темпераменты схожи, могли бы далеко продвинуться в этом конкретном направлении исследований.

Весь день я продолжал думать о том, что сказал доктор, пока, наконец, в отдаленном закоулке моего мозга не возник зародыш мысли. Эта идея была настолько интересной, настолько чреватой возможностями, что я полночи лежала без сна, обдумывая ее.

Я все еще думала об этом на следующее утро, когда, случайно взглянув в окно библиотеки, увидела грациозную фигурку девушки, прогуливающейся по саду.

Услышав мой невольный возглас удивления, доктор, только что вошедший в комнату, как-то странно взглянул на меня.

— Моя племянница, Шалимар Рокуэлл, — сообщил он мне. — Она пришла вчера вечером навестить меня; я надеюсь, если это вообще возможно, задержать ее здесь.

— Она самое прекрасное создание, какое я когда-либо видела! — сказала я откровенно.

— Да, она восхитительна, что делает ее состояние еще более трагичным. Бедное дитя! В течение многих лет она — жертва слабоумия после того, как ее мать умерла в сумасшедшем доме.

Позже, гуляя по саду, я наткнулась на прелестную Шалимар, сидевшую под большим кустом сирени и по-детски игравшую с крошечным черным котенком. Увидев меня, она испугалась, вскочила, подхватила котенка на руки и убежала, время от времени оглядываясь через плечо.

Ошеломленная, я стояла, глядя ей вслед, наблюдая, как ее ярко-синее платье мелькает среди кустов. Ее красота странно подействовала на меня — она была такой жалкой, не сознавая своего физического обаяния.

Позже я встретилась с ней лицом к лицу на лестнице и нашла ее еще более красивой, чем мне показалось сначала. Когда она пронеслась мимо меня, я увидела, что ее маленькие ручки были усыпаны драгоценными камнями, и уловила дуновение аромата, слабого и неуловимого, подобного аромату белых гиацинтов.

От своего отца-художника я унаследовала любовь к прекрасному, любовь настолько болезненно сильную, что она переходила в манию. Я не только любила красоту, как в природе, так и в искусстве, но и желала физической красоты для себя. В тот вечер, после того как я увидела изысканную, но невезучую Шалимар, я посмотрела на свое собственное невзрачное лицо в зеркале — мое лицо с россыпью веснушек, невыразительными чертами и обрамлением прямых рыжих волос! И я от всей глубины своего изголодавшегося по красоте сердца пожелала, чтобы боги сочли нужным одарить и меня цветом лица, похожим на лепестки розы, фиолетовыми анютиными глазками и волосами, подобными облаку черного шелка!

Затем, внезапно, тот эмбрион идеи, который зародился накануне, превратился в план, зрелый, определенный, и заполнил мой разум, вытеснив все остальное. План? Нет, это было вдохновение — оно овладело мной.

Я смело раскрыла этот план доктору Рокуэллу. Долгое мгновение он недоверчиво смотрел на меня; затем, с сияющими глазами, он схватил меня за руки.

— Мисс Эйвери, вы чудо-женщина, невероятно храбрая! С таким возвышенным забвением самой себя я никогда прежде не сталкивался! Какие перспективы вы открываете передо мной: исследования и эксперименты, результаты которых не поддаются исчислению! Наука станет богаче благодаря вашему поступку — потомки благословят ваше имя.

Я почувствовала, что краснею, ибо не заслуживала такой экстравагантной похвалы. У меня не было ни мыслей о потомках, ни малейшего желания приносить себя в жертву на алтарь науки. Напротив, я хотела использовать науку для того, чтобы приобрести то единственное, чего я желала всю свою жизнь.

— Для вас, мисс Эйвери, это будет плавание по неизведанным морям, — продолжал доктор, — но вы не найдете во мне неквалифицированного пилота; можете быть уверены, что мы добьемся успеха. Но у нас должно быть взаимопонимание по одному вопросу. Моя племянница — очень богатая наследница, и я, будучи ее опекуном…

Я прервала его со смехом.

— Деньги! Какое мне дело до денег? Ведь если вы добьетесь успеха, я буду богата так, что и не снилось алчным людям!

Он кивнул, улыбаясь.

— Конечно, это правда; личная красота — это величайший капитал, которым может обладать женщина! Тогда приготовьтесь, и завтра мы узнаем все.

В полночь, в назначенный час, я сидела в своей затемненной комнате и ждала. Вымытая, одетая в свежую одежду, я откинулась на спинку стула у открытого окна, пытаясь взять себя в руки. В руках я держала маленький Завет, принадлежавший моей матери, и прикосновение к потрепанной книжечке, казалось, успокоило мои расшатанные нервы.

Снаружи бархатная ночная тьма, не нарушаемая ни единой звездой, плотной стеной подступала к моему окну. Задумчивая тишина нависла над садом; ни одно дуновение воздуха не шевелило безвольно свисающие занавески. В каком-то смысле я уже чувствовала себя так, словно стою на страже рядом со своим выброшенным телом.

Стук в мою дверь — и доктор, высокая фигура в черном халате, молча поманил меня следовать за собой. Мы тихо прошли по длинному коридору, наши шаги не издавали ни звука на толстом ковре. Внезапно я уловила слабый аромат гиацинтов — мы проходили мимо закрытой двери.

Доктор указал на нее.

— Все хорошо — она крепко спит и совершенно пассивно реагировала на мое предложение.

В конце коридора он отдернул тяжелую штору, повел меня вверх по лестнице в коридор наверху, а оттуда в комнату, где стены, оклеенные черным, казались темнотой неизвестной и угрожающей ночи, окутывающей нас. На полу лежала густая темная тень, в то время как единственный предмет мебели в комнате, похожая на стол кушетка, задрапированный бархатом темного оттенка, казалось, плавал в черной пустоте, колеблясь, нематериальный, являясь частью темных стен этого места теней, где сама темнота усиливалась при мерцающем свете высокой, одинокой свечи.

Мои колени уже давно начали дрожать, сердце бешено колотилось; но с мрачной решимостью я подавила внезапное желание повернуться и убежать из этого устрашающего места и позволила доктору провести меня по трем неглубоким ступенькам к кушетке.

Темнота, если не считать мерцающей свечи! Я лежала на спине, раскинув руки, и смотрела прямо перед собой, пытаясь разглядеть тени в конце комнаты. Внезапно приглушенная команда, быстрый пасс перед моими глазами! Вспыхнул свет, казалось, исходящий из хрустального шара, который парил у меня над ногами и быстро вращался.

Затем из тени противоположной стены появилось огромное черное зеркало! Дюжина хрустальных шаров, казалось, вращалась в его полированных глубинах, у подножия похожего на носилки ложа, на котором я лежала, как человек, уже приготовленный к погребению, в то время как рядом со мной стояла высокая фигура с тонкими, как у призрака, руками, которые гротескно двигались взад-вперед.

Свет стал очень тусклым, затем мертвенно-зеленым, в то время как надо мной голос нараспев произносил: «Спи — спи — глубже в сон — погружаясь все глубже — глубже».

Внезапная темнота на мгновение; затем над моей головой начал быстро кружиться лавандово-серый диск, который, вращаясь, гудел. В этом жутком свете лицо доктора стало мертвенно-бледным; его длинные белые руки, размахивавшие у меня перед глазами, приближались все ближе и ближе — теперь они почти заслоняли слабый свет!

Внезапно меня охватил тошнотворный ужас от того, что я собиралась сделать. Я боялась продолжать! Внезапно эксперимент показался чудовищным, невыразимо злым! Я не хотела его продолжать!

Я начала садиться, но у меня не было сил пошевелиться; я пыталась заговорить, но не могла открыть рот! Неподвижная, почти бездыханная, я лежала, глядя на вращающийся диск, прислушиваясь к монотонному голосу, который гнал меня все дальше и дальше.

— Глубже — глубже! Вниз по стадиям — через каталептическую стадию — затем глубже в сон! — глубже — все дальше и дальше, через четвертую и пятую стадии, и вниз, в глубокую шестую, где все ясно, где все вещи здесь и все время сейчас! Идите еще глубже — дальше — дальше — в первую ступень седьмой стадии, где разум, торжествуя, покидает хрупкое тело. Я приказываю тебе: иди…

Огни вращаются все быстрее и быстрее, бормотание слов продолжается и продолжается, белые руки толкают меня глубже, глубже, вниз, в стигийскую тьму!

А потом, после некоторого промежутка, продолжительность которого я никак не могла определить, мне показалось, будто мне снилась музыка — тихая, отдаленная музыка, за которой я бежала, тщетно пытаясь ее догнать. Потом я проснулась.

С закрытыми глазами я лежала неподвижно, наслаждаясь тем чудесным чувством благополучия, которое так часто испытываю после крепкого ночного сна. Было утро, потому что я слышала звуки дня: щебет птиц за окном, жужжание шмеля, кукареканье петуха.

— Лень, лень! — пропела я, потянулась, затем вскочила с кровати и подняла штору, чтобы полюбоваться усыпанным росой розовым садом.

Но роз там не было! Вместо этого я увидела фонтан, сверкающий в первых лучах солнца, кустарник, блестящий от росы. Ошеломленная, я отвернулась от окна и застыла в растерянном изумлении, уставившись на окружающие меня предметы. Я даже не была в своей комнате! Эта комната, которую я никогда раньше не видела, была будуаром, гнездышком в голубых и золотых тонах — подходящим для сказочной принцессы!

Я с любопытством осмотрела сверкающие безделушки на туалетном столике и вдохнула слабый аромат гиацинтов, который, казалось, витал там. Потом я случайно подняла глаза к зеркалу и увидела — прелестную Шалимар Рокуэлл!

О, я каким-то образом забрела в ее комнату! Сбитая с толку, я обернулась.

— Я прошу вашего прощения…

Но ее там не было!

Должно быть, я сплю! Потрясенная, заинтригованная, я с минуту стояла неподвижно, затем случайно опустила взгляд на свои руки. Мои? Нет! У меня были квадратные, умелые руки, в то время как эти были хрупкими и нежными, как листья розы, и сверкали драгоценными камнями. Мое тело задрожало.

Я удивленно подняла их, прикоснулась к своему лицу, затем бросилась обратно к зеркалу. Снова Шалимар, с ее розовым цветом лица, шелковистыми волосами и анютиными глазками! Шалимар, и все же, с некоторым отличием — теперь из этих чудесных глаз смотрела доминирующая личность, пусть даже шокированная и изумленная.

Затем воспоминание — ужасная, тошнотворная волна воспоминаний — нахлынуло на меня. Я снова увидела комнату теней, хрустальные шары, белые руки, которые толкнули меня в кружащийся, удушающий омут черноты! Одно за другим я вдруг вспомнила события той ужасной ночи. Да! Великий эксперимент увенчался успехом! Но если так, то что стало с моим телом, с моим собственным телом? Внезапно меня охватила паника, и я бросилась к двери; в этот момент она открылась, и передо мной, улыбаясь, предстал доктор Рокуэлл.

— Позвольте мне поздравить вас, моя дорогая племянница. После вашего долгого отдыха вы действительно хорошо выглядите.

Его племянница! Я была его племянницей. О, да, конечно, я страдала деменцией прекокс — это объясняло, почему я воображала себя его секретаршей, этой некрасивой рыжеволосой мисс Эйвери! И все же…

Я подбежала к нему и схватила за руку.

— Скажите мне, ради Бога, я сумасшедшая? Или все это произошло на самом деле?

Он вошел в комнату, опустился на стул и вытер лицо носовым платком.

— Боже милостивый! Я сам чуть с ума не сошел от неопределенности этого дела! Слава Богу, вы, по крайней мере, успешно совершили путешествие!

Его лицо было пепельно-серым.

Значит, это правда, что я была Рут Эйвери, его секретаршей! Я все еще была Рут Эйвери, но теперь я жила в этом изысканно прекрасном теле. Наконец-то исполнилось мое заветное желание — я была прекрасна!

— Да, — взволнованно продолжал доктор, — эксперимент удался, потрясающий успех! Какой триумф науки! Интересно, что скажут мои бывшие коллеги по поводу этого моего последнего исследования неизведанного? Поверят ли они в то, что человек способен управлять силами духовного мира? Мы с вами знаем правду — можем ли мы убедить других?

Не двигаясь, я стояла и смотрела на него, едва понимая слова, неспособная связно мыслить. Меня охватило ощущение потери, огромной и невосполнимой утраты. Ментально, физически я, казалось, была всего лишь оболочкой, панцирем, в котором я сама, как часть отключенного механизма, не могла функционировать. Эта штука — что это было? Что бы это ни было, я потеряла это — каким-то образом.

О, Боже на небесах! Мое тело! Мое тело — где оно было? Я бросилась к доктору, схватила его за руку.

— Скажите мне, о, ради всего святого, мое тело — где вы его оставили?

Он уставился на меня; черты его лица стали мертвенно-бледными.

— Это самое ужасное, — хрипло сказал он. — Позвольте мне объяснить. Видите ли, в то время как тело моей племянницы было и остается сильным и красивым, ее бедный дух был слаб и безумен — и он не смог совершить путешествие, которое так легко совершил ваш более сильный дух. Когда он покинул прекрасный храм, который вы сейчас занимаете, он был слишком хрупким, чтобы войти в другой; вместо этого он вернулся к великому вселенскому разуму, который дал ему рождение.

— Тогда… мое тело… где…

Доктор стал еще бледнее, чем прежде.

— Видите ли, это, другое тело, осталось без хозяина, и оно пошло путем всех тел, когда дух покинул его, и… прошло уже сорок восемь часов с тех пор, как мисс Эйвери была найдена мертвой в своей постели.

Он подвел меня к окну, раздвинул занавески и указал пальцем.

Я видела, как похоронный кортеж медленно проезжал мимо дома; я видела черный катафалк с развевающимися перьями, слышала цокот лошадиных копыт, видела медленно следующие экипажи — экипажи, заполненные скорбящими, которых я знала!

— Длинная процессия, — пробормотал доктор, — и чудесные цветы! Мисс Эйвери все любили; она преподавала в Академии в течение нескольких лет, и у нее было много друзей.

Мое тело, мое бедное покинутое тело — мое второе я! В течение тридцати лет оно служило мне верой и правдой! И как я отплатила за эту услугу? Да ведь я была предателем, неблагодарным человеком.

Затем мне пришла в голову ужасная мысль: когда мое тело будет похоронено и о нем никто не вспомнит, что, если дух Шалимар, бездомно блуждающий в космосе, вернется и снова заявит права на ее тело — каким-то образом, неким образом вытолкнет меня в бездонную тьму?

Внезапно я обнаружила, что высовываюсь из окна, раскинув руки в неудержимом желании! И по мере того, как я стремилась к этому другому «я», которое теперь уносили в могилу, мне казалось, что я вытягиваюсь еще дальше, покидая тело Шалимар, подобно тому, как руку вытаскивают из перчатки.

Внезапный крик доктора! Затем я испытала чувство шока, за которым последовало ощущение неземной легкости! Казалось, я плыву по воздуху, а потом — чернота!

Наконец, по прошествии неопределенного времени, чернота стала густой, влажной, удушающей, и я почувствовала, что нахожусь в замкнутом пространстве.

Самый ужасный сон, который я когда-либо видела, — это сон о том, как меня хоронят заживо. Мне часто это снилось. Теперь, когда я лежала, тесно сжатая в узких рамках своего гроба, мне показалось, что я снова сплю. Потом я открыла глаза — меня окружала самая черная ночь!

Я пошарила руками и с обеих сторон нащупала тесные доски, в то время как сверху была крышка, которая почти касалась моего лица! Фу! Холодная, влажная, скользкая на ощупь гофрированная атласная подкладка гроба! Тошнотворно-сладкий запах похоронных цветов под моими руками! А потом холодная, удушающая темнота, такая густая, что, казалось, она со странным глухим звуком стучит в мой мозг!

О, Боже! Это был не сон, а ужасная реальность!

В исступлении я вертелась и извивалась всем телом, отчаянно колотя по стенам своей ужасной тюрьмы. О, выбраться, выбраться, пока я не задохнулась, пока мои легкие не разорвались, пока нить моего сознания не оборвалась! Если бы только я могла проделать отверстие, я бы прокопалась до самого верха, как крот! Сквозь почву просачивалось бы немного воздуха, во всяком случае, достаточно, чтобы я не задохнулась. Так я рассуждала, разрывая удушающий атлас в клочья и пытаясь продраться сквозь дерево ногтями. Затем, обезумев от сознания того, что я безнадежно поймана в ловушку, я набросилась на себя, кусая руки, разрывая на себе одежду, пока, измученная, избитая, не застыла, задыхаясь. Я чувствовала, что моя голова становится больше, легче, в то время как странный глухой звук все громче и громче отдавался в моем мозгу.

Затем, как раз в тот момент, когда я погружалась в пучину ужаса, я услышала треск, похожий на удар по дереву: что-то раскалывалось и рвалось у меня над самым лицом! Затем раздался порыв великолепного ветра — голоса!

— Ну и работенка, должен сказать! Эта крышка была тяжелой.

Ах! Я глубоко вдохнула живительный кислород; никогда раньше я не знала, как ценить эту обычную вещь — воздух, которым мы дышим!

Двое мужчин стояли над моим гробом, но я лежала совершенно неподвижно, умиротворенная. Я была благодарна просто за то, что могла дышать.

— Помоги мне, Билл, давай достанем ее! Мы не можем терять ни минуты.

Они подняли меня из гроба, положили на простыню и обернули ее вокруг меня.

— Чертовски жуткая работа — нам и близко не платят подходящую цену, Билл.

— За последнюю мы получили тридцать баксов — чего ты еще хочешь? Разве это не неплохая плата за пару часов работы?

Густые черные тучи заволокли небо, но время от времени сквозь них проглядывала луна, и в ее призрачном свете я увидела, как двое расхитителей могил опустили гроб обратно в могилу, а затем принялись сгребать землю лопатами.

Тишина, если не считать грохота облаков по крышке гроба и скрежета лопат по земле. Луна снова скрылась; уханье далекой совы разорвало тишину, и мужчины закончили придавать форму насыпи из земли.

— А теперь оставайся здесь, пока я схожу за тележкой.

— Нет, Билл, если кто-то и останется, то это будешь ты. Будь я проклят, если останусь здесь один! Боже! Что это было?

— Что? Где?

— Там, за этим надгробием! Теперь этого больше нет. Нет, вот оно, там, за этим камнем! Ты это видел?

Голос мужчины понизился до испуганного шепота.

— Нет, я ничего не вижу! У тебя нервный срыв, вот что! Пойдем, мы оба возьмем тележку; думаю, нет никакой опасности, что она сбежит, пока нас не будет.

Билл отвратительно рассмеялся; другой что-то пробормотал, и они оба отошли в сторону. Затем, хотя все тело затекло и болело в каждой мышце, я наконец сумела подняться на ноги, завернулась в простыню и, пошатываясь, вышла из этого ужасного места. Хотя я была обязана своей жизнью двум расхитителям могил, у меня не было желания встречаться с ними лицом к лицу.

Я то и дело спотыкалась среди белых камней, в то время как повсюду вокруг я ощущала духов умерших, молчаливых, настороженных. Мне казалось, я чувствовала, как их белые руки тянутся ко мне, чтобы оттащить назад. Я не осмеливалась оглянуться.

Наконец-то длинная подъездная дорожка с бордюром из плакучих ив! Теперь я знала, где нахожусь, и мне стало легче идти.

Я шла дальше, моя одежда развевалась на ветру, в то время как наверху, в ивах, чьи свисающие ветви касались моего лица своими призрачными пальцами, раздавались вздохи, стоны, шепчущие звуки, от которых у меня кровь стыла в жилах.

Затем я осознала ЭТО — Существо, которое шло у меня за плечом, на шаг позади, не отставая от меня!

Милостивый Боже! Это был дух безумной женщины!

Я отчаянно пыталась идти быстрее, но мои ноги словно налились свинцом. Только напрягая всю свою волю до предела, я могла поднять одну ногу и поставить ее перед другой; и все это время она была там, всего на один шаг позади! Ближе, Она подвигалась все ближе — я чувствовала ее холод, сырость! И вдруг слабый, неуловимый запах гиацинтов — белых гиацинтов! Пот струился по моему лицу; через мгновение со мной было бы покончено!

Моя жизнь угасла бы, как гаснет огонек свечи — я знала это!

Затем я увидела большие ворота, ведущие на шоссе; они были широко распахнуты, и на подъездную дорожку въезжала повозка, запряженная одной лошадью! Грабители могил вернулись! Слава Богу! Хотя они и были грабителями могил, они, по крайней мере, были людьми. Вскинув руки и воззвав к ним, я бросилась вперед.

У меня, которая сама была так напугана, и в мыслях не было пугать этих двух мужчин; и все же, когда я предстала перед ними в этом месте теней, — моя мрачная одежда развевалась на ветру, — я, должно быть, казалась устрашающей фигурой. Раздалась серия леденящих кровь воплей; двое мужчин спрыгнули с повозки и убежали. Лошадь рванулась вперед.

Затем я, наконец, проскочила через ворота, мужчин нигде не было видно, но я слышала вдалеке их быстро удаляющиеся шаги. По подъездной дорожке, позади меня, все еще бежала испуганная лошадь, повозка подпрыгивала позади нее.

Мгновение я стояла неподвижно, прижав руки к своему быстро бьющемуся сердцу. Я со страхом огляделась по сторонам — я была одна! Но там, в густой тени ближайшей к воротам ивы, я увидела белое пятно, которое, по мере того как я наблюдала за ним, постепенно становилось все слабее и слабее, пока тени не поглотили его смутные очертания.

Я знала короткий путь к Рокуэлл-Холлу и воспользовалась им. Должно быть, было два или три часа, когда я, пошатываясь, добралась до задней части дома, проникла через кухонное окно и поднялась по черной лестнице в свою комнату. Измученная как морально, так и физически, я сразу же упала на свою кровать и немедленно заснула…

Когда я снова пришла в сознание, это было в палате больницы, где, по словам моей медсестры, я пролежала две недели, страдая от мозговой горячки и нервного шока. Прошло еще две недели, прежде чем я смогла принимать посетителей.

Доктор Рокуэлл, тень своего прежнего «я», пришел навестить меня. Бледный, осунувшийся и изможденный, его глаза были больше, чем когда-либо; он стоял, глядя на меня сверху вниз, со страхом и беспокойством на лице.

Я улыбнулась ему, и он тяжело опустился на стул.

— Боже милостивый! Я был вне себя от сводящей с ума неопределенности! Как это случилось, как вы…

Я сказала ему, что обязана своей жизнью двум расхитителям могил.

Потом я узнала, что окрестности захлестнула волна суеверного ужаса с тех пор, как женщина, о которой было известно, что она мертва и похоронена, была найдена в своей постели, живая и в бреду.

— Я знал, что должно быть рациональное объяснение, — продолжал доктор, — но вы не можете урезонить толпу. Меня обвинили в занятиях черной магией, в сговоре с самим сатаной! Тот факт, что моя племянница тем временем случайно встретила смерть…

— Что?! Шалимар мертва?

— Значит, вы не помните? Эта странность за пределами человеческого понимания — то, как все произошло. Ведь вы были там, в ее теле, в ее комнате; вы разговаривали со мной. Потом мы смотрели на похоронный кортеж, и вы узнали, стоя в окне…

— Да, да, теперь я вспомнила; что тогда?

— Да ведь вы выпали из окна; ваша, то есть ее, шея была сломана. Когда мы добрались до нее, она была мертва!

— Тогда я… я…

— Очевидно, вы вернулись в свое собственное тело — оно было без хозяина…

— Несомненно, я снова дома, — согласилась я.

Его глаза вспыхнули внезапным восхищением.

— Вы великолепны. Мисс Эйвери — такая сила, такое самообладание, такая сила воли! Пройти через такое!

Он улыбнулся и оживленно потер руки.

— В целом, — сказал он, — я доволен, безмерно доволен нашим экспериментом. О смерти Шалимар, конечно, следует сожалеть; тем не менее, это было во имя науки, и, в конце концов, кто мог пожелать умереть за более великое дело? Да, даже несмотря на то, что наш эксперимент не удался так, как мы планировали, или, я могу сказать, «остался на месте», все равно это был успех, большой успех! Какую книгу мы могли бы написать об этом и дальнейших экспериментах в том же направлении!

Я подняла слабую руку, чтобы остановить поток слов, и самым решительным образом покачала головой.

— Нет, абсолютно нет, доктор Рокуэлл! У меня был опыт, которого я жаждала, в царстве бестелесных — уверяю вас, его более чем достаточно, чтобы продержаться до тех пор, пока я не пройду жизнь обычным путем.

Он использовал все возможные аргументы в надежде переубедить меня, но безрезультатно. Слава, богатство, даже соблазн красоты оставляли меня равнодушной.

Как только я достаточно окрепла, чтобы путешествовать, я отправилась навестить старую тетю в Новую Англию. В ее маленьком опрятном домике я постепенно восстанавливала свое здоровье.

Полосатая кошка, мурлыкающая на коврике у камина, и чайник, поющий во время работы, — то и другое способствует душевному спокойствию, не говоря уже об этой милой, преданной старой тетушке с ее прямыми рыжими волосами, веснушками и жизнерадостной улыбкой!

Об одном я глубоко сожалею: я никогда не смогу забыть, что мое безрассудное тщеславие, моя бездумная жадность стоили жизни прекрасной Шалимар. И бывают моменты, когда глубокой ночью я внезапно просыпаюсь, как будто чья-то рука касается меня. Затем я чувствую рядом с собой чье-то присутствие; и снова ощущаю слабый аромат белых гиацинтов!

Я был встревожен появлением капитана Натаниэля Купера. Это был первый раз, когда я увидел его после его почти фатальной попытки совершить беспосадочный перелет через Тихий океан. Он сидел в столовой отеля «Алькасар». Он был намного худее, чем когда я видел его в последний раз, за три недели до того, как он промчался по пескам и направил нос своего моноплана к заходящему солнцу.

Но меня встревожила не его худоба. Это было из-за его поведения. Его глаза оглядели переполненный зал, но по отсутствующему выражению лица Купера я был уверен, что в них не отразилось ничего из фешенебельности этого заведения. Я был уверен, что Купер не замечал живости музыки оркестра, грации и колорита двух дюжин танцоров, которые кружились возле него так близко, что он мог бы дотянуться до них, если бы протянул руку.

