Всякий раз, когда я вижу печальное, красивое лицо Лилиан Холт, когда она неспешно прогуливается по улицам нашей деревни на Гудзоне, меня переполняют стыд и печаль. Ибо, хотя она этого и не знает, в ее трагедии виноват я. Я бы с радостью отдал все, что у меня есть, только чтобы забыть ту ужасную летнюю ночь, когда три человеческих существа оказались в ловушке странной катастрофы.

Все началось с того, что мы с Томом Блейком, женихом Лилиан, стояли в освещенной лампами, покрытой пылью гостиной заброшенного дома, где Скряга Роджер умер годом ранее. Мы смотрели вниз на мертвое тело у наших ног. Трое или четверо молодых людей стояли вокруг, беспокойно ожидая.

Том и я были «особой» полицией. Во время каникул в колледже мы зарабатывали немного денег, работая помощниками шефа Фуллера, единственного штатного сотрудника Уинтона. Поскольку он уехал по делам в Олбани, нам было поручено расследовать сообщение о том, что в доме старого Роджера, в миле от города, найден мертвый бродяга. Остальные мужчины пошли с нами из праздного любопытства.

Пока мы смотрели на труп, тишину нарушил Бак Чемберс.

— Какова, по-вашему, причина смерти? — спросил он неосознанно низким голосом. — Насколько я вижу, на нем нет никаких отметин!

Один за другим остальные полушепотом высказывали свое мнение. И все это время Том молчал, глядя на тело с задумчивым выражением на своем красивом мальчишеском лице. Наконец, по его предложению, один из мужчин отправился в город на поиски доктора Джексона, выступавшего в роли своего рода заместителя коронера; остальным стало не по себе в тишине мрачного дома, они пробормотали извинения и ускользнули, оставив нас с Томом наедине с покойником.

Мы оба стояли неподвижно, пока голоса, становившиеся все более веселыми по мере удаления от дома, не затихли вдали. Затем, озадаченно нахмурившись, Том опустился на колени рядом с телом, чтобы осмотреть его более внимательно.

Мертвец казался похожим на злобное животное. Он был огромен, почти настолько, что его можно было назвать великаном, и лежал, приоткрыв дряблые губы в жуткой ухмылке; его крошечные поросячьи глазки смотрели в потолок с выражением ужаса, которое почти заставило меня содрогнуться. Возможно, виной тому был полумрак этой выцветшей комнаты или шепот летнего ветерка в черных соснах за открытым окном, но что бы это ни было, на меня навалилось чувство подавленности, которое моя собственная юношеская неопытность в общении с мертвецами не могла полностью объяснить.

Внезапно Том поднял на меня глаза.

— Гарри, — произнес он тихим голосом, — ты помнишь, что говорили люди, когда умер старый Скряга? Он поклялся убить любого, даже после своей смерти, кто найдет тайник с его деньгами.

С этими словами он разжал стиснутые пальцы мертвеца — и две золотые монеты, крупные и сверкающие в свете лампы, покатились по полу! Звук, казалось, гулким эхом разнесся по пустому дому.

Я уставился на монеты в полном изумлении, а затем повернулся, чтобы посмотреть на своего приятеля, смотревшего на меня со странным выражением на лице.

— Том Блейк! — воскликнул я. — Ты хочешь сказать, будто настолько глуп, что веришь…

Но больше я ничего не произнес. Внезапно Том схватил меня за руку.

— Гарри! — прошептал он. — Разве ты этого не чувствуешь? В этом доме что-то есть! — Он смотрел перед собой широко раскрытыми глазами. — Что-то подслушивающее… слушающее…

Я не ответил, холодная дрожь пробежала у меня по спине, и возникло странное предчувствие, что впереди нас ждет какая-то сверхъестественная катастрофа.

Однако через мгновение я стряхнул с себя беспокойство и сказал:

— Ты еще и сумасшедший — сумасшедший или боишься собственной тени!

По сей день я не перестаю сожалеть о тех неосторожных, язвительных словах, которые сказал ему в ту ночь. Потому что Том был самым прекрасным парнем, какого я когда-либо знал, и самым храбрым! Но в тот момент я презрительно улыбнулся тому, что считал его слабостью.

Я повернулся к двери и коротко добавил:

— Я возвращаюсь в город. Я должен был заступить на дежурство полчаса назад. Ты останешься здесь, пока не придет док Джексон.

Я распахнул дверь и уже собирался выйти на лесную тропинку, когда Том снова схватил меня за руку.

— Послушай, Гарри, — пробормотал он. — Я… я останусь. Только подожди здесь, пока я осмотрю дом, ладно?

Он опустил глаза, слегка пристыженный.

— Это придаст мне немного уверенности, если я немного осмотрюсь, — сказал он.

С минуту я недоверчиво смотрел на него. Том Блейк — испуганный! Я начал было говорить, но потом сел, пожав плечами.

— Давай, только сделай это побыстрее, — сказал я ему. — И насвистывай! Это придаст тебе смелости.

Но Том, по-видимому, не расслышал моего последнего замечания. Он подошел к двери, ведущей на темную лестницу, и распахнул ее.

Я слышал, как он поднимался по лестнице. Дверь за ним захлопнулась, заглушив звук его мягких шагов. Через мгновение все снова стало абсолютно тихо.

В течение пятнадцати минут я сидел в тишине этой комнаты, ожидая возвращения моего друга с того, что я считал глупой затеей, и по какой-то неизвестной причине старался не смотреть на труп грязного, огромного бродяги. Один раз мне показалось, будто я услышал испуганный крик надо мной; но он не повторился, и я решил, что это, должно быть, разыгралось мое воображение.

Мой взгляд упал на две золотые монеты, блестевшие в свете лампы. Испытывая любопытство, я пересек комнату и взял их в руки, чтобы рассмотреть.

Обе они были десятидолларовыми, одна 1893 года выпуска, другая 1886-го. Мгновение я пристально смотрел на них, а затем опустил взгляд на мертвого бродягу. Действительно ли этот человек обнаружил тайник с богатством старого скряги, или…

Я не закончил свою мысль. Внезапно я резко повернулся лицом к закрытой двери на лестницу.

Было ли это моим воображением, или за этой дверью действительно что-то наблюдало за мной? Было ли это отражением света лампы, или я действительно увидел нечеловечески яркий глаз, смотрящий сквозь широкие щели и горящий злобой?

— Том! — тихо позвал я.

Он не ответил, я пересек комнату и осторожно открыл дверь.

Холл и лестница были пусты, я сердито выругался себе под нос.

— Этот парень заставляет меня нервничать так же, как и он сам! — пробормотал я. Затем, вглядываясь в темноту, я позвал снова:

— Том!

Ответа не последовало. Я подождал мгновение, и эхо затихло вдали, оставив только унылое жужжание насекомых снаружи.

— Том! — закричал я во внезапной панике, и на этот раз мой крик жутким эхом разнесся по темному лесу за домом.

Он по-прежнему не отвечал, и, распахнув дверь настежь, я взбежал по шаткой лестнице на второй этаж. Здесь я ощупью пробирался по узкому коридору, пока не добрался до открытой двери, где на мгновение остановился.

В другом конце комнаты я смутно различал маленькое окошко, а за ним бледное, залитое лунным светом небо над густыми черными соснами. С минуту я прислушивался, но не было слышно ни звука, кроме моего учащенного дыхания. Я на цыпочках прокрался в соседнюю комнату, потом в следующую, но Тома нигде не было видно.

Наконец я добрался до полуоткрытой двери. Осторожно ухватившись, я широко распахнул ее и уже собирался сделать шаг вперед, как вдруг отпрыгнул назад.

Раздался жужжащий звук, когда что-то рванулось сквозь темноту в мою сторону. Холодная, крепкая рука схватила меня за горло.

— Теперь ты у меня в руках, кто бы ты ни был! — пробормотал низкий, напряженный голос.

— Том! — воскликнул я. Я ударил его по руке и с трудом вырвался. — Том! Ты что, с ума сошел?

Я услышал, как он ахнул, осознав свою ошибку, и почувствовал, как дрожит его рука. С минуту или около того он молчал. Затем, наконец, он прошептал:

— Но в тот раз это был не ты!

— В какой тот раз? — потребовал я.

Мгновение он молчал, и его рука крепко сжала мою в темноте.

— Я обыскал все комнаты, — наконец прошептал он, — а потом открыл эту дверь и нашел эти ступеньки, ведущие на чердак. Я начал подниматься по ним; и когда добрался до верхней, мне показалось, будто что-то холодное и ужасное коснулось меня. Я слышал, как ты звал, но не мог ответить. Что-то странное, ледяное сжало мое сердце! Однако, пока ты звал, это чувство прекратилось, и мне показалось, будто что-то промелькнуло мимо меня, спускаясь по лестнице. Я спустился, а потом услышал, как ты поднимаешься на цыпочках, и подумал, что это снова та штука.

На секунду я подумал о глазах, которые, как я почувствовал, смотрели на меня внизу, — глазах, которые, очевидно, были привлечены туда моим прикосновением к монетам скупца. Но я тут же рассмеялась над собой и грубо отдернул руку от Тома. Я решил, что он трус, и его трусость поразила даже мое тупое воображение! Что случилось с моим приятелем?

— Послушай, Том! — огрызнулся я. — В этом старом доме нет ничего, кроме нас и того мертвого тела внизу, и ты чертовски хорошо это знаешь! Это убийство просто подействовало тебе на нервы! На! — добавил я, доставая из кармана фонарик и протягивая ему. — Держи это и смотри, как я поднимаюсь на чердак! Я просто чиркну спичкой и оглянусь вокруг, чтобы доказать, что тебе все показалось!

И, не дожидаясь его ответа, я повернулся и поднялся по лестнице, наблюдая, как моя собственная черная тень ползет впереди меня в свете фонаря, который Том держал внизу.

Я добрался до верха, чиркнул спичкой и огляделся. Я находился в длинной темной комнате, тянувшейся по всей длине дома. Низко нависающие стропила тянулись надо мной, исчезая в темноте за пределами света моей спички. Все было тихо… так тихо, что я слышал вдалеке одинокий крик совы.

Высоко подняв спичку, я вглядывался в темноту, насколько мог видеть, потому что каким-то образом у меня снова возникло то странное ощущение, будто из тени на меня смотрят чьи-то глаза. Однако я еще раз стряхнул с себя это чувство и вернулся к началу лестницы.

Том все еще стоял внизу, держа фонарь.

— Я все осмотрел, Том, — крикнул я вниз, и мой голос странно разнесся по опустевшему дому, — но я ничего не смог найти — ни головорезов, ни диких животных, ни призраков, ни… — Внезапно я резко замолчал.

За ярким светом фонаря, который он держал, я едва мог разглядеть глаза Тома. И когда они уставились на меня снизу вверх, я увидел, как они расширились от страха; странный холодок пополз у меня по спине.

— В чем дело, Том? — рявкнул я. — Почему ты так на меня смотришь?

Секунду он не отвечал. Он смотрел на меня снизу вверх с выражением невыразимого ужаса… но на меня ли он смотрел? Я видел, как он облизнул губы, собираясь что-то сказать, в то время как я наблюдал за ним с удивлением. Наконец он заговорил.

— Гарри! — крикнул он, и его голос был хриплым от ужаса. — Берегись, Гарри! Посмотри себе за спину! — И в тот же миг его фонарь погас, оставив нас в полной темноте.

Я развернулся, нанося удары вслепую. Коснулся ли я чего-то на одно короткое мгновение, — чего-то ледяного и липкого, — когда вытянул руку в темноте?

Во всяком случае, я внезапно отпрянул, споткнулся о верхнюю ступеньку и стремглав полетел вниз по лестнице.

Том помог мне подняться на ноги, я ругался, стонал и смеялся. Я почти не слушал, пока он рассказывал о том, будто видел что-то смутно белое позади меня. Больше от злости, чем от боли, — злости на то, что считал трусостью Тома, — я, прихрамывая, спустился по нижнему пролету лестницы в гостиную.

— Иди домой, — рявкнул я, когда мы стояли рядом с мертвым бродягой. — Может быть, когда ты выйдешь отсюда, ко мне вернется часть моего мужества!

Том уставился на меня, не веря своим ушам. Я думаю, это был первый раз в его жизни, когда кто-то обвинил его в трусости; и я уверен, что никто, кроме меня, не смог бы сделать это безнаказанно.

— Нет, Гарри, — тихо ответил он. — Тебе давно следовало быть на дежурстве, а ты в миле от города. Я останусь здесь, пока не придет доктор.

— И столкнешься с вероятностью того, что призрак снова спустится за тобой с чердака? — усмехнулся я.

Опасный огонек блеснул в его глазах.

— Возможно, я поднимусь туда и встречусь с ним лицом к лицу, — тихо ответил он. — Возможно, я не такой уж трус, как ты думаешь… Спокойной ночи, Гарри, — добавил он, придерживая дверь.

На секунду я заколебался; потом подумал: «Ему пойдет на пользу встретиться лицом к лицу со своими воображаемыми страхами, а не убегать от них. И, как он сказал, я давно опаздываю на свой пост на Мэйн-стрит. Я лучше пойду».

Я двинулся по тропинке.

— Спокойной ночи, Том, — пробормотал я и добавил со смехом: — Если призрак доберется до тебя, отправь мне небольшое сообщение — телепатически — и я вернусь, чтобы спасти тебя.

И с этими словами я оставил его там — оставил своего лучшего друга одного в этом доме ужаса! Тысячу раз я пытался сказать себе, меня нельзя винить в том, что последовало за этим, но я слишком хорошо знаю, это не так.

Когда я добрался до пыльной дороги, Том все еще стоял в дверях мрачного дома, и в свете бледной луны я мог видеть странно искривленную улыбку на его бесцветном лице, когда он смотрел мне вслед.

Более двух часов я расхаживал взад и вперед по пустынной главной улице деревни. Ничто не нарушало мирной тишины ночи, кроме звука моих собственных шагов, отдававшегося гулким эхом, и получасового перезвона колоколов на колокольне конгрегационалистской церкви.

Я услышал, как часы пробили десять… десять тридцать… пока я ходил взад-вперед, взад-вперед. Затем, когда одиннадцать ударов завибрировали в воздухе и затихли вдали, я дошел до конца своего маршрута и уже собирался повернуться, как вдруг остановился. Из боковой улочки появилась фигура девушки и молча поспешила ко мне. Это была хорошенькая Лилиан Холт, невеста Тома.

— Лилиан! — воскликнул я, когда она остановилась передо мной. — Что ты делаешь на улице одна в такой час? Одиннадцать часов — это поздно, и Уинтону давно пора спать.

Она стояла, кутаясь в свою черную накидку у горла, тяжело дыша.

— Гарри, — наконец сказала она тихим голосом, — где Том?

— Ну, он… — Я заколебался. Я почти забыл о Томе и о том, что считал его абсурдными страхами; но тут же решил, было бы разумнее не говорить Лилиан, что он сидел рядом с трупом. — Ну, он пошел вниз по дороге с небольшим поручением для доктора Джексона, — ответил я наконец.

— Доктор Джексон? — Лилиан уставилась на меня. — Как такое могло случиться? Доктор весь день был на другом берегу реки, у него операция, и он вернется только утром!

Меня охватило чувство беспокойства; значит, доктор не мог освободить Тома до утра!

— Ты… ты уверен, что с Томом все в порядке? — прошептала Лилиан.

— В полнейшем, — ответил я. — Но почему ты спрашиваешь?

— Я… я была в постели, спала, — сказала она так тихо, что я едва ее расслышал, — и мне показалось, будто он стоял рядом со мной и… и попросил меня передать кому-нибудь сообщение. Должно быть, это был просто кошмар, но это так расстроило меня, что я оделась и вышла спросить тебя, что мне делать. Не знаю, что навело меня на мысль о тебе, — добавила она с нервным смешком. — Я, должно быть, все еще наполовину сплю.

Я рассмеялся вместе с ней.

— И для кого предназначалось это важное сообщение? — спросил я ее в шутку.

Теперь она улыбалась, полностью успокоившись.

— Я не знаю, — призналась она. — Но я очень отчетливо помню эти слова. «Скажи ему, — произнес голос, — скажи ему, это то сообщение, которое он просил меня передать — что я, в конце концов, не такой уж трус!» И… и, Гарри, — продолжала она, и на ее хорошеньком личике появилось озабоченное выражение, — он улыбался своей кривой, задумчивой улыбочкой — я так ясно это видела!

Я отвернулся. Холодная дрожь, ледяная, как ветер смерти, пробежала по моему телу. Я с усилием взял себя в руки и со смехом сказал ей, что это был всего лишь ночной кошмар. Я успокоил ее и отправил домой счастливой.

Но я был далек от спокойствия, когда мерил шагами свой участок, взад-вперед, взад-вперед, прислушиваясь к одинокому звуку собственных шагов. Я сказал себе, что этот страх абсурден. Как мог нормальный человек в двадцатом веке на самом деле верить в привидения? Невозможно! Я был худшим трусом, чем Том мог когда-либо надеяться стать!

Часы пробили полчаса… полночь… двенадцать тридцать. Я расхаживал взад-вперед, споря сам с собой.

Вдруг мне показалось, что я услышал, как кто-то позвал меня по имени.

— Гарри!

Я остановился как вкопанный и огляделся. Вверх и вниз, насколько я мог видеть, улица была пустынна. Я повернулся, чтобы продолжить свое дежурство, когда снова прозвучал голос, низкий, но отчетливый, совсем рядом со мной. Я был слишком удивлен, чтобы пошевелиться.

— Гарри!

На этот раз нельзя было ошибиться в том, чей это был голос. Я узнал бы этот голос в любой точке мира; я узнаю его, если услышу на смертном одре. Это был голос Тома Блейка!

Я стоял, как вкопанный, уставившись в пространство. Холодный озноб пополз вверх и вниз по моей спине, но я внимательно слушал.

— В чем дело, Том? — наконец удалось прошептать мне.

Ответа не последовало. Я долго ждал на темной и унылой улице, не зная, что делать. Затем, внезапно, я принял свое решение. Я повернулся в сторону соснового леса.

Но едва я принял решение, — не сделав ни шага вперед, — как этот голос раздался в третий раз.

— Гарри, — позвал он, — не уходи!

— Не уходить? — подумал я; и, хотя молчал, мне казалось, что я выкрикнул эти слова. — Не уходить? Неужели ты думаешь, я такой трус, такой подонок, что бросил тебя?

Ответ пришел, теперь более слабый и отдаленный.

— Ты… не это имел в виду… Гарри, — шептал он, становясь все слабее и слабее, — но не… уходи… во имя… Господа…

А потом он затих вдали, в тишине ночного воздуха.

Я зашагал вниз по улице, забыв обо всем, кроме того факта, что я оставил Тома одного в этом мрачном коттедже, посмеявшись над его якобы трусостью. Было ли уже слишком поздно? Я отчаянно поспешил дальше. Был ли этот голос результатом телепатии или просто моего воображения? Я вслепую брел вперед в темноте.

Дома на Мейн-стрит остались позади, и я оказался в черном, призрачном сосновом лесу, пыльная извилистая дорога бледно сияла передо мной в лунном свете. Густая дорожная пыль заглушала мои торопливые шаги, единственным звуком во всей этой тихой ночи был жуткий вой ветерка в верхушках деревьев.

Расстояние казалось бесконечным, таким медленным было мое продвижение по густому лесу. Вдалеке я услышал бой часов на церковной башне. Раз… два…

И слабое эхо прозвучало в тишине вокруг меня, как прощание с жизнью человека, ступающего по пути к Вечности. Затем, после внезапного поворота дороги, передо мной замаячил старый дом.

Он выглядел более мрачным, более разрушенным, чем когда-либо прежде. Его некрашеные бока выделялись в слабом белом свете луны, в то время как черные окна с наполовину разбитыми стеклами, казалось, угрожающе смотрели на меня.

В частности, одно окно — маленькое квадратное на чердаке — было ли что-то за ним в тихой, темной комнате? Что-то ждет меня там?

Отбросив свой страх, я подошел к двери и вошел.

Масло в лампе в гостиной почти выгорело, но в ней все еще мерцало голубое пламя, наполняя комнату призрачным светом. Возможно, это было из-за света, а может быть, из-за моих собственных чувств или одиночества этого места, но этот дом, казалось, был пронизан ощущением бдительной смерти. Воздух в этой тускло освещенной комнате почему-то казался ядовитым для человеческого дыхания.

Я направился к двери на лестницу, бросив взгляд на тело бродяги, лежавшее на полу рядом со столом.

Внезапно я остановился как вкопанный!

Эти глаза… эти мертвые глаза… был ли в них отблеск жизни, злой настороженный отблеск?

Я подошел к телу и посмотрел вниз. Но увидел только остекленевший взгляд смерти.

Сжав кулаки, я шагнул к двери, распахнул ее и вгляделся в темноту.

— Том! — позвал я.

Мой голос громко окликнул меня в ответ, и ночная тишина подчеркнула его. Затем он затих, и все снова стало тихо.

Все было по-прежнему… И все же, каким-то образом, в этой устрашающе освещенной комнате, в этих темных комнатах надо мной, казалось, ощущалось чье-то задумчивое Присутствие, прислушивающееся к моему голосу, ожидающее меня…

Я вытащил из кармана фонарик и начал подниматься по лестнице. Дерево под моими ногами было старым и прогнившим, и, несмотря на мою легкую поступь, мои шаги гулко отдавались в темных пустых комнатах наверху. Я добрался до маленького холла и посветил фонариком по сторонам.

Четыре открытые двери выделялись с поразительной четкостью. Комнаты были пусты, как я более или менее ожидал; я ясно видел сломанные стулья и ободранные кровати, а за грязными окнами — мрачные, прямо стоящие сосны. Я на цыпочках пересек холл, открыл маленькую дверь и начал подниматься по узкой лестнице, ведущей на чердак.

И когда я поднимался медленным и осторожным шагом, то чувствовал этот парящий дух сильнее, чем когда-либо. Воздух, казалось, был насыщен чем-то неописуемо неприятным и опасным, похожим на тяжелый, смертоносный газ. Напрягшись, чтобы побороть свой страх, я взобрался на вершину и, не зажигая фонарика, мгновение постоял в темноте, затаив дыхание.

Не было слышно ни звука, ничто не шевелилось. В дальнем конце комнаты я разглядел крошечное окошко. Бледное, залитое лунным светом небо ясно просвечивало сквозь него, отбрасывая на пол слабый квадрат света. Я включил фонарик и посветил им вокруг.

Я поворачивал луч из стороны в сторону, но большая комната казалась пустой. И все же, каким-то образом, сразу за ярким кругом моего света, я почувствовал присутствие Чего-то; Чего-то, что стояло неподвижно, наблюдая за мной. Временами мне почти казалось, что я могу разглядеть его горящие глаза, смотрящие прямо на меня.

Я на цыпочках прокрался по полу, пока не добрался до стены, а затем начал медленно обходить большую комнату, намереваясь осмотреть каждую нишу и угол. Я прошел вдоль одной стороны, мигая фонариком; прошел вдоль второй и как раз собирался идти вдоль третьей, как вдруг отпрянул с испуганным восклицанием.

У моих ног зияла длинная темная дыра, из которой была вынута широкая доска. Аккуратно расставленные вдоль края, как будто их только что вынули из ямы, стояли в ряд холщовые мешки, явно набитые деньгами, а у стены я заметил маленький сундучок, переполненный золотыми монетами! Рядом с комодом стоял старомодный подсвечник с догоревшей свечой.

Но крик ужаса сорвался с моих губ не из-за этого открытия, а из-за того, что я увидел прямо за ним.

На пыльном полу лежало тело моего приятеля, его белое лицо было искажено предсмертной агонией, незрячие глаза все еще смотрели так, словно видели что-то ужасное!

Собрав все свое мужество, я опустился на колени рядом с телом, пощупал сердце, приподнял руку в тщетной надежде обнаружить хоть какое-то слабое биение пульса. И когда я поднял его, сжатый кулак разжался, и сверкающая золотая монета с шумом упала на пол. Тени, казалось, угрожающе сомкнулись вокруг меня.

Мгновение я в ужасе смотрел на монету. Итак, Том нашел спрятанное богатство скряги, как это сделал бродяга до него… и, подобно грязному зверю внизу, мой дорогой друг понес ужасное наказание! Едва осознавая, что делаю, я наклонился и взял монету в руку.

Раздался жужжащий звук. Дуновение ледяного воздуха коснулось моего лица. И тут, внезапно, я почувствовал, как длинные холодные пальцы протянулись и коснулись меня.

С этим прикосновением пришло леденящее, омертвляющее ощущение, уменьшившее биение моего сердца, сковавшее все мое тело.

Я резко обернулся, но ничего не увидел. Я попытался подняться на ноги, но мои ноги быстро слабели, и я не мог пошевелиться.

И все же эти ледяные пальцы касались меня, вытягивая кровь из моего сердца. Я чувствовал, как замедляются удары: один, два… три… четыре… Затем, после бесконечного ожидания, смертельной тошноты — пять, — и я рухнул на пол. Казалось, жизнь покинула меня, кроме руки, все еще сжимавшей золотую монету.

Лежа там, я мог различить смутную мерцающую белизну, склонившуюся над моим телом. Два глаза, злобно горящих, уставились в мои, становясь все ярче и ярче по мере того, как сознание окружающего мира слабело. Неземная рука была приложена близко к моему медленно бьющемуся сердцу — более чем близко; казалось, она прошла сквозь мое тело и коснулась самого сердца!

Я думаю, что был мертв. Я не мог ни двигаться, ни чувствовать, ни думать. Странная легкость охватила меня. А потом, внезапно, рука, прикоснувшаяся к моему неподвижному сердцу, была отдернута. Фигура над моим беспомощным телом выпрямилась и прислушалась. Далеко внизу под нами раздался слабый звук, не похожий ни на один из тех, что я когда-либо слышал, поскольку это не был звук живого существа. Что-то шевельнулось… крадучись поднялось вверх по лестнице в холл на втором этаже… на мгновение замерло, прислушиваясь… а потом поднялось по ступенькам на чердак.

Напряженно скорчившись рядом со мной, мой призрачный победитель ждал и прислушивался. Мягкие, хрустящие шаги приближались. На мгновение они остановились перед чердачной дверью, которая распахнулась; затем медленно появилась фигура, проходящая через дверь — огромная фигура мертвого бродяги, теперь призрачно-белая, как и мой похититель.

Он выпрямился, задевая головой низко нависшие стропила. Не потрудившись взглянуть на нас, он перевел взгляд на дыру в полу неподалеку, дыру, где было спрятано богатство скряги. Затем, быстро и бесшумно, он скользнул к нему. Даже после смерти, когда первая волна сверхъестественной силы захлестнула его, первым движением зверя было стремление к золоту — бесполезному для него сейчас, как грязь!

Он добрался до ямы и, опустившись перед ней на колени, потянулся своими огромными бестелесными руками за монетами. Но прежде чем успел прикоснуться к ним, он выпрямился и резко обернулся.