Его лежали перед ним сцепленными так крепко, что побелели костяшки пальцев. Его ужин стоял перед ним нетронутым, и по тому, как официант посмотрел на Купера, я понял, что тот оставался нетронутым уже некоторое время. Я быстро подошел к его столику.

— Привет, Купер, — сказал я.

Он посмотрел на меня все теми же пустыми глазами и пригласил сесть. В его приветствии не было ничего от теплоты, хотя мы были близкими друзьями.

— Послушай, старик, — бодро произнес я, — тебе лучше выйти из своего оцепенения. Молодая леди, вероятно, скажет «да» в следующий раз. Или ты все еще переживаешь из-за того, что твоя глупая старая машина устала и не захотела пересекать Тихий океан?

Купер слабо улыбнулся.

— Если ты хочешь послушать, — сказал он, — я могу рассказать тебе кое-что интересное. Когда я закончу, ты можешь называть меня дураком или как тебе заблагорассудится. Но я должен выбросить это из головы.

Я был удивлен его манерами и не мог придумать, что сказать.

— Кажется, однажды я познакомил тебя с Германом Сукро, — начал он далеким голосом.

— Ты помнишь его, не так ли? Это был маленький рыжеволосый парень из Нью-Джерси, который прилетел сюда на забавном желтом самолете, чтобы принять участие в соревнованиях по пилотажу. К тому же отличный пилот.

Я довольно хорошо познакомился с Сукро, пока мы бродили по Фриско, осматривая наши машины и тестируя моторы для перелета на острова. Он был одним из лучших спортсменов, каких я когда-либо встречал, во многих отношениях, но, когда дело доходило до полетов, он был таким же ревнивым, как и любой смертный, с которым я имел несчастье встретиться.

Он прибыл в Калифорнию на две недели раньше всех нас, и когда я впервые увидел его, он чинил свою машину после неудачной посадки. Он был хорошим летчиком, но этой его желтой штуковиной было небезопасно управлять на земле, не говоря уже о воздухе. Он купил ее у кого-то, кто пользовался ей три года, выполняя трюковые полеты на загородных ярмарках. Он уже совершил на ней несколько полетов.

Сукро был бедным парнем и всей душой мечтал выиграть двадцать пять тысяч долларов, которые должны были достаться первому авиатору, пересекшему Тихий океан и добравшемуся до островов. На самом деле он был слишком беден, чтобы должным образом подготовить свой самолет к полету. У него едва хватало бензина, чтобы совершить полет, если бы он мог поддерживать постоянно высокую скорость и прямой курс. Но катастрофа была для него неминуема, если он отклонялся от истинного курса хотя бы на сотню миль — а когда человек ориентируется только по компасу и летит над неизведанной пустошью беспокойных вод, очень легко отклониться от пункта назначения более чем на сто миль.

Ты, без сомнения, помнишь, что правила летного комитета требовали, чтобы у нас был резервный запас бензина, который позволил бы нам лететь по крайней мере на шесть часов дольше, чем расчетное минимальное время для полета.

Сукро получил отказ от комитета, когда его самолет был осмотрен. Я был с ним в то время. Его разочарование было велико, но он ничего не сказал. Он удрученно отправился в свой гостиничный номер. Я увидел его позже в тот же день. Его руки подрагивали, а губы были плотно сжаты. Он сказал мне, что у него была идея попробовать лететь самостоятельно. Я спорил с ним, отговаривая против этого, и он признался мне, что сознавал глупость этого предприятия. Я предположил, это означало конец его намерений. Но на следующее утро я прочитал в газете, что Сукро завел мотор, развернул нос своего самолета над водой на запад и исчез за горизонтом.

У него не было радиосвязи, но на следующий день с корабля сообщили, что его видели в трехстах милях от побережья. Его самолет, казалось, летел с трудом. Машину Сукро было легко опознать по ее желтым крыльям. На следующий день пассажирский лайнер зашел в порт и сообщил, что видел желтый самолет, падающий в море в огне. Лайнер спустил шлюпки и приготовился к спасению, но мужчина так и не появился на поверхности. Чтобы подтвердить свой рассказ, капитан принес с собой полоску желтого шелка. Не было никаких сомнений, что он был с самолета Сукро. Этот фрагмент был подобран за пятьсот миль отсюда.

Естественно, смерть Сукро заставила остальных из нас немного задуматься. Но мы не восприняли это всерьез как относящееся к нам самим. Просто нам стало его жаль. Он был хорошим парнем, и мы знали, что он предпринял глупую попытку. Его машина была неподходящей. Состояние наших было признано идеальным. Моя собственная была заправлена ровно настолько, чтобы мотор работал без перебоев, и у меня был аварийный запас бензина на двенадцать часов.

Через два дня после того, как до нас дошло известие о смерти Сукро, восемь самолетов отправились по тому же пути. Мой, последний, кто покинул пляж, был единственным, который когда-либо видели снова, как ты знаешь. Остальные замечательно стартовали. Они набрали хорошую высоту и огромную скорость, прежде чем исчезли из поля зрения провожавших их толп. Но каким-то таинственным образом все они ушли в неизвестность. Судя по радиосообщениям, полученным от двух из них, все они упали примерно в пятистах милях отсюда, в том месте, где загорелись желтые крылья самолета Сукро и он разбился насмерть.

Я не испытывал настоящего страха перед полетом до того, как пришло время стартовать, но, естественно, ожидал, что буду немного нервничать, когда придет время. Но я не ожидал, что почувствую то, что почувствовал. Я весь похолодел. Мои руки вспотели до такой степени, что соскальзывали с ручки управления, и я почувствовал себя плохо.

Моя машина прекрасно реагировала, и я не испытал ни малейших трудностей, поднявшись с берега с моим тяжелым грузом бензина. Я легко набрал высоту и вскоре был уже далеко в пути. Когда я поднялся в воздух, некоторая нервозность покинула меня, и я низко пролетел над кораблем, приближавшимся ко мне слева. Я видел людей, выстроившихся на палубе и машущих мне.

Затем я оглянулся назад, туда, где берег был просто унылой, темной неровностью. Я застыл на своем сиденье и чуть не отправил самолет в штопор, вцепившись в рычаг управления. Поднимаясь, я увидел желтый самолет! Когда я покидал поле, там не было никаких самолетов, кроме моего собственного! И что было еще более странно, хотя береговая линия была едва различима, я мог видеть каждую линию этой машины. На таком расстоянии ее цвет был четким, и мне показалось, будто я вижу голову Сукро в шлеме!

Я оторвал от него взгляд и встряхнулся. Естественно, я не поверил, что действительно видел этот самолет. Больше всего меня напугала потеря контроля над собой, — я поверил, будто видел это. Я и понятия не имел, что смерть бедняги Сукро произвела на меня такое впечатление. Через мгновение я успокоился и снова огляделся. Самолет все еще был там! Он двигался с огромной скоростью и летел, возможно, на пятьсот футов ниже меня.

Я посмотрел на свой измеритель скорости. Он показывал, что я летел со скоростью сто двадцать семь миль в час. Моя машина могла делать сто пятьдесят миль, и я разогнал ее до такой скорости, хотя это был не самый экономичный режим полета.

И все же эта желтая машина появилась! Спустя долгое время она пролетела мимо меня! Она поднималась до тех пор, пока не оказалась на одном уровне со мной. И когда она пролетала мимо, Сукро высунулся из кабины и махнул мне рукой.

— Давай, — казалось, говорил он.

Когда самолет проходил мимо, я заметил еще одну странную вещь. Его желтый цвет, хотя и был таким же ярким, как всегда, был прозрачно-желтым. Я мог видеть сквозь него прямо до горизонта справа!

На мгновение мне захотелось повернуть назад. Но затем я решил, что мой разум просто играет со мной злую шутку. Напряжение от неопределенности полета сказалось на мне гораздо сильнее, чем я предполагал. Но даже тогда, когда «видел несуществующее», я прекрасно управлял кораблем. Мой компас показывал, что я нахожусь на своем курсе, и я прикинул, что пролетел около двухсот миль.

Я снова посмотрел на желтый самолет и увидел, как он исчезает на западе.

Мне стало легче. Я снова оглянулся. Конечно, земля исчезла из виду задолго до этого. Под собой я видел бурное море. Огромные волны разбивались друг о друга в своем стремлении достичь берега и поднимали белые брызги. Насколько я мог видеть, во всех направлениях была темная вода и белые брызги. Это была прекрасная сцена. Когда ты стоишь на борту корабля, это зрелище впечатляет, но на высоте трех тысяч футов оно еще более впечатляющее. Можно видеть гораздо дальше.

Я как раз пропускал эту мысль через свой разум, когда из волн вынырнул тот желтый самолет! Он вынырнул на поверхность, на мгновение безумно накренился, а затем был подхвачен другой волной, которая разорвала его на сотню кусков и разбросала по воде. На поверхности появилось темное пятно, и пока я наблюдал за ним, парализованный страхом, мне показалось, будто я увидел мужчину, умоляюще протягивающего ко мне руки. Затем пятно уплыло или затонуло. Больше я его не видел.

Я пролетел еще два часа, когда почувствовал, что меня охватывает странное чувство. Я не знаю, как это описать. Должно быть, это было то чувство, которое испытывает птица, когда на нее устремлен взгляд охотящейся змеи. Я боялся и в то же время не испытывал страха. Мой разум отказывался работать, и все же казалось, что он нормально реагирует на все требования полета, я мог управлять своей машиной, но я не мог устоять перед порывом снова обратить свой взор к воде. Я не осмеливался взглянуть на нее, но я был должен! Ты не сможешь понять, что я чувствовал, пока сам не испытаешь нечто подобное.

Там, внизу, в трех тысячах футов подо мной, взлетал прозрачно-желтый самолет! Он бежал по поверхности воды, хотя я знал, что это тяжелая, неуклюжая штука, созданная только для суши. Он не смог бы продержаться и трех минут на лоне этого разъяренного океана. Но он был там!

Он поднимался все выше и выше, а затем стал кружить вокруг меня. Лицо Сукро, которое было приятным, когда это ужасное существо пролетело мимо меня раньше, теперь было уродливым от ярости. Существо на самолете ненавидело меня. В этом не было никаких сомнений. Я боялся, что столкнусь с самолетом Сукро на втором круге, но он управлялся мастерски и пролетел в нескольких ярдах над моим левым крылом.

Затем я услышал чей-то голос. Это был голос Сукро! Я слышал его слишком часто, чтобы не узнать. Но в то же время я не мог понять, как это могло быть. Я знал, что Сукро мертв. То, что я увидел, было вызвано какой-то ужасной выходкой моего разума.

Тогда я впервые осознал, что не слышал никакого шума от самолета, бешено носившегося вокруг меня, как ястреб может носиться вокруг несчастного воробья, на которого он вот-вот набросится.

— Давай, ты! — услышал я крик Сукро, когда он снова облетал меня. — Я уже говорил тебе однажды, что никто не сможет обыграть меня в этом состязании, и это так! Просто следуй за мной, за мной, большой мальчик! Я отведу тебя так далеко, как ты только сможешь!

Затем раздался мерзкий смех. Мой двигатель начал глохнуть. Я быстро осмотрел свой бензопровод и обнаружил, что он цел. Приборы передо мной показали, что с проводкой все в порядке. Однако я не смог получить никакой реакции от двигателя. Я попробовал ускориться. Затем я сбавил скорость. Двигатель продолжал снижать обороты, несмотря ни на что. Я отчаянно пытался разогнать самолет до максимальной скорости, надеясь приблизиться к кораблю или увидеть какой-нибудь остров, что означало бы безопасность при вынужденной посадке, которая наверняка должна была случиться в ближайшее время, если двигатель будет продолжать работать в прежнем режиме.

Казалось, я никак не мог разогнаться. Я посмотрел на измеритель скорости. Он показывал всего девяносто семь миль в час. Это была максимальная скорость самолета Сукро!

Внезапно, с последним рывком, мой двигатель полностью заглох. Я крепко держался за штурвал, чтобы поддерживать как можно большую высоту и как можно дольше предотвращать фатальное падение в воду. То, что грядет решающий шаг, я знал так же точно, как то, что я жив! И я молился! Я делаю это не часто, но когда человек сталкивается с угрозой смерти, он будет делать даже то, что не привык.

Я закрыл глаза, наверное, минут на пять, но воды не почувствовал. Я открыл их и посмотрел вниз. Я все еще был так далеко от воды, как никогда раньше! Прошло около семи минут с тех пор, как мой двигатель заглох!

Впереди меня все еще мчался тот желтый самолет! Я был точно на одном уровне с ним! Он находился примерно в сотне ярдов впереди меня, и расстояние не менялось. Казалось, в этом было что-то такое, что тянуло мой самолет за собой. Желтое нечто снизилось на несколько ярдов и скрылось за грядой облаков. Мой самолет устремился вниз.

Впереди, в море, я теперь мог видеть дым парохода, а через несколько минут смог различить очертания корабля. Это была моя единственная надежда. Я попробовал свою беспроводную связь. Как я и опасался, она оказалась мертва. Я попытался перейти в длительное планирование. Я не мог ни поднять, ни опустить самолет, хотя и поворачивал руль таким образом, что в какой-то момент я бы упал носом в воду, если бы он отреагировал.

Затем впереди себя я увидел, как желтый самолет вспыхнул пламенем и рванулся носом вниз!

Почти в то же мгновение я увидел дым, проникающий в кабину моего самолета сзади, и почувствовал укол пламени в шею. Я повернулся, чтобы посмотреть на крылья. Они горели точно так же, как крылья самолета передо мной! Мой самолет резко накренился. Я прыгнул, прихватив с собой спасательный пояс, который имел на случай такой чрезвычайной ситуации. Мой парашют раскрылся примерно через сто футов, и я слегка ударился о волны. Я мог видеть, как мой собственный самолет разбивается о воду в нескольких ярдах от меня. Не было никаких признаков желтого самолета!

В течение нескольких минут, которые показались мне вечностью, я боролся с волнами. Они полностью поглотили меня. Мне было необходимо задерживать дыхание, пока они проходили. Мое дыхание становилось все короче и короче. Затем наступила темнота.

Когда я очнулся, то был на палубе корабля. Надо мной склонился офицер.

— Не волнуйтесь, — сказал он мне. — Мы видели, как вы падаете. Очень жаль, что мы не добрались до вас вовремя, чтобы спасти вашего напарника. Мы не смогли его найти.

— Я летел один, — ответил я.

— Но я видел, как загорелись и упали два самолета, — сказал офицер.

— Мой был единственным, — возразил я.

Уилл Дросте и я сидели, тихо беседуя. В бунгало было прохладно, мы потягивали приятные охлаждающие напитки и разговаривали. Я был совершенно спокоен, несмотря на дружеский спор.

Разница между нами была давней. Уилл Дросте изучал оккультизм, я же придерживался строго научных взглядов. Он верил в активное и повседневное функционирование таинственного, невидимого мира. Для меня факт был фактом только тогда, когда он устанавливался экспериментально.

Тем не менее, мы были большими друзьями и партнерами. Мы прожили пять лет в городе Парамарибо в Суринаме, время от времени совершая экспедиции в непроходимые джунгли Южной Америки, чтобы установить контакты с местными бушнеграми, у которых покупали редкую древесину, драгоценные камни и перья. В остальное время мы занимались своим бизнесом в прохладных комнатах нашего низкого белого бунгало в Парамарибо и общались со смешанным обществом этого города.

В тот вечер мы спорили, уделяя в то же время постоянное внимание нашим напиткам. Внезапно, посреди фразы, Уилл Дросте замолчал. На его лице было написано напряжение. Он махнул мне своей трубкой с длинным чубуком, призывая к молчанию. Я улыбнулся, но что-то в выражении его лица поразило меня.

— Я только что получил сообщение, Джим, — тихо начал Уилл Дросте. — Черный выходит из джунглей, чтобы предупредить меня.

Я недоверчиво уставился на него, но только на мгновение. В каком-то смысле я был рад. Ибо у меня имелось вполне определенное заявление Уилла Дросте относительно будущего, заявление, которое подлежало немедленной проверке, а не было, как в других его рассказах, просто воспоминаниями о прошлом.

Чернокожий, пришедший из джунглей, чтобы предупредить его; это было заявление, за которое я мог ухватиться. Я ухватился за этот странный тест.

— Я поверю в это, когда он появится, Уилл, — сказал я.

Но у моего скептицизма оказалась короткая жизнь. Он не мог выдержать восхищенного выражения ужаса, которое, как я увидел, появилось на лице Уилла. Теперь он сидел напряженно, каждый мускул был напряжен, словно он прислушивался к невидимому собеседнику. И я поймал себя на том, что тоже слушаю.

Прошло три, четыре, может быть, пять минут, а Уилл Дросте не двигался и выражение его лица не менялось. У меня больше не хватало смелости насмехаться. На самом деле, могу признать это, я был напуган. Никогда прежде я не видел Уилла Дросте таким потрясенным.

Рука Уилла с трубкой все еще была протянута в моем направлении. Он начал медленно двигаться. Он привлекал мое внимание.

Мои губы шевельнулись, чтобы сказать: «Что?» Но не раздалось ни звука.

Рука Уилла указывала на нашу входную дверь. Я навострил уши. Внезапно послышался топот ног — кто-то шел по дорожке к дому! Мы оба сидели неподвижно, ожидая. Мгновения тянулись с ужасающей медлительностью. И тут мое сердце подпрыгнуло от волнения — на ступеньках нашей веранды послышалась мягкая поступь босых ног!

Когда неизвестный посетитель поднялся на верхнюю ступеньку, на мгновение воцарилась тишина, как будто он неуверенно остановился. Затем по широкой веранде раздались шаги, шарканье по деревянным доскам, и раздался стук в дверь!

Уилл Дросте поднялся, словно в трансе, и вышел в холл. Я последовал за ним. В его движениях присутствовала сдержанная осторожность. Как человек, чувствующий притаившегося врага, он повернул дверную ручку и распахнул дверь, сам отойдя подальше в укрытие дома.

Перед нами стоял высохший, согбенный бушнегр! Я изучал его, пытаясь поймать его взгляд, но старик продолжал держать голову опущенной. Волосы негра были седыми, а его полуобнаженное тело — сморщенным и древним.

Уилл Дросте тяжело дышал. Я положил руку ему на плечо, чтобы поддержать его, и почувствовал, как он задрожал, когда бушнегр поднял руку и поприветствовал нас на местном диалекте. Я ответил. Наступила пауза.

Затем древний бушнегр повернулся к Уиллу и заговорил:

— Я принес вам предупреждение! Так сказал Барода: Уиллу Дросте вход в джунгли запрещен. Это право Бароды по праву рождения. Там нет места магии белого человека.

Уилл ответил на удивление спокойно:

— Я не причиню вреда Бароде.

Бушнегр быстро поднял глаза, на мгновение улыбнувшись.

— Вред? — повторил он. — Барода не боится никого. — Он заколебался, и мрачное выражение исказило его черты. — Тем не менее, Барода сказал, и джунгли — табу для Уилла Дросте. Вам полезно запомнить — никогда не переступайте их границы.

Почти сразу после того, как перестал говорить, бушнегр начал удаляться удивительно быстрыми движениями. Он, словно скользя, спустился по ступенькам и вышел на дорожку, которая вела к нашим воротам, торопясь, словно молодой.

В изумлении, лишившем меня сил говорить или думать, я встал позади Уилла Дросте. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед по веранде и неопределенным жестом махнул рукой в сторону исчезающего бушнегра. Затем повернулся ко мне. В его глазах был ужас.

— Ты же не позволишь обезумевшему дикарю напугать тебя, не так ли, старина? — сказал я успокаивающе.

— Джим, — ответил он, — разве ты не слышал? Этот человек пришел от Бароды.

— Я слышал. И что из этого? — Я напустил на себя беспечный вид.

— Барода — они называют его Бародой Великолепным — самый могущественный из ныне живущих практиков магии в мире. Он силен — во всех отношениях. И он запретил мне заходить в джунгли!

Я сразу понял, что столкнулся с серьезной проблемой. Наше процветание — фактически, наши средства к существованию — зависели от наших поездок в джунгли Суринама. Они были источником нашего бизнеса. Уилл Дросте чувствовал себя в джунглях как дома. Если бы он когда-нибудь струсил и прекратил эти поездки, я был бы разорен. В одиночку я был бы беспомощен, потому что у меня отсутствовали навыки общения с туземцами.

Я проводил Уилла Дросте обратно в наш совмещенный офис и библиотеку — просто пустую побеленную комнату с книжным шкафом, сосновым столом и двумя удобными стульями.

Мы уселись, как и прежде, и я предпринял попытку снова выпить и подшутить над Уиллом. Но он не слушал. Наконец, я резко привлек его внимание. Я должен был обсудить это табу относительно джунглей. Все, что у меня было в этом мире, зависело от успеха нашего бизнеса.

Когда я все-таки заставил Уилла заговорить, это не вселяло оптимизма. По его словам, для него было бы смертельно опасно когда-либо снова ступить в джунгли. Ни один человек не мог бросить вызов Бароде и остаться в живых.

— Но почему? — воскликнул я с досадой. — Почему, если он такой великий волшебник, он боится тебя?

— Это не так, Джим. Барода не боится никого. Меня он ненавидит. Однажды в джунглях я попытался произвести впечатление на группу негритянских проводников, показав им, как много я знаю о магии. Слух об этом, должно быть, достиг Бароды. Говорят, он очень завидует всем остальным знахарям в Суринаме. Особенно он терпеть не может белых мужчин, занимающихся его делом. И поэтому…

Уилл Дросте остановился. Говорить остальное было излишне. Я попытался поспорить с ним, но быстро понял, что это бесполезно. В его глазах был прежний фанатичный взгляд. Я знал, что никакое мое слово никогда не сможет изменить его. Он всецело верил в мир духов, в практику магии. Он был погружен в это, как приверженец своей религии. Я всегда смеялся над ним, но что толку было смеяться сейчас, когда Уилл Дросте считал себя под страшным табу Бароды, всеми уважаемого знахаря из Суринама? Я решил подождать. Время могло оказаться союзником.

И это произошло самым странным образом, какой только можно вообразить. Паула Бринкерхофф, дочь одного из голландских правительственных чиновников в Парамарибо, была невестой Уилла Дросте. Их беспорядочный роман продолжался более трех лет, с тех пор как Паула приехала в столицу. Я никогда не видел сколько-нибудь заметного проявления привязанности, но Уилл, должно быть, очень сильно любил ее. Принимая во внимание странную вещь, которая произошла позже, убежден, что он любил ее так, как любят немногие мужчины.

Паула заболела. Это была кожная сыпь, сопровождавшаяся перемежающейся лихорадкой. Врачи сказали, что это не опасно и не заразно, но они были сбиты с толку. Было испробовано сто мазей и промываний. Препараты вводились иглой, в растворах, в капсулах. Ничего не помогало. И это становилось серьезным из-за неожиданного психологического развития.

Паула всегда была в некотором роде красавицей. Она была очень хорошенькой. Без сомнения, она сознавала свою красоту и очень ценила ее. Это кожное заболевание покрыло ее лицо, и разочарование и досада подрывали ее моральную стойкость. Когда прошли недели, а лекарство так и не было найдено, Паула впала в истерику, не поддающуюся контролю. Она даже угрожала самоубийством.

В этот момент Уилл Дросте вступил в семейный совет. Он был убежден, что Паула страдает злокачественной болезнью джунглей, известной как трапайя, и что во всем мире есть только один человек, который может вылечить ее.

Этим человеком был Барода. Бароду нужно было увидеть. Были наведены справки среди нескольких бушнегров, которые в то время находились в Парамарибо, и все они подтвердили мнение Уилла.

Семья Бринкерхофф решила, что придется рискнуть и отправиться в опасное путешествие в джунгли. Но как это можно было устроить? Они строили планы. С каждым днем становилось все яснее, что только Уилл Дросте мог справиться с этим. Ни один другой белый человек не смог бы пробираться по джунглям так безопасно, как он, и ни у кого другого не было бы и половины шансов справиться с Бародой. Уилл Дросте знал бы, как поговорить с великим знахарем, и так далее.

Я наблюдал за этими планами с мучительным предчувствием, поскольку был единственным, кто знал, как Уилл боялся входить в джунгли — особенно искать Бароду.

Он действительно боялся. Он изложил причины, по которым не мог пойти. Но когда у него состоялся личный разговор с Паулой и она ясно дала понять, что умрет, если для нее немедленно что-то не будет сделано, Уилл не выдержал и решил рискнуть.

Было поздний вечер субботы, когда он сказал мне, что собирается отправиться в джунгли. Он сказал, что это был его долг. Кроме того, он верил, что Бароду можно заставить понять его миссию, и он будет польщен, поскольку будет признано, — он один может спасти девушку. То есть, если Уилл когда-нибудь найдет возможность объясниться с Бародой. В этом Уилл немного сомневался. Но он приободрился, когда заговорил со мной. Во всяком случае, он попробует это сделать.

— Когда мы отправляемся? — спросил я.

Глаза Уилла загорелись.

— Ты со мной?

Чувство счастливого облегчения разлилось по его лицу.

— Почему нет? Насколько я понимаю, твой старый Барода — просто чучело совы.

— Джим! Не смей так говорить. Я хочу, чтобы ты пошел, но послушай, поверь мне на слово, Джим, в этой поездке так разговаривать нельзя. Барода слышит все, когда хочет.

— Я ни на секунду в это не поверю, — ответил я. — Но я буду таким паинькой, каким ты захочешь. В этой экспедиции командуешь ты.

Уилл Дросте задумался.

— Не веришь? Ты также не поверил, когда я предсказал приход того бушнегра с предупреждением?

— Ах, это? — ответил я и оставил его замечание без внимания. На самом деле я был озадачен на этот счет. Откуда Уилл Дросте узнал? Телепатия? Странное совпадение? Но сейчас было не время обсуждать этот вопрос.

Два дня спустя мы отправились в джунгли — Уилл Дросте, Паула Бринкерхофф и я, с двумя бушнеграми, которых мы хорошо знали и которым могли доверять.