С этим странным жужжащим звуком другое существо — призрак скряги — бросилось на бродягу со скоростью молнии. Бродяга вскочил и повернулся к нему лицом. И тогда началась самая странная, самая отвратительная битва, какую когда-либо видел человек, — битва двух заблудших душ, сражающихся за золото, которое они никогда не смогут использовать!

Как мне дать о ней представление? В человеческом словаре нет слов, которые могли бы адекватно описать эту нечеловеческую борьбу. Я лежал неподвижно, не в силах пошевелиться, мои глаза едва могли уследить за стремительностью их действий; мои уши, лишь частично настроенные на шум мертвых, улавливали ужасные звуки, вопли боли и гнева, которые разрывали воздух… и все же были беззвучны. Как это могло быть? Как мертвые могли нанести увечья мертвым?

Я так и не узнал ответа, и благодарю Бога за это! Ибо внезапно я услышал шум, настолько слабый для моих почти притупленных чувств, что он больше походил на воспоминание о звуке. Это был звук человеческих голосов!

Две борющиеся фигуры замерли на месте. Подобно диким животным, почуявшим опасность, они оставались напряженными и неподвижными, прислушиваясь. Внизу послышались шаги, пересекшие гостиную, открылась дверь.

— Эй, там, наверху! — крикнул кто-то.

Я лежал не двигаясь. Я не мог разомкнуть губ; во мне не было сил даже на это. Последовала минута ожидания, затем заговорил кто-то еще.

— Там наверху никого нет, док Джексон! — услышал я голос Бака Чемберса. — Том и Гарри, я думаю, испугались этого бродяги и смылись отсюда!

Я услышал его сердечный смех вместе с остальными — смех человека, который ускользнул ранее вечером, оставив нас с Томом одних в этом доме ужасов.

— Давайте теперь заберем тело с собой, — сказал другой голос. — Мне пора домой.

Молясь всем, что у меня осталось, я в отчаянной беспомощности ждал ответа доктора Джексона. То же самое сделали и те две отвратительные фигуры рядом со мной.

— Хорошо, парни, — наконец последовал ответ. — И все же, — в его голосе слышалась нерешительность, — и все же мне отчасти любопытно. Ты, Бак! — добавил он. — Ты пойдешь со мной наверх! Я собираюсь осмотреть это место! — И я услышал, как он начал подниматься по ступенькам.

Абсолютно неподвижные, эти мертвые фигуры стояли передо мной, сцепившись в битве. Затем, медленно, у меня на глазах очертания фигур стали расплывчатыми. Они становились все слабее и слабее, пока внезапно не перестали быть видимыми.

Что-то шевельнулось внутри меня. Это был первый удар моего давно замершего сердца. Когда дверь распахнулась и появилось доброе лицо старого доктора Джексона, я немного приподнялся, а затем снова упал в глубоком обмороке…

В свете угасающего дня мы стояли рядом с могилой недельной давности: Лилиан Холт, одетая в черное, и я. Девушка опустилась на колени и еще раз поцеловала цветы, которые положила на голый холмик. Затем она поднялась на ноги.

— Гарри, — тихо сказала она, — когда он пришел в тот раз — когда я увидела его во сне — как ты думаешь, кому он хотел, чтобы я передала это сообщение… это сообщение о том, что он, в конце концов, не такой уж трус?

Я повернул голову и прикусил губу.

— Кто бы это ни был, Лилиан, — наконец с трудом ответил я, — я уверен в одном: Том был храбрее, чем этот человек мог когда-либо надеяться стать! — Я осторожно взял за руку невесту моего лучшего друга. — Том знал, что его ждет, — сказал я, — и все же он столкнулся с этим лицом к лицу. И это самый храбрый поступок, какой может совершить мужчина!

А потом мы с девушкой вместе опустились на колени с мокрыми от слез лицами рядом с одинокой могилой.

Следующее письмо было написано женщиной из Миннеаполиса. В нем отражается умственная и духовная борьба многих других мужчин и женщин, которые стремятся докопаться до истины.

В девять часов в субботу перед Пасхой Уильям Уэйд Харрингтон заперся в своем кабинете. Сейчас было уже больше одиннадцати, Пасха почти наступила, и за все эти часы от него не поступило ни слова, кроме невнятного «спасибо», когда его старый слуга Питерс оставил ужин на подносе у его двери.

Хозяин Питерса был признан одним из величайших американских романистов. Это был высокий, довольно худощавый мужчина, чьи серьезные и нежные глаза горели глубоким блеском. Его черные волосы слегка поседели на висках, и он немного сутулился, словно не надеялся, что щедрые дары жизни в виде денег и почестей могут принести ему хоть какую-то радость или интерес.

Сорокалетний и одинокий Уильям Уэйд Харрингтон без энтузиазма смотрел на свое будущее. Он знал, что каждый год будет добавлять сложные проценты к его одиночеству.

Он не испытывал восторга от нового успеха, потому что все его книги были успешными. Он хорошо играл на пианино и пел; но музыка была лишь временным перерывом в изнурительном труде над его сочинениями. Коммерциализированный театр был ужасен для его художественного вкуса. Жизнь давала и забирала, и от этого он становился беднее, потому что ни одна женщина не дарила ему своей любви и заботы. Уильям Уэйд ненавидел женщин.

Его ненависть к женщинам росла по мере того, как недоверие переходило в презрение и, наконец, в горькое презрение. Некоторые из его бывших приятелей могли предположить о разочаровывающей любовной связи в колледже, но Уильям Уэйд никогда не говорил ни слова об этом. Если любовная связь и имела место, то это был тщательно охраняемый секрет, становившийся все более личным по мере того, как Уильям Уэйд вел свою уединенную и задумчивую жизнь.

Тяжелая дверь из красного дерева в кабинет открылась, и оттуда вышел Уильям Уэйд. Его лицо было бледным; он казался совершенно измученным.

Сгорбленный седовласый старый слуга нетерпеливо поднял голову.

— Вы закончили, мистер Билли?

— Я не могу закончить, Питерс, — вздохнул Уильям Уэйд. — Я просто прекращаю работу над одной книгой и начинаю другую. — Он зевнул и потянулся. — Я устал, Питерс, в высшей степени устал.

— Вы слишком много работаете, мистер Билли. — Старик позволял себе так говорить по причине долгих лет службы и дружбы. — У вас должна быть жена, которая заботилась бы о вас.

— Ничего подобного, Питерс, — добродушно прервал его Уильям Уэйд. — Каждая женщина, которая читает мои книги, знает, что я ненавижу ее пол.

— О, нет, сэр, я не могу в это поверить! Вы очень суровы с ними, но я всегда чувствовал, что каждому мужчине нужна жена.

— Наверное, мужчины тоже так считают, — признался Уильям Уэйд. Он улыбался настойчивости Питера. — Тем не менее, мы постараемся обойтись кухаркой и как ее там, горничной, а? — Он взглянул на часы. — Почти полночь! Принесите, пожалуйста, мое пальто, Питерс. Думаю, я немного прогуляюсь перед сном.

Уильям Уэйд надел пальто и взял шляпу и трость.

— Когда вы вернетесь, сэр, будет Пасха, — сказал старик, открывая дверь. — Я желаю вам счастливого дня, сэр.

— Пасха! Ах, да, я совсем забыл. Я тоже желаю тебе счастья, Питерс. — Но этот день ничего не значил для Уильяма Уэйда. Он вернулся к первоначальному заявлению Питерса. — Не позволяйте своим мыслям зацикливаться на женщинах, друг мой. У них есть привычка забирать все, что попадется им под руку, — даже ваши мысли.

Старик был настойчив.

— Пасха, похоже, не будет Пасхой без детей, сэр. Я подумал, что жена и, возможно, ребенок — может быть, маленькая девочка…

Уильям Уэйд прервал его.

— Мы можем смеяться над женщинами, Питерс, — серьезно сказал он, — но никогда больше не упоминайте о ребенке, особенно о маленькой девочке. Это слишком серьезная тема, чтобы говорить на нее просто так.

Он закурил сигару и быстро пошел по коридору к лифту, а Питерс тихо закрыл дверь.

Была почти полночь, когда Уильям Уэйд вернулся, физически уставший после своей быстрой прогулки. Огонь в камине был слабым, он подбросил еще одно полено и опустился в свое мягкое кресло. Ему нравилась небрежность, царившая в его комнате. Огромный темно-красный ковер окутал его своим мягким уютом. Несколько удачно подобранных картин на стене излучали дружелюбие. Лампа на его заваленном книгами столе под золотистым абажуром цвета мандариновой кожуры излучала умиротворяющий свет, а широкий веселый камин, в котором пылали дрова, успокаивал его усталый разум своим умиротворяющим теплом.

На чайной тележке Питерс приготовил небольшой ланч: два ломтика хлеба в электрическом тостере, чайник с водой, готовую вскипятиться для чая, и немного сыра. На спинке мягкого кресла Уильяма Уэйда, придвинутого к камину, висел его черный бархатный халат. Его поношенные тапочки грелись у камина.

Уильям Уэйд обхватил голову руками. Его душа была наполнена одиночеством. Так было всегда после того, как он заканчивал свою работу. Его жизнь казалась такой пустой, такой бесполезной; он боялся продолжать работать ради того немногого, что она могла предложить. Но еще больше он боялся бросить писать.

Часы пробили полночь. Он услышал веселый смех и поднял голову. И протер глаза.

В кресле напротив него сидела молодая девушка. И какая девушка! Ему казалось, она обладала всем богатством молодости, красоты и радости.

— Привет! — крикнула она. — Я думала, вы никогда не поднимете голову. — Ее голос звучал радостным журчанием, стремительным и низвергающимся каскадом, как веселый ручеек. — Вы спали?

Уильям Уэйд закрыл глаза и покачал головой. Он ущипнул себя за руку и снова посмотрел на нее.

— Нет, я уверен, что не спал. Но как вы сюда попали?

Она радостно рассмеялась.

— О, это так весело! Видите ли, я прогуливаю.

Он не мог удержаться от смеха вместе с ней.

— Правда?

— Разве это не восхитительно? Что-то произошло сегодня вечером, — я не знаю, что именно, — я увидела трещину в завесе. И пробежала ее насквозь. — Она снова восхитительно рассмеялась, и этот звук был похож на мягкое дуновение ветра в лесу.

Уильяма Уэйда это позабавило. Он тихо усмехнулся, гадая, что она имела в виду под разрывом в завесе. Наверное, какой-нибудь новый сленг.

— Но я должна вернуться, — внезапно сказала девушка. На мгновение ее лицо стало печальным, но тут же просветлело. — Разве не здорово быть здесь? Я так счастлива!

Она подбежала к столу и сняла шляпку. Красный свет от камина отражался в ее тускло-золотистых кудрях и окружал голову, словно нимб. Она была одета в какой-то тонкий материал, окутывавший ее подобно облаку и, казалось, менявший свой опалесцирующий цвет на свету, словно мыльный пузырь, плывущий на солнце.

Уильям Уэйд восхищался ее грацией. Она двигалась подобно спирали серебристого дыма и была почти такой же неземной.

— Вы только посмотрите на этот стол! — Она бросила на него потрясенный взгляд своих счастливых глаз. — Я не знаю, что мне с вами делать; ваши книги и трубки разбросаны повсюду. — Она заглянула в вазу с цветами и с притворной суровостью покачала головой. — У этих роз нет ни капли воды.

Уильям Уэйд задрожал от восторга. Его никогда так не критиковала ни одна женщина, кроме его матери. И это доставляло ему удовольствие. Ему нравилось, как девушка суетилась вокруг, приводя в порядок его стол и расставляя книги. Она набила ему трубку и держала спичку, пока он прикуривал, и довольно рассмеялась, когда он одобрительно кивнул. Она скользнула обратно к своему креслу и села.

— А теперь, — сказала она, — давайте поговорим.

Уильям Уэйд очнулся. Было уже за полночь, и он находился один в своей квартире с красивой девушкой. Она была очаровательна и изящна — и каким-то необъяснимым образом отличалась от других девушек ее возраста, которых он встречал. Она была просто прелесть! Но он спросил себя, почему это должно выставлять его дураком. Этому следовало сразу положить конец.

Он сел и нахмурился.

— Это Питерс впустил вас сюда?

— О, нет, я только что пришла.

— Питерс становится старым и глупым. Вы совершенно уверены, что вы двое не разыгрываете меня каким-нибудь образом? У Питерса абсурдная идея, что я должен жениться.

Она громко и радостно рассмеялась.

— О Боже, нет! Я не хочу выходить за вас замуж.

— Что ж, в любом случае, это некоторое облегчение. Но я не могу себе представить, что вы здесь делаете. — Он решительно поднялся. — Мне действительно очень жаль, но я должен попросить вас уйти. Уже поздно, и я ужасно устал.

Его тон вызвал выражение боли в ее глазах.

— О, вы же не это имеете в виду?

— Разумеется, это, — ответил Уильям Уэйд. — Я вообще не могу понять, почему я позволил вам остаться здесь.

Боль в ее глазах стала глубже.

— Но я так долго ждала, чтобы увидеть вас, — взмолилась она.

Уильям Уэйд был раздражен.

— Моя дорогая юная леди, неужели вы не понимаете, что серьезно компрометируете себя, находясь в моей квартире в такой поздний час?

— Но это мой единственный шанс.

К его большому отвращению, она заплакала.

Он неодобрительно посмотрел на нее, и до него дошла абсурдность всей ситуации. Он был зол на себя; зол на нее. Ему следовало немедленно выставить ее вон, подумал он, вместо того чтобы болтать с ней всякую чепуху. И вот теперь она еще и плакала!

— А вы не могли бы навестить меня в другой раз, если это так важно? — раздраженно спросил он. — Я уже говорил вам, что устал. Я сегодня проработал больше восемнадцати часов.

— А я ждала больше восемнадцати лет, — устало сказала она.

— Вы извините меня, — продолжал он, — но я терпеть не могу женщин.

— О, но вы измените свое мнение после того, как узнаете меня получше. — Ее улыбка вернулась. — У меня не так много времени, и для вас самое важное в мире — полюбить меня.

— Полюбить вас! — воскликнул он в изумлении. — Что за идея! Это абсурд.

— О, нет, это не так. — Она снова рассмеялась. — Вы это узнаете.

— Не говорите глупостей.

Он на мгновение замолчал. Девушка была определенно привлекательной. Ему было жаль, что он не мог презирать ее за это. Ни одна женщина не должна была быть такой привлекательной. Он решил, что не будет рисковать.

— Послушайте, — сказал он, — я скажу вам, что я сделаю. Я дам вам несколько минут, но вы должны в них уложиться. Я позвоню Питерсу. Он мой слуга, и, если вы не возражаете, я бы предпочел, чтобы он был здесь.

Она слегка рассмеялась.

— Это не принесет никакой пользы. Питерс не может меня увидеть. Видите ли, я могу явиться только вам и еще кому-то одному.

Он почувствовал себя польщенным.

— Спасибо, — сказал он, смягчившись, и наклонился вперед. — Вы знаете, вы очень необычны. Вы сказали что-то о преодолении разрыва, чего я не понял. А теперь вы говорите, что можете являться только мне и еще кому-то. Кто этот другой?

— Та, кто должна была стать моей матерью, — просто ответила она.

— Что именно вы имеете в виду? — теперь его интерес был очень личным. Он хотел узнать о ней больше, развеять тайну, которой она, казалось, была окружена. — Вы ведь не призрак, не так ли? — спросил он, смеясь.

— О, нет, — ответила она, — потому что они, по крайней мере, жили.

— Ну вот, опять вы за свое! — Он говорил резко. — Кто вы такая, черт возьми, и почему говорите такие странные вещи?

— Ш-ш-ш! — Она с улыбкой погрозила ему пальцем. — Вы не должны сердиться.

— Ну, не говорите глупостей, — проворчал он. — Это чертовски неосмотрительно в такое время ночи. Если бы вы были моей дочерью, я бы отправил вас спать.

— Ваша дочь! — Она вскочила и захлопала в ладоши. Ее голос наполнился новой яркой ноткой, похожей на подавленный победный возглас.

— Но, конечно, — продолжал он, — моя дочь не стала бы находиться в квартире незнакомца в такой поздний час.

Она весело рассмеялась.

— О, никогда нельзя сказать наверняка.

— Не говорите глупостей, — сказал он, смущенно улыбаясь. — У меня никогда не было дочери.

— Тогда вы не знаете, что упустили. Я вам покажу!

Она вскочила со своего места, ее глаза сияли от счастья. Ее радость была заразительной. Уильям Уэйд улыбнулся. Он почувствовал странное ликование от ее молодости и красоты. Он громко рассмеялся над ее выходками.

Она носилась по комнате с легкостью перышка на ветру. Она заставила его снять пальто и накинуть халат; затем усадила его в мягкое кресло, и сама подложила в него подушки, чтобы ему было удобнее. Она разрезала тост на четыре маленьких квадратика, намазала их плавленым сыром в точности так, как он любил, и вскипятила воду для чая. Все это время поток искрометной наблюдательности срывался с ее губ непрерывным потоком девичьей чепухи.

Закончив, она села на подушку у его ног и со смехом сняла с него ботинки, заменив их широкими удобными тапочками. Она заставила его вытянуть ноги, подложила под них подушки и захихикала при виде этого зрелища. Затем она подняла на него глаза, ожидая одобрения.

— Правильно? — беспечно спросила она.

— Правильно! — радостно повторил он.

С легким довольным вздохом она облокотилась на подлокотник его кресла и подняла лицо, изумительное в своем счастье.

Он наклонился и заглянул в ее сияющие в свете камина глаза, и у него резко перехватило дыхание от какого-то почти забытого воспоминания.

— Что вас так обрадовало, когда я заговорил о своей дочери? — спросил он.

— О, я хотела, чтобы вы знали. Разве вы теперь не знаете? — нетерпеливо спросила она.

Душа Уильяма Уэйда воспарила над землей. Он забыл о своей ненависти и погрузился в воспоминания о прекрасной боли. Он говорил приглушенным голосом, как будто боялся, что она может посмеяться над ним.

— На самом деле она не живая, — тихо сказал он. — Видите ли, она всего лишь дочь, о которой я мечтаю, — попытался объяснить он.

На лице девушки отразилась нежность. Ее щеки соперничали по теплу с тлеющими углями.

— Как ее зовут? — спросила она.

— Я зову ее Маргарет.

— Это мое имя.

— Маргарет!

— Да, просто Маргарет. У меня нет другого имени. Пока нет.

Он улыбнулся ее детскому ответу.

— Я всегда хотел иметь дочь, — задумчиво произнес он.

Затаив дыхание, она повторила:

— Дочь!

— Иногда я думаю о ней так, как будто она действительно здесь.

— О, да, я знаю. Вы очень сильно ее хотите?

— Больше всего на свете.

У девушки перехватило дыхание от крошечного всхлипывания счастья.

— Расскажите мне о ней еще что-нибудь, — прошептала она. — Расскажите мне о ее матери.

— Ее тоже звали Маргарет. Много лет назад я нежно любил ее. Тогда мы были очень молоды, и я попросил ее выйти за меня замуж. Но там был еще один парень.

— О! — воскликнула девушка и уткнулась лицом в его руку.

— Он был поэтом, и ей, должно быть, нравились его прекрасные мысли. Наверное, я приревновал и поссорился с ней.

— Она вышла за него замуж?

— Да. Они живут в штате Мэн, где все прекрасно. Озера на восходе солнца голубые, как глаза младенца, а вечером горы нежно окутаны пурпурной дымкой. Затем иногда, ночью, Бог поднимает свою руку и чудесными красками пишет послание на северном небе. Я уверен, что это послание для нее, потому что она очень бедна.

— Бедна? Вы хотите сказать, что у нее нет денег?

Он улыбнулся.

— Да, именно это я и имею в виду. Однажды я видел ее на улице в Портленде. Ее платье было поношенным, а на ботинках ее маленького мальчика были потертости.

— Ах, но по их одежде этого не скажешь. Вы смотрели ей в глаза?

Его лицо просветлело.

— Ее глаза были полны счастья — такие же умиротворенные, как у Мадонны.

Девушка от радости захлопала в ладоши.

— О, я знала, что она, должно быть, счастлива. Я всегда хотела, чтобы она была счастлива.

Уильям Уэйд с любопытством посмотрел на нее, но пропустил ее замечание мимо ушей. Некоторое время они сидели, уставившись в огонь, и каждый предавался мечтам. Он снова нежно заговорил.

— Вы знаете, что вы очень красивая?

— О, я рада слышать это от вас.

— Вы напоминаете мне кого-то, кого я, должно быть, когда-то знал, но не могу вспомнить, кто это был. Наверное, это было очень давно.

Она встала на колени и наклонилась так, чтобы огонь падал ей прямо в лицо.

— Думайте! О, пожалуйста, подумайте хорошенько!

Он пристально посмотрел ей в глаза, затем покачал головой.

— Мне жаль, но я не могу вспомнить. Но вы прекрасны.

Она перевела дыхание с легким разочарованным вздохом.

— Я хотела, чтобы вы вспомнили. Видите ли, — продолжала она, — я не могу вам сказать. Это должно исходить от вас самого. Тогда все будет легко.

Он тихо рассмеялся.

— Вы такая странная и загадочная. Я бы хотел, чтобы вы сказали мне, кто вы такая.

Что-то похожее на боль промелькнуло на ее лице.

— Хотела бы я это сделать! О, как бы я хотела это сделать!

Часы пробили половину первого, и девушка вздрогнула.

— Как здесь быстро летит время, — сказала она.

— Это происходит везде, — засмеялся он.

— О, нет, это не так, — скромно возразила она. — Для нас, которые ждут, когда все пройдет, это тянется очень медленно. — Она вздохнула. — Это так утомительно — ждать. — Она быстро подняла голову. — Но давайте не будем впадать в депрессию. Сыграйте для меня, хорошо?

Он сел за пианино и изысканно сыграл вкрадчивый маленький вальс, мечтательный, прелестный менуэт, который, как он думал, ей понравится. Теперь он был от нее в полном восторге. Его сердце забилось от старого, — нового счастья. Он оглянулся через плечо и увидел, как она танцует по комнате с легкостью бабочки, совершенно не осознавая своей грации.

Он исполнил импровизацию, мягкую, неземную мелодию, которая пела в его сердце. Она остановилась у стола и, слушая, лениво теребила книгу. Фотография, спрятанная на ее страницах, упала на пол. С легким возгласом радости она подняла ее.

Уильям Уэйд вполголоса пел старую песню о любви. Она стояла, прижимая фотографию к сердцу. Его голос дрогнул; оборванные ноты замерли вместе со всхлипом. Он повернулся на стуле и закрыл лицо руками.

Девушка была сама сострадание.

— Это была песня, которую я обычно пел Маргарет, — сказал он, поднимая лицо и пытаясь улыбнуться.

— Да, я знаю.

Он, казалось, не заметил ее странного ответа.

— Вы все еще любите ее? — спросила она.

— О да, я всегда буду любить ее.

Она протянула фотографию. Это была фотография молодой девушки в летнем платье и большой шляпке, и лицо ее было так же прекрасно, как чистая белая душа.

— Это она? — спросила девушка.

Уильям Уэйд быстро встал.

— Отдайте мне ее! — потребовал он почти сердито. — Где вы ее взяли?

Она не ответила. Вместо этого она сказала:

— Она очень милая.

Уильям Уэйд не обратил на это внимания. Даже Питерс не осмелился бы прикоснуться к этой книге. Это был подарок Маргарет; он хранил его как своего рода святыню своей любви. Он беспричинно рассердился на девушку; казалось, все ее очарование покинуло ее.

— Послушайте, — сказал он с горечью, — я думаю, вы околдовали меня.

Он тяжело прошагал по полу и распахнул дверь, и когда она увидела, что он по-настоящему зол, ее лицо побелело.

— О, мне так жаль… — начала она.

Он резко прервал ее.

— С меня этого вполне достаточно. Вы должны уйти.

— О, пожалуйста, не отсылайте меня обратно… в таком виде, — причитала она. Ее глаза наполнились слезами. — Вы не знаете, что делаете. — Она опустилась на пол — скорбная, беспомощная маленькая фигурка.

— Мне очень жаль, — ответил он, — но это невозможно. Не понимаю, почему, но все зашло достаточно далеко. — Он протянул руку, чтобы поднять ее, но она отстранилась и с трудом поднялась на ноги.

— Вы не должны прикасаться ко мне, — сказала она.

Теперь Уильям Уэйд был полон решимости.

— Я верю, — сказал он ей, — вы должны понимать, что вам невозможно здесь оставаться.

— О, если бы я только могла сказать вам! — запричитала она. — Если бы вы только помогли мне! Это несправедливо по отношению ко мне — я тоже хочу жить.

— Моя дорогая, я не понимаю, о чем вы говорите.

Ее глаза наполнились новой надеждой.

— Но вы поймете, если продолжите думать, когда услышите, что произошло. Если бы вы помогли мне, я бы так вас любила! Не заставляйте меня ждать! Пожалуйста, о, пожалуйста, не заставляйте меня ждать!

— Моя дорогая девочка, — тихо сказал он, — я думаю, вы, должно быть, немного сумасшедшая. — Он открыл дверь пошире. — Теперь вы должны идти.

Не говоря ни слова, девушка взяла со стола свою шляпку и медленно вышла. Уильям Уэйд закрыл за ней дверь.

Он начал вздыхать с облегчением, но это был вздох сожаления. Его гнев остыл. Комната сразу показалась пустой. Он бросился в свое кресло, но оно было неудобным. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Он почувствовал, как по спине пробежал легкий холодок, и заметил, что огонь погас. Остался только тусклый серый пепел. Он вспомнил, как очаровательно выглядела девушка в красном сиянии, откинувшаяся на спинку его кресла. Это было похоже на внезапный удар ножом в сердце.

Он взял свою чашку с чаем и кусочек тоста, но чай был холодным, а тост черствым. Он с отвращением отложил их в сторону. Даже розы, которые она приготовила для него, казалось, поникли от разочарования теперь, когда она ушла; они сияли таким цветом, когда она была рядом.

Он посмотрел на фотографию Маргарет, которую все еще держал в руке, и внезапно до него дошло, кто эта девушка. Она была дочерью Маргарет! У нее была та же копна золотисто-рыжих волос, те же ямочки на щеках, мерцающие серые глаза. Он почти слышал ее тихий смех, который звучал так радостно и искренне.

Он никогда не знал, что у Маргарет есть дочь. Но почему бы и нет? Почему он сам об этом не подумал? Что подумала бы о нем Маргарет, если бы он вот так ее выгнал?

Он бросился к двери и распахнул ее настежь.

— Маргарет! — воскликнул он. — Маргарет!

Его голос дрогнул от сострадания. Возле его двери, прижавшись к стене, стояла девушка. Она закрыла лицо руками; ее шляпка небрежно валялась у ног. Она плакала страстно и, о, так жалобно.

С легким всхлипом счастья он оказался рядом с ней.

— О, моя дорогая, я рад, что вы не ушли.

Она быстро подняла голову, и лучезарная улыбка пробилась сквозь ее слезы.

— О, вы собираетесь позволить мне вернуться?