Внутренние районы Суринама — неподходящее место для путешествий. Особенно с женщиной. В джунглях почти невозможно пробраться. Никакие тропинки не ведут сквозь этот клубок. Если вы путешествуете, вы должны пользоваться реками. Это единственные маршруты. И эти реки — широкие потоки, усеянные сердитыми скалами. Белого человека, который может управлять судном в этих водах, не существует. Только коренной бушнегр и его странная лодка под названием corial могут плавать по ним безопасно.

В таком тесном corial наша группа достигла верховьев. Паула пребывала в прекрасном настроении из-за приближающегося излечения. Она не требовала особого внимания. Мы устроили так, что либо Уилл, либо я служили подушкой для ее головы, а в остальном она использовала свой шанс. На каждом конце нашей corial стояло по одному из наших бушнегров, которые со сверхъестественным мастерством вели нас вниз по бурлящим потокам. В руках у них не было ничего, кроме длинных шестов, и все же мы были в абсолютной безопасности в этих бешеных водах. Бушнегры учатся такой навигации так же, как мы учимся ходить.

На третий день нашего путешествия мы приближались к тропам Галавабы, где, как предполагалось, находилась штаб-квартира Бароды. Тропы были не просто водянистыми, болотистыми тропинками, малоизвестными, поскольку весь район старательно избегался из-за сомнительной репутации Бароды. Предполагалось, что его «магия» действительно включает в себя саму реку, которая на местном диалекте называлась «Призрачная река».

Это было на третий день, после полудня, когда Уилл подал сигнал причаливать к берегу. Ни один из наших лодочников не пошевелился. Я поднял глаза, думая, что они не расслышали. На лице парня, стоявшего сзади, была испуганная сосредоточенность. Уилл сказал еще раз. Лодочник, за которым я наблюдал, крикнул в ответ на своем родном диалекте.

— Мы не смеем. Никто не приходит сюда, если его не позовет Барода.

Уилл быстро взглянул на меня. Очевидно, он не сказал бушнеграм о нашей истинной цели.

Он наклонился ко мне и прошептал:

— Они могут бросить нас, если я буду настаивать на высадке.

— С этим ничего не поделаешь. Мы должны попытаться, — ответил я.

Уилл Дросте снова откинулся на спинку стула и подозвал нашего переднего лодочника.

Этот парень определенно правил не к берегу, а изо всех сил толкал лодку к середине реки.

— К берегу! Я приказываю!

Передний лодочник, казалось, поморщился. На этот раз он не произнес ни слова. Он и его соплеменник на другом конце corial обменялись едва заметными сигналами. Затем оба резко повернули к берегу. Мужчина, стоявший впереди, обеими руками ухватился за нависающую ветку дерева, в то время как ногами крепко держал лодку. Другой бушнегр осторожно направил лодку носом к выступающему корню огромного дерева, образовавшему приличную бухту.

Там был небольшой травянистый склон, и нам удалось подвести corial к берегу. Уилл выскочил наружу, и с его помощью я поднял Паулу, держа ее, пока негры не вытряхнули самодельные брезентовые носилки, которые мы захватили с собой. Она улыбалась, шутила с нами. Мы с Уиллом усадили ее на сухое место, а потом поднялись на пологий берег, чтобы осмотреть окрестности.

Мы как раз поворачивали назад, когда услышали крик Паулы. Это наэлектризовало нас, и мы помчались вниз по склону так быстро, как только могли. На полпути вниз мы поняли, что произошло. Два бушнегра могучим взмахом столкнули corial обратно в желтый ручей и умчались прочь! Они орудовали шестами, как люди, преследуемые самим дьяволом.

Я крикнул им вслед. Уилл выкрикивал угрозы, но для охваченных паникой соплеменников все это было пустяком. Вскоре они скрылись за пределами слышимости наших голосов.

Мы подошли к носилкам, на которых лежала Паула. Ни Уилл, ни я не произнесли ни слова, ее глаза безмолвно вопрошали нас. Да, положение было очень серьезным. Без corial мы не смогли бы переправиться через реку. Без помощи соплеменников мы не смогли бы далеко продвинуться пешком, потому что нужно было нести Паулу. Оставаться там, где мы находились, было невозможно — еды у нас едва ли хватило бы больше чем на три дня. И что мы будем делать по истечении этих трех дней?

Именно в этот момент я начал испытывать удушающий гнет. Воздух давил на нас, словно огромные плоские доски. В воздухе также слышалось странное гудение.

Нашей первой заботой, конечно, была Паула. Мы с Уиллом, выбиваясь из сил, отнесли ее вверх по берегу реки, через заросли кустарника, к небольшому открытому участку земли. Там было довольно высоко, но атмосфера казалась такой же гнетущей, как и всегда. И жужжание стало еще более отчетливым.

Мы приготовили место для отдыха Паулы. Уилл начал рыться в наших рюкзаках, чтобы приготовить что-нибудь поесть.

Внезапно я почувствовал, что мы трое не одни. Необъяснимым образом я почувствовал чье-то присутствие. Что-то жгло мне спину, и я знал, что это не солнце. Повернуться и посмотреть, что это было, стало испытанием на силу воли. Пот лился с меня градом. Боялся ли я? Думаю, что нет. Скорее, я был околдован. Я покрутил головой из стороны в сторону. Сначала я ничего не увидел, а потом — мне показалось, что я увидел глаза змеи! Два больших глаза — смотревшие на нас из чахлого куста! Воздух сгустился от этого пристального взгляда. Это был тот самый гнет, который я испытывал. На нас как будто опускался туман.

Я приготовился к сопротивлению, хотя уже тогда смутно осознавал, что мы находимся в присутствии, которое бросает вызов любому нашему сопротивлению. Эти глаза вцепились в меня, словно цепкие руки. Я почувствовал удушье, Уилл Дросте смотрел на меня. Он поднялся с рюкзаков и сделал шаг ко мне. Я сосредоточил свой разум на мысли, что не должен поддаваться этим глазам. С трудом я заставил себя оставаться на месте… Меня охватило оцепенение… Я изо всех сил сопротивлялся… Наконец, в отчаянии бросился к этому низкорослому кусту и, раздвигая ветки, закричал: «Кто там?»

В кустах послышалось какое-то движение. В поле зрения появилась огромная фигура. Настоящий чернокожий гигант со щеками, покрытыми вертикальными рубцами, которые казались фиолетовыми под черной кожей, его рот искривился в ухмылке. Огромная фигура с двумя глазами, похожими на горящие угли!

— Я Барода, — сказал он по-английски.

Он стоял перед нами, обнаженный, если не считать набедренной повязки, неподвижно. Жужжание стало сильнее, чем когда-либо, и у меня сложилось впечатление, что оно исходило от дыхания огромного черного существа. И все это время у меня все сильнее дрожали ноги. Барода Великолепный.

Его взгляд медленно обвел нашу группу. Он двинулся к Пауле в ее носилках.

— Девушка больна, — сказал он, теперь уже на местном диалекте, — и ты осмеливаешься приходить ко мне?

Эти слова были яростно брошены в адрес Уилла Дросте, стоявшего с почтительно склоненной головой.

— Я пришел не как дерзновенный, но подкрадываюсь как нищий к твоему доброму сердцу… — проговорил Уилл.

— Я знаю! — крикнул Барода. — Ты приходишь к черному человеку за лекарством. Магия белого человека потерпела неудачу.

— Все знают, что Барода никогда не подводит, — ответил Уилл.

Мое удивление росло. Я никогда не слышал, чтобы Уилл Дросте так разговаривал. Было очевидно, что он был искренен. Но Бароду, казалось, это не впечатлило. Он был в ярости, топал ногой, стоя между носилками Паулы и Уиллом.

— Чума на тебя, — взревел он, — ты нарушаешь мой приказ! Ты, кто осмелился войти в мои джунгли вопреки моему приказу! Я накажу тебя. Девушка? Вот… — И чернокожий гигант склонился над Паулой, устремив на нее свой пылающий взгляд. — Я не собираюсь ее лечить! Я объявляю ее мертвой!

Меня охватила сильная лихорадка. Но я стоял, застыв в нерешительности. Мир стал нереальным. Разговор и манеры как Уилла Дросте, так и Бароды я не понимал. Лицо Уилла было мертвенно-бледным. Его рука начала нервно описывать дугу от подбородка к боку, вверх и обратно, судорожно. Я видел, как он медленно подошел к Пауле, наклонился, взял ее за запястье и пощупал пульс. Мое собственное сердце гулко стучало у меня в ушах. Уилл взглянул на меня. В полубезумном выражении его лица смешались ужас и чудовищный гнев.

Барода странно хихикал, как животное, имитирующее человеческий смех.

Сонливость окутала меня. Сквозь полуприкрытые глаза я наблюдал за Уиллом.

Внезапно он вскочил на ноги и резко обернулся! Его рука метнулась к поясу. Сверкнул его пистолет. Раздался оглушительный выстрел. Большой черный Барода согнулся пополам и упал вперед лицом!

И в то же мгновение сила вернулась в мое тело, как будто заклинание было разрушено. Возникло чувство облегчения. Я почувствовал, что могу действовать, и первое, что я сделал, это опустился на колено и пощупал сердце Бароды. Он был мертв. Застрелен пулей из револьвера Уилла Дросте, который стоял ошеломленный, как человек, превратившийся в камень.

Я поспешно огляделся по сторонам, думая, что у Бароды, возможно, имелся эскорт. Никого не было видно, и никто не появлялся.

— Не лучше ли нам убраться отсюда? — сказал я Уиллу. Мои слова привели его в чувство. Он сунул пистолет в карман; его плечи начали вздыматься, и я увидел, что он всхлипывает.

— В чем дело? — спросил я, хотя прекрасно понимал его.

— Он убил ее, Джим. Убил ее своим дурным глазом! Чтобы наказать меня. Моя вина…

Я подошел к брезентовым носилкам и наклонился над ними. Я приложил ухо к сердцу Паулы. Она была мертва.

Уилл Дросте продолжал бессвязно:

— Никогда не слушал меня… все было бы по-другому. С его дурным глазом. Наказание. С его дурным глазом. Спас ее… если бы только он послушал…

Он говорил, расхаживая взад-вперед, причитая, как скорбящая восточная женщина. Шрам от пули на его правой щеке, который всегда подергивался, когда Уилл оказывался в сложном положении, пульсировал.

И затем, внезапно, в этом густом воздухе раздался голос:

— Ты сделал Бароду своим вечным врагом. Смерть — это еще не конец! Я приду к тебе, чтобы отомстить.

Голос, слова, эта зловещая угроза исходили от мертвого тела Бароды!

Это было так, словно меня ударили. Моя голова закружилась, как волчок. Барода произнес проклятие, исходившее из его трупа!

Уилл отчаянно жестикулировал мне, чтобы я поднял край брезентовой подстилки, на которой лежала бедная Паула. Мы схватили свои рюкзаки и, держась каждый за одну из ручек на концах носилок, зашагали прочь от этого потрясающего места.

Несколько шагов мы проделали торопясь, но вскоре стало ясно, что мы не в состоянии нести неподвижное тело Паулы с такой скоростью. И все же мы шли.

Мы преодолели меньше полумили, когда были вынуждены остановиться. Мы оба спотыкались под нашим грузом. На этом участке джунглей мы буквально продирались сквозь плетеную стену. Было ясно, что мы обречены, если будем продолжать нести жалкие останки Паулы. От тела просто пришлось отказаться. Альтернативы не существовало. Уилл согласился, его лицо побелело от горя и боли.

Мы набросили брезентовую подстилку на труп Паулы, молча постояли над ним, а затем, оставив его под зарослями древних джунглей, отметили место на трех деревьях и снова двинулись в путь.

Уилл шел на несколько шагов впереди меня.

— Последует ли за нами его племя? — спросил я.

— Вероятно, нет. Они не посмеют помешать мести Бароды. Но нам лучше покинуть их территорию. Они могли бы, — ответил он.

Я видел, что он торопился настолько, насколько это было возможно.

В джунглях в лучшем случае продвигаются медленно. Без наших мачете это было бы невозможно. Расчищая себе путь этими абордажными саблями, мы карабкались, поскальзывались, карабкались — переставляя усталые ноги — оставив позади себя два трупа, возлюбленной Уилла Дросте и Бароды Великолепного.

Мы бежали — то есть бежали разумом, но на самом деле изнурительно ползли. Мы могли бы добиться прогресса, только истощив силы. Ибо в джунглях две мили в день — неплохая скорость по суше. Мне было интересно, есть ли у нас хоть какой-нибудь шанс выжить. Нашей еды могло хватить не более чем на три дня. А тропический лес — это пустое место в смысле еды. Есть ягоды и коренья, но в основном ядовитые.

Вскоре стало слишком темно, чтобы двигаться дальше. Мы остановились, собираясь разбить лагерь. Никто из нас не произносил ни слова. Раз или два я предпринимал попытку завести легкую, жизнерадостную беседу, но она провалилась.

После скудного ужина мы устроили постель из нашего единственного одеяла. Уилл продолжал метаться из стороны в сторону. Я не сомкнул глаз.

Ближе к рассвету я увидел, как Уилл странным образом поднялся, сделал несколько неуверенных шагов назад в том направлении, откуда мы пришли, и исчез в джунглях. Когда через несколько минут он не вернулся, мне стало не по себе.

Я встал и последовал за ним.

Не более чем в двухстах футах от нашего временного лагеря я наткнулся на него. Он стоял на коленях, судорожно обхватив себя руками — и на его лице был ужас крайнего страдания!

Я схватил его за плечи и поставил на ноги, яростно встряхнув. Его глаза были стеклянными.

— Что случилось? — воскликнул я.

— Ужасно, ужасно, — монотонно бормотал он.

— Что? Скажи мне, — произнес я ободряющим тоном.

— Это был Барода! — прошептал он.

— Барода? Что ты имеешь в виду?

— Барода собственной персоной. Зовет меня обратно к своему мертвому телу!

— Ты его видел? — спросил я.

— Нет. Нет нужды. Я чувствовал его. Притягивает меня, как магнит.

— Но ты говоришь, что не видел его, — быстро сказал я.

— Нет, говорю тебе! Не будь таким идиотом. — Голос Уилла звучал выше, чем обычно, и в нем слышались нотки истерии. — Я никого не видел, но я чувствовал его… Он вытягивал из меня жизнь… Звал меня…

— Звал тебя? — с сомнением спросил я и тут же понял, что мне не следовало спрашивать. Я сменил тему и добавил: — На что это было похоже?

— Это было все равно, что испустить дух. Ужасно, ужасно, ужасно.

И больше он ничего не сказал. Возможно, он почувствовал мой скептицизм — или вспомнил наши разногласия по поводу оккультизма. Я, с другой стороны, не осмелился сказать ему, насколько сильное впечатление произвели на меня наши несчастья. Это могло бы еще больше расстроить его.

Чтобы предотвратить подобное, я непрерывно о чем-то говорил, пока мы возвращались в лагерь и собирали наши немногочисленные пожитки. Уилл был словно наэлектризован. Он продолжал бормотать что-то себе под нос, и когда я улавливал какие-либо слова, это было очень тревожно, поскольку он, очевидно, разговаривал с… Я догадался, что это был Барода, хотя в то время мне было не о чем говорить.

Позже в тот же день, после того как мы прорубили себе путь через несколько миль джунглей, Уилл Дросте узнал местность, которую мы пересекали, и решил идти в деревню, которой, по его мнению, вполне могли достичь. Но мы потратили впустую весь день и разбили лагерь в ту ночь, оба в самом подавленном настроении, не имея ни малейшего представления о том, где находимся.

Каждая капля уверенности ушла из Уилла, как вода сквозь сито. Он был осторожен в своих движениях и постоянно оглядывался по сторонам. Я должен был следить за ним, как ястреб, днем и ночью. Хотя в то время я не признавался в этом самому себе, я боялся, что он сойдет с ума или покончит с собой.

Только на третий день мы вышли на тропу, ведущую к деревне, которую искал Уилл. Какое облегчение! Наконец-то мы узнали наше местоположение. С новой надеждой мы побрели дальше. На мгновение он, казалось, взял себя в руки и заговорил о планах позже забрать тело Паулы из джунглей.

Наконец мы набрели на бушнегра, сидевшего на грубом табурете перед своим плетеным домиком и что-то напевавшего смуглому младенцу у себя на руках. Этого человека звали Клит, и он хорошо знал Уилла Дросте, поскольку привез в Парамарибо на продажу много лиственных пород дерева.

Клит понимал наше бедственное положение, хотя мы скрыли историю смерти Бароды, и он согласился вернуть нас к цивилизации. Мы сидели перед его хижиной, пока он ходил в деревню за едой. Он вернулся с лепешками из маниоки, несколькими жирными речными рыбами, рисом и несколькими бананами. Покончив со своими домашними делами, он заявил, что готов. Мы тронулись в путь.

Уилл Дросте воспрянул духом — но лишь на некоторое время. Пока мы тащились дальше, он снова впал в уныние. Его депрессия усиливалась с каждым часом. В отчаянии, опустив голову на грудь, он брел дальше.

Его депрессия начала заражать меня. К этому времени я понял, что мы столкнулись с силой, которая была ужасающей и злобной, и не была ни понятной, ни видимой. Во время передвижения были моменты, когда я отчетливо ощущал странный гипноз. Уилл постоянно пребывал в оцепенении. Наш проводник, Клит, начал избегать его. У него было предчувствие, что Уилл Дросте околдован.

Десятки раз за те изнурительные пять дней, которые заняло наше путешествие, Уилл, превратившийся в молчаливого, замкнутого человека, впадал в бред от страха. Только крепко сжимая его руки в своих, я мог контролировать его. У него была навязчивая идея, что за нами следят — Барода. Уилл останавливался и прислушивался… а потом делал жест, словно отгоняя кого-то, хотя я никогда никого не видел. И он всегда ходил так, словно враг преследовал его каждый шаг. В тот единственный раз, когда он высказал свои истинные мысли, он произнес только эти слова:

— Бароду гораздо больше следует бояться в духе, чем в теле.

Он отказался объяснить это заявление и снова погрузился в молчание.

Как раз в тот момент, когда эта несчастливая экспедиция начала казаться бесконечной, мы вышли на поляну недалеко от Парамарибо. Осознание того, что мы приближаемся к месту назначения, было более чем приятным; я чуть не запрыгал от радости, так мне хотелось вернуть Уилла Дросте в цивилизованные условия.

Когда мы подошли к нашему бунгало, я перепрыгнул через садовую калитку, несмотря на усталость, потому что мне не терпелось оказаться в доме раньше Уилла, чтобы предупредить старого Диркера, нашего домоправителя, поприветствовать Уилла так, словно он не заметил в нем никаких перемен.

Мы со стариной Диркером уложили Уилла спать, я умылся и оделся, готовясь нанести визит Бринкерхофам, семье Паулы. Я не решаюсь рассказать о той трагической встрече с ее родителями. Достаточно сказать, что это была одна из самых трудных задач, с которыми мне когда-либо приходилось сталкиваться.

Выйдя из дома Бринкерхофов, я нанял экипаж и велел извозчику как можно быстрее ехать к нашему бунгало. Мне было не по себе из-за Уилла.

И в тот момент, когда я вышел из коляски у наших ворот, я почувствовал беду. Казалось, сами окна взывали о помощи.

Я быстро расплатился с возницей и взбежал по ступенькам веранды, промчался по коридору и распахнул дверь спальни Уилла.

Он неподвижно лежал на кровати. По его лицу распространялась чернота, а на лбу появились странные рубцы. Я схватил с ночного столика бутылку для питья и плеснул водой на Уилла. В холле был буфет, и я сбегал к нему за бутылкой скотча. Через несколько секунд я уже вливал его Уиллу в глотку. Мне пришлось держать его рот широко открытым с помощью крепкого ножа для вскрытия писем, который я схватил со стола. Тело Уилла начало странно пульсировать. Им овладела ритмичная пульсация, а затем он, казалось, забился в спазмах.

Я энергично массировал его. Но даже когда я трудился, во мне нарастало оцепенение. Мои руки были невольными слугами, и я тяжело дышал. Я расстегнул воротник, чтобы было легче дышать. Странная пульсация Уилла передалась мне. Она начала распространяться по моему телу. Я пинком пододвинул тростниковый стул к кровати и продолжил массаж сидя. Моя голова стала куском цемента, а глаза — огненными точками. В комнате было душно от влаги. Воздух! Воздух! Мне нужен был воздух. Я швырнул пустой кувшин из-под воды в оконное стекло. Я отхлебнул из бутылки виски. Все это время я растирал Уиллу запястья и лоб. Вскоре его веки дрогнули. Затем его глаза открылись. Я в изнеможении откинулся на спинку стула.

Мрак в комнате рассеялся. Мое оцепенение исчезло. Я встал. Уилл обессиленно лежал на спине. Я обложил его подушками и дал ему еще выпить. Он попытался заговорить, но его губы шевелились, не произнося ни звука.

Когда он достаточно оправился, чтобы говорить, его слова были ошеломляющими. Он спокойно лежал в постели, когда прежнее чувство, преследовавшее его во время нашего похода по джунглям, начало овладевать им.

— Это был Барода, — сказал он, пристально глядя на меня, чтобы понять, сомневаюсь ли я. — Барода снова пытается завладеть моим телом.

Он заколебался.

— Продолжай, — настаивал я. — Может быть, мы сможем найти способ дать отпор.

— Послушай, Джим, я не дурак. Я знаю, когда мне конец. Ты не сможешь дать отпор дьяволу, в распоряжении которого вся мощь невидимого мира.

— Может быть, есть способ, — ответил я утешительно.

На его лице были написаны поражение и покорность судьбе.

— Это бесполезно. Не считай меня сумасшедшим. Но что мы могли сделать? — И он продолжил рассказывать мне, как он боролся с духом Бароды. В этот раз, как и раньше, он не видел волшебника. Барода только дал о себе знать. Он наполнил комнату ощущением своего дьявольского присутствия и черпал жизненную силу Уилла Дросте, как будто это была вода, которую можно пустить через кран. Уилл боролся, но он боролся напрасно.

Я попытался успокоить его и вышел, чтобы позвонить врачу, подумать и, что было важнее всего, скрыться с глаз Уилла. Он пытался прочесть на моем лице признаки надежды, но, как бы я ни старался, я не мог испытывать никакого оптимизма. Мое сердце было переполнено отчаянием. Потому что я видел полумрак и чувствовал парализующее оцепенение в той комнате, и я также видел черноту лица Уилла и странные морщины у него на лбу. Я был совершенно сбит с толку и не мог найти никакого ключа к разгадке причины этих странных проявлений.

Пришел доктор и дал Уиллу снотворный порошок. Он думал, что это просто нервный срыв и что необходим отдых, я не стал обсуждать более сложные аспекты этого дела. Остаток того вечера и всю ночь я просидел рядом с Уиллом, наблюдая за ним, время от времени задремывая сам, но всегда резко просыпаясь. Однажды мне показалось, будто я почувствовал сильное жжение у себя на спине, которое впервые испытал, когда взгляд Бароды был устремлен на меня. Но когда я встал и тщательно обыскал комнату, то не обнаружил никаких следов чего-либо необычного.

Большую часть следующего утра Уилл оставался под действием лекарства. Он проснулся около полудня с жалобным криком, как ребенок, заблудившийся в темноте. Я положил руку ему на плечо и сказал, чтобы он не унывал, что ему становится лучше и бояться нечего. Он оттолкнул мою руку.

— Не пичкай меня ерундой, Джим, — хрипло сказал он. — Я слишком долго прожил среди этих бушнегров, чтобы не знать, в какой опасности нахожусь. Джим, — и он снова превратился в жалкое детское создание, — ты поможешь мне?

— Скажи только слово. Что угодно.

— Хороший мальчик, Джим. Держись за меня, пока… пока все не закончится.

— Ты еще встанешь и пойдешь с лучшими из нас, Уилл. И мне все равно, что ты скажешь. Где твоя прежняя выдержка?

— Хороший мальчик, Джим. Подбадриваешь меня. Я знаю. Славный мальчик. Тем не менее, теперь для меня почти все кончено…

— Если ты имеешь в виду этот чертов старый фокус-покус…

Лицо Уилла побледнело. Он вытащил худую руку из-под одеяла и предостерегающе погрозил мне пальцем.

— Не говори так. Барода здесь днем и ночью. Он ждет. Выжидает своего часа. Не спеши. Скоро все это закончится.

Такие разговоры случались у нас много раз. Тем не менее, его здоровье улучшилось. Его тело наполнилось силой. Его голос перестал дрожать. Я начинал надеяться, что все его дурные предчувствия были просто истерией.

Я был рад этой перемене. Это снова дало мне некоторую свободу. Я смог сориентироваться и связать некоторые оборванные деловые нити. По возвращении в бунгало я всегда брал за правило обсуждать все с Уиллом Дросте. Моя цель состояла в том, чтобы возродить его интерес к нашим торговым делам и таким образом отвлечь его внимание от темной бездны, которую он созерцал. Были моменты, когда я думал, что преуспеваю, но в целом он обращался со мной так, словно я был ребенком, которому нужно потакать. Его интерес к повседневной рутине исчез. В его глазах всегда был отсутствующий взгляд, и раз или два я поймал его на том, что он что-то бессвязно бормочет.

А затем наступила странная кульминация. Это было примерно через три месяца после того, как я вернул Уилла Дросте из джунглей — через три месяца после смерти Бароды. Я оставил его наедине со слугой на несколько часов, чтобы оформить экспортные документы для таможни. Едва закончив, я поспешил обратно. Когда я вошел в комнату Уилла Дросте, его там не было! И в бунгало его тоже не было.

Домовладелец не смог дать мне ни малейшей информации. Он ничего не видел и не слышал. Я обыскал дом и окрестности с предельным усердием. Я послал слугу осмотреть каждый дюйм окрестных садов и навести справки у кухонной прислуги в разбросанных по соседству домах. Мы не нашли ни единой зацепки.

Мой разум начал вызывать в воображении все возможные ужасы, и я был вынужден сообщить в полицию. От нее не было никакой пользы. Полицейские даже заподозрили меня в розыгрыше. По телефону я собрал полдюжины знакомых мне молодых людей и поручил им тщательно обыскать каждый закоулок Парамарибо. Все безрезультатно. Уилл исчез.

Сотни мыслей приходили мне в голову в ту ночь. Внезапно, когда я уныло бродил по городу, разгадка этой тайны осенила меня. Я знал, что сделал Уилл Дросте!

Нельзя было терять ни минуты. В час ночи я чуть ли не бегом пересек половину Парамарибо, чтобы разбудить знакомого старого торговца, у которого наверняка была информация о том, какие бушнегры есть в городе. Он был сонным и немного недовольным, но рассказал мне о группе чернокожих мужчин, которые в тот вечер отправлялись обратно в глубинку и, вероятно, провели ночь на окраине города.

Я выехал к этой группе верхом и добрался до них незадолго до рассвета. Я ждал, пока они придут в себя, боясь показаться слишком настойчивым. Если бы кто-нибудь из этих людей заподозрил, о чем я собирался их попросить, они не стали бы помогать.

Когда чернокожие мужчины приступили к простому ритуалу приготовления завтрака, я подошел к одному из старейшин и вежливо поздоровался с ним. Я сказал ему, что беспокоюсь о друге, заблудившемся в джунглях, и что мне нужна помощь двух крепких парней. Когда старик услышал, что я ищу Уилла Дросте, он сначала не поверил, что такой опытный человек может потеряться. Тем не менее, он согласился предоставить двух проводников. Уилл был любимцем многих племен, которые торговали с Парамарибо, и, поскольку старик не усомнился в моей истории, он согласился.

Подошли два статных бушнегра, под кожей которых поблескивали мускулы. Мы сразу же отправились в путь, пройдя восемь миль до берега реки, где они спрятали свою corial, весла и шест.

Трудность возникла, когда эти двое обнаружили, что пропала corial, принадлежавшая их товарищам. Но после долгих уговоров с моей стороны они согласились двинуться в путь, и пусть другие беспокоятся о потере.

Я был уверен в судьбе этой лодки…

Вскоре я уже сидел в середине судна, а два моих проводника, обнаженные, если не считать красных набедренных повязок, с блестящими на солнце вспотевшими телами, направляли corial своими резными веслами в центр грязно-желтого потока.

Первые две ночи у меня не было никаких трудностей с моими проводниками. Мы мирно разбивали лагерь и каждое утро начинали с чистого листа. На третий день они были явно встревожены. Мы провели ночь в лощине, которая напомнила мне древние рощи-храмы, тихие и устрашающие. Но негры были встревожены тем фактом, что мы находились недалеко от троп Бароды. Им не нравилось направление, которому я следовал.

— Когда мы возвращаемся? — спросили они.

— Завтра я отправляюсь дальше один. Вы двое подождете меня здесь.

— Никто не должен рисковать таким образом. — Они полушутливыми жестами указали на владения Бароды. — Это табу.

— Завтра посмотрим, — ответил я, и мы приготовились ко сну.

Ночью меня разбудил один из проводников. Мужчина был в смятении.

— Кто-то прошел мимо, — сказал он. — Кто-то, бежавший как мужчина и дышавший как животное.

Я сразу же насторожился. Было ли это подсказкой?

Другой бушнегр присоединился к нам.

— В ту сторону, он пошел в ту сторону!

— Следуйте за мной! — крикнул я. Бушнегры заколебались. — Вы боитесь? — насмешливо крикнул я, уходя один. Через мгновение они бросились за мной, почти такие же нетерпеливые, как и я.

Мой фонарик был неэффективен и сбивал с толку из-за всех этих теней и деревьев. Однако луна помогла, и мы оказались на том, что можно было бы назвать тропинкой. Но беглец, которого мы выслеживали, отчаянно рвался вперед. Даже при лунном свете преследовать его в темноте было все равно что вдевать нитку в иголку. Однако, к счастью, убегающий мужчина придерживался узкой тропинки, которая тянулась в нескольких сотнях ярдов вдоль берега. К этому времени бушнегры были уверены, что мы преследуем человека, и я знал, кого именно.

Наконец поднялась суматоха, послышалось растерянное рычание и фырканье. Бушнегры окружили преследуемого. Раздался дикий вопль протеста, мое дыхание сбилось в комок и остановилось! Этот крик принадлежал Уиллу Дросте! Я подбежал к тому месту. Бушнегры приплясывали вокруг фигуры, не зная, стоит ли с ней бороться. Беглец стоял, словно парализованный, его спина была освещена лунным светом, а лицо находилось в тени. Это был Уилл, и все же он был странно другим. Была ли это просто тень на его лице?

— Это я, Джим, — крикнул я.

— Джим?

— Конечно.

— О, Боже мой…

И он, спотыкаясь, бросился в мои объятия. Бушнегры двинулись прочь, медленно, с сомнением. Они продолжали странно смотреть на Уилла. Я взял его за руку и повел обратно к лагерю. Он что-то странно тараторил, наполовину истеричными фразами.

— Полегче, старина. Теперь ты в безопасности, — сказал я, совершенно сбитый с толку. И добавил: — Что заставило тебя сбежать? Ты напугал меня…

— Это был его зов! Бароды. Я должен был ответить на его зов.

От этих слов у меня по коже пробежал холодок. Я заметил, что Уилл гораздо увереннее ориентировался в лабиринте травы и корней, чем любой белый человек, какого я когда-либо видел раньше. Это было странно.

— Как ты забрался так далеко в джунгли?

— Взял corial… добрался сюда… плыл на corial…

Я остановился как вкопанный. Это звучало фантастически. Как он мог справиться с лодкой в одиночку?

Уилл Дросте продолжал.

— Теперь джунгли — мой дом. Плыть в corial… что угодно… Я больше не являюсь самим собой…

— Не бери в голову, Уилл. Со мной ты в безопасности, — сказал я.

— В безопасности? — И он расхохотался как сумасшедший. Этот смех разнесся по джунглям. Два бушнегра, шедшие немного впереди нас, обернулись. — В безопасности? — снова крикнул он. — Безопасно для Бароды! Я больше не являюсь самим собой… Барода овладел мной… Я чувствую себя исчадием ада…

Я положил руку ему на плечо и нежно погладил его. Кто-то дернул меня за кобуру! Это был Уилл! Он вытащил мой револьвер!

Раздался выстрел. В его вспышке я увидел искаженные лица бушнегров. Уилл лежал передо мной, — смятый, сломанный.

Я послушал его сердце. Он был мертв! Я нащупал свой фонарик и направил луч прямо ему в лицо.

О, Боже мой, пусть ни одно человеческое существо никогда больше не увидит ничего подобного! Это лицо не принадлежало Уиллу Дросте. Оно было почти черным, на лбу виднелись багровые рубцы, нос был лопатообразным, а выражение лица — дьявольским. Мои проводники осмелились бросить на него взгляд, а затем убежали, словно от смерти. Они спустились к берегу реки!

И даже тогда я ничего не понимал. Труп был одет в одежду Уилла Дросте и в целом походил на него внешне. Всего несколько минут назад он говорил голосом Уилла, и все же — ужасное осознание нахлынуло на меня — труп был Бародой!

Всю ночь я бодрствовал над этим телом. Когда забрезжил первый луч света, я рассмотрел его более внимательно. Несомненно, в нем была непостижимая двойственность: он был одновременно и Бародой, и Уиллом Дросте, но больше первым.

Барода овладел мной! Эти слова Уилла вспомнились мне.

С тяжелым сердцем я похоронил ужасный труп.

Все плыло у меня перед глазами, а сердце бешено колотилось. Пот струился с каждого дюйма моего тела; в горле у меня было сухо, как трут.

Барода Великолепный отомстил. Он позвал Уилла Дросте в джунгли, чтобы убить его. Барода перенес свою душу, тело и разум в тело Уилла Дросте. Но не без борьбы! Даже когда бедняга Уилл разговаривал со мной прошлой ночью, он сознавал, что его собственная личность погружена в омерзительное существо Бароды. На самом деле он был настолько в сознании, что предпочел убить свое собственное тело, пока еще сохранял над ним хоть какой-то контроль, вместо того чтобы позволить ему стать орудием Бароды.

Прошло восемнадцать месяцев с момента той трагедии. Я жил в Парамарибо, ожидая судьбы, от которой, как я теперь знаю, мне не увернуться. Именно благодаря моему посредничеству Барода потерпел поражение, когда пытался завладеть телом Уилла Дросте — а Барода никогда не прощает и не забывает… Ему нужно сильное тело, чтобы выполнять его приказы, и в последние месяцы у меня были намеки, которые означают, что он зовет меня.

От этого зова никуда не деться. С каждым днем я слышу его все отчетливее. Судьба, которая постигла Уилла, ждет меня… в джунглях.

Следующий президент Соединенных Штатов поселится в доме, в котором, согласно современным сплетням и старым традициям, обитают беспокойные духи. Есть много людей, утверждающих, что они видели призрачные фигуры мертвецов, поднимающихся по лестнице и прячущихся в укромных уголках чердаков и подвалов.

Истории о призраках в Капитолии Соединенных Штатов встречаются еще чаще и фактически зафиксированы в официальных показаниях под присягой, отчетах сторожей и полицейских, а также в заплесневелых документах. Эти записи раскрывают поразительную, захватывающую дух историю странных встреч с Неизвестным.

Конечно, Белый дом и Капитолий пропитаны ароматами старых воспоминаний и трагических ассоциаций, и, если какой-либо земной дом может привлечь своих ушедших жильцов обратно в свои защищающие стены, кажется разумным предположить, что эти два здания стали бы местом встречи для угрюмых духов.

Во всяком случае, многие жители Вашингтона уверены в том, что призраки американских президентов и государственных деятелей действительно возвращаются из царства духов, чтобы посетить старые места, где они когда-то обладали высшей властью над великим народом. Эти темные фигуры, за которых ручаются многие свидетели, по-видимому, все еще переживают события прошлого. Временами они мимолетно обращают внимание на события настоящего, — например, на инаугурации, во времена национальных бедствий, или когда зловещие события причиняют страдания обществу. В таких случаях их можно увидеть чаще.

Несмотря на частую реконструкцию Белого дома, его стены каким-то образом впускают этих посетителей из других миров. На большом чердаке, ныне занимаемом помещениями для прислуги, где когда-то хранились подарки, сувениры на память, которые преподносили президенту, ежегодно слышен скрип открываемых сундуков и скрежет передвигаемых предметов, как будто кто-то осматривает их в поисках потерянной вещи.

Не так давно любопытная служанка, желая сама выяснить причину шума, открыла дверь в старую кладовую под крышей — и увидела в тусклом свете величественную фигуру президента Уильяма Генри Гаррисона! Он медленно повернулся, посмотрел на нее и улыбнулся. Это было так, как если бы он пытался объяснить, что пришел поискать кое-что из своих старых вещей или, возможно, подарки, которыми его одарили, когда он там жил.

Президент Гаррисон умер в Белом доме, и считается, что он был не в состоянии позаботиться о многих личных вещах. Теперь он периодически возвращается, чтобы найти какую-нибудь пропавшую бумагу, документ или подарок, которые он так и не нашел. Таким образом, становится очевидным, почему его призрачная деятельность должна ограничиваться чердаком, поскольку именно там в его время хранились подобные материалы.

Через редкие промежутки времени перед самым рассветом мелькает призрачная фигура женщины в чепце старинного образца, одежде, напоминающей кружевную шаль, и широко раздвинутых юбках-обручах, медленно скользящая по широкому нижнему коридору, проходящему вдоль центра Белого дома. Она всегда идет с западной стороны особняка, направляясь ко входу в большую Восточную комнату.

Редкий наблюдатель, оказавшийся поблизости в такой час, может увидеть, как она на мгновение останавливается; затем, не дожидаясь, пока откроются двери в роскошно обставленную Восточную комнату, проходит дальше, как будто на ее пути нет никаких препятствий. Ждет ли она внутри, осматривается по сторонам или просто прогуливается по бархатным коврам, неизвестно, потому что никому никогда не удавалось проследить ее туманный силуэт за дверью.

Этой беспокойной фигурой прошлых дней является Абигайль Адамс, первая хозяйка Белого дома, которой, переехав в «Президентский дворец», как его тогда называли, пришлось пережить много неудобств и лишений, прежде чем молодая и бедная республика достроила это жилище. Большая Восточная комната тогда была не достроена, и жена президента приказала своим цветным слугам развешивать семейное белье в ее просторном помещении. Казалось, это единственное подходящее применение, которое можно было найти в его похожей на сарай пустоте.

Считается, что и по сей день она время от времени заходит в комнату, чтобы посмотреть, выполнили ли слуги ее указания. Таким образом, она бесшумно входит в дверь. Затем, обнаружив, что все изменилось и комната, которая когда-то была предназначена для большого банкетного зала, теперь превратилась в большую приемную с золотым пианино и роскошной мебелью, она приходит в отчаяние и исчезает.

Наиболее известным и достоверно подтвержденным из всех появлений в Белом доме является появление Авраама Линкольна, президента-великомученика. Он часто появлялся, но, как ни странно, его видели только на лестнице, двойном пролете, который раньше вел к административным кабинетам на втором этаже. Он всегда ходит медленно и неуверенным шагом, как будто усталый и измученный, печально направляясь к комнатам, которые тогда были его кабинетами, а теперь стали спальнями. Те, кто видел этого призрака, не могут ошибиться в его высокой, неуклюжей фигуре и шаркающей походке.

Завороженно наблюдая за происходящим, один свидетель заметил, что, дойдя до верхней площадки лестницы, он огляделся, слабо улыбнулся и исчез. Возможно, он повернулся, чтобы откликнуться на призыв своего маленького сына Тэда, чьи мальчишеские шалости приходилось держать подальше от кабинетов, где президент занимался государственными делами.

Есть и другие призрачные посетители Белого дома, все они когда-то там жили. Каждого из президентов-мучеников, чья карьера была прервана наемными убийцами, видели в разное время.

Волнующие сцены истории, борьба и страсти людей, которые сражались, планировали и работали для того, чтобы общественность могла расти и расширяться, также оставили свой неизгладимый отпечаток в других общественных местах Вашингтона. Под огромным куполом Капитолия проходят духовные собрания. В зале скульптур, бывшем когда-то залом Палаты представителей, происходят необъяснимые явления. Есть также достоверные случаи, когда были замечены призраки умерших государственных деятелей.

В Холле, ныне заполненном мраморными и бронзовыми фигурами великих мужчин и женщин из различных штатов Союза, есть место, отмеченное медной звездой, — здесь сидел Джон Куинси Адамс, когда он смертельно заболел. Став президентом Соединенных Штатов, он позже вернулся в качестве члена Конгресса и в течение девятнадцати лет регулярно занимал свое место в Палате представителей.

Он так долго оставался на государственной службе, что даже сейчас время от времени возвращается по какому-нибудь неотложному поручению. Возможно, он вносит предложения членам комитета или наблюдает за толпами людей, которые входят и выходят. У него благоговейный дух, тихий и подавленный.

Не так давно сотрудник полиции Капитолия дал официальные показания под присягой, что однажды ночью, в поздний час, после того как все разошлись по домам и большие белые прожекторы снаружи были выключены, он вошел в Зал скульптур и увидел всю Палату представителей 1848 года, собравшуюся как будто для законотворческих целей!

Не решаясь потревожить это призрачное сборище, охваченный благоговейным трепетом при виде этих величественных джентльменов, одетых в костюмы давних времен, он замолчал, потеряв дар речи, и задрожал на пороге. Он смог узнать бывшего президента Адамса и некоторых других, знакомых Истории, но давно считающихся мертвыми.

Когда он нервно переступил с ноги на ногу, каждый член призрачного сборища повернулся к мужчине и посмотрел на него. Призрачный свет озарил сцену. Они посмотрели, не сказали ни слова и через мгновение исчезли. Другие сторожа говорят, что тоже видели призрачные заседания комитетов и сборища политиков давних времен.

Этот старый зал заседаний Палаты представителей, который использовался законодателями до тех пор, пока его не переросла расширяющаяся республика, обладает странными качествами. С его стенами связаны странные шумы и необъяснимые акустические явления. В произнесенном шепотом слове есть сверхъестественная слышимость, как будто духовные формы доносят едва уловимую мысль до других через огромное пространство.

Призрачные звуки и жуткие шаги слышны и в других частях Капитолия. Однажды сотрудник караула, дежуривший ночью во время войны, когда предпринимались все усилия для надлежащей охраны огромного здания, убедился, что там прячется живой человек, возможно, с какой-то опасной целью. Чтобы поймать грабителя, сторож надел свои резиновые галоши, и в темноте, размеренными шагами, пошел за ним по длинным извилистым коридорам. Они добрались до глухого прохода — и сторож понял, что загнал невидимого грабителя в угол!

Он прыгнул вперед, включив фонарик, и… перед ним не было ничего, кроме глухой стены! Внезапно далеко позади себя он снова услышал призрачные шаги!

Как он ни старался всю ночь напролет, ему так и не удалось догнать таинственного посетителя.

Считается, что это были шаги духов-наблюдателей, которые обходили огромное здание, ведя за собой наблюдателя-человека, чтобы убедиться, что никакие заложенные бомбы или другие дьявольские устройства не разрушат Капитолий.

Возможно, что шаги эти принадлежали высокому джентльмену военного вида, одетому во фрак, с длинными усами и козлиной бородкой, которого время от времени видели прогуливающимся по коридорам ночью. Многие сторожа видели призрака далеко впереди себя, когда он совершал свой обход. Джентльмен шел военным шагом, заложив руки за спину, как будто печальный и покинутый. Под мышкой у него был длинный свиток пергамента, который время от времени он разворачивал и изучал.

Вечно расхаживающий взад-вперед, словно ожидая чего-то или кого-то, и исчезающий, как гаснущий свет, когда к нему приближается любопытный сторож, этот силуэт, по-видимому, принадлежал майору Пьеру Л'Энфану, великому инженеру и патриоту, который по просьбе Вашингтона заложил столицу, ее улицы, проспекты и автострады, которые сегодня являются гордостью нации, но из-за неблагодарности Конгресса ему так и не была выплачена обещанная сумма. Он ждал в залах Конгресса, пока не состарился и не обессилел, в конечном счете умерев в крайней нищете — упрек нации. И все же блестящий француз приходит в Капитолий, чтобы узнать хоть что-нибудь об обещанной плате за труд всей его жизни.

Трудолюбивые цветные уборщики, которые прибывают в Капитолий ранним утром, то есть еще до рассвета в зимние месяцы, приходят в ужас от встречи с этим призрачным майором и быстро включают все основные лампы, прежде чем приступить к своей работе.

Один из их членов, седовласый старый рабочий, некогда бывший рабом, и по сей день часто посещает места своей работы. Все остальные слышали свист призрачной воды, звук его щетки для мытья посуды и шлепанье швабры, когда он убирает коридоры. Он так же отчетлив, как звук, издаваемый любым живым человеком, который сейчас работает над поддержанием Капитолия в чистоте. Этот старый негр, благодарный за свою свободу, стремящийся служить полноценно и умело, по-прежнему выполняет работу, которая доставляла ему удовольствие.

Капитолий также является пристанищем странного кота — кошки-демона. Просто необъяснимо, почему этот кошачий гоблин решил вечно обитать в подвалах и подсобных помещениях Капитолия. Здесь полно кошек, живых и мурлыкающих, диких и беспокоящих, которые сражаются с небольшой армией грызунов, кишащих в древних стенах.

И все же, возможно, в какой-то далекий день кошка была наказана или подверглась жестокому обращению со стороны какого-нибудь ненавистника этого вида. Ибо есть все доказательства того, что Кот-Демон обладает правами на первую игру в мышиных заповедниках зданий. Но, как ни странно, кошка, о которой некоторые говорят, будто это дух какого-то человеческого существа, является предвестником катастрофы, поскольку появляется только во время войны.

Во время мировой войны за ним следил сторож, который заметил тощее животное, крадущееся по коридору. Наконец, загнав в угол то, что он принял за бездомную кошку, и попытавшись поймать ее или выгнать из холла, он был поражен, когда она внезапно увеличилась в три раза по сравнению со своим нормальным размером! Затем, сверкая желтыми глазами и ужасно шипя, она прыгнула на изумленного и сильно напуганного сторожа, как огромный тигр!

Полностью ожидая ощутить на себе тяжесть мохнатой формы и острые когти на своей коже, он был удивлен, обнаружив, что разъяренное животное полностью перепрыгнуло через него и исчезло, как пар на тревожном ветру.

Точно неизвестно, почему это странное явление появилось в Капитолии в такое время. Возможно, когда-нибудь в будущем будет получен ключ к его посещениям и смысл станет ясен.

Не все явления, с которыми сталкиваются в этой великой общественной структуре, относятся к ранним дням. Было признано, что дух Чампа Кларка, недавно ставшего спикером Палаты представителей при администрации президента Вильсона, витает над столом спикера. Его призрачный молоток посылает свой повелительный призыв к порядку, звенящий в темной тишине большого зала, в то время как его призрачные руки шуршат бумагами в его кабинете.

В течение целых тридцати лет было замечено, что призрак старика бродит по одной из секций подвала, тщетно разыскивая какую-то потерянную вещь. Временами обнаруженный сторожами, он, кажется, безмолвно молит о помощи в своих поисках, с вопрошающим и жалким видом. Это утонченный джентльмен, который в течение тридцати пяти лет работал в Библиотеке Конгресса, когда она была втиснута в здание Капитолия. Его жилище, где проводилась большая часть каталогизации, представляло собой крошечное хранилище или берлогу в этом подземном переходе. Как он прожил так долго в таком мрачном месте, с его грудами заплесневелых бумаг и пыльных книг, было загадкой, но, подобно гномам давних времен, он, казалось, существовал за счет своей работы, очевидно, почти не нуждаясь в пище, которую едят обычные смертные.

Внезапно пожилого джентльмена, усердно составлявшего каталог книг, парализовало, и, хотя он не мог говорить, он дал понять, что у него есть какая-то важная информация, которую он должен сообщить, но умер прежде, чем смог записать ее или заставить себя понять. Вскоре после этого стало известно, что он спрятал государственные облигации на сумму в шесть тысяч долларов, купленные на свою скудную зарплату, среди книг и бумаг в своей каморке. Когда книги были перевезены в новое здание библиотеки, был проведен поиск этих облигаций, но они не были найдены. Несомненно, добросовестный клерк стремился распорядиться своими сбережениями, составив завещание, но в чем именно заключалось его желание, так и не было обнаружено. И поэтому он все еще охотится за своими деньгами.

Призрак Генри Уилсона также был замечен в Капитолии. Он родился Джереми Джонсом Колбатом из Нью-Гэмпшира и начинал свою жизнь сапожником. Он обратился в законодательное собрание своего штата с просьбой изменить свое имя на Генри Уилсон, что и было сделано для него в возрасте семнадцати лет. Благодаря неукротимому упорству он получил образование, занялся политикой и после напряженной карьеры был избран в Сенат, а позже стал вице-президентом.

Вице-президент Уилсон неожиданно скончался в своей комнате в Капитолии, несомненно, оставив какие-то незаконченные дела, поскольку его дух все еще находится там ранним утром. Время от времени его можно увидеть бродящим по зданию. Однажды он сильно напугал сторожа, охранявшего гроб сенатора-южанина, чье тело было положено в зале заседаний Сената для прощания.

Когда в совсем недавние годы тело Неизвестного солдата торжественно покоилось в большой ротонде, окруженное великолепными папоротниками, цветами и пальмами, и привлекло к себе внимание нации, было уместно, чтобы духовный мир тоже был признан — так оно и случилось на самом деле. Над гробом была поставлена постоянная охрана, и днем и ночью дежурили люди, размеренным шагом расхаживая взад и вперед.

Во время одинокого утреннего бдения один из охранников внезапно вздрогнул, увидев ясно и отчетливо смутные очертания стройного, моложавого, с льняными волосами «мальчика-пончика», появившегося из массы цветов, чтобы встать по стойке смирно у изголовья гроба!

Солдат на страже отдал честь, и его приветствие было немедленно возвращено. Затем призрак тихо обошел комнату, как бы отмечая окружающую обстановку и красивые цветочные композиции, расставленные вокруг носилок.

Пораженному благоговением наблюдателю казалось несомненным, что он видит дух Неизвестного солдата. Здесь был ангельский облик героя, который «отправился на запад» и который вышел из-за завесы, чтобы на мгновение стать свидетелем церемоний и почестей, которые оказывались тем, кто принес великую жертву ради своей страны.

Есть и другие сверхъестественные посетители Капитолия и Белого дома. Есть странные истории, рассказанные бдительными сторожами, рабочими и служащими этих огромных общественных зданий, истории, которые практичные люди могут не принимать во внимание, но не могут адекватно объяснить. Пусть скептики говорят, что хотят, есть много людей с уважаемой репутацией и правдивостью, которые настаивают на том, что мертвые действительно возвращаются и что Капитолий и Белый дом являются достаточным тому доказательством.

Врачи в Нью-Йорке сказали, мой единственный шанс на жизнь заключается в том, чтобы уехать на Запад, в какую-нибудь гористую местность. Это был тяжелый удар для меня, потому что я был молодым тридцатилетним человеком, у которого был свой собственный путь в этом мире, семья и почти ничего больше. Мы с женой обсуждали это ночь за ночью. Она не могла одновременно работать и заботиться о нашей маленькой дочери, и казалось, у нас не было возможности держаться вместе, если единственным способом для меня вернуть здоровье был переезд на Запад.

Затем друг, знавший о моей беде, написал мне, предложив овцеводческую ферму, чтобы я мог начать свое дело где-нибудь в горах. После семейной консультации мы с благодарностью приняли его предложение.

Продажа нашего дома и мебели окупила нашу поездку в маленький городок в предгорьях северной Монтаны, и у нас осталось достаточно средств, чтобы оборудовать небольшую хижину на склоне горы недалеко от перевала Кутенай. На деньги, одолженные моим другом, мы купили небольшое стадо овец.

Пастбищ там было немного, но скотоводы не ставили заборов, и земля была свободной. Это была тяжелая работа для меня и одиночество для моей жены, которая никогда в жизни не жила вдали от общества. Но постепенно наша отара росла.

По прошествии четырех сезонов поголовье насчитывало почти тысячу прекрасных молодых овечек, и я возлагал большие надежды на то, что той весной верну свой долг моему другу. Благодаря жизни на свежем воздухе мое здоровье значительно улучшилось, и мы все трое научились любить наш уголок среди горных вершин. Я сказал «все трое», но на самом деле нас было четверо. С самого начала моей работы меня постоянно сопровождал Дюк, прекрасный породистый колли. Он был почти таким же членом семьи, как и наша маленькая дочь, которую он боготворил.