Он провел ее в комнату, к своему большому креслу и опустился на подушку рядом с ней.

— В комнате было так холодно без вас, — прошептал он. — Даже цветы умерли, и что-то в моем сердце, казалось, тоже умерло. О, моя дорогая, вы пробудили любовь, которую я считал мертвой.

Ее лицо излучало неземную радость.

— Если вы только это имеете в виду! Вы, должно быть, действительно так думаете! Вы ведь понимаете, не так ли?

— О, да, я понимаю, — повторил он.

Она снова улыбнулась, как тогда, когда он впервые увидел ее.

— Теперь мне будет так легко заставить вас понять, ведь ваша любовь все еще жива. Мое время почти вышло, и мне придется уйти, но теперь, когда вы хотите меня, я всегда буду рядом с вами.

— Но я не хочу, чтобы вы уходили, — запротестовал он.

— О, но я должна. Видите ли, я вовсе не настоящая девушка, — просто сказала она. — Я просто красавица, которая живет в душе Маргарет. — Она рассмеялась, увидев изумленное выражение его лица. — Но, если бы вы женились на ней, — продолжала она, — я была бы вашей дочерью. Я вообще никогда не рождалась, кроме как в вашем воображении.

— Думаю, я понимаю, — мягко сказал он. — Это то, что вы имели в виду, говоря «прорваться»? Я полагаю, это как завеса, и нерожденные дети ждут, когда их выпустят.

— Да, что-то в этом роде. И мы так беспомощны, если вы действительно не хотите нас.

— Теперь это легко понять, — благоговейно сказал Уильям Уэйд.

Часы пробили час.

Девушка встала, и улыбка на ее лице была самой прекрасной, какую он когда-либо видел.

— Мое время вышло, — с сожалением сказала она. — Но вы не должны грустить. Я всегда буду рядом с вами. — Она, казалось, парила в воздухе рядом с ним. — Счастливой Пасхи, отец!

Его сердце пронзила острая боль.

— Не могли бы вы… не могли бы вы повторить это еще раз? — спросил он.

Ее смех казался какой-то далекой музыкой.

— Счастливой Пасхи, отец!

— Счастливой Пасхи, доченька!

Она исчезла. Но на этот раз все было по-другому. Он не мог видеть ее, но ее присутствие, подобно солнечному лучу, играло в его сердце. Одиночество покинуло его. Он почти слышал ее смех, слышал, как ее нежный голос зовет: «Отец!» О, как он был рад, что остался жив! Он был рад, что есть над чем поработать. Так много работы и есть для кого ее делать.

Кто-то обращался к нему. Он провел рукой по лицу, пытаясь прогнать из своих глаз образ девушки. Питерс с озабоченным видом протягивал ему телеграмму.

— В чем дело, мистер Билли? Я слышал, как вы разговаривали сам с собой.

— Все в порядке, Питерс, все в полном порядке. — Он громко рассмеялся. — Я разговаривал с девушкой, Питерс. Со славной девушкой. Жаль, что вы ее не видели.

Питерс снисходительно улыбнулся.

— Будет ли ответ на сообщение, сэр?

Уильям Уэйд разорвал конверт и вытащил телеграмму. Он прочитал ее вслух с приглушенным удивлением в голосе:

Некоторое время он стоял неподвижно; затем в его глазах вспыхнула любовь, которую он подавлял в себе двадцать лет. Снова в его сердце заплясала улыбающаяся девушка с ямочками на щеках, мерцающими глазами и золотисто-рыжими волосами. Она была свободна! Она просила его прийти!

— Да, Питерс, ответ будет. Отправьте это сообщение по почте и пометьте его как «Срочное»: «Миссис Джеймс Рэймонд Уоллинг, Южный Каско, штат Мэн. Выезжаю».

— Я бы хотел подписать это «Билликенс», — сказал Уильям Уэйд самому себе.

— Билликенс! — изумленно воскликнул Питерс.

Уильям Уэйд очнулся.

— Нет, нет, Питерс. Конечно нет. Отправьте немедленно, пожалуйста.

В глазах Питерса появилось нежное выражение.

— Это та девушка, мистер Билли?

Уильям Уэйд улыбнулся.

— Я надеюсь на это, Питерс.

Через год после свадьбы Маргарет Уоллинг и Уильяма Уэйда Харрингтона на мой стол положили квадратный конверт. В нем была карточка, на которой было выгравировано: «Мистер и миссис Уильям Уэйд Харрингтон», а в левом верхнем углу карточка поменьше была прикреплена бантом из белой ленты. Это была крошечная копия другой, за исключением того, что на гравюре было написано «Мисс Маргарет Уэйд Харрингтон», а ниже, в левом углу, «Родилась в день Пасхи, 1927». На обороте открытки большего размера Уильям Уэйд нацарапал: «Питерс знал, что это будет девочка».

Индейцы, живущие по соседству с озером Блэкстоун, Верхняя Канада, недавно сообщили, что за ними следовал призрак-скелет, когда они возвращались ночью в свои дома. Их рассказы подтверждаются некоторыми белыми, и заявление о странных происшествиях было доставлено с севера в Торонто сотрудниками авиационной службы Онтарио.

Говорят, что призрак принадлежал трапперу, убитому индейцем в 1927 году. Его место обитания — поляна рядом с хижиной, которой раньше пользовались индейцы Олбани по пути к своим охотничьим угодьям. Конная полиция в сентябре 1927 года обнаружила в этой хижине останки траппера, лежавшие на койке и укрытые одеялами. Череп был проломлен топором. В должное время у шестнадцатилетнего индийского юноши было обнаружено снаряжение траппера, он был арестован и повешен.

Полиция сначала решила сжечь хижину, но передумала. Насколько известно, скелет все еще там. Однако индийцы утверждают обратное. Они настаивают на том, что призрак преследовал их ночью, размахивая топором и изрекая странные угрозы мести всем индейцам. Краснокожие опасаются сжечь хижину и ее содержимое, но направили властям петицию с просьбой сделать это.

Это правдивый отчет о самом замечательном спиритическом сеансе, когда-либо проводившемся в Германии. Мистер Галлин, автор, сейчас живет в этой стране. Среди известных немцев, присутствовавших на сеансе, были мистер Альберт Галлин, в то время генеральный директор Гамбургской американской пароходной линии, и граф Герхард фон Хассельбрук, директор департамента общественного образования земли Бранденбург.

До мировой войны мой отец был профессором психологии в Берлинском университете. Он был хорошо известным специалистом по оккультным явлениям, и его часто вызывали на совещания к Вильгельму II, бывшему императору Германии, склонного к мистицизму. Наш дом на Потсдамер-плац когда-то был местом встреч представителей научного мира. Я помню, что видел Фрейда, Эйнштейна и многих других известных ученых в комнате, которую мой отец выделил для спиритических сеансов.

Однажды тихим вечером летом 1914 года, когда во всей Европе царил мир и никому из нас даже не снилось, что все балансирует на грани самой кровопролитной войны в истории, прозвенел звонок, и императорский лакей объявил о прибытии императора. Как обычно, он опередил его величество на полчаса. Это позволило моему отцу все уладить и удалить всех, кто не был официально представлен императору. Поскольку я учился с несколькими принцами империи в Бонне и Гейдельберге, против моего присутствия никто не возражал.

Вскоре подъехала императорская машина, и императора провели в наш дом.

Я часто встречался с ним, и у меня была прекрасная возможность составить представление о его характере в личной жизни. Американским читателям, возможно, будет интересно узнать, что «Повелитель войны» произвел на меня впечатление человека принципиального, с чистыми помыслами и необыкновенной доброты. У него было великолепное чувство юмора, и он оценил бы шутку так же хорошо, как и все, кого я знаю. Однако, как военачальник он был совсем другим — настоящим солдатом и строгим приверженцем дисциплины.

Когда прибыл император, мой отец обсуждал духовные феномены с присутствовавшими учеными.

Император немедленно потребовал, чтобы он вызвал Дору, хорошо известного медиума, которая достигла поразительных результатов, проводя сеансы для различных представителей немецкой знати. Время от времени она помогала моему отцу на его спиритических сеансах. Он позвонил ей, и она сразу же приехала.

После того как она вошла в кабинет, в комнате, казалось, стало странно душно.

Император сказал: «Профессор, в чем дело сегодня вечером? Я чувствую беспокойство и неловкость — со мной происходит что-то очень необычное».

Я заметил, что все остальные также казались встревоженными. Уверен, это не было результатом присутствия императора, поскольку он часто приезжал в дом моего отца, и в его присутствии обычно царило спокойствие. Но в ту конкретную ночь мы все почувствовали в комнате что-то зловещее — и, оглядываясь назад сейчас, спустя пятнадцать лет, я легко могу понять причину.

Мы сидели полукругом в кабинете, ожидая, когда медиум войдет в транс. Внезапно женщина застонала — и снова наступила тишина. После того, как мы подождали несколько минут, она назвала имя Вильгельма, и мой отец приступил к допросу. Здесь я могу упомянуть, что ни о каком сговоре между медиумом и моим отцом не могло быть и речи, поскольку он интересовался спиритизмом только с научной точки зрения.

— Кто это говорит? — спросил он.

— Отто, — последовал ответ глубоким мужским голосом.

— Кто такой Отто?

Я посмотрел на императора и увидел, что он побледнел и дрожит.

Затем строгий голос заговорил снова:

— Я предупреждаю тебя, Вильгельм.

— Он обращается к его величеству. Говорите, пожалуйста, — мягко сказал мой отец.

— Это фон Бисмарк говорит? — спросил император.

Ответ прозвучал слабым шепотом:

— Да.

Мой отец был знаком с железным канцлером Отто фон Бисмарком, и после сеанса и он, и император заявили, что узнали этот голос.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросил его величество.

— Прислушайся ко мне и не разрушай то, что я построил, — Империю, — ответил голос.

— Я не совсем понимаю, Отто. Существует ли какая-нибудь опасность?

— Да, — сказал голос. — Отечество находится в серьезной опасности быть втянутым в великую войну, которая окажется катастрофической для нашей страны, если ты не прислушаешься ко мне.

— Пожалуйста, Отто, выражайся яснее. Твой совет понадобится, если еще не слишком поздно.

— Не отправляй письмо графу Тисе и держись подальше… — тут медиум застонал, и мы не смогли разобрать всех произнесенных слов. Однако мы различили следующие имена: Вена, Йозеф и фон Бетман-Холлвег.

Граф Тиса был премьер-министром Венгрии. Хотя в то время я не понял смысла послания, без сомнения, в письме, о котором шла речь, было обещание Германии о безоговорочной помощи Австрии в случае войны с Сербией. Фон Бетман-Холлвег был канцлером Германии — человеком, чье упоминание бельгийского договора как «клочка бумаги» должно было вызвать негодование всего мира несколько дней спустя.

Когда император заговорил, его голос звучал печально и отстраненно.

— Ты слишком поздно даешь советы, Отто. Письмо было отправлено прошлой ночью, и мы не можем его остановить.

— Это будет ужасно для нашей великой Германии! — трагическим тоном воскликнул голос. — Это означает конец династии Гогенцоллернов. Ты не можешь сражаться со всем миром!

Медиум начал тяжело дышать и внезапно разразился стонами и криками. Мы все были встревожены, и сеанс был прекращен. Мой отец пытался разбудить медиума, но ему это далось с трудом. В конце концов он прибегнул к введению ей стимуляторов.

Придя в сознание, медиум заявила, что никогда прежде за свою долгую карьеру не чувствовала себя такой полностью измотанной.

Император выглядел таким же изможденным, как и все мы, но никто не произнес ни слова. Мы все думали о будущем и о том, что оно может сулить.

Мировая война подтвердила истинность того, что сказал медиум.

Если бы Отто фон Бисмарк предупредил императора несколькими днями раньше, скольких кровопролитий и страданий, возможно, удалось бы избежать!

В этом поразительном правдивом повествовании Гарри Уинстона, который называет свой адрес следующим образом: «Кэр Генри Уильямс, ящик 511, номер 50127, Колумбус, Огайо», есть загадка для науки и вызов для смелого расследования.

Читатели этого журнала, вероятно, помнят Эйса Джессела, крупного боксера-негра, которого я тренировал несколько лет назад. Он был гигантом из черного дерева, ростом на четыре дюйма больше шести футов, с боевым весом в 230 фунтов. Он двигался с плавной легкостью гигантского леопарда, и его гибкие стальные мускулы перекатывались под блестящей кожей. Ловкий боксер для такого крупного мужчины, он обладал сокрушительным ударом отбойного молотка в каждом огромном кулаке.

Я был убежден, что в то время он был равен любому на ринге — за исключением одного фатального недостатка. Ему недоставало инстинкта убийцы. У него было достаточно мужества, что он не раз доказывал, но в основном он довольствовался боксом, опережая своих соперников и наращивая преимущество ровно настолько, чтобы не проиграть.

Время от времени толпа освистывала его, но их насмешки делали его добродушную ухмылку только шире. Тем не менее, его бои продолжали привлекать большое внимание, потому что в тех редких случаях, когда он был вынужден обороняться или когда ему противостоял умный боец, которого он должен был нокаутировать, чтобы победить, болельщики видели настоящий бой, от которого у них кровь стыла в венах. Несмотря на это, он снова и снова отступал от обмякшего противника, давая побежденному время прийти в себя и вернуться в схватку — в то время как толпа бесновалась, а я рвал на себе волосы.

Единственное в беззаботной жизни Эйса, чему он неизменно оставался верен, было фанатичное поклонение Тому Молино, первому чемпиону Америки и крепкому цветному бойцу; по мнению некоторых авторитетов, величайшему чернокожему боксеру, который когда-либо жил.