В большей степени благодаря преданным усилиям Дюка, чем моим собственным, стадо увеличилось, ни одна овца не пропала и ни одна не была уничтожена дикими животными. Колли был бессонным стражем стада. Его чистый, звонкий лай будил меня ночью, если что-нибудь беспокоило овец или если его острый нюх предупреждал о запахе зверя в воздухе.

Много раз я выбегал на улицу с винчестером в руке, чтобы застать Дюка в битве с кугуаром или горным львом. Каким бы отважным ни был, он не мог сравниться с ними в силе. Это он знал. Поэтому он сражался, прыгая и полосуя своими острыми, как бритва, зубами, все время яростно лая, подзывая меня.

Дюк умер. Он был старым, очень старым, когда я купил его, и, хотя мы сделали для него все, что могли, он испустил дух в один горький декабрьский день, перед открытым камином. Собаки, как правило, хотят умереть в одиночестве, и они уползают подальше в уединение, когда понимают, что время пришло. Но Дюк не хотел покидать нас.

Мы все были убиты горем, потому что он был отличным товарищем по играм моей маленькой девочки, а также постоянным спутником всех нас. По этой причине я не мог решиться заменить его другой собакой, хотя она мне была очень нужна.

Его похоронили на склоне холма над загоном, где он обычно лежал по ночам, присматривая за хижиной и овцами.

Долгая, суровая зима наконец подошла к концу. Сено, которое я купил, почти закончилось, и я был рад видеть, что снег тает и прорастает новая трава. Овцы хорошо перенесли зиму, и время ягнения почти подошло.

Но я боялся выпускать свое стадо из загона. Без Дюка я не знал, как бы обстояли дела у них, когда они начали ходить за своими ягнятами. И они олицетворяли все, чем я владел в этом мире, — мой шанс отплатить моему благодетелю и вернуть себе независимость, а также здоровье.

В этой суровой стране с овцами может случиться тысяча вещей, потому что они — одни из самых беспомощных известных существ. Обычно они имеют тенденцию собираться вместе, но во время ягнения каждая овца ищет уединения, и без Дюка, который мог бы мне помочь, я боялся, что могу потерять многих заблудившихся или из-за нападений диких животных.

Пришло время, когда их больше нельзя было держать взаперти, кроме как по ночам. В большинстве мест снег сошел, и овцы нашли хороший корм в сухой прошлогодней траве, сквозь которую пробивались новые зеленые побеги.

Горные склоны были более безжизненными, чем я когда-либо видел их раньше. Зима взяла свое с диких животных, и я заметил лишь нескольких оленей вдалеке в низинах.

Однажды ночью я проснулся, дрожа от ужаса. Я не знал, что меня так напугало. Потом это повторилось снова… слабый волчий вой. Я понял, что это такое, хотя никогда раньше не слышал этого звука. Койотов было много, и их тявканье никого не беспокоило. Но в тембре волчьего воя всегда есть что-то такое, от чего кровь стынет в венах у того, кто его слышит.

Зима выгнала серых волков из их логовищ на севере, и они пришли в Кутенай! Моя маленькая девочка проснулась и начала плакать. Я успокоил свою жену и вышел посмотреть на овец, обнаружив, что они столпились в одном конце длинного загона. Вой разносился ветром над милями скал и ущелий. И все же в этом, казалось, таилась личная угроза. Я знал, — маловероятно, чтобы страшные звери когда-нибудь приблизились к моей хижине, но остаток той ночи я лежал без сна, прислушиваясь к повторению протяжного воя. Однако он больше не повторился.

На следующее утро овец снова пришлось выпустить, и я провел большую часть дня, наблюдая за ними и не давая им забредать слишком далеко. Я задавался вопросом, что мог бы сделать, чтобы улучшить свой загон. Он был далеко не неприступен даже для самих овец, которые время от времени прорывались сквозь него. Голодным волкам не составило бы труда запрыгнуть среди перепуганных овец, и я знал, что если это когда-нибудь случится, то к утру ни одной из моих пушистых овечек не останется в живых. Ибо серые волки — ренегаты во всех смыслах этого слова. Они будут убивать из чистой любви к убийству.

В тот день, когда старый почтальон прошел через перевал, я послал за другим колли, потому что понял, мне понадобится сторож получше, чем я сам, если я хочу, чтобы моя отара была в безопасности этой весной. Однако я понимал, что колли может не появиться в течение месяца, а то и больше. Я злился на себя за то, что позволил чувствам удержать меня от заказа в течение месяца до этого. Тогда у меня могла бы быть собака, когда я больше всего в ней нуждался, вместо того чтобы остаться одному.

«Один», — думал я.

До конца той недели, которая была последней в апреле, мы больше не слышали воя. Ягнята росли хорошо… У большинства овец родились близнецы, и на малышей было приятно смотреть, когда они ковыляли за своими матерями. Каждый из них был похож на клубок пряжи на ходулях.

В воскресенье, первого мая, я, как обычно, с наступлением темноты загоняю овец в загон. Время ягнения подходило к концу, и стоял большой шум, когда ягнята поднимались на ноги и с блеянием бежали за своими матерями. Некоторое время я стоял у ворот и наблюдал, как они бродят по узкому загону. Я полюбил этих овец за те четыре года, что ухаживал за ними.

Помимо их стоимости, которая на рынке составляла более пяти тысяч долларов, я рассматривал их как символ моей успешной борьбы за здоровье и независимость. Они были символом борьбы, через которую пришлось пройти мне и моей семье.

Пока я стоял там, размышляя об этих мыслях и задаваясь вопросом, существует ли реальная опасность со стороны волков, моя жена окликнула меня из открытой двери хижины.

— Фрэнк! Приведи малышку к ужину — все готово.

Ее слова пробудили холод в моем сердце. Я повернулся и побежал к ней, потому что не видел нашу маленькую дочь с полудня.

— Разве она не с тобой? — закричал я, спотыкаясь на ступеньках.

Моя жена отвернулась от стола, ее лицо внезапно побледнело.

— Она хотела посмотреть, как ты загоняешь овец на ночь. Я думала, она нашла тебя, пока я готовила ужин.

Вместе мы выбежали во двор. Уже темнело — а малышки нигде не было видно! Маленькая пятилетняя девочка… одна где-то на склоне горы ночью!

Почти парализованные страхом, мы взяли фонари и прочесали склоны. Как бы мы ни звали, ответа детским дискантом не последовало.

Моя жена рыдала.

— Она ранена… Я знаю, что она где-то ранена.

Луны не было, звезды отбрасывали лишь слабое и мрачное сияние на горы. Все казалось искаженным. Наконец, запыхавшиеся и наполовину обезумевшие от страха, мы остановились передохнуть на небольшом возвышении недалеко от вершины.

Я звал ребенка по имени так громко, как только мог.

— Бетси! Бетси!

Но ответа не последовало. Эхо мрачно насмехалось надо мной.

— Бетси-и-и-и!

Я проклинал себя за то, что не смог завести другого колли, когда умер Дюк, потому что хорошая собака могла бы найти маленькую девочку, куда бы та ни забрела.

— Если бы только Дюк был здесь… — в отчаянии произнес я.

— Послушай! — Моя жена схватила меня за руку.

Я напряг слух. Я не слышал ничего, кроме шума ветра.

— Я слышала… что-то… Может быть, это был волк?

Это слово вселило ужас в мое сердце. Было достаточно плохо, что ребенок бродил один в темноте, рядом с огромными пропастями и ущельями. Но если бы волки бегали по предгорьям…

И тут я услышал это! Далеко позади, в направлении хижины, я услышал странный, жуткий вой. И снова это повторилось.

Не дожидаясь, пока моя жена последует за мной, я, спотыкаясь, спустился по склону горы, задыхаясь от страха. Ужасные картины того, что я мог бы найти в конце своих поисков, промелькнули у меня в голове.

Я думаю, это были худшие четверть часа, которые я когда-либо проводил за всю свою жизнь. Я упал на камни, разбив фонарь вдребезги. Я ушибся о карликовые сосны. Затем я вышел на знакомую овечью тропу и помчался изо всех сил. Вой стал громче и, казалось, доносился из каньона прямо под хижиной. Это не было похоже на кровожадный, стонущий вой волка, вместо этого это было похоже на протяжный собачий лай, зовущий на помощь. Но в этом звуке было что-то скорбное и сверхъестественное!

Я слышал, как моя жена бежит позади меня. Материнский инстинкт, пробужденный опасностью, может придать сил уставшим ногам, и она почти поравнялась со мной, когда мы оказались над каньоном.

Мы остановились, и громкий вой раздался почти у наших ног, за ним дважды последовал резкий отрывистый лай, который не мог исходить из горла ни одного когда-либо жившего волка! Если бы я не уложил бедного Дюка наверху, на склоне холма, я бы поклялся, что это был его знакомый голос!

В поле зрения ничего не было — ни волка, ни собаки, ни койота!

Мы медленно спускались по стене каньона. Там, крепко запутавшись в мотке колючей проволоки, которую я когда-то использовал для ограждения загона, мы нашли Бетси. Она рыдала, пока не заснула, но все еще крепко сжимала в руке несколько увядших печеночников. Она собирала цветы для мамы!

Ребенок не пострадал, и его лишь немного встряхнуло при падении. Проволока крепко зацепилась за ее одежду и удержала ее от падения навстречу ужасной смерти на дне каньона.

Стены отбрасывали эхо ее тоненького голоска туда-сюда, так что мы наверху не могли его слышать. И все же мы что-то слышали! Голос донесся до нас из той узкой трещины в склоне горы… голос, который позвал нас через две мили пересеченной местности.

Но в каньоне не было никаких признаков живого существа. На пыли не было видно следов ног. Я прошел немного вдоль скалы, но было совершенно очевидно, что со времени последнего сильного дождя здесь никто не проходил.

Бетси, когда мы расспрашивали ее, ничего не помнила о случившемся, за исключением того, что она упала, пытаясь дотянуться до каких-то особенно соблазнительных цветов.

— А потом я совсем запуталась в проволоке и никак не могла освободиться…

Находясь в слишком возбужденном состоянии, чтобы заснуть, мы с женой большую часть ночи присматривали за ребенком. Мы не могли объяснить, что произошло. Почудился ли нам этот вой? Но почему он привел нас к пропавшей девочке и почему так странно напоминал голос Дюка? Ибо мы с женой оба заметили это, даже в нашем безумном стремлении добраться до ребенка.

Никто из нас не верил, что это было чем-то иным, кроме как самым странным из совпадений. Я придерживался мнения, что наш страх перед волками заставил нас слышать звуки, которых не существовало.

Наконец мы отказались от попыток объяснить то, чего не могли понять, и отправились спать, благодаря Бога за то, что наша маленькая дочь была так таинственно спасена.

После этого почти неделя прошла без каких-либо событий. Ягнята становились крупнее и более способными ориентироваться в пространстве. Мы оба неотрывно следили за Бетси, опасаясь повторения того, что произошло. Ребенку было одиноко без товарищей по играм, и он был склонен к авантюрам. Она была склонна забывать обещания, данные нам обоим, и снова отправляться на поиски цветов.

По ночам больше не было слышно воя ни собак, ни волков, и мы почти выбросили подобные мысли и страхи из головы. Через несколько недель должны были прийти стригальщики овец, чтобы снять с моего стада тяжелую шерсть на лето. Одной шерсти, по нынешним ценам, было бы почти достаточно, чтобы оплатить мой долг моему другу и снова сделать меня свободным человеком!

Но однажды я заметил, что овцы встревожены. Старые овцы каждые несколько минут задирали головы кверху и сердито фыркали. Затем они направлялись к другому пастбищу, где оставались всего на несколько минут, прежде чем повторить то же самое. Ягнят тоже охватил дух беспокойства, и я заметил, что они не играли и не бегали, как обычно. Они не прыгали на негнущихся ногах, ни выясняли, кто из них сильнее. Каждый ягненок, блея, стоял рядом со своей матерью.

И все же я не смог найти ничего, что могло бы их встревожить; я обыскал склон с ружьем в руке, но там ничего не было. Ни одна затаившаяся пума не ждала, пока ягненок или маленький годовалый детеныш унесет ее с собой.

Я загнал овец в загон рано днем, потому что они перестали пастись и сбились в кучу возле группы карликовых сосен. Я иногда видел, как овцы вели себя подобным образом, когда вот-вот должна была разразиться буря, но небо было ясным, с легкой дымкой. В погоде не было ничего зловещего, по крайней мере, для меня.

Даже в загоне я заметил, что они не ложились и не нянчили своих ягнят, а бесцельно кружили вокруг. Во всей этой сцене было что-то странное и нереальное.

Внезапно я понял, что это было. Ни один из ягнят не блеял. Они молчали, все до единого! Тишина казалась шумом, настолько я привык к веселому блеянию отары.

Я закрыл их, как мог, и прошел в хижину. Там моя жена и маленькая девочка играли в школу, и в их счастливом смехе я забыл о странном поведении овец. Бетси не привыкла к тому, что ее папа был дома днем, и мы импровизировали игры и весело проводили время до самого ужина.

Потом стемнело, и Бетси пора было ложиться спать. Она настаивала, что ей совсем не хочется спать, но, как обычно, заснула, едва только ее маленькая головка коснулась подушки. Мы с женой сидели на пороге и обсуждали планы на будущее. Наконец-то мы могли осмелиться надеяться на возвращение к цивилизации. Долгое время моя болезнь не возвращалась, и я восстановил свой прежний вес и силу. А успех нашего овцеводства означал, что мы могли вернуть деньги, которые взяли взаймы, и отправиться на восток с большей суммой, чем у нас было вначале!

— Нам будет жаль уезжать отсюда, — сказал я. — Но тебе одиноко, и трудно обходиться без тех удобств, которые у тебя когда-то были. И ребенок не может воспитываться здесь, без других детей, школ и врачей.

— Я с радостью уеду, — призналась моя жена. — Особенно сейчас, потому что в течение последних трех или четырех дней у меня было ощущение, что может произойти что-то ужасное. Мы так одиноки, а горы такие большие.

Я рассмеялся и успокоил ее.

— Теперь, когда я снова здоров, ничего страшного случиться не может, — сказал я.

— Смотри! — Она указала в сторону загона. — Что не так с овцами?

Я не видел ничего, что могло бы вызвать ее тревогу.

— Стена рухнула там, где ты ее починил. Видишь, столб наклонился?

Ее глаза были острее моих. После того, как она указала, я увидел, что забор прогнулся.

— И почему овцы сегодня такие молчаливые?

Я поднялся на ноги с мыслью поправить стену загона до того, как какая-нибудь овца выберется через нее.

— Они молчали весь день, — ответил я ей. — Они, должно быть, чувствуют приближение бури или что-то в этом роде.

Но когда я добрался до загона, то обнаружил, что он пуст!

Тысячи крошечных следов — отпечатков острых копыт — были заметны в пыли за поврежденной стеной. В тот вечер, когда я смеялся и играл с Бетси в хижине в сотне ярдов от загона, все овцы и ягнята бесшумно разбежались!

Овцы — одни из самых простодушных созданий, которых я когда-либо знал. Если одна из них совершит глупость, каждая овца в стаде последует за ней, не задумываясь о последствиях этого поступка. Я видел, как одна овца, испугавшись, прыгнула в реку — и вся отара была готова прыгнуть следом.

Я стоял, не зная, что делать. Где-то в миле или около того овцы, которые олицетворяли все, что у меня было в мире, сбились в испуганную, дрожащую массу. Возможно, они превратились в спутанное кровавое месиво у подножия какого-нибудь утеса. Возможно…

Затем со склона горы до меня донесся дикий волчий вой. Это снова пробудило во мне старый, унаследованный страх. Это было сопряжено с неминуемой опасностью, почти парализовавшей мои мышцы.

Вой повторился. Это было предупреждение волчьей стаи, вышедшей на охоту! Странный шум, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда. Эхо усиливало и искажало звуки до тех пор, пока я не перестал быть уверен, были ли звери вокруг меня в сгущающейся темноте или далеко за предгорьями.

Жестом пригласив жену вернуться в хижину, я пустился бегом, потому что теперь до меня доносилось испуганное мычание овец. Где-то надо мной, на склонах горы, паслись мои овцы, сбитые с толку, испуганные и заблудившиеся. И где-то, — я не знал, где именно, — бежала стая свирепых серых волков, их ноздри были полны запаха добычи.

Овцы теперь издавали больше шума. Низкие голоса старых овец сливались с дискантом ягнят. Если бы только Дюк был со мной! Он помчался бы вверх по склону холма, через несколько минут нашел бы стадо и погнал его обратно к дому и безопасности.

Но человеческие чувства не столь остры. Я мог только догадываться, в каком направлении мне следует двигаться. И, каким бы сильным я ни был после долгих месяцев жизни на свежем воздухе, я мог лишь замедлить подъем по склону.

Я вышел на голый склон горы Боден. Немного выше себя и в стороне, примерно в четверти мили от меня, я мог видеть серовато-белую шерсть моих овец. Они медленно и бесцельно поднимались в гору. Выше границы леса, как правило, располагается безопасное место для диких животных. Ни один хищный зверь не сможет выскочить там неожиданно для них.

Но какая польза была бы от этого унаследованного чувства моим овцам, если бы волки шли по их следу? Ибо овца, даже самая быстрая, не может обогнать сильного человека, а волк в десять раз быстрее его!

Луна вышла из-за облака и отбрасывала причудливые блики и тени на холмы. Даже такой измученный и запыхавшийся, каким был, я не мог не отметить красоту этой сцены. Это была декорация для какой-то трагедии эпических масштабов. Огромный амфитеатр гор далеко надо мной, белизна вечного снега — все это смягчалось и расплывалось в свете луны.

А потом это случилось. Я остановился и увидел стаю тощих серых волков, спускающихся к моим овцам с более высоких склонов! Они бежали близко друг к другу — их могло укрыть одеяло. И теперь они не издавали ни звука. Если бы не снег, по которому они бежали, я бы их не увидел. Как бы то ни было, я мог разглядеть только размытую серую массу, бесшумно и угрожающе скользящую вниз.

Прежде чем я успею добраться до своих овец, они набросятся на них! И что я мог сделать? В спешке я пришел без своего ружья.

Выше линии леса нет ни камня, ни палки, которые могли бы послужить оружием. Деревья раскинулись внизу, а поверхность земли представляет собой вечный гранит, замерзший и покрытый снегом.

Я знал, что должно было произойти. Будет несколько минут ужасной бойни. Обезумевшие овцы будут метаться из стороны в сторону до тех пор, пока ужас не заставит их беспомощно блеять или бросаться с обрыва, лежащего под ними. И все это время серые ненасытные демоны будут резать, и резать, и резать…

В тот момент я увидел, что четырехлетняя работа пошла прахом. Я снова увидел себя с грузом долгов, без средств к существованию для моей жены и ребенка.

Но еще яснее, чем это, я увидел боль и страх, которые поражают беспомощные существа, о которых я заботился. Я вырастил большинство из них из неуклюжих ягнят. Я ухаживал за больными и кормил осиротевших ягнят и думал о них как о чем-то вроде второй семьи. Теперь я должен был смотреть, как их убивают.

Слезы текли по моим щекам, я снова пустился бежать. Если бы я мог тогда добраться до волков, я бы сражался с ними голыми руками — до тех пор, пока желтые клыки неизбежно не добрались бы до моего горла.

Я, пошатываясь, поднимался по склону холма, крича на далекую волчью стаю, которая неуклонно приближалась к отаре. Я был почти в бреду от бессильной ярости.

В своей истерике я забыл о могиле, в которой похоронил своего верного помощника, и позвал: «Дюк! Дюк! Сюда, Дюк, сюда!»

Когда-то давным-давно мой голос привел бы его из любой точки холмов, он стрелой летел бы ко мне на быстрых белых лапах. Когда-то давным-давно мой голос вызвал бы ответный лай в таком знакомом тоне. Но Дюк был мертв. Я собственноручно вырыл неглубокую могилу над загоном и похоронил его усталое старое тело на том самом месте, где он всегда предпочитал лежать и наблюдать за овцами.

И снова, в своем безумии, я крикнул: «Дюк! Спаси овец, Дюк! Сюда, Дюк, сюда…»

И тогда — я никогда не смогу забыть этот момент — я услышал знакомый лай, в тоне, который я так хорошо знал! Он был слабым и далеким, как будто Дюк отправился в какое-то собственное далекое путешествие. Но он повторялся снова и снова, неуклонно приближаясь!

На мгновение невозможность всего этого никак не поразила меня. Было так естественно услышать его ответ! Такое всегда случалось в прежние времена, когда мы вместе пасли овец. Если я звал, когда он был далеко, он издавал яростный, нетерпеливый визг примерно каждую секунду по мере приближения, как бы желая заверить меня, что услышал.

И там, на этой пустынной горе, наедине с моими испуганными овцами и грозными волками, я услышал его быстро приближающийся лай. Он раздавался все ближе и ближе, со скалистого склона позади меня.

Теперь я бежал медленнее и мог видеть, что волки были всего в нескольких ярдах от овец. Я был уверен, то, что я услышал позади себя, было заблуждением, порожденным моим страхом и жаждой помощи.

Но как раз в тот момент, когда я попытался осмыслить услышанное, мимо меня промелькнула хорошо знакомая фигура — промелькнула быстрее ветра! Мало найдется живых существ, способных обогнать мчащуюся колли, и я не осмеливаюсь предположить, сколько Дюк пробежал в ту ночь, чтобы добраться до меня. Его мех блестел в лунном свете, когда он скользил вверх по склону. Его голос звенел от яростного нетерпения.

Я прислонился к валуну и наблюдал. Я не смог бы пошевелиться, даже если бы все волки в Кутенае окружили меня. Ибо даже тогда я не мог поверить, что Дюк услышал мой зов в безмолвной стране и вернулся ко мне!

Подобно пуле, он со свистом понесся к овцам, которых так преданно охранял при жизни. Волки уже почти достигли их.

Он обежал стадо своим старым способом, сгоняя отбившихся, и двинулся дальше. Овцы снова замолчали. Резкий запах волка, весь день внушавший им страх, ударил им в ноздри. Если бы какая-нибудь из них взяла инициативу в свои руки, вся отара прыгнула бы в пропасть или бросилась бы в панике вниз по отвесному склону горы. Но они были парализованы страхом перед серыми фигурами, которые со смертельной монотонностью спускались со снегов.

На несколько мгновений я потерял Дюка из виду. Затем он появился снова, с другой стороны отары. Теперь он не бежал, а ждал. Его лай прекратился, и я мог видеть его похожий на перышко хвост, прямой и твердый. Это было знамя мужества, которое он никогда не опускал, пока был жив. Оно медленно покачивалось взад-вперед.

Внезапно я понял, что если бы там действительно стоял Дюк, а не мираж, то на этот раз он ничего не смог бы сделать, чтобы спасти своих овец! Ибо самый сильный колли не может сравниться с волком, и все шансы были против него.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Наблюдая за этой драмой надвигающейся борьбы и смерти, я почти перестал дышать.

Волки уже почти достигли Дюка. Бегущие, уткнув носы в землю, они пока не подали виду, что заметили его. Неужели он всего лишь призрак, фантом, который я сотворил из своего желания и своей памяти? Пройдут ли они сквозь него, не увидев того, что вижу я — исчезнет ли он, как дым, когда начнется бойня?

Теперь я мог сосчитать серые фигуры. Их всего семеро. Они бегут так близко друг к другу, что двигаются как одно целое.

На неутомимых лапах волки продолжали свою монотонную гонку. Мне казалось, я видел их круглые, налитые кровью глаза, их слюнявые пасти…

Затем, нарушая тишину, дрожащим голосом заблеял ягненок. Слабый и жалобный звук олицетворял безнадежность всего происходившего.

Фигура Дюка выпрямилась и подтянулась. Волкам осталось преодолеть не более дюжины шагов… Я видел всю сцену так, как если бы ее прокручивали в машине замедленного действия.

Безмолвная отара овец ждала, испуганная и беспомощная, на краю обрыва. Отрезанные от всякой надежды на спасение, они ждали своей глупой мученической смерти. Прямо над ними, вырисовываясь силуэтом на фоне залитого лунным светом неба, стоял Дюк. Он был напряжен и неподвижен, если не считать медленного движения его хвоста. Он настоящий? Видят ли его эти серые волки?

Вожак волков поднял голову. До этого времени он прижимал нос к земле, двигаясь почти вслепую, как это обычно делает волк.

Затем, с воем, от которого задрожал каждый нерв в моем теле, запрокинув свою огромную свирепую голову, задыхаясь, но не сбавляя бега, вожак волчьей стаи свернул в сторону от молчаливого стража, ждавшего там. Последовало краткое столпотворение, когда борющаяся, воющая масса прокатилась по склону утеса… вниз… вниз… на пятьсот футов к основанию, к зазубренным скалам внизу. Раздалось крещендо визгов, а затем тошнотворный треск и тишина.

Я с трудом мог поверить, что всего за секунду до этого семеро убийц спускались по склону холма. Волки исчезли, как будто их никогда и не существовало.

Старая овца отошла в сторону от стада и начала щипать молодую траву вокруг валуна. Ее ягнята начали кормиться.

Пока я наблюдал, не в силах пошевелиться, я увидел, как неподвижная фигура Дюка начала исчезать на фоне вечернего неба. Мне показалось, что я увидел звезду, светившую… сквозь его мужественное тело. Подобно туману, он заколебался и исчез.

Но как только он исчез, мне показалось, я увидел, как он повернулся в мою сторону. Мне показалось, что белый хвост раз или два вильнул в собачьем приветствии. Потом Дюк исчез, и только мирно пасущиеся овцы и я остались там, на том горном склоне.

Через некоторое время я собрал отару и погнал ее домой. Я был в оцепенении. Казалось, я двигаюсь во сне.

Когда я впервые рассказал об этом своей жене, думаю, она задалась вопросом, не стал ли я жертвой заблуждения. Она сама видела миражи прекрасных городов и лесов над горным перевалом… перевернутые города и деревья.

Но она слышала этот знакомый лай, когда Бетси потерялась… лай, который привел нас прямо к ребенку.

На следующее утро о событиях ночи свидетельствовал только сломанный загон. Овцы, как обычно, подняли большой шум, когда их выпустили на пастбище. Ни одна из них не сохранила воспоминания в своей глупой лохматой голове об опасности, которая не давала им покоя весь предыдущий день, и о смерти, которая отвернула в последнее мгновение.

Я все еще был наполовину склонен сомневаться в своих чувствах. Если бы я только мог быть уверен, — абсолютно уверен, — что все это не было ночным кошмаром!

Затем, когда мы с женой шли через двор за овцами, она внезапно схватила меня за руку.

Высоко на горе над нами, печально кружа в воздухе, собирались стервятники. На неподвижных крыльях они парили над этим ущельем смерти. Они медленно опускались широкими спиралями. Даже когда они исчезли, к омерзительному пиршеству, казалось, устремились другие.

И я знал, что у подножия утеса лежит спутанная куча сломанных костей и меха… серого меха.

Что увидели волки в белом лунном свете? Они не свернули бы из-за живой собаки или человека. С запахом крови в их свирепых ноздрях залп винтовочного огня вряд ли заставил бы их остановиться.

Но они бросились со скалы, вместо того чтобы хотя бы на мгновение встретиться лицом к лицу с неподвижной фигурой, замершей между ними и их добычей.

Я знаю, что Дюк дважды возвращался из безмолвной страны — один раз на крик ребенка, а другой раз в ответ на мой зов, на который он никогда не забывал откликаться при жизни. Я знаю, что успокоение его старого верного сердца не заставило его замолчать навсегда, но что зов долга настиг его в маленькой могиле над загоном, или его дух пришел из какой-то далекой страны, через вечность? Пробудился ли он от какого-нибудь приятного сна в новом мире, чтобы услышать мой голос, зовущий его, как в старые добрые времена?

Все, что я знаю, даже смерть не положила конец его опеке над ребенком и отарой овец, которых он с радостью взял под свою опеку при жизни.

Ждет ли он по-прежнему на склоне холма над загоном, крепко уснув, положив нос на две белые лапы и, как прежде, насторожив ухо, прислушиваясь к моему голосу?

Возвращаются ли мертвые? Мой ответ: «Да!» Вы сможете сделать свои собственные выводы после того, как прочтете дальше.

Наш семейный дом находится на Кубе, в провинции Матанзас, примерно в пяти милях от города Матанзас, столицы провинции. Несколько сотен лет назад на этом месте был старый невольничий рынок. Здесь рабов продавали плантаторам юга Соединенных Штатов. Здесь до сих пор сохранились остатки рынка с его каменными блоками, на которых чернокожих мужчин осматривали и продавали по тысяче долларов за штуку, если они были в хорошей физической форме. Здесь также можно увидеть тщательно выложенный камень, на котором чернокожие женщины бывали осмотрены врачами, нанятыми для того, чтобы заверить покупателя, что они могут рожать детей и вполне стоят запрашиваемой за них цены.

Этот старый дом был построен для герцога, который никогда не оставался в нем даже на ночь. Этот герцог приказал устроить это место так, как если бы оно было крепостью или замком, с шестью сторожевыми будками спереди, по три с каждого конца и шестью, обращенными к морю. Здесь до сих пор сохранились старые ружья, изготовленные в Толедо.

Итак, вас, читателей, интересует, возвращаются ли мертвые? И я ответил, что да. Не хочу, чтобы вы руководствовались моим собственным ответом, но — чтобы вы внимательно ознакомились с моим опытом, о котором я попытаюсь рассказать вам здесь.

В нашей семье было десять детей; старшего звали Томас, или Фома. Томас был врачом, едва ли не самым молодым в Матанзасе. Он был выпускником Медицинской академии во Франции. Он также посещал клиники в Германии, и, как это обычно понимали люди, очень знающим человеком.

Однажды Томас вернулся домой, жалуясь на то, что очень болен, и врач приказал ему лечь в постель. В течение двух дней все в нашей семье заболели корью, кроме отца. Мать чувствовала себя, — или ей это только казалось, — хуже, чем любой из нас. Мой брат был очень встревожен за нее и вставал с постели, чтобы навестить ее и меня, несмотря на предписание своего врача.

Мать начала беспокоиться о смерти и давала инструкции на случай, если это произойдет.

Брат продолжал говорить ей: «Успокойся, мама, смерти нет! Почему кто-то должен бояться такой вещи, если она несет в себе столько прекрасного? Но, дорогая мама, мы должны оставить тебя здесь. Пусть лучше уйду я, чем ты».

У Томаса дела шли настолько хорошо, что он не ложился спать, и его врач дал ему разрешение, но сказал пока не пытаться выполнять какую-либо работу.

Затем, однажды вечером, около половины двенадцатого ему позвонили и попросили прийти в какой-то дом на соседней ферме. Мать и сиделки всячески пытались убедить его, что это опасно и что он не должен ослушиваться своего врача. Он все равно нанес этот визит.

Пока его не было, поднялась буря, как это обычно бывает в здешних краях, но на этот раз казалось, весь остров Куба будет затоплен. Прогремел гром, сверкнула молния, бившая, казалось, прямо в деревья.

Наши сердца были обращены к Томасу, и мы все молились за его благополучное возвращение. Мать больше всего беспокоилась о Матанзасе и переправе через реку. Она знала, мосты ненадежны, и боялась, что, когда он станет возвращаться, его унесет в море.

Примерно в половине четвертого Томас вошел в дом такой мокрый, словно купался в одежде. Его глаза были такими, будто он увидел что-то ужасное.

Мать спросила его, в чем дело. Неужели он потерял своего пациента?

Он ответил: «Слава Богу, я не потерял ее». И начал готовиться ко сну.

Так вот, мне было около тринадцати лет, и я был его домашним животным. Я любил Томаса всем сердцем и часто ходил с ним навещать больных. Вскоре он был уже в постели, но казался очень беспокойным.

Поскольку моя кровать стояла рядом с его кроватью, я спросил его, в чем дело. Его поведение заставило меня встревожиться.

Он не ответил, но через некоторое время сказал: «Иди сюда, Мальчик!» (Так меня звали дома, и на многие мили вокруг все называли меня просто «Мальчик». Дело в том, что когда я впервые пошел в школу, моя учительница спросила, как меня зовут, и я ответил: «Мальчик!» Поэтому ей пришлось отправить матери записку с просьбой сообщить мне, как меня зовут на самом деле.)

Я сразу же подошел к нему, и он попросил меня лечь с ним в постель. Я так и сделал, и он напугал меня почти до смерти, когда сказал мне быть храбрым и не плакать; что он осмотрел своего последнего пациента; и что он собирается уйти из этой жизни в девять часов утра. Я был слишком мал, чтобы по-настоящему понять, что он имел в виду. Казалось, он не страдал. Он разговаривал со мной точно так же, как всегда — и откуда он мог знать, что уйдет из этой жизни? В любом случае, разве он не был врачом? Разве он недостаточно разбирался в медицине, и разве у него не было ее в избытке прямо здесь, в доме? Я ему не поверил. Он не собирался нас покидать!

Затем он добавил: «Мальчик, ты должен знать, что я буду возвращаться к тебе, и буду с тобой, и ты должен чувствовать, что я с тобой. А теперь, — сказал он, — возвращайся в свою постель, ложись спать и не плачь, поскольку маме было бы слишком плохо, если бы она действительно узнала, что я собираюсь ее покинуть. Мы не должны позволить ей узнать об этом сейчас; так что иди спокойно в свою кровать, чтобы она тебя не услышала».

Я заснул, как только оказался в своей постели, и не просыпался до тех пор, пока не вошла медсестра с едой для меня.

Как только я открыл глаза, то увидел, что пришли два врача, и услышал, как мой брат сказал им: «Доктор Финли, вы и доктор Агремонте сделали для меня все, что могли, но это бесполезно. Я знаю это в течение многих часов. Я благодарю вас обоих, и все, чего хочу от вас, — это заботиться о маме и делать для нее то же самое, что вы пытаетесь сделать для меня». Затем он спросил их: «Который час?»

Доктор Финли ответил, что было всего без пяти девять.

— А теперь, — сказал мой брат, — возьмите подушки у меня из-под головы. — Они так и сделали, и он сказал им: — Спасибо вам; передайте маме мое прощай. — Затем он жестом приказал им подвести меня к нему. Они подвели меня к краю кровати, и он сказал: — Ну что же, мальчик, я не буду прощаться с тобой, потому что приду к тебе снова, но позволь мне поцеловать тебя. — Затем он сказал: — Вот и все. — Он закрыл глаза и, улыбнувшись, ушел.

В тот день днем прибыли работники похоронного бюро с гробом, и все, что оставалось телесным от моего брата Томаса, было осторожно поднято и помещено в него, и он ушел — он ушел — ушел — ушел! По моей просьбе его гроб поставили рядом с моей кроватью, ибо все знали, что я горячо любил его, а он любил меня.

Я вспомнил, он сказал, что не умер и будет возвращаться ко мне, и будет со мной. В ту ночь и на следующий день я ждал его возвращения, но я не знал, каким путем он собирался вернуться, потому что он лежал в своем гробу рядом со мной. И все же я верю, что он сдержал бы свое слово.

Около двенадцати часов той ночи, когда все было тихо, а священник, отец Санчес, с другими молился в соседней комнате, я услышал шум, как будто кто-то пытался что-то сделать с гробом! Это звучало так, как будто кто-то пытался его открыть. Я открыл глаза и оглядел комнату, но сначала ничего не увидел.

Вдруг, внезапно, я увидел отчетливую форму, похожую на пар, поднимающийся из гроба и почти окутывающий его. Затем, к моему великому удивлению, я увидел стоящего там моего брата настолько четко, насколько это было возможно, и он сказал: «Мальчик, я здесь, как и говорил тебе: я не умер».

Я вскочил с кровати и попытался подойти к нему и обнять за шею, как делал всегда, но он исчез. Я позвал маму и сказал, что видел Томаса, и что он не умер! Священник с медсестрами вбежали в палату, и я рассказал им с радостью, которой никогда раньше не испытывал, что видел Бабби, и что он жив и вернулся, как и обещал! Всю ту ночь я не мог успокоиться. Медсестры сказали, что мне лучше пойти поспать и что мне все это приснилось. Я знал, что это не так, поскольку видел его, и он говорил со мной, и он действительно назвал меня по имени!

Примерно через три недели после того, как он ушел, и пока я выздоравливал, я бродил в тени деревьев во дворе, оплакивая тяжелую утрату моего любимого брата. Я только что сказал: «Я бы хотел, чтобы Бог позволил мне умереть. Я бы хотел, чтобы Он отвел меня к моему брату». Я плакал, мое сердце разрывалось на части, мне было так одиноко без него.

Внезапно я почувствовал чье-то присутствие, и мне показалось, будто моя младшая сестра вот-вот закроет мне глаза руками, стоя у меня за спиной. И тут я увидел своего брата Томаса, стоящего передо мной!

Он поприветствовал меня обычным: «Привет, Мальчик!» Он сказал: «Мальчик, ты не держишь своего слова; ты не пытаешься выздороветь, чтобы вырасти и сделать маму счастливой, как ты обещал мне. Тебе грустно, у тебя разбито сердце, и ты хочешь прийти ко мне. А теперь позволь мне сказать тебе, Мальчик, что ты тоже будешь призван в назначенное время, но не сейчас. Ты должен попытаться почувствовать себя по-другому — и ты почувствуешь себя по-другому, когда будешь уверен, что я с тобой и пойду с тобой, куда бы ты ни пошел».

Я был слишком ошеломлен, чтобы говорить. Какая-то сила держала меня в своих тисках, и я не мог произнести ни звука.

Внезапно меня отпустило, и я бросился к нему с криком: «Бабби!», как мы все его называли.

Он снова ушел, но я вспомнил, он сказал, что будет со мной, куда бы я ни пошел. Я никогда не забывал этого обещания и всегда ощущал его присутствие.

Примерно через три года после его смерти весь наш крупный рогатый скот и свиньи заболели странной болезнью, умирали по двое-трое в день, и ветеринарный врач, казалось, ничего не мог для них сделать. Мой отец думал, что мы потеряем всех. У меня был маленький поросенок, и я заботился о нем. В любое время суток вы могли найти его возле задней двери дома. Так вот, этот поросенок тоже был болен этой странной болезнью и отказывался есть свой корм. Я беспокоился об этом и сказал маме, что хотел бы, чтобы мой брат Том пришел и сказал нам, что давать свиньям. Я хотел, чтобы он показал мне какую-нибудь траву, которая снова сделала бы их всех здоровыми.

В тот же день я был в лесу, надеясь, что смогу что-нибудь найти, как вдруг мой брат Томас снова встал передо мной и сказал: «Привет, Мальчик! Ты беспокоишься о своем маленьком поросенке. Вон там есть одно растение, а чуть ниже по склону есть много других. Пойди туда, нарви их, отвари корни, смешай с его пищей, и он поправится».

Я попытался упасть к его ногам, но какая-то неведомая сила удерживала меня неподвижно. Его одежда казалась отличной от той, что была на нем, когда он появился передо мной во дворе нашего дома. Одежда, которую он сейчас носил, была самого светлого серого цвета. Казалось, что сквозь нее и перед его головой светятся какие-то блестящие, похожие на жидкость бриллианты, только более крупные.

Он сказал: «Мальчик, разве ты меня не узнаешь?»

Не думаю, что ответил ему, но я точно знал, что это был мой любимый брат Томас, который ушел из жизни.

В одно мгновение он предстал передо мной в прежней одежде, которую носил, когда был с нами дома.

Он сказал: «Мальчик, теперь ты меня узнаешь?» — и исчез.

Так вот, мои родные всерьез подумывали о том, чтобы отправить меня в Англию учиться на священника, но мне это не понравилось, потому что я не хотел уезжать от могилы моего брата. Раньше я посещал его могилу каждое воскресенье днем и думал о нем; это было моей самой большой радостью.

Наконец я был на пути в Испанию и думал, что никогда больше не увижу своего брата, поскольку буду так далеко от него. Эта поездка была одной из самых печальных в моей жизни.

Мы пробыли в Мадриде несколько дней, а затем я отправился в Англию. Мы бросили якорь в Ливерпуле, и меня отдали в школу, где я должен был освоить первые азы подготовки к тому, чтобы попытаться стать священником-миссионером.

Я пробыл там несколько дней и думал, что никогда не выучу этот странный язык. Единственным другом, с которым я хотел общаться, был священник из Ирландии по имени отец Макмахон. Этот священник говорил по-испански, и я хотел быть с ним все время, а ему, казалось, было очень приятно, что я рядом с ним. Я рассказал ему о своей любви к моему умершему брату, и он сказал, что я должен быть счастлив, что Томас снова придет ко мне, что нет такого места, куда не мог бы прийти дух умершего. Это подняло мне настроение, и вскоре я уже общался с остальными мальчиками и начинал привыкать к этому месту.

Однажды днем, когда все готовились отправиться на свою обычную прогулку, я притворился больным и был передан на попечение сестры Агаты. Она уложила меня в постель, а потом ушла, когда подумала, что я сплю.

Как только она вышла из комнаты — мне показалось, будто крыша семинарии исчезла. Надо мной простиралась широкая дорога из того, что показалось мне сплошным белым облаком — и там стоял мой брат Томас и снова приветствовал меня: «Привет, Мальчик!»

На этот раз он, казалось, был облачен в великолепие, и меня посетила мысль, что я созерцаю Славу Божью в моем умершем брате. Затем, точно так же, как в тот день в лесу, он преобразился и появился в своей старой одежде, какую всегда носил дома.

Он сказал мне: «Мальчик, получи образование, какое сможешь, потому что ты не закончишь его, чтобы стать священником. Дома произойдет ужасная революция, и ты будешь нужен маме и остальным там».

Через пять лет после того, как началась революция, меня вызвали домой, хотя школьные власти были готовы оставить меня независимо от того, смогу я заплатить или нет. Но я вспомнил слова моего брата и вернулся. Что это было за зрелище! Прекрасная страна истекала кровью, — она была ранена в самое сердце, — но мой брат сказал мне, что она будет жить! Он сказал мне это; он передал мне это послание из мертвых.

На крыше одного нового здания на Парк-авеню имелось два пентхауса, и мой отец арендовал один из них. Другого арендатора не было в городе, когда весной мы вступили во владение нашим бунгало на крыше; и поскольку он еще не вернулся, когда мы отправились за город в июне, у нас никогда не возникало ни малейшего затруднения в пользовании садом на крыше с пальмами в горшках, цветочными клумбами и большими мраморными вазами, сверкавшими красными гвоздиками.

В июле я вернулась в город, чтобы встретиться с другом, прибывшим из Европы. Я планировала провести с ним несколько дней в нашем пентхаусе, где было прохладно даже в середине лета. Мой отец возражал против того, чтобы я провела там первую ночь в одиночестве, но пароход должен был отплыть рано утром следующего дня, а я была типичной современной девушкой, так что настояла на своем.

Я добралась до пентхауса ближе к вечеру. Прохладный ветерок донес аромат множества цветов в саду на крыше, и мои ноздри затрепетали. Я всегда была чувствительна к запахам и чрезвычайно восприимчива к сладким и томным ароматам некоторых цветов. Гвоздики были одними из моих любимых, потому что мне нравился их нежный, манящий аромат. Они все еще весело цвели, и я переходила от одной вазы к другой, вставая на цыпочки и зарываясь лицом в цветы. Я заметила, что наш сосед отсутствовал, потому что его бунгало казалось закрытым и производило впечатление пустоты и безжизненности.

Друг пригласил меня поужинать, но по возвращении я рассталась с ним у дверей лифта, пожелав пораньше лечь спать. Я не чувствовала ни одиночества, ни страха. У меня был телефон и звонок, чтобы вызвать ночного швейцара, а что может быть безопаснее пентхауса, единственным доступом к которому был лифт?

Я уже собиралась лечь в постель, когда услышала, как поднимается лифт. Затем послышались громкие голоса и топот ног. Очевидно, вернулся другой жилец с шумными друзьями, потому что я услышала, как открываются и закрываются двери и окна. Я подумала, будет ли шум продолжаться всю ночь, но мне слишком хотелось спать, чтобы беспокоиться об этом, я легла в постель и протянула руку, чтобы выключить свет у кровати.

В этот момент я услышала голоса в саду, приближающиеся к нашей квартире. В следующую секунду громко и повелительно прозвенел наш звонок. Я была жизнерадостной девушкой и чувствовала себя скорее раздраженной, чем встревоженной этим внезапным и дерзким вторжением в мое уединение.

Я решила не отвечать на звонок, но он зазвонил снова, еще более настойчиво. Все еще не испытывая страха, но явно разозлившись, я вскочила, накинула кимоно и направилась к входной двери, предварительно включив свет в холле. Потом я позвонила, чтобы спросить, кто там был.

Мне ответил громкий и уверенный голос.

— Это полиция. Вам придется открыть дверь. Мы хотим поговорить с вами.

Полиция… хотела поговорить со мной! Одного девичьего любопытства было бы достаточно, чтобы заставить меня открыть эту дверь.

Поплотнее запахнув кимоно, я открыла дверь и с вызовом застыла на пороге, держась рукой за дверную ручку. Я думаю, что выглядела такой же бесстрашной и надменной, какой себя чувствовала.

В полумраке я увидела пятерых мужчин, но только одно из пяти лиц произвело на меня какое-либо впечатление. Перед остальными четырьмя мужчинами стоял темноволосый молодой человек, чьи почти черные глаза смотрели прямо в мои.

В течение следующих нескольких минут происходил сбивчивый обмен вопросами и ответами. Представитель закона, чей голос приказал мне открыть дверь, спросил, могут ли его люди войти в мою квартиру; я отступила назад и хотела знать, почему они позвонили в мой звонок… Была ли я одна? Да, я была одна… Знала ли я, что произошло в пентхаусе по другую сторону сада на крыше? Я ничего не знала — что они имели в виду?

В этот момент темноглазый молодой человек заговорил быстро и нервно.

— Мне очень жаль, что я вас так беспокою. Дело в том, что произошло нечто ужасное. Ваш сосед — по другую сторону сада — внезапно и таинственно исчез два дня назад. Я его племянник. Он должен был отплыть в Южную Америку, пока меня не было в городе. Я вернулся и узнал, что он не отплыл. Я пришел сюда вчера и обнаружил, что его квартира пуста, но имеются очевидные следы насилия — кровь на полу и коврах. Я сообщил в полицию, и мы пришли провести расследование.

— Чтобы провести расследование? — повторила я, переводя взгляд с одного мужчины на другого, и почувствовала, что мои глаза буквально вылезают из орбит. — Я не понимаю. Почему вы должны приходить ко мне домой для расследования?

— Потому что, мисс, — быстро ответил офицер, — мы не можем позволить себе оставить все как есть. Мы должны следовать каждой подсказке, и нам придется осмотреть вашу квартиру.

Я почувствовала, как кровь прилила к моей голове, и мое тело задрожало от беспомощной ярости. Я пристально посмотрела на мужчину и холодно сказала:

— Невозможно, чтобы какие-то зацепки привели вас сюда. Я даже никогда не видела человека, который, по вашим словам, исчез. Мы уехали из города в июне, и ни мои родители, ни я сама не возвращались, пока я не приехала сегодня днем. Мы ничего не знаем о том, что случилось с другим жильцом, и вам придется поискать улики в другом месте.

— Нам все равно придется осмотреть вашу комнату, — заявил офицер. — Это дело об убийстве, и мы не можем считаться ни с чьими чувствами.

Молодой человек посмотрел на меня извиняющимся взглядом с таким выражением острого огорчения, что я на мгновение смягчилась.

Я сердито отпрянула, и мужчины вошли в холл. Четверо полицейских принялись заглядывать во все щели в квартире, во время этого представления мы с молодым человеком стояли совершенно молча, не глядя друг на друга.

Когда мужчины вернулись туда, где мы стояли, молодой человек спросил меня, оставался ли кто-нибудь из слуг присматривать за нашим бунгало — кто-нибудь, кто мог видеть или слышать что-то, что могло бы помочь им разгадать тайну исчезновения его дяди.

Я ответила, что в нашей квартире никто не был с первой недели июня.

Затем я добавила ледяным тоном: «Мне будет довольно легко доказать правдивость моего заявления».

К этому времени полицейские уже неуверенно переступали с ноги на ногу, и их взгляды перебегали с одного лица на другое.

Дежурный офицер прямо сказал: «Вы утверждаете, что вас не было в городе, не так ли? Что ж, я думаю, с вами все в порядке. Но вам придется ответить на любые вопросы, которые бюро по расследованию убийств захочет задать вам завтра».

Я открыла рот, чтобы выразить свое возмущение и заявить, что у меня не было намерения оставаться в городе, но быстро передумала. Это было бы похоже на бегство, и по какой-то непонятной причине мне захотелось снова увидеть молодого человека с темными глазами. Поэтому я сказала им, что охотно поговорю с любым человеком, расследующим исчезновение нашего соседа, но я надеюсь, это дело не задержит меня в Нью-Йорке больше чем на день или два.

После этого молодой человек поклонился, пробормотал еще одно извинение, и пятеро мужчин удалились. Мое прежнее мужество — мужество невежества — покинуло меня. Я задрожала и нервными пальцами заперла все окна, выходящие на крышу. Я оставила гореть свет в холле и в своей спальне, и пролежала без сна почти до рассвета, спала урывками, а потом проснулась, дрожа и озябнув от страха, хотя был жаркий июльский день.

Я встретила пароход моей подруги и привела ее в квартиру. Мне пришлось рассказать ей о том, что произошло, и она была большим утешением, когда ко мне нагрянули люди из окружной прокуратуры. С ними пришел племянник человека, который, как предполагалось, был убит. Я прекрасно понимала, что он намеренно стоял между мной и этими грубыми людьми с их грубыми, а иногда и оскорбительными вопросами.

Мы пробыли в городе три дня, и каждый день племянник приходил под тем или иным предлогом и разговаривал со мной. Как я узнала, его звали Ролло. Я не послала ни слова своему отцу, но газеты сообщили ему о том, что происходит, и он примчался сюда из деревни. Молодой человек сразу же понравился ему, и, к моему удивлению, он пригласил его погостить у нас. Я упоминаю эти факты, чтобы прояснить странные обстоятельства нашей встречи — моей и Ролло — и начала того, что переросло в серьезную любовную связь и помолвку. Но все это лишь предыстория моей истории, или, скорее, сладкая мелодия, сквозь которую пробивается отвратительный аккорд преступления.

Ночь перед тем, как мой отец, моя подруга и я уехали из города, была очень жаркой, и я не могла заснуть. Я не испытывала страха, потому что была не одна, и мои мысли разрывались между возбужденным интересом к Ролло и искренним беспокойством о судьбе его дяди. После того, как остальные отправились спать, я неторопливо вышла в сад и остановилась у одной из мраморных урн, вдыхая аромат гвоздик в свои легкие. Внезапно их интенсивная сладость, казалось, одолела меня, настолько тяжелым был аромат, витавший в неподвижном ночном воздухе. Это было пьянящее, немного удушающее ощущение, и на секунду я действительно почувствовала слабость.

Я встряхнулась и отошла от урны, возле которой стояла. Я дошла до двери, ведущей в бунгало, затем повернулась и посмотрела назад сквозь тени сада. Несмотря на то, что было тепло, я задрожала, и внезапное ужасное осознание охватило меня: всего несколько ночей назад, прямо напротив этого маленького сада, был убит человек, а его тело таинственным образом исчезло!

Пока эти мысли проносились в моем мозгу, мои глаза, вглядывающиеся в темноту, увидели, как слабая, гротескная фигура показалась из-за урны, где я стояла, и остановилась перед ней. Мгновение спустя она быстро скользнула обратно в кустарник!

Неподвижная, почти парализованная страхом, я все же прекрасно сознавала, что ни одно живое существо не делит со мной уединения этого сада. То, что я видела, было всего лишь очень слабой серой фигурой, без очертаний, но я видела ее отчетливо!

Не знаю, как долго я простояла неподвижно, едва дыша, не сводя глаз с того места, где серая фигура на секунду задержалась перед огромной урной. Я не помню, как снова вошла в квартиру или закрыла дверь и заперла ее на ключ. На самом деле, я ничего отчетливо не помню до тех пор, пока, дрожа, не оказалась в своей спальне.