Том Молино умер в Ирландии сто лет назад, но память о его доблестных деяниях в Америке и Европе стала прямым стимулом Эйса Джессела к действию. Мальчиком, работая на пристани, он услышал рассказ о жизни Тома и его поединках, и эта история подтолкнула его к кулачному бою.

Самой ценной вещью Эйса был нарисованный портрет старого боксера. Он обнаружил его, — действительно редкую находку, поскольку даже гравюры Молино на дереве редки в коллекции лондонских спортсменов, — и уговорил владельца продать ее. На оплату этого ушло все до последнего цента, заработанное Эйсом за четыре боя, но он посчитал, что это дешево. Он снял оригинальную рамку и заменил ее рамкой из цельного серебра, что, учитывая, что портрет был в полный рост и в натуральную величину, было более чем экстравагантно.

Но никакая честь не была слишком велика для «миста Тома», и он просто увеличил количество своих поединков, чтобы покрыть расходы.

Наконец-то мои мозги и кулаки-молоты Эйса расчистили нам дорогу к вершине. Эйс выглядел угрозой в супертяжелом весе, и менеджер чемпиона был готов подписать с нами контракт, когда неожиданное препятствие преградило нам путь.

На горизонте кулачного боя появилась фигура, которая затмевала всех остальных соперников, включая моего бойца. Это был «киллер Гомес», и он был тем, что подразумевает его имя. Гомес — это было его имя, данное ему испанцем, который обнаружил его и привез в Америку. Он был чистокровным сенегальцем с Западного побережья Африки.

Раз в столетие поклонники ринга видят такого человека, как Гомес, в действии — прирожденного убийцу, который прорывается сквозь толпу бойцов, как буйвол продирается сквозь заросли сухостоя. Он был дикарем, тигром. То, чего ему не хватало в реальном мастерстве, он восполнял свирепостью атаки, крепостью тела и сокрушительной силой рук. С того момента, как он вышел на берег в Нью-Йорке, имея за плечами длинный список европейских побед, было неизбежно, что он сокрушит всех противников — и, наконец, белый чемпион увидел черного дикаря, возвышающегося над поверженными телами своих жертв. Чемпион увидел надпись на стене, но публика требовала поединка, и какими бы ни были его недостатки, обладатель титула был чемпионом по боксу.

Эйс Джессел, который единственный из всех главных претендентов не встречался с Гомесом, был отправлен в отставку, с наступлением раннего лета в Нью-Йорке титул был потерян одним и завоеван другим, а киллер Гомес, сын черных джунглей, возвысился как король всех бойцов.

Спортивный мир и общественность в целом ненавидели и боялись нового чемпиона. Фанатам бокса нравится дикость на ринге, но Гомес не ограничивал свою свирепость рингом. Его душа пребывала в бездне. Он был обезьяноподобен, первобытен — сам дух того болота варварства, из которого человечество так мучительно выбралось и на которое люди смотрят с таким подозрением.

Продолжались поиски Белой Надежды, но результат всегда был один и тот же. Претендент за претендентом падали перед ужасным натиском киллера, и, наконец, остался только один человек, который не скрестил перчатки с Гомесом — Эйс Джессел.

Я колебался, следует ли нам связываться с таким бойцом, как Гомес, потому что моя привязанность к великому добродушному негру была больше, чем дружба менеджера с бойцом. Эйс был для меня чем-то большим, чем талон на питание, потому что я знал истинное благородство, скрывающееся за черной кожей Эйса, и мне было бы невыносимо видеть, как его превращает в бессмысленную развалину человек, который, как я знал в глубине души, Джесселу не ровня. Я хотел немного подождать, дать Гомесу измотать себя его потрясающими боями и разгулами, которые, несомненно, последуют за успехом. Эти супербойцы никогда не живут долго, так же как уроженец джунглей не может противостоять соблазнам цивилизации.

Но спад, который следует за завоеванием пояса действительно великим обладателем титула, продолжался, и матчей было мало. Публика требовала титульного боя, спортивные обозреватели возвеличивали Гомеса и обвиняли Эйса в трусости, промоутеры предлагали заманчивые суммы, и, наконец, я подписал контракт на пятнадцатираундовый бой между киллером Гомесом и Эйсом Джесселом.

На тренировочной площадке я спросил Эйса:

— Эйс, как ты думаешь, ты сможешь выпороть его?

— Миста Джон, — ответил Эйс, встретившись со мной прямым взглядом, — я сделаю все, что в моих силах, но очень боюсь, что у меня это не получится. Этот человек — не человек.

Это было плохо; человек более чем наполовину побежден, когда выходит на ринг в таком настроении.

Позже я зашел за чем-то в комнату Эйса и в изумлении остановился в дверях. Я слышал, когда подходил к ней, как он вполголоса разговаривал, но предположил, что с ним в комнате находится один из спарринг-партнеров. Теперь я увидел, что он был один. Он стоял перед своим кумиром — портретом Тома Молино.

— Миста Том, — смиренно говорил он, — я еще не встречал ни одного мужчины, который мог бы хотя бы сбить меня с ног, но я думаю, что этот ниггер может. Похоже, мне очень сильно понадобится помощь, миста Том.

Я чувствовал себя почти так же, как если бы прервал религиозный обряд. Это было сверхъестественно; если бы не очевидная глубокая искренность Эйса, я бы счел это нечестивым. Но для Эйса Том Молино был чем-то большим, чем святой.

Я молча стоял в дверях, наблюдая за странной картиной. Неизвестный художник написал портрет Молино с замечательным мастерством. Невысокая черная фигурка смело выделялась на выцветшем холсте. Он казался воплощением былых дней, одетый в длинное трико того, другого дня, мощные ноги широко расставлены, узловатые руки подняты высоко — точно так же, как выглядел Молино, когда дрался с Томом Криббом из Англии более ста лет назад.

Эйс Джессел стоял перед нарисованной фигурой, опустив голову на могучую грудь, словно прислушиваясь к какому-то смутному шепоту в своей душе. И пока я наблюдал, мне пришла в голову любопытная и фантастическая идея — воспоминание о древнем суеверии.

Вы знаете, изучающие оккультизм говорили, что статуи и портреты обладают силой притягивать ушедшие души обратно из пустоты вечности. Мне стало интересно, слышал ли Эйс об этом суеверии и надеялся ли вызвать дух своего кумира из царства мертвых за советом и помощью. Я пожал плечами от этой нелепой идеи и отвернулся. Сделав это, я снова взглянул на картину, перед которой Эйс все еще стоял, словно огромное изваяние из черного базальта, и осознал странную иллюзию; холст, казалось, слегка подернулся рябью, как поверхность озера от слабого ветерка…

Когда настал день боя, я нервно наблюдал за Эйсом. Я больше, чем когда-либо, боялся, что совершил ошибку, позволив обстоятельствам вынудить моего бойца выйти на ринг с Гомесом. Тем не менее, я поддерживал Эйса до конца — и я был готов сделать все, что угодно, чтобы помочь ему выиграть этот бой.

Огромная толпа приветствовала Эйса, когда он поднялся на ринг; снова приветствовала, но не так сердечно, появление Гомеса. Они представляли собой странный контраст, эти два негра, похожие по цвету кожи, но такие разные во всем остальном!

Эйс был высоким, с четкими конечностями и поджарым телом, длинными и гладкими мышцами, ясным взглядом и широким лбом.

Гомес по сравнению с ним казался коренастым, хотя в нем было добрых шесть футов два дюйма роста. Там, где сухожилия Джессела были длинными и гладкими, как огромные канаты, у него они были узловатыми и выпуклыми. Его икры, бедра, руки и плечи выделялись огромными буграми мышц. Его маленькая круглая голова располагалась между гигантскими плечами, а лоб был таким низким, что его курчавая шерсть, казалось, росла прямо над маленькими, налитыми кровью глазами. На груди у него была густая поросль спутанных черных волос.

Он нагло ухмыльнулся, ударил себя в грудь и размял могучие руки с уверенностью дикаря. Эйс, сидевший в своем углу, улыбался толпе, но его смуглое лицо приобрело пепельный оттенок, а колени дрожали.

Были выполнены обычные формальности: даны указания рефери, объявлены веса — 230 для Эйса, 248 для Гомеса. Затем над огромным стадионом погасли огни, за исключением тех, что были над рингом, где два черных гиганта стояли лицом друг к другу, как одинокие люди на гребне мира.

После гонга Гомес развернулся в своем углу и вышел с захватывающим дух ревом чистой ярости. Эйс, хотя и был, должно быть, напуган, бросился ему навстречу с отвагой пещерного человека, бросающегося на гориллу. Они встретились лицом к лицу в центре ринга.

Первый удар был нанесен киллером, замах левой, который скользнул по ребрам Эйса. Эйс нанес ответный удар длинной левой в лицо и хлесткий удар правой в корпус. Гомес «потянул на себя», размахивая обеими руками; и Эйс, после тщетной попытки войти в клинч, отшатнулся назад. Чемпион прогнал его по рингу, нанеся жестокий удар левой в корпус, Эйс вошел в клинч. Когда они разошлись, Гомес нанес ужасный удар справа в подбородок, и Эйс рухнул на канаты.

Из толпы раздалось громкое «ах!», когда чемпион бросился на него, как голодный волк, но Эйсу удалось проскочить между хлещущими руками и войти в клинч, тряхнув головой, чтобы прийти в себя. Гомес нанес удар слева, который частично приняли на себя цепкие руки Эйса, и судья предупредил сенегальца.

Эйс отступил назад, быстро и ловко нанеся удар левой. Раунд закончился тем, что чемпион взревел, как буйвол, пытаясь избежать этой руки, похожей на рапиру.

В перерывах между раундами я предупредил Эйса, чтобы он как можно больше держался подальше от ближнего боя, где превосходящая сила Гомеса будет иметь большое значение, и использовал свои ноги, чтобы избежать ударов. Второй раунд начался почти так же, как и первый: Гомес бросился вперед, а Эйс использовал все свое мастерство, чтобы остановить его и избежать этих ужасных ударов. Трудно загнать в угол такого увертливого боксера, как Эйс, когда он свеж и не ослаб, а на дальней дистанции у него было преимущество перед Гомесом, единственной идеей которого было подобраться поближе и сбивать своих противников с ног за счет чистой силы и свирепости. Тем не менее, несмотря на скорость и мастерство Эйса, незадолго до того, как прозвучал гонг, Гомес получил преимущество и нанес сильный удар левой в живот Эйсу, и высокий негр слегка покачнулся, возвращаясь в свой угол.

Я чувствовал, что это было началом конца. Жизнестойкость и мощь Гомеса казались бесконечными; его невозможно было измотать, и не потребовалось бы много таких ударов, чтобы лишить Эйса скорости ног и ясности взгляда. Если Гомес заставит его принять ближний бой, с ним будет покончено.

Гомес начал третий раунд с убийственным выражением в глазах. Он уклонился от прямого удара левой, нанес сильный апперкот правой прямо в лицо и зацепил обеими руками тело Эйса, затем выпрямился и нанес потрясающий удар правой в подбородок, который лишил Эйса большей части силы, покачнувшись при ударе.

Пока чемпион не восстановил равновесие, Эйс хладнокровно оценил положение и нанес сильный правый хук в подбородок. Голова Гомеса откинулась назад, словно прикрепленная к плечам, и он застыл на месте! Но даже когда толпа поднялась, сжав руки и приоткрыв губы, надеясь, что он упадет, чемпион покачал своей круглой головой и с ревом бросился вперед. Раунд закончился тем, что оба бойца сошлись в клинче в центре ринга.

В начале четвертого раунда Гомес гонял Эйса по рингу почти произвольно. Отчаявшийся Эйс занял позицию в нейтральном углу и заставил Гомеса остановиться ударом слева и справа по корпусу, но в ответ получил жестокий удар левой в лицо. Затем внезапно чемпион нанес сильный удар левой в солнечное сплетение, и когда Эйс пошатнулся, нанес не менее сильный удар правой в подбородок. Эйс упал спиной на канаты, инстинктивно подняв руки.

Короткие, яростные удары Гомеса частично блокировались его перчатками — и внезапно, прижатый к канатам, как был, и все еще ошеломленный атакой киллера, Эйс перешел к потрясающим действиям и, столкнувшись лицом к лицу с чемпионом, отбил его атаку и отбросил обратно через ринг!

Толпа сошла с ума. Эйс дрался так, как никогда раньше, но я с несчастным видом ждал конца. Я знал, что ни один человек не выдержит темпа, который задавал чемпион.

Сражаясь вдоль канатов, Эйс нанес жестокий удар левой в корпус, а затем правой и левой в лицо, но был отброшен ударом правой по ребрам, который заставил его невольно поморщиться. Как раз перед гонгом Гомес нанес еще один сильный удар левой в корпус.

Помощники Эйса быстро привели его в норму, но я видел, что высокий негр слабеет.

— Эйс, ты не можешь держаться подальше от этих ударов по корпусу? — спросил я.

— Миста Джон, сэр, я постараюсь, — ответил он.

Гонг!

Эйс стремительно поднялся, его великолепное тело вибрировало от динамичной энергии. Гомес встретил его, его железные мускулы собрались в компактную боевую единицу. Удар, удар и еще удар! Клинч. Когда они разошлись, Гомес отвел назад свою огромную правую руку и нанес ужасный удар в лицо Эйсу. Высокий негр, пошатнувшись, упал. Затем, не дожидаясь счета, — я кричал ему, чтобы он сделал это, — он подобрал под себя свои длинные, стальные ноги и вскочил одним прыжком, кровь хлестала по его черной груди. Гомес прыгнул вперед, и Эйс с яростью отчаяния встретил его потрясающим ударом правой прямо в челюсть. И Гомес рухнул на канаты на лопатки!