Часами я лежала без сна при горящем свете, страстно желая, чтобы мой отец или моя подруга проснулись и заговорили со мной; но я подавляла желание позвать их. Я испытывала смутное нежелание рассказывать им о том, что видела. Я уклонялась от насмешек и знала, мое описание того, что я видела, вызовет их. Но ни на секунду, всю ту ночь и в течение многих последующих дней и ночей, у меня не возникло ни малейшего сомнения в реальности моего переживания, я не вообразила это, — я знала это, — хотя мои нервы были на пределе, а воображение возбуждено историей дяди Ролло.

К тому времени, когда мы вернулись в город в начале октября, мы с Ролло были помолвлены и собирались пожениться. Путь настоящей любви должен быть трудным, но наш был чем-то похуже из-за тревожных обстоятельств, связанных с исчезновением его дяди. Я уговорила отца пораньше вернуться в город, потому что хотела быть рядом с Ролло, который был встревожен и несчастлив.

Уродливым и зловещим аккордом, пронизывающим наше счастье, было вот что. Хотя никаких арестов произведено не было, Ролло полностью осознавал, что подозрение падает на него. Друзья видели его дядю за день до того, как тот должен был отплыть в Южную Америку; но он никогда не поднимался на борт судна, и после этого его не видел никто из тех, кто его знал. Его слуга-японец в ту ночь отсутствовал допоздна, а вернувшись, ничего не слышал и лег спать. На следующее утро он обнаружил пятна крови и никаких признаков своего хозяина и в испуге убежал; он был обнаружен позже и смог предоставить удовлетворительное алиби.

Что касается Ролло, то у него тоже было алиби, поскольку он отсутствовал в Нью-Йорке несколько дней и вернулся после отплытия парохода; он связался с пароходом по радио и, обнаружив, что его дяди нет на борту, отправился в квартиру и сделал свое собственное ужасное открытие. Но он был единственным наследником состояния своего дяди, и ситуация была отвратительной. Он нанял лучших детективов из имеющихся в наличии и посвящал свое время и энергию раскрытию тайны исчезновения своего дяди. Но он знал, что находится под наблюдением полиции.

Я думаю, что поначалу любовь Ролло ко мне и его всепоглощающая радость от того, что мы нашли друг друга, несколько смягчили шок от трагедии. Но еще до наступления сентября он начал очень серьезно относиться ко все более угрожающему аспекту этого дела. Вот почему мне не терпелось вернуться в город. К тому времени, когда я прибыла туда, я поняла, что Ролло находился в ужасном умственном напряжении, и вскоре мои нервы были так же натянуты, как и у него.

Когда мы вернулись в пентхаус, гвоздики в мраморных вазах были совсем мертвые, и их увядшие стебли торчали из почвы, в которой были укоренены. Но в течение первых нескольких дней я была так поглощена Ролло, что не заметила очень странной вещи.

Однажды вечером, вскоре после нашего приезда в город, мы с Ролло разговаривали в саду. Это была великолепная ночь, и воздух был мягким. Мы стояли рядом с одной из огромных урн.

Внезапно Ролло сказал: «Мне нравится запах гвоздик». Он понюхал воздух. «Где-то здесь должно быть что-то подобное».

— Гвоздики! — Я уставилась на увядшие стебли, торчащие из верхней части урны. — Ну, это забавно, Ролло. Я не думала об этом до этой минуты. Последние несколько дней я смутно ощущала этот аромат и забыла, что в этом саду нет гвоздик. Они все мертвы.

Ролло перевел взгляд с меня на крышку большой вазы и сказал в полном недоумении: «Поразительно! Как это может быть, Джейн? Ведь какие-то из них должны быть живы, чтобы издавать такой сильный аромат, как этот!»

— Ну, их просто нет, и я тебе это докажу.

Мы осмотрели каждую из урн, обратив внимание на увядшие стебли гвоздик, которые в лунном свете казались изможденными; и мы также осмотрели каждую цветочную клумбу. В этом саду на крыше нигде не было гвоздик.

— Это чертовски забавно, — задумчиво произнес Ролло. — Возможно, у цветка такой сильный аромат, что он держится на корнях еще некоторое время после того, как цветы умерли.

— Возможно, — неуверенно согласилась я, искренне озадаченная этим сильным и отчетливым ароматом гвоздики.

Вскоре мы забыли об этом, обсуждая трагическое положение Ролло. С каждым днем ситуация становилась все мрачнее, и частные детективы были совершенно сбиты с толку. Несколько фактов, которыми они руководствовались, были следующими.

Дядя Ролло питал страсть к драгоценным камням, особенно к бриллиантам. Он был экспертом, и, хотя у него имелись независимые средства, он сколотил дополнительное состояние на покупке и продаже ценных камней. Ролло знал, что его дядя намеревался отплыть в Бразилию, взяв с собой несколько почти бесценных алмазов, которые можно было найти на тамошних алмазных рудниках. Он не отплыл, и он сам, и алмазы бесследно исчезли. Были осмотрены различные его депозитные ячейки, и никаких алмазов обнаружено не было. Ролло и детективы были совершенно уверены, что эти камни стали причиной преступления.

— Возможно, твой дядя спрятал их, — предположила я, — и воры ушли, не найдя их.

— Но не без того, чтобы погубить моего бедного дядю, — печально добавил Ролло. — Я бы отдал десять лет своей жизни, чтобы найти его тело и таким образом выйти на след его убийц.

Я спросила Ролло, почему он считает, что обнаружение тела поможет выйти на след преступников. Он рассказал мне о некоторых загадочных преступлениях, в которых убийцы, в конце концов, были обнаружены благодаря какому-то предмету, использованному для сокрытия тела.

— Разве ты не помнишь, Джейн, как читала о том знаменитом случае, когда тик, обернутый вокруг туловища убитой девушки, привел к задержанию ее убийцы? — Я кивнула в знак согласия. — Ну, у меня есть предчувствие, что если мы только сможем найти тело моего дяди, то найдем какую-нибудь зацепку, по которой сможем отследить тех, кто его убил.

Я видела, как глаза Ролло потемнели от ужаса, терзавшего его разум. Я пыталась заставить его забыть об этом на час или два, но все было бесполезно.

— Ты понимаешь, дорогая, что они могут решить арестовать меня в любую минуту? Я был бы разоренным человеком, даже если бы меня не осудили, и это положило бы конец всему, что было между мной и тобой.

— Никогда! — горячо воскликнула я. — Ничто на земле не может этого сделать. И я верю, что дух твоего дяди найдет способ спасти тебя.

— Его дух! — изумленно повторил Ролло. — Джейн, ты меня поражаешь. Мне и в голову не приходило, что ты придаешь какое-то значение такого рода вещам.

— Мне самой это никогда и не снилось, — медленно произнесла я, — до одной июльской ночи — после того, как я встретила тебя перед тем, как вернуться в деревню.

Затем я описала то, что видела, — смутное, фантастическое, движущееся пятно, которое не имело очертаний, но было ясно видно моим глазам.

— Я никогда не говорила ни тебе, Ролло, ни семье, потому что знала, вы все будете смеяться надо мной или попытаетесь доказать, что я либо сплю, либо перенервничала. Но я была совершенно спокойна и в здравом уме, и я видела это.

Тогда Ролло спросил меня, — признав убедительным мой аргумент, что я видела призрака, — чей, по-моему, это был призрак.

— Я не знаю наверняка! — ответила я тихим голосом. — Но я верю, что твой дядя мертв и что его дух бродит по этой крыше. И все же это Существо выглядело так странно — как дьявол!

Ролло уставился на меня и ничего не ответил. В этот момент легкий ветерок пошевелил листву в саду, и до наших ушей донесся странный, пронизывающий аромат гвоздики.

Ролло снова понюхал воздух.

— Мои обонятельные нервы не очень чувствительны, но в этом запахе нет никаких сомнений! Это, по крайней мере, то, чего ты не воображаешь, милая, — сказал Ролло, схватив меня и поцеловав.

— Это не единственное, — многозначительно добавила я.

Полчаса спустя мы с Ролло, держась за руки, неторопливо подошли к входной двери бунгало; затем повернулись лицом к саду. Облако закрыло луну, на мгновение заслонив все вокруг. В следующее мгновение я резко вдохнула и почувствовала судорожное пожатие руки Ролло. В ту секунду я поняла, он видел то же, что и я.

Более отчетливо, чем в первый раз, я увидела смутную, похожую на мотылька фигуру, появившуюся из кустарника и остановившуюся перед урной, возле которой мы стояли. Постепенно она приобрела подобие человеческой фигуры. Затаив дыхание, без звука и движения, мы оба наблюдали.

Все это произошло за несколько секунд, и призрак был слишком расплывчатым и бесформенным, чтобы его можно было узнать. Он медленно прошелся взад-вперед раз или два перед урной; затем исчез или, казалось, стал частью теней, отбрасываемых кустами. Снова выглянула луна, и мы с Ролло посмотрели друг другу в глаза.

— Нам это не показалось, — сказала я, затаив дыхание.

Ролло заколебался, затем встряхнулся и неуверенно произнес: «На мгновение в саду стало так темно, так полно движущихся теней, что нам могло померещиться почти все, что угодно, Джейн, дорогая».

— Но мы этого не делали, мы этого не делали! — горячо запротестовала я. — О, Ролло, не будь таким скептиком. Я чувствую, что, если бы ты только попытался поверить в существование чего-то, чего наш ограниченный разум не может постичь, тебе была бы дана сила найти убийц твоего дяди.

Единственным ответом Ролло было заключить меня в объятия и поцеловать на ночь. Я легла в постель, но не заснула; я лежала без сна, молясь, чтобы к нам пришла помощь в этой ужасной загадке жизни и смерти, отбрасывавшей свою черную тень на наше счастье и угрожавшей нашей любви.

Пять ночей подряд мы видели именно то, что я описала. Странную призрачную фигуру, постепенно обретающую очертания, двигающуюся взад и вперед, а затем медленно растворяющуюся в темноте. Только после того, как мы поделились этим видением в течение тех пяти ночей, Ролло сбросил свою броню недоверия. Затем он спокойно воспринял тот факт, что нечто неземное явилось — и не один раз, а неоднократно, — чтобы открыть нам нечто такое, что ни одно человеческое учреждение не было бы в силах открыть.

— О, мой дорогой, — нетерпеливо воскликнула я, — теперь, когда ты относишься к этому так же, как и я, мы наверняка увидим что-нибудь более определенное, более полезное.

И мы это увидели! Той же самой следующей ночью, когда мы стояли в ожидании и наблюдали за тем местом, где каждый раз возникало видение, оно, наконец, появилось, более четко очерченное, чем когда-либо прежде. Затем мы увидели нечто бесконечно странное и поразительное.

Форма, похожая на мотылька, приобрела очертания и материальность, и мы увидели лицо, и на этот раз оно утратило свой дьявольский вид! Это было лицо жалкого старика!

Затем призрак отвернулся от нас и протянул руки к урне. Он опустил руку в урну и сделал движение, как будто что-то доставал оттуда… поднимал, напрягал, тянул этими призрачными руками и длинными, призрачными кистями, к которым был прикован наш взгляд.

— Боже мой! — вырвалось у Ролло. Он узнал лицо своего дяди!

При звуке его голоса призрачные руки медленно покинули урну. Еще раз, на секунду, лицо было повернуто к нам и смотрело прямо на Ролло. Всего на секунду, затем видение снова растворилось в темноте.

— Боже мой! — повторил Ролло, тяжело дыша. — Тело в урне! Это то, что он хочет, чтобы я понял.

— Да, да, — сказала я, хватая Ролло за руку своими дрожащими руками. — Конечно, это то, что он хочет, чтобы мы поняли! О, Ролло, я знала, знала, что он спасет тебя, если только ты попытаешься поверить!

Мои родители легли спать, а мы с Ролло просидели за разговорами до рассвета. Нужно было о стольком поговорить, так много решить. Мы знали, что с нашей стороны было бы неразумно, более того, опасно, обыскивать внутренности урны. Нам пришлось бы обратиться в полицию с просьбой провести расследование, и существовала большая вероятность того, что наш запрос вызовет у них еще большие подозрения по отношению к Ролло, чем они уже были. Мы были убеждены, что, если расскажем факты о призрачном посетителе, полиция и люди окружного прокурора расценят это как камуфляж и не очень умную попытку скрыть тот факт, что Ролло знал о теле в урне, поскольку сам положил его туда. Мы пребывали в ужасном затруднении.

— Должен признаться тебе, Джейн, — сказал, наконец, Ролло, — что дела у меня и так идут очень плохо. Частные детективы сказали мне сегодня, что они напрягают все силы, чтобы выследить похитителей бриллиантов, но это невозможно сделать без какой-либо зацепки. Воры — убийцы — могли уехать в другую страну и хранить камни долгое время; или они могли бы, и, вероятно, сделали бы это, заново огранить их, чтобы их нельзя было опознать.

Далее он сказал, адвокат заверил его, что даже если случится худшее и ему будет предъявлено обвинение, его никогда не смогут осудить. Но мы оба знали, как часто невинных людей приговаривали к смертной казни или тюремному заключению за преступления других людей.

— Что же касается предъявления обвинения, — с горечью сказал Ролло, — то я бы предпочел, чтобы меня осудили.

Я содрогнулась.

— Мы найдем выход — мы обязаны это сделать. Только как мы можем заставить полицию осмотреть эту урну?

Затем внезапная и поразительная мысль мелькнула у меня в голове.

— Этот странный запах гвоздики! Это сверхъестественно. Я верю, что это как-то связано с тайной — с духом твоего дяди.

Ролло уставился на меня.

— Ты же не пытаешься сказать мне, что думаешь, будто мертвые гвоздики преследуют и нас тоже?

— Я не знаю, Ролло, — я колебалась, но цеплялась за свое интуитивное подозрение. — Этот призрачный аромат такой же странный, как и все остальные, и я верю, что есть прямая связь между ним и тем, что твой дядя пришел нам сказать.

— Если и есть, то это не призрачная связь, а естественная. Клянусь Юпитером, я удивляюсь…

Ролло замолчал, и его глаза загорелись от возбуждения. Затем он рассказал мне о том, что внезапно пришло ему в голову в качестве вероятного объяснения. Запах гвоздики был определенным химическим фактом. Преступники, избавляясь от тела, должно быть, положили его в урну вместе с пакетиком, содержащим синтетические духи, которые постоянно просачивались через пакет и поднимались вверх через пористый керамический контейнер урны, в который были посажены цветы гвоздики.

Я ошеломленно уставилась на него. Я никогда бы не подумала о таком! Мне было легче принять сверхъестественное объяснение странного запаха, чем более вероятное.

— Но как, — спросила я, — они могли раздобыть или изготовить аромат гвоздики, не вызвав подозрений?

— Любой хороший химик, — объяснил Ролло, — мог бы изготовить любые синтетические духи. Это хорошо известно, и в этом нет никакой тайны. А теперь мне нужно кое-что сообщить полиции. Я расскажу им, как мы были озадачены этим необъяснимым ароматом, что, в конце концов, я пришел к выводу, для этого должна быть какая-то естественная причина, и что я хочу доказать свой вывод. Конечно, они все еще могут задаваться вопросом, как я пришел к нему, но мне придется рискнуть. Я уверен, что в этой урне будут обнаружены улики, которые приведут к поимке преступников.

Полиция прибыла на следующий день после полудня. Я договорилась о том, чтобы мои родители уехали из квартиры. Просьба Ролло осмотреть урну была встречена с невозмутимым согласием. Он не мог быть уверен, отнеслась ли полиция с подозрением к его странному требованию или просто с презрением к детективным способностям любителя. Я должна объяснить, что урны были разных размеров и стояли на пьедесталах. Самые большие из них были достаточно велики, чтобы вместить тело мужчины.

Полицейские, когда приблизились к урне, скорее своими манерами, чем бесстрастными лицами, выразили веселое презрение ко всему происходящему. Они начали с формального безразличия. Мы стояли рядом, пока они тащили тяжелый контейнер для цветов, полный грязи.

Внезапно меня захлестнула волна ужаса. Я схватила Ролло за руку и потащила его к входной двери бунгало.

— Идем, идем! — У меня перехватило дыхание. — Я знаю, что они собираются найти, и я хочу, чтобы они это нашли, но мне невыносимо это видеть.

Возможно, Ролло разделял мой ужас, и он повел меня внутрь квартиры. Те пять минут, пока мы ждали полицейского отчета, были ужасным испытанием. Бог свидетель, мы оба были измучены неделями сильной тревоги, когда никто из нас нормально не спал и не ел, но эти последние несколько минут нашего ожидания были ужасны.

Полиция действительно нашла именно то, что мы и предполагали, — тело дяди Ролло! Руки и ноги были привязаны к туловищу оконным шнуром, чтобы без труда поместить тело в урну.

Это не детективный или криминальный роман, поэтому я не буду подробно описывать ход последующих событий, связанных с преступлением. Есть только два момента, которые я хотела бы прояснить.

Предположение Ролло о синтетических духах было отчасти верным, но не совсем. Его воображение разыгралось лишь отчасти, и то, что ему не пришло в голову, было достаточно поразительным.

Не было никакого пакетика с синтетическими духами. Тело было очень искусно забальзамировано жидкостью, в которую был добавлен синтетический аромат гвоздики. Это было определено без промедления.

В течение нескольких недель мы жили в постоянном страхе, что Ролло арестуют и что все его усилия по раскрытию тайны убийства его дяди будут использованы против него и превратятся в улики, доказывающие его вину.

Именно оконный шнур привел к обнаружению преступников. Очень умный химик был членом банды, которая убила дядю Ролло и украла алмазы. Именно этот химик однажды пришел (как позже выяснилось по его собственному признанию) под видом художника и обнаружил, что в нашем саду на крыше зацвели гвоздики. Вопрос о бальзамировании жидкостью, ароматизированной синтетическим запахом гвоздики, был для него детской забавой. Излишне говорить, что преступники знали все о ценных камнях и предполагаемом отплытии в Бразилию, и их дьявольский план был осуществлен без сучка и задоринки. Именно умный химик настаивал на том, что такая чудовищная кража не может быть совершена до тех пор, пока владелец камней не будет предан смерти. И именно этот человек предложил и осуществил в ту самую ночь, когда было совершено преступление, бальзамирование тела в огромной урне.

В настоящее время пентхаус пустует и, вероятно, таким и останется, поскольку распространился слух, будто в нем водятся привидения. Я сомневаюсь в правдивости этих сообщений, поскольку не вижу причин, по которым дух умершего человека должен продолжать проявлять себя после того, как была раскрыта призрачная тайна урны. Но есть много здравомыслящих, лишенных воображения жителей Нью-Йорка, которые утверждают, будто видели странное, фантастическое существо, скорчившееся рядом с урной на крыше или парящее над парапетом небоскреба на Парк-авеню.

В самом сердце Вены, прекрасной столицы Австрии, к вечному небу устремляется ввысь собор Святого Стефана; церковь славится своей готической красотой, и когда-то была знаменита высоким шпилем, прежде чем небоскребы начали заслонять его предупреждающий перст.

Интерьер собора Святого Стефана — самое внушающее благоговейный трепет место, какое я знаю. Вы входите, и тьма тянется к вам гигантскими руками, все вокруг вас погружено во мрак; поющая, таинственная тьма, где свечи слабо мерцают, словно испуганные, а ходячие тени бесшумно скользят вверх и вниз.

После первых нескольких робких шагов вы замираете, напуганные глухим голосом, который, кажется, исходит из самой земли. Изможденная старая нищенка просит у вас милостыню. Вы бросаете монету в ее скрюченную руку и проходите дальше. Затем, внезапно, что-то шевелится в укромном уголке, который неожиданно становится виден, когда вы осторожно пробираетесь между мрачными скамьями — это священник, читающий молитвы за заблудшую душу перед одним из бесчисленных маленьких алтарей, спрятанных за колоннами, которые, кажется, уходят ввысь, в темную вечность. Молится за кого? И невольно ваше воображение рисует некую молчаливую женщину, которая знает о чудовищном преступлении, совершенном любимым человеком, которого она пытается спасти, читая молитвы и мессы за его бессмертную душу.

Собор Святого Стефана полон старинных, мистических вещей. Черные картины, прорисованные и отмытые реставраторами; и под слоем многолетней пыли мадонна улыбается своей небесной улыбкой. Но самое странное и более почитаемое народом, чем что-либо другое, изображение Спасителя с бородой из настоящих волос; говорят, что борода растет вечно, и время от времени ее подстригает один из преподобных отцов, чья жизнь посвящена святому Стефану.

Под огромным пространством церкви находится лабиринт катакомб, которые еще несколько лет назад можно было посетить за небольшую плату под руководством одного из братьев-мирян. Позже даже это было запрещено из-за опасности падения потолков и обрушивающихся стен.

Однажды я и художник Боб Бекридж, покинувший свой бруклинский дом, чтобы познакомиться с красотами Вены, присоединились к группе любопытных, и нас повели вниз по каменным ступеням под мрачные своды церкви. Мы были последними из группы примерно из двадцати человек, которые последовали за священником. Чадящий факел указывал нам путь, и свет отбрасывал призрачные тени на стены и ниши. Те, кто был впереди нас, двигались так медленно и осторожно, что нам показалось, будто мы спустились по бесконечным лестничным пролетам, прежде чем достигли уровня лабиринта. Затем мы пошли по узким улочкам с низкими потолками, мимо стен с укромными уголками, в которых хранилось много-много гробов и каменных саркофагов.

Мы чувствовали себя кротами, роющими свои темные ходы глубоко под поверхностью земли. Боб вздрогнул так же, как и я; только он отказался показывать свою нервозность и начал шалить. Он отступил, мы потеряли контакт с остальной толпой, и внезапно нас окутала полная темнота, когда священник с факелом завернул за угол. Нам пришлось пробираться ощупью вдоль заплесневелых стен.

Наконец, после нескольких мгновений, полных странных предчувствий, мы снова добрались до священника и его посетителей в сравнительно большой комнате, со всех сторон заставленной гробами до самого потолка — гробами более старыми, чем те, мимо которых мы проходили по пути; многие из них развалились на куски и частично обнажили отвратительные предметы внутри.

Боб подошел ко мне вплотную и прошептал мне на ухо: «Иди вперед с остальными, я последую за тобой через минуту».

Напрасно я пытался отговорить его от того, что он задумал; тем временем священник пошел дальше, и так как я не хотел снова оказаться в темноте, мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Посетители медленно шли дальше, время от времени останавливаясь, чтобы послушать монотонные объяснения гида.

Снова и снова я оборачивался в поисках Боба и не видел позади себя ничего, кроме черноты. Холодный пот мелкими капельками выступил у меня на лбу; ледяной страх душил меня. Я хотел попросить священника подождать Боба, но побоялся привлечь к нему внимание остальных. Гид следовал по странной, пересекающейся тропинке через лабиринт, по крайней мере, мне так казалось, и было совершенно невозможным, чтобы Боб нашел нас. Я просто не мог продолжать идти и оставить его позади! Но когда я уже собирался открыть рот, священник остановился и объяснил своим монотонным голосом, что мы достигли конца нашего путешествия, так как идти дальше слишком опасно, и поэтому группе придется вернуться.

Это объявление заставило меня снова вздохнуть свободнее, так как я предполагал, что мы найдем Боба на обратном пути. Мы развернулись. Священник с факелом снова возглавил процессию, и мы вернулись по своим следам. Минута проходила за минутой, а Боба все не было видно. Во мне снова начал подниматься страх, когда, совершенно неожиданно, я услышал шаги прямо у себя за спиной. Я огляделся и увидел Боба. Очевидно, он спрятался в одной из многочисленных ниш и позволил процессии пройти мимо себя.

— Идем, — сказал он напряженным голосом. — Все в порядке!

Когда мы снова выбрались на поверхность, пономари и служки помогли нам почистить одежду, особенно испачканную на локтях из-за соприкосновения с пыльными стенами.

Я заметил, что брюки Боба были покрыты плесенью, поэтому встал перед ним, чтобы скрыть это от остальных. И я был более чем рад, когда мы наконец-то стояли под ярким солнечным светом на площади Святого Стефана, перед церковью.

— Что, черт возьми, ты делал там, внизу, совсем один? — спросил я.

— О… ничего, ничего, — хрипло ответил он.

Его руки были грязными, а ногти, казалось, указывали на то, что он копался в земле.

— Совсем ничего, — пробормотал он вполголоса. — Пока!

И своими длинными, странно размашистыми шагами он исчез за углом Грабена.

Целую неделю я его не видел. Он не заходил ко мне, его не было ни дома, ни в нашем любимом кафе, когда я пытался его там найти.

Затем, одним унылым, туманным днем, дверь в мою комнату открылась, и вошел Боб. Черная шляпа была надвинута на лоб, воротник тяжелого пальто почти скрывал его лицо, а руки он держал глубоко в карманах. Он бросился на диван, не сказав ни слова.

— Ты что, пьян? — сочувственно спросил я его.

Он яростно замотал головой.

Тогда я наклонился к нему, сорвал с него шляпу и почти прокричал:

— Ради Бога, что с тобой случилось?

Ибо вместо того, чтобы смотреть в молодое лицо моего друга, я увидел перед собой ужасно искаженные черты старика, смертельно бледного, обесцвеченного и заплесневелого, как стены катакомб. Это напугало меня.

Я налил ему стакан виски. Он взял его левой рукой, не вынимая правую из кармана.

Виски возымело свое действие.

Он вскочил и крикнул: «Что сделано, то сделано!»

Правой рукой он потянул за что-то в кармане, что хотел достать, но оказавшееся, по-видимому, слишком большим, чтобы легко выскользнуть. Наконец он достал его; это было большое распятие из черного дерева с чудесно вырезанным Христом из чистого золота.

— Где ты это взял? — удивленно спросил я.

— В катакомбах, — ответил он.

Несколько мгновений в комнате стояла мертвая тишина; по мере того, как ночь приближалась вялыми шагами, становилось все темнее и темнее. Боб положил распятие на стол. Время от времени луч света проникал в окно и придавал ему жутковатый блеск.

Затем, не дожидаясь моих вопросов, он начал говорить.