Толпа поднялась с криками! В течение десяти секунд оба мужчины были повержены на пол впервые с начала боя!

— Один! Два! Три! Четыре! — Рука рефери поднялась и опустилась.

Гомес был на ногах, невредимый, вне себя от ярости. Взревев, как дикий зверь, он бросился вперед, отмахнулся от молотящих рук Эйса и обрушил всю тяжесть своего могучего плеча на живот Эйса. Эйс стал пепельного цвета — он раскачивался, как высокое дерево, и Гомес сбил его с ног ударами справа и слева.

— Один! Два! Три! Четыре…

Эйс корчился на полу, пытаясь подняться. Рев болельщиков был океаном шума, в котором тонули все мысли.

— …Пять! Шесть! Семь…

Эйс поднялся! Гомес бросился вперед по заляпанному полу, бормоча что-то в своей языческой ярости. Его удары обрушивались на пошатывающегося противника подобно граду кувалд. Удар левой — правой — еще один удар левой, от которого у Эйса не хватило сил уклониться.

Он снова упал.

— Один! Два! Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь…

Эйс снова был на ногах, пошатываясь, тупо глядя перед собой, беспомощный. Удар левой отбросил его обратно на канаты, и, отскочив от них, он упал на колени — и тут прозвучал гонг!

Когда мы с его секундантами выскочили на ринг, Эйс вслепую нащупал свой угол и безвольно опустился на табурет.

— Эйс, он тебе не по зубам, — сказал я.

Слабая улыбка расплылась по лицу Эйса, и его неукротимый дух засиял в налитых кровью глазах.

— Миста Джон, пожалуйста, сэр, не прерывайте бой. Если я должен принять это, я приму это стоя. Этот парень не может продержаться всю ночь, вот так.

Нет — но и Эйс Джессел тоже не мог, несмотря на его замечательную жизненную силу и чудесные способности к восстановлению, которые отправили его в следующий раунд с демонстрацией обновленной силы и свежести.

Шестой и седьмой были сравнительно спокойными. Возможно, Гомес действительно устал от того потрясающего темпа, который задавал. Как бы то ни было, Эйсу удалось сдерживать его на более или менее дальней дистанции, и зрители увидели картину, иллюстрирующую, как долго умный боксер может держаться в стороне от нападающего, нацеленного исключительно на его уничтожение. Даже я восхищался стилем бокса, который демонстрировал Эйс, хотя и знал, что Гомес сражался осторожно. Чемпион узнал силу правой руки Эйса в том бешеном пятом раунде и, возможно, опасался ее. Впервые в своей карьере он растянулся на полу. Он довольствовался тем, что отдохнул пару раундов, не торопился и собрался с силами для финальной атаки.

Она началась, когда прозвучал гонг к восьмому раунду. Гомес провел свою обычную атаку кувалдой, прогнал Эйса по рингу и сбил его с ног в нейтральном углу. Его стиль ведения боя был таков, что, когда он был полон решимости уничтожить врага, мастерство и скорость могли лишь отсрочить конечный результат. Эйс дождался счета «девять» и поднялся, отступив.

Но Гомес догнал его; чемпион дважды промахнулся левой, а затем нанес удар правой под сердце, который превратил Эйса в пепельного. Удар левой в челюсть заставил его колени подогнуться, и он отчаянно забился в клинче.

При отрыве Эйс нанес прямой удар левой в лицо и хук правой в подбородок, но ударам не хватило силы. Гомес стряхнул их с себя и глубоко вонзил левое запястье в среднюю часть тела Эйса. Эйс снова вошел в клинч, но чемпион оттолкнул его и погнал по рингу жестокими ударами в корпус. После удара гонга они уже бились вдоль канатов.

Эйс, пошатываясь, свернул не в тот угол, и когда его помощники отвели его в нужный, он опустился на табурет, его ноги дрожали, а большая смуглая грудь вздымалась от напряжения. Я взглянул на чемпиона, который сидел, сердито глядя на своего врага. У него тоже были признаки усталости, но он был намного свежее Эйса. Судья подошел, нерешительно посмотрел на Эйса, а затем обратился ко мне.

Сквозь туман, застилавший его затуманенный мозг, Эйс осознал значение этих слов и попытался подняться, в его глазах появилось что-то вроде страха.

— Миста Джон, не позволяйте ему остановить бой, сэр! Не позволяйте ему это делать; я не хочу ничего такого, чего бы он хотел от меня!

Судья пожал плечами и вернулся в центр ринга.

Было мало проку давать советы Эйсу. Он был слишком избит, чтобы понять — в его оцепеневшем мозгу осталось место только для одной мысли — бороться, и бороться, и продолжать бороться со старым первобытным инстинктом, который сильнее всего на свете, кроме смерти.

При звуке гонга он, пошатываясь, вышел навстречу своей судьбе с неукротимым мужеством, которое заставило толпу с криками вскочить на ноги. Он нанес дикий, бесцельный удар левой, и чемпион бросился вперед, нанося удары обеими руками, пока Эйс не упал. На «девять» он поднялся, инстинктивно отступая, пока Гомес не настиг его длинным прямым справа и снова не отправил в нокдаун. Он снова услышал «девять», прежде чем поднялся, и теперь толпа молчала. Не прозвучал ни один голос. Это была бойня — примитивная бойня, — но от мужества Эйса Джессела перехватывало дыхание.

Эйс вслепую вошел в клинч, и еще один, и еще, пока разъяренный киллер не стряхнул его с себя и не нанес удар правой по корпусу. Ребра Эйса прогнулись, как гнилое дерево, с сухим треском, отчетливо слышным по всему стадиону. Из толпы донесся сдавленный крик, и Эйс, тяжело дыша, упал на колени.

— …Семь! Восемь… — Большая черная фигура все еще стояла на коленях.

— …Девять! — И тут произошло чудо: Эйс оказался на ногах, покачиваясь, челюсть отвисла, руки безвольно повисли.

Гомес уставился на него, словно не в силах понять, как его соперник мог снова подняться, а затем бросился добивать его. Эйс был в отчаянном положении. Кровь ослепила его. Оба глаза были почти закрыты, и когда он дышал через разбитый нос, его окружала красная дымка. Глубокие порезы рассекали щеку и скулы, а его левый бок представлял собой массу разорванной плоти. Теперь он действовал, руководствуясь боевым инстинктом, и никогда больше ни один мужчина не усомнится в том, что у Эйса Джессела бойцовское сердце.

И все же одного инстинкта недостаточно, когда тело сломлено и избито, а туман бессознательности застилает мозг. Под потрясающим натиском Гомеса Эйс упал — сломленный — и толпа поняла, что на этот раз все окончательно.

Когда человек терпит поражение, как Эйс, в игру должно вступить нечто большее, чем тело и сердце, чтобы ободрить его дух. Что-то, что могло бы вдохновить и стимулировать его — вознести к вершинам сверхчеловеческих усилий!

Прежде чем покинуть тренировочный зал, я, без ведома Эйса, вынул портрет Тома Молино из рамки, аккуратно свернул его и принес с собой на стадион. Теперь я взял его, и пока ошеломленные глаза Эйса инстинктивно искали свой угол, я поднял портрет повыше, чуть подальше от яркого света кольцевых ламп, так что, освещенный ими, он казался призрачным и тусклым. Можно подумать, что я поступил неправильно и эгоистично, стремясь таким образом поставить сломленного человека на ноги для еще большего наказания, но посторонний человек не может постичь души тех, для которых победа важнее жизни, а проигрыш хуже смерти.

Все взгляды были прикованы к распростертому телу в центре ринга, к измученному чемпиону, обвисшему на канатах, к руке рефери, которая поднималась и опускалась с размеренностью обреченного. Я сомневаюсь, что четверо мужчин в зале видели мое действие, но Эйс Джессел видел!

Я заметил блеск, вспыхнувший в его налитых кровью глазах. Я видел, как он яростно замотал головой. Я видел, как он начал вяло подбирать под себя свои длинные ноги, в то время как голос судьи нарастал по мере приближения к кульминации.

Фотография в моих руках внезапно и сильно затряслась!

Холодный ветер, подобный смерти, коснулся меня, и я увидел, как мужчина рядом со мной невольно вздрогнул и плотнее запахнул пальто. Но не холодный ветер охватил мою душу, когда я широко раскрытыми глазами смотрел на ринг, где разыгрывалась величайшая драма в мире бокса.

Эйс подобрал под себя локти. Кровавый туман застилал ему обзор; затем, вдалеке, он увидел фигуру, выглядывающую из тумана. Мужчина — невысокий, массивный чернокожий мужчина с бочкообразной грудью и могучими конечностями, одетый в длинное трико прежних дней, — стоял рядом с ним на ринге! Это был Том Молино, вернувшийся спустя годы, чтобы помочь своему поклоннику — Том Молино, одетый и готовый к бою, как тогда, давным-давно, когда он сражался с Томом Криббом!

И Джессел встал! Толпа обезумела и начала кричать. Сверхъестественная мощь воспламенила его усталые конечности и зажгла его ошеломленный мозг. Пусть Гомес сейчас сделает все, что в его силах, — как он мог победить человека, за которого сражался призрак величайшего из всех чернокожих воинов?

Эйс Джессел обрушился на ошеломленного киллера подобно урагану из Арктики; могучая рука Тома Молино обхватила его за талию, взгляд Тома направлял его удары, голые кулаки Тома обрушились вместе с кулаками Эйса на голову и тело чемпиона.

Киллер был ошеломлен внезапным возвращением своего противника — он был сбит с толку сверхъестественной силой человека, который должен был упасть в обморок на канаты. И прежде чем он успел собраться, его сбили с ног длинными прямыми ударами, наносимыми со скоростью и мощью забивателя свай. Последний удар, прямой справа, свалил бы с ног быка — и он свалил Гомеса по большому счету.

Когда изумленный рефери поднял руку Эйса, объявляя его чемпионом, высокий негр улыбнулся и рухнул, пробормотав слова: «Спасибо, миста Том».

Да, всем заинтересованным возвращение Эйса казалось бесчеловечным и неестественным, хотя никто не видел призрачную фигуру, кроме меня и еще одного человека. Я не собираюсь утверждать, что видел призрака — потому что я этого не делал, хотя и почувствовал сверхъестественное движение картины. Если бы не странная вещь, произошедшая сразу после боя, я бы сказал, что все это можно было бы объяснить естественным образом — что силы Эйса чудесным образом восстановились из-за галлюцинации, возникшей в результате того, что он мельком увидел картину. Ибо, в конце концов, кто знает странные глубины человеческой души и до каких, казалось бы, сверхчеловеческих высот может поднять тело разум?

Но после боя рефери, спортсмен старой закалки со стальными нервами и холодными глазами, сказал мне:

— Послушай! Или я сошел с ума, или на ринге был четвертый человек, когда Эйс Джессел нокаутировал Гомеса? На минуту мне показалось, будто я вижу широкоплечего, приземистого, забавно выглядящего негра, стоящего рядом с Эйсом! Не ухмыляйся, бездельник! Это был не тот портрет, который ты держал в руках — его я тоже видел. Это был настоящий мужчина — и он выглядел точно так же, как на портрете. Он постоял там мгновение, а потом исчез! Боже! Этот бой, должно быть, подействовал мне на нервы.

Таковы холодные факты, рассказанные без каких-либо попыток исказить правду или ввести читателя в заблуждение. Я оставляю решение проблемы на ваше усмотрение.

Был ли оцепеневший мозг Эйса причиной галлюцинации о призрачной помощи — или призрак Тома Молино действительно стоял рядом с ним, как он верит по сей день?

Насколько я понимаю, старое суеверие оправдалось. Сегодня я твердо верю, что портрет — это дверь, через которую астральные существа могут проходить взад и вперед между этим миром и следующим — каким бы ни был следующий мир — и что великая, бескорыстная любовь достаточно сильна, чтобы призвать духов умерших на помощь живым.

^{Это абсолютно правдивая история. Автор является сотрудником окружного здравоохранения в штате Вирджиния.}

^{Рассказано судебным приставом, который потерял бы работу, если бы было названо его настоящее имя.}

В 1910 году я работал врачом лесопромышленной компании в Луизиане. Одна моя пациентка упала; это встревожило ее до такой степени, что я отправил ее в город к ее родителям. Это случилось на седьмом месяце ее беременности. Утром 2 августа 1910 года я был разбужен около трех часов ночи и, приподнявшись на правом локте, выглянул из восточного окна своей комнаты в заросли камедных деревьев. Там я увидел эту пациентку на двуспальной кровати в северо-западном углу комнаты, оклеенной бумагой коричневого цвета. Рядом находилось два врача, один из которых был моим профессором хирургии, другой — одноклассником; моя знакомая медсестра, моя мать и моя старая негритянская нянька. Видение медленно исчезло, но произвело на меня такое впечатление, что я оделся, сел на попутный поезд до города и, приехав, обнаружил, у женщины были очень тяжелые роды и она звала меня около трех часов ночи.

В 1913 году я преподавал в колледже неполный рабочий день и два часа по вечерам. Директором колледжа был человек, который развелся около пятнадцати лет назад, опытный бухгалтер, пользовавшийся большим уважением на Юге как педагог. Он влюбился в одну из молодых студенток, но из-за религиозных соображений беспокоился о повторном браке. Он почти при каждом удобном случае рассказывал мне о своей любовной связи.

В один из таких случаев, когда он разговаривал со мной, у меня внезапно возникло видение хорошо известной церкви, которую посещала молодая леди. Впереди в центре стояла молодая леди в свадебном наряде — в ожидании. Почти от ее ног вела цементная дорожка, на середине которой стояла высокая женщина лет тридцати, похожая на старую деву, одетая в глубокий траур. Позади нее находилась открытая могила.