— Ты помнишь, — сказал он, — когда мы были в катакомбах? Ну, я заметил гроб, который был слегка треснут, и сквозь трещину увидел что-то похожее на золото. Я хотел выяснить, в чем дело, и попросил тебя продолжить с остальными. В темноте я ощупью пробрался к гробу, но не смог найти щель, через которую свет фонарика падал на неизвестный предмет. Я опустился на колени и методично ощупал все вокруг. В конце концов я обнаружил трещину и попытался раздвинуть дерево пальцами.

Но это не сработало. Прошло больше времени, чем я думал, и я услышал, что вы возвращаетесь. Я снова встал и оперся одной рукой на гроб, чувствуя, что проломить гнилое дерево будет довольно легко. Однако в этот момент из-за ближайшего угла появился священник с факелом; поэтому я перешагнул через гроб, бросился на пол и лежал там, пока все не прошли.

С тех пор я не мог думать ни о чем другом, кроме этого гроба; эта мысль мучила меня, преследовала во сне, не покидала ни на мгновение, ни днем, ни ночью. Рано утром следующего дня я снова был в соборе Святого Стефана, но следующий визит в катакомбы состоялся только неделю спустя. Те дни были похожи на кошмар. Я считал минуты до того момента, когда смогу снова спуститься вниз. Наконец этот день настал — и сегодня я посетил катакомбы.

Выражение его лица было ужасным.

— Посетителей было больше, чем в первый раз, и, казалось, прошла вечность, пока я наконец не подошел к тому месту, где стоял гроб. Но не тут-то было. Я позволил посетителям пройти и бросился к нему. Я снова поискал трещину руками, но нашел ее только после того, как включил свой карманный фонарик, который взял с собой. Гроб показался мне более твердым и прочным, чем в первый раз. Проходили минуты. Потом я вспомнил, что в определенной части гроба дерево на ощупь было немного мягче. Я нашел это место и в порыве гнева наступил на него ногой. И с треском провалился — понимаешь? — провалился по колено. Когда я попытался высвободиться, мне показалось, будто я зажат в тиски. Продолжалось ли это секунды или часы, не знаю, но, когда я в конце концов пришел в себя, то понял, наполовину бессознательно, что в этом гробу была похоронена принцесса Императорского дома; я увидел богатые, гниющие ткани ее погребального платья и диадему на ее голове. И на костлявой груди я увидел крест — вот этот!

Дрожащей рукой он указал на распятие на столе.

— Ты чертов идиот! — крикнул я, включая свет, и уже собирался продолжить орать на него, но его искаженное горем, испуганное лицо заставило меня остановиться.

— Я был дураком, — простонал он. — Но теперь я сумасшедший. Потому что принцесса смотрела на меня! Когда я взял распятие, она повернула голову и посмотрела мне в лицо. У черепа были большие, темные, угрожающие глаза, пронзавшие меня выражением ужасной ненависти. Я хотел бросить распятие обратно в гроб. Но пришел священник и посетители, а потом… я не знаю, что я сделал потом.

Мы решили вернуть крест. Но мы боялись, что кто-нибудь может обнаружить разграбленный гроб в следующий раз, когда посетителей поведут в катакомбы, и что они могут заманить нас в ловушку, когда мы попытаемся вернуть его умершему владельцу. Однако мы определенно решили снова посетить катакомбы при следующей возможности.

Но когда настал этот день, нам не хватило смелости сделать это. Прошла неделя. Забывчивость юности заставила нас отнестись к этому вопросу менее серьезно. Боб спрятал распятие на дне сундука в своей студии. И, словно по уговору, никто из нас больше не упоминал об этом.

Несколько дней я не видел Боба, а потом вдруг почувствовал себя неловко из-за него. Очевидно, он забыл обо всем этом деле; тем не менее я захотел его увидеть и пошел в его студию. Его не оказалось дома. Я остался ждать. Картина, которую я видел несколько недель назад, все еще была в точно таком же состоянии, без единого мазка кисти. Очевидно, он не работал. Я заметил, что угол студии, где раньше стоял маленький столик, пустовал.

Я вошел в его спальню, которую застал в состоянии полного беспорядка. Перед кроватью стоял стол из студии, заваленный бумагами и кистями. Стулья, комоды, сама кровать — все было покрыто бумагой для рисования. Я подошел к столу и просмотрел одну из бумаг, затем вторую, третью и четвертую: всегда один и тот же набросок: принцесса в великолепном наряде, поднимающаяся из своего гроба. Я посмотрел на рисунки на комоде; всегда одно и то же, но еще более странное, более мощное, жуткое и наводящее ужас.

Дверь студии открылась.

Я вышел из спальни и увидел входящего Боба. Как он изменился! Передо мной стоял сумасшедший — в этом не было никаких сомнений! Я попытался что-то сказать, но не смог придумать ничего, кроме как спросить его, почему он больше не работает в своей студии.

— Потому что распятие здесь, а она всегда приходит туда, где оно находится. Если бы я держал его в спальне, она пришла бы в спальню. По этой причине я храню крест в студии и работаю в спальне.

Мне показалось самым мудрым последовать за ходом его мыслей, поэтому я сказал:

— Почему бы тебе не вернуть ей распятие?

Он закричал, как душа, страдающая от боли.

— Я предложил это ей, я на коленях умолял ее взять это, но она не хочет этого делать. Она хочет, чтобы я отнес его в катакомбы, положил ей на грудь и закрыл гроб. Но я не могу этого сделать, потому что я разбил крышку! И, кроме того, священник увидел бы меня прежде, чем я успел бы закончить свою работу. Ей не нужен крест, ей нужен я; она хочет отомстить за себя!

Я сказал несколько неуместных слов, чтобы успокоить его, и пригласил на ужин. Он с радостью согласился. Мы взяли экипаж и поехали в один из знаменитых венских ресторанов, где провели вместе несколько спокойных часов. Вино, музыка и смех других посетителей оказали свое действие на Боба, и он стал намного спокойнее.

Но когда к нашему столику подошла цветочница и предложила нам свой товар, он долго смотрел на нее, а потом угрюмо спросил:

— Почему мы должны покупать цветы для умерших?

И тогда он заговорил о принцессе. Там, где раньше в студии стоял стол, она появлялась каждую ночь, поднимаясь с пола. Иногда она оставалась в своем углу, иногда расхаживала по комнате, всегда рядом с тем местом, где был спрятан крест. Иногда она была расплывчатой, просто тенью; иногда такой же ясной и отчетливой, как живой человек. Снова и снова он уверял меня, что ей не нужно было распятие, что она хотела его, что она хотела отомстить за себя.

Я спокойно ответил, что он, вероятно, ошибся, поскольку принцесса никогда не стала бы мечтать о мести, особенно после своей смерти; что он, вероятно, нервничал из-за этой идиотской кражи и что он, очевидно, грезил с открытыми глазами. Я сказал, что уверен, ни одна принцесса вообще никогда не входила в его мастерскую.

— Если ты хочешь увидеть ее, — медленно произнес он, — пойдем со мной в мою студию сегодня вечером.

Я пошел.

Когда мы добрались туда, он бросился через свою студию в спальню, сел за стол и начал рисовать. В комнате было жарко и душно.

Я открыл окно и выглянул наружу.

Через некоторое время Боб сказал:

— Если ты будешь смотреть в окно, то не увидишь принцессу. Тебе лучше пойти в студию.

Стиснув зубы, я прошел в другую комнату и сел так, чтобы одним глазом следить за открытой дверью, не будучи ослепленным светом, льющимся из спальни в студию.

Я держал глаза открытыми; я хотел проникнуть в темноту. Ни малейшее нарушение не должно остаться незамеченным. Я ничего не видел, абсолютно ничего. Прошел целый час, и я почувствовал себя немного спокойнее. Очевидно, у Боба были галлюцинации, и их можно было вылечить. Я слышал, как он время от времени шуршал бумагой и постукивал карандашом, но не разговаривал с ним.

Наконец я встал, прошелся по студии и, стоя в дверях его спальни, сказал:

— Боб, я ужасно разочарован. Твоя принцесса не удостоила меня визитом. И причина кажется довольно очевидной: никакой принцессы нет и никогда не было, и ты, вероятно, постоянно был пьян.

Боб уставился на меня, его дыхание глухо вырывалось из груди. Оба его кулака были прижаты к столу, как будто он пытался оттолкнуть его от себя. Отчаяние и ярость исказили его лицо.

Сделав последнее ужасное усилие, чтобы взять себя в руки, он сказал:

— Иди сюда.

Я подошел к нему.

— Садись рядом со мной.

Я сел на кровать и почти непроизвольно повернул голову в ту сторону, куда он смотрел, — к открытой двери студии.

Мое сердце перестало биться. У меня кровь застыла в жилах. Я задохнулся от ужаса. Там, в самом центре студии, стояла мертвая принцесса! Ясная и отчетливая, словно появившаяся средь бела дня, она выделялась на фоне кромешной тьмы комнаты. Из ее платья лучше всего сохранился головной убор. Череп ухмылялся, и его глаза то появлялись, то исчезали. Ее костлявые пальцы были сложены на груди, словно она что-то держала — украденное распятие. Пустые, они были похожи на когти хищного зверя.

Впервые в своей жизни я понял, что такое смертельный ужас. Я бы сделал все, что угодно — бросился бы на верную смерть, — чтобы спастись от этого чудовищного Существа. Но я не мог пошевелиться!

Призрак довольно долго стоял неподвижно — так неподвижно, как может быть неподвижно только мертвое тело. Но следующее мгновение принесло то, чего я втайне боялся, как величайшего ужаса: она медленно двинулась вперед — к нам!

Боб закричал так, как я никогда прежде не слышал, чтобы кричало человеческое существо.

— Креста здесь нет — он в студии, там! Тебе нельзя сюда входить, ты…

Принцессу, казалось, привлек его голос. Она быстрее поплыла к двери нашей комнаты.

Боб вскочил, перевернул стол и, не сводя выпученных глаз с лица девушки, пробежал несколько шагов от своей кровати к окну, налетел на подоконник, перевалился через него и исчез!

Ужасный глухой звук донесся с улицы пятью этажами ниже — и на том месте, где только что стояла принцесса, воцарилась темнота.

На следующее утро я отнес распятие настоятелю церкви Святого Стефана и все ему рассказал.

Когда я закончил свой рассказ, он взял распятие у меня из рук и сказал:

— Спасибо тебе, сын мой.

На этом все закончилось.

Очень многие люди видели призраков, но мало кому доводилось изо дня в день сталкиваться со сверхъестественным посетителем. И все же в течение двух месяцев преподобный Сэмюэл Уэсли и его семья проводили свои дни и ночи в обществе зловещего призрака.

Преподобный Сэмюэл был «воинствующим пастором», а его сыновьями были знаменитый Джон Уэсли, основатель методизма, и едва ли менее известный Чарльз Уэсли. Во всей Англии нельзя было найти человека, менее склонного попасть в страшные тиски сверхъестественного, чем он. И все же преследование его семьи — один из самых сенсационных случаев в истории оккультных явлений.

В восемнадцатом веке Сэмюэла Уэсли назначили настоятелем старой церкви в Эпворте, Линкольншир, главным образом потому, что он посвятил стихотворение королеве Англии.

Эпворт был унылым местечком, расположенным на острове Аксхолм посреди промозглых болот, и его обитатели отличались на редкость буйными душами. Когда Уэсли попытался их перевоспитать, они подняли бунт. Они сожгли его амбар, его дом, зарезали его скот и, наконец, упекли его в тюрьму.

Но Уэсли к тому времени обладал значительной властью в церкви, и он очень быстро вышел из тюрьмы. После этого он либо стал снисходительнее к своим прихожанам, либо они стали больше бояться его. Во всяком случае, его оставили в покое, чтобы он мог говорить свои проповеди.

Во время первого появления призрака мальчики Уэсли были в отъезде в школе. Семья состояла из преподобного Сэмюэла, его жены, семи дочерей, слуги по имени Роберт Браун и горничной, известной как няня Маршалл.

В ночь на 2 декабря им впервые явился призрак, который должен был посеять ужас в сельской местности, обратить в бегство викария и напугать до полусмерти всех служителей церкви.

Роберт и няня сидели в столовой, когда оба услышали, как кто-то постучал во входную дверь. Роберт открыл ее и увидел только темноту. Но в темноте кто-то застонал!

Стоны приближались и, казалось, проникли в дом, и Роберт поспешно лег в постель.

Но он не мог заснуть, потому что всю ночь кто-то невидимый двигался взад и вперед по его комнате. Он слышал, как скрипят половицы, но ничего не видел.

На следующее утро перепуганный слуга рассказал семерым мисс Уэсли об этих странных происшествиях, и семеро мисс Уэсли громко рассмеялись. Но их смех вскоре сменился страхом. С наступлением темноты Молли, занявшая свой пост в столовой, чтобы опровергнуть рассказ Роберта, увидела, как дверь открылась без каких-либо видимых причин, и услышала шелест шелкового халата по всей комнате. Шорох раздавался так близко от нее, что она могла бы дотронуться до Существа, но там ничего не было.

Молли, охваченная ужасом, пошла рассказать об этом своей сестре Сьюки, и Сьюки сообщила ей, что она маленькая трусишка. В этот момент под столом раздался стук, железная ручка загремела, и задвижка на двери безостановочно задвигалась вверх-вниз! Сьюки запрыгнула в постель и натянула одеяло на голову.

Сестра Хетти стала следующей жертвой зловещего призрака. Она несла свечу через холл, и внезапно свеча погасла, как будто невидимая рука сжала фитиль. Какое-то сверхъестественное существо прошло рядом с ней, и она услышала тяжелый стук в кухонную дверь. Там никого не было, и, хотя снаружи было тихо, как в гробу, дверь распахнулась и сбила ее на пол. Когда она отчаянно попыталась запереть ее, кто-то, казалось, толкал ее с такой силой, что ей пришлось приложить все силы, чтобы захлопнуть ее.

Когда она заперла ее, стук повторился снова, как будто снаружи было какое-то неземное существо!

Девочки рассказали миссис Уэсли о призраке, и та была очень рассержена. Однако, когда она вошла в детскую, то отчетливо услышала, как в углу раскачивается колыбель. Там не было колыбели: ее никогда не было с тех пор, как Уэсли заняли этот дом.

Этого было достаточно для миссис Уэсли, и она поделилась своими опасениями с преподобным Сэмюэлем. Тот тут же разразился бурей гнева, сурово осудил свою семью и приступил к вечерней молитве.

Когда он начал молитву за короля, ужасный стук эхом разнесся по всей комнате, и серия поразительных двойных ударов подчеркнула: «Аминь»!

Позже мистер Уэсли услышал девять громких ударов рядом со своей кроватью: затем, когда он стоял у письменного стола в своем кабинете, его внезапно повалили на пол, а когда выбежал из комнаты, его снова сбили с ног у дверного косяка. Однако в комнате не было ни одного живого человека, кроме преподобного Сэмюэля.

Это было слишком даже для воинственного священника, и он вызвал мистера Хула, викария из соседней деревни. Мистер Хул прибыл твердый, как сталь, но уехал так поспешно, как только мог, на рассвете следующего утра. Стуки начались в детской, и когда мистер Хул должным образом разобрался в них, за дверью послышались стоны. Затем с грохотом опрокинулся стол, и мистер Хул с мистером Уэсли удалились в другую комнату, чтобы рассмотреть это явление.

Там мистер Хул сидел на кровати, когда раздался двойной удар по изголовью, и на глазах изумленных служителей кровать начала подниматься, пока ее ножки не повисли в воздухе! Мистер Хул, будучи неотъемлемой частью этого явления, почувствовал, как волосы встали дыбом у него на голове.

Мистер Уэсли поднял пистолет и тщательно прицелился, кровать с грохотом упала, и мистер Хул заклинал его не раздражать невидимое существо стрельбой по нему. Затем они перешли в кабинет, и мистер Хул имел сомнительное удовольствие увидеть, как отодвигается дверная задвижка, дверь открывается, а затем услышать крадущиеся шаги вокруг своего кресла. Он больше никогда не посещал пасторский дом в Эпворте, но некоторые священнослужители посетили его, и, услышав о сверхъестественных явлениях и увидев надлежащие доказательства сверхъестественного, настоятельно посоветовали мистеру Уэсли покинуть дом.

Один из этих преподобных джентльменов действительно видел призрака. Он был, по его словам, «ужасным, мертвенно-черным, и когда метнулся из угла моей комнаты к двери, я увидел, что у него нет головы».

Миссис Уэсли также вскоре после этого увидела похожее привидение в кабинете, а слуга Роберт Браун, встретив это существо в коридоре, был напуган до полусмерти. По его словам, у него не было головы, а руки были похожи на длинные изогнутые когти, но, возможно, у Роберта было очень хорошее воображение.

Эмили Уэсли также видела «существо в длинном свободном платье» — и через тридцать четыре года после того, как беспорядки в пасторском доме Эпворта прекратились, снова увидела его в доме подруги, которая вскоре умерла.

Но официально не зафиксировано, чтобы мистер Уэсли когда-либо видел своего призрачного посетителя. Действительно, казалось невозможным, чтобы этот храбрый человек чего-либо боялся в течение долгого времени. Он решил, что призрака зовут «Джеффри», и обычно разговаривал с ним, когда слышал, как тот расхаживает по его кабинету. Ничто не указывает на то, что Джеффри когда-либо отвечал, хотя он действительно стучал по столам, бегал вверх и вниз по лестнице, совершал подвиги левитации с мебелью и в остальном вел себя устрашающим образом.

Более того, однажды Нэнси Уэсли действительно оказалась во власти таинственного призрака. Однажды вечером она играла в карты со своими сестрами, как вдруг ее охватила холодная дрожь, и она была поднята, по-видимому, за руки, в воздух на высоту трех футов от пола. Нэнси утверждала, что почувствовала прикосновение ледяных рук, — правда это или нет, неизвестно, — но четверо других сестер видели необъяснимое явление.

Вся деревня впала в истерику. Ни один мужчина не подошел бы к дому Уэсли ночью, и очень немногие захотели бы задержаться по соседству днем.

Довольно любопытно, что семья Уэсли, вместо того чтобы сойти с ума от ужаса, привыкла к визитам призрака. Тихое постукивание в изголовье кровати в комнате, которую занимала одна пара сестер, всегда начиналось между девятью и десятью часами вечера, и они спокойно говорили друг другу: «Джеффри идет, пора ложиться спать».

Одна из других сестер, услышав шум днем, обычно взбегала наверх и преследовала призрака из комнаты в комнату, все время слыша его шаги прямо перед собой и считая это самой увлекательной игрой на свете.

Единственным членом семьи, который продолжал пребывать в ужасе от странного посетителя, был крупный мастиф. Еще до того, как начинались ночные звуки, собака лаяла и подпрыгивала, словно пытаясь разорвать одежду на чем-то невидимом. И всегда, сразу после того, как мастиф приходил в возбуждение, начинались таинственные удары, треск, стоны и царапанье.

«Эти звуки, — говорит Джон Уэсли, — очень часто, казалось, витали в воздухе посреди комнаты. Какое-то время Существо не появлялось днем, но в конце концов едва ли кто-нибудь мог перейти из одной комнаты в другую без того, чтобы задвижка на двери не поднялась, прежде чем к ней прикоснулись».

Временами шум по ночам становился настолько сильным, что никто из семьи не мог заснуть, в других случаях призрак стучал сначала с одной, затем с другой стороны двери спальни; и часто кухонная утварь разлеталась во все стороны, а затем таинственным образом возвращалась на свои места. Когда сами Уэсли попытались воспроизвести эти звуки, они не только не смогли, но и «мертвая, глухая нота чего-то движущегося» была слышна поверх всего этого.

Самое простое объяснение всех этих загадочных явлений — свалить их на жителей деревни, которые хотели досадить мистеру Уэсли. Но то, как даже самый проворный сельский житель мог раствориться в воздухе, сбить с ног преподобного Сэмюэля, поднять мистера Хула и его кровать в воздух, а затем предаваться подвигам левитации с Нэнси Уэсли, кажется совершенно необъяснимым.

Более того, поначалу мистер Уэсли повсюду носил с собой крепкую дубинку и пускал ее в ход всякий раз, когда слышал какой-нибудь стук или стон. Вся польза, которую это принесло, заключалась в том, что деревянные изделия разлетелись в щепки, а мебель была поломана. Итак, преподобный Сэмюэл однажды ночью оставил свою дубинку на чердаке, а на следующий день обнаружил, что она разбита вдребезги.

После этого он применил более дружелюбную тактику по отношению к своему странному посетителю. Когда тот поднимал слишком много шума наверху, он (по его словам) приглашал его спуститься в свой кабинет, потому что хотел с ним поговорить.

А миссис Уэсли написала в письме подруге, что призрак прекратил свою деятельность с пяти до шести вечера, когда она вежливо попросила его не раздражать ее.

Несколько родственников, приехавших погостить к Уэсли, не только услышали Джеффри; их необъяснимым образом толкали на предметы мебели и даже сбивали с ног посреди явно пустых комнат. Все без исключения родственники уехали в спешке.

Ровно через два месяца после его первого появления посещения Джеффри прекратились так же быстро, как и начались. Он больше никогда не стучал, он никогда не стонал, он никогда не беспокоил мистера Уэсли. И что довольно любопытно, у семи девочек Уэсли и даже у мальчиков было разбито сердце, потому что призрак исчез.

Там, где другие семьи бежали из домов, населенных призраками, эта удивительная семья счастливо жила с призраком целых два месяца. И, в конце концов, призрак, а не семья, сбежал.

Кстати, хотя исследователи оккультных явлений глубоко вникли в «тайну Уэсли», адекватного объяснения сверхъестественным поступкам Джеффри так и не было дано.

ГАРРИ КЕЛЛАР (1849–1922) был одним из самых искусных и знаменитых фокусников последнего поколения. В возрасте восемнадцати лет он был бизнес-менеджером знаменитых братьев Дэвенпорт, выдававших себя за медиумов; позже — партнером Уильяма Фэя (который также работал с Дэвенпортами и использовал их трюк с веревочным галстуком) в путешествии по Мексике и Южной Америке; затем был связан с Линг Луком и Ямадевой, выступая в Южной Америке, Африке, Австралии и нескольких странах Азии; затем вместе с Кунардом он в течение пяти лет давал представления в азиатских странах, после чего выступал в основном в Америке. «Декан» был почетным титулом, присвоенным ему магическим братством.

Линг Лук, один из лучших современных исполнителей трюков с огнем, был с «деканом» Гарри Келларом, когда последний совершал свое знаменитое кругосветное турне в 1877 году. Лук в самой поразительной манере сочетал пожирание огня и глотание мечей. Его лучшим трюком было проглатывание раскаленного докрасна меча. Другой трюк состоял в том, что он прикреплял длинную шпагу к прикладу мушкета и, когда проглатывал примерно половину длины лезвия, стрелял, от чего шпага входила ему в горло по самую рукоять. Хотя Лук всегда появлялся в китайском гриме, Декан Келлар сказал мне, что, по его мнению, его настоящее имя Дэйв Гетер, и что он родился в Будапеште.

Ямадева, брат Линг Лука, также работал в компании Келлара, демонстрируя карточные фокусы и выступая на канате. Оба брата погибли в Китае во время этого турне, и в связи с их смертью произошел странный инцидент.

Незадолго до того, как они должны были отплыть из Шанхая на пароходе «Хива» в Гонконг, Ямадева и Келлар посетили боулинг-клуб «Эрмитаж», увеселительное местечко на Баблинг-Уэлл-роуд. Они наблюдали за крепким морским капитаном, который использовал огромный шар и делал «страйк» при каждом броске, когда Ямадева внезапно заметил:

— Я могу справиться не хуже, чем этот бездельник.

Сообразуя действие со словом, он схватил один из самых больших шаров и изо всех сил запустил его; но он недооценил свои собственные силы и поплатился за этот безрассудный поступок своей жизнью, потому что не успел он совершить бросок, как схватился за бок, застонав от боли. У него едва хватило сил вернуться на корабль, где он сразу же лег в постель и вскоре умер. Обследование показало, что у него был разрыв артерии.

Келлару и Линг Луку было очень трудно убедить капитана отвезти тело в Гонконг, но, в конце концов, он согласился. По пути вниз по реке Янцзы Кианг, Лук был сильно подавлен; но внезапно он пришел в странное возбуждение и сказал, что его брат не умер, потому что он только что услышал странный свист, которым они всегда звали друг друга. Свист повторился несколько раз и был услышан всеми на борту. Наконец капитан, убедившись, что что-то не так, приказал снять крышку с гроба; но тело Ямадевы не подавало никаких признаков жизни, и все, кроме Линг Лука, решили, что они, должно быть, ошиблись.

Бедный Линг Лук, однако, всхлипывая, сказал Келлару:

— Я никогда не покину Гонконг живым. Мой брат позвал меня присоединиться к нему.

Это предсказание сбылось, потому что вскоре после их прибытия в Гонконг он перенес операцию по поводу болезни печени и умер под ножом. Братья были похоронены в Хэппи-Вэлли, Гонконг, в 1877 году.

Все это было рассказано доктору Уолтеру Франклину Принсу из Бостонского общества исследований сверхъестественных явлений самим Келларом в отеле «Мальборо-Бленхейм», Атлантик-Сити, в июне 1908 года, и частично повторено в 1917 году, когда «декан» Келлар сидел рядом со мной на обеде Общества американских магов.

Комментируя инцидент, доктор Принс говорит: «Поскольку Келлар, в целом, очень скептически относился к предполагаемому оккультизму и был впечатлен этим инцидентом, сам будучи его участником, он, вероятно, не преувеличивал факты. Конечно, можно предположить, что у свиста не было какого-то нормального источника, и можно было бы предположить, что Келлар был как раз тем человеком, который исследовал эту теорию. Во всяком случае, предчувствие Ямадевы, основанное на свисте, о том, что он скоро умрет, было оправданным, равно как и его смерть не была результатом самовнушения, поскольку он умер от операции по поводу болезни печени».

Впервые я услышал эту историю непосредственно от Гудини, который сказал, что слышал ее дважды, полностью и частично, из уст Келлера. Поскольку Гудини, в целом, принадлежал к наиболее ярко выраженному типу скептиков, следует усомниться в том, будто он преувеличивал, или что что-то еще, кроме его глубокого уважения к Келлару, побудило его зафиксировать этот инцидент.

В книге «Кто есть кто в Америке», 1907 год, цитируется следующее:

Следующая правдивая история о привидениях была получена из надежного источника.