Я рассказал ему о видении, и он истолковал его как означающее его освобождение в результате смерти его разведенной жены. Я понял, что это означает его смерть. Четыре месяца спустя он сошел с ума и умер от абсцесса головного мозга — и на его похоронах я впервые увидел его бывшую жену, вид которой соответствовал виду женщины в трауре у могилы.

Кто-нибудь может объяснить эти два видения? Когда я видел их, мне казалось, что я не существую во плоти, но у меня было необычное чувство странной легкости, словно я освободился от своего тяжелого (185 фунтов) тела. Все вокруг меня исчезло, оставив у меня впечатление, будто я нахожусь в бесконечном пространстве, далеко от земли, и передо мной только видение.

Несколько дней назад я должен был оперировать женщину и отправился к ней домой вместе с медсестрой, которая помогала мне. Ее муж подошел к моей машине. Мне вдруг показалось, что я испытываю к нему если не антагонистическое чувство, то какую-то антипатию.

Я сказал ему, еще до того, как мы поприветствовали друг друга: «Ну что, вы решили отложить эту операцию?»

На мгновение он показался мне сильно взволнованным, а затем начал объяснять причины задержки.

Много раз ночью я просыпался от крепкого сна, начинал думать о каком-нибудь серьезном случае и часто кто-нибудь из членов семьи пациента звонил мне, чтобы я пошел к пациенту.

Конечно, мы можем объяснить первый и последний случаи, но как разум нашел материал для создания второго — видения могилы? Телепатия могла бы объяснить мое пробуждение ото сна из-за того, что женщина позвала меня: возможно, я даже получил подробности сцены у ее постели с помощью телепатии; но это не объясняет пророческое видение смерти и ожидающих потенциальной невесты и бывшей жены у открытой могилы.

Несколько лет назад я был инженером, отвечавшим за железнодорожные работы на болотах Алабамы. Строительство развернулось примерно в ста сорока милях от моего дома в Бирмингеме. Из-за неожиданных трудностей, мы сильно отстали от нашего графика, и я решил оставаться там до завершения работы, что должно было произойти за несколько дней до Рождества. Затем я запланировал длительный отпуск дома со своей единственной дочерью, которая быстро превращалась в прекрасную женщину.

Подгоняя своих людей изо всех сил, я оставался на стройке почти шесть месяцев. В течение этого времени я с изрядной регулярностью получал письма от своей дочери.

Сначала это была обычная болтовня школьницы. Она рассказывала мне маленькие личные подробности своей жизни, так много значившие для нее и так мало для кого-либо еще, кроме меня.

Через некоторое время в ее письмах ко мне появилась новая нотка. Она была влюблена. Она нашла своего идеального мужчину, свой идеал. Конечно, она была до смешного счастлива, и ее счастье было моим. Если Элис нашла единственного мужчину, который составлял жизнь и любовь для нее и который отвечал на ее любовь тем же, я был вполне удовлетворен. Уже много лет она росла без матери, и поскольку моя работа часто уводила меня далеко от дома, я не мог уделять ей столько времени и внимания, сколько она заслуживала. Я знал, что она найдет удовлетворение в счастливой семейной жизни.

Ближе к концу моего пребывания на болотах она написала мне о своей помолвке. Они ждали моего возвращения на Рождество, чтобы отпраздновать свадьбу. К ее письму ко мне было приложено письмо от ее жениха. Он рассказал мне о своей огромной любви к Элис и о том, как он с нетерпением ждал встречи со мной. Он невозмутимо подписал его: «Аллен». Это было простое, прямолинейное письмо, и оно мне очень понравилось.

Я был счастлив их счастьем. Затем, всего за несколько дней до завершения работы, я получил телеграмму, которая разрушила все мечты, которые я когда-либо лелеял. Здесь следует понимать, что у меня не было ни предупреждения, ни предчувствия, ничего, что могло бы подготовить меня.

Телеграмма была жестокой в своей суровой реальности:

Я перепоручил оставшуюся работу своему заместителю, завел машину и с максимально возможной скоростью преодолел сорок миль пути, который мы только что проложили, до ближайшего железнодорожного узла.

Я хочу немного рассказать о той поездке домой. Достаточно сказать, что я мучился из-за каждой из этих ста сорока с лишним миль. За тот день я постарел больше, чем за предыдущие десять лет.

Когда я прибыл в Бирмингем поздно вечером того же дня, то помчался к своему дому на окраине города так быстро, как только могло доставить меня такси. Но там мне сказали, что Элис находится в Вашингтонской больнице. Во второй раз за эту ночь я нарушил все правила дорожного движения на тихих городских улицах.

Мне разрешили увидеться с ней всего на несколько минут. Там, на кровати — раздавленная, сломленная — лежала моя бедная Элис. Милосердное состояние комы избавило ее от мучений. Когда я смотрел на ее бледное, изможденное лицо, первые за много лет слезы потекли по моим щекам. Если бы это было в человеческих силах, я бы с радостью занял ее место на кровати, обменяв свою изношенную, прожитую жизнь на ее молодую, которой еще предстоит исполниться. Какой отец не захотел бы принести такую жертву? В своем бреду она не узнала меня, но перед тем, как меня вывели из этой холодной, белой больничной палаты, мне показалось, она расслабилась и задышала легче. Я молился, чтобы мое присутствие у ее постели помогло ей.

В ту ночь, когда я шел по пустым, гулким коридорам, мне рассказали эту историю — то немногое, что можно было рассказать.

В то утро Аллен заехал за Элис на своей машине. Они отправились в город, чтобы сделать кое-какие запоздалые рождественские покупки. Это было все, определенно известное. Полчаса спустя их разбитая машина была обнаружена на крутом повороте дороги. Аллен был извлечен в предсмертном состоянии и не дожил до больницы. А моя девочка — даже сейчас она боролась с темными силами смерти! Осмотр разбитого автомобиля показал, что сломался поворотный кулак, и вместо того, чтобы вписаться в поворот, машина продолжала двигаться прямо вперед и врезалась в гигантский дуб — превратившись в бесформенные обломки искореженной стали.

Наступило утро, и врачи сказали мне, есть слабая надежда на то, что она выкарабкается. Я молился.

Всю следующую неделю мое время было распределено между больничным коридором, рестораном на углу и номером в отеле через дорогу. Аллен был похоронен. Я не пошел и не хотел идти на похороны. Какой бы недоброй ни была эта мысль, я считал его ответственным за состояние моей девочки. Я был озлоблен и неумолим.

Элис выжила. Через несколько недель я привез ее домой. Хотя она ни в коем случае не была вне опасности, я лелеял надежду, что постоянной заботой и вниманием я снова верну ей здоровье. Она была очень стойкой, и я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась. Для нее это была двойная трагедия, ибо на пороге жизни она не только потеряла своего возлюбленного, но и было очень сомнительно, что она сама когда-нибудь доживет до того, чтобы снова познать радость любви.

Я не мог не поражаться ее стойкости. Она стыдила меня своим терпением и великодушием даже в периоды величайших страданий. Временами я с удивлением замечал на ее лице слабую улыбку. Когда она не замечала моего пристального взгляда, я видел, как ее губы произносят одно-единственное слово — Аллен. Это было трогательно, душераздирающе.

Однажды я спросил ее.

— Элис, — сказал я, — почему ты улыбаешься?

— Разве я улыбалась, отец? — ответила она.

— Да, дорогая девочка, — мягко ответил я. — Ты улыбалась, и твои губы сложились в слово…

— Это было «Аллен», отец. Я произнесла его имя. Временами я чувствую, что он очень близко ко мне.

— Значит, ты не несчастна, дорогая? — спросил я.

— Нет, отец. Я не чувствую себя несчастной, когда Аллен рядом. Я знаю, что он всегда будет рядом со мной, что у нас все еще будет наша любовь, что мы расстались лишь ненадолго.

Я не мог говорить. Я чуть крепче сжал ее руку в своей. Для меня могила была последним пристанищем, а за ней — ничего.

Она прочла мои мысли.

— Отец, не думай так. Я… я знаю, что иногда он приходит ко мне. Хотя я не могу его видеть, я чувствую его присутствие. Я чувствую его руку на своих волосах, его пальцы ласкают мою щеку, и, если я закрываю глаза, бархат его губ касается моих. Ты не веришь, но я знаю — и когда-нибудь ты тоже узнаешь. И поэтому я счастлива — счастлива в ожидании того времени, когда мы снова будем вместе.

Прежде чем она заметила слезы в моих глазах, я высвободил свою руку и удалился.

Нет, я не верил. В то время я никогда не думал, что поверю. Но нужно было быть человеком с каменным сердцем, чтобы попытаться разубедить ее в ее заблуждениях.

Проходили месяцы. Состояние Элис оставалось неизменным. Только ее лицо стало более изящно очерченным, утонченным и одухотворенным.

Наступила весна. Однажды я с удовольствием заметил выражение счастливого, возбужденного ожидания на ее лице. Она улыбнулась мне за завтраком, и по ее взгляду у меня сложилось впечатление, что она лелеет в своем сознании какой-то восхитительный секрет. Легкий румянец на ее щеках сделал меня счастливым.

Та ночь была теплой. Рано взошла полная луна во всем своем великолепии. Мы с медсестрой с бесконечной заботой и множеством подушек устроили Элис поудобнее в огромном кресле на веранде. С того места, где сидела, она смотрела на широкую, серебристую лунную дорожку, пересекавшую просторные лужайки, туда, где она терялась в группе стройных вязов. Она улыбалась про себя и, казалось, погрузилась в задумчивость; и поэтому, чтобы не мешать ее мечтам наяву, я отошел за угол веранды, чтобы насладиться сигарой.

Возможно, я задремал. Во всяком случае, к реальности меня вернул волдырь на пальце, образовавшийся от горящей сигары. Должно быть, прошел час с тех пор, как я сел там, потому что лунный свет больше не был серебристой дорожкой на лужайке, но превратился в тусклое, рассеянное сияние. Я откинулся на спинку кресла и смутно расслышал голоса, доносившиеся из-за угла веранды. Прошла целая минута, прежде чем до моего затуманенного сознания дошло, что кто-то разговаривает с Элис. Я услышал мягкий баритон и легкий и нетерпеливый голос Элис, тихо отвечавший.

Кто мог разговаривать с Элис? Я не слышал, чтобы кто-нибудь приезжал. Пауза — затем Элис обратилась к говорившему как к Аллену. Странное — любопытное совпадение. Аллен — так звали ее возлюбленного.

Боже мой! Этот мужчина говорил с ней о любви! Разве он не знал, разве он не знал?.. Я напряг слух, чтобы расслышать, что они говорят. До меня доносились обрывки разговора.

— Аллен, дорогой, я знала, что ты придешь. Я так долго ждала.

— Дорогая, я тоже присматривал за тобой, ждал — ждал — долгое время.

— Ты сегодня прекрасен, дорогой. Идеальный кавалер, галантен.

— А ты, милая, прекраснее, чем я когда-либо тебя видел.

У меня в голове все перемешалось, я не мог поверить своим ушам. Кем мог быть этот возлюбленный? Элис разговаривает со своей иллюзией? Но нет. Ибо иллюзия давала ответ! Мой мозг зашатался в поисках объяснения. Без сомнения, какой-нибудь ее старый друг, разыгрывающий из себя влюбленного. Вот и все! Изысканно! Прелестно! Я снова расслабился.

Но я расслабился лишь на мгновение, мысленно наслаждаясь прелестной идиллией, происходящей за углом веранды. Голос, низкий мелодичный мужской голос, проговорил.

— Пойдем, выйдем на лунный свет.

Простое предложение, но оно заставило меня вскочить на ноги со сдавленным восклицанием. Однако что-то удерживало меня. Что должно было последовать? Я отчетливо услышал звук отодвигаемого кресла. И тут — я не поверил своим глазам. Мне это снилось? Неужели я внезапно потерял рассудок? Сигара глубоко въелась мне в пальцы, и я понял, что проснулся.

Вниз по широкой лестнице с террасы спускалась Элис с незнакомцем! Лунный свет мерцал на ее волосах, как свадебный венок. Мне показалось, что никогда прежде она не выглядела такой величественной, такой царственной, когда уходила в ночь под руку со своим таинственным возлюбленным.

Их головы склонились друг к другу, как это всегда бывает у влюбленных в томную весеннюю ночь. Через мгновение они скрылись из виду в группе тенистых вязов, и парализующая нерешительность, охватившая меня, прошла.

Мгновение спустя я уже завернул за угол крыльца. К моему крайнему изумлению, Элис сидела в своем кресле, — неподвижная, отчужденная, как женщина, высеченная из мрамора, — с божественной улыбкой на губах. И я понял — какое странное ощущение совершенного покоя дала ей Смерть, великий романтик, забравшая ее.

Я с тоской посмотрел на ее упавшие костыли и увидел, что в рассеянном лунном свете они сложились в символ мира за пределами понимания — Крест Божий.

Аэродром «А» был охвачен паникой, а командир звена превратился в комок нервов.

— Черт возьми, — рявкнул майор Харлоу в столовой в тот вечер, — недостаточно потерять Питкина и Марланда вчера и три машины сегодня, но теперь пропал Хаскелл! Где, черт возьми, он может быть?

Хаскелл был нашим асом из асов. Странный парень, едва ли старше двадцати восьми, но на его счету уже числилось восемнадцать сбитых вражеских самолетов. Всякий раз, когда у него появлялась такая возможность, он отправлялся в «офицерскую хижину», садился за старое потрепанное пианино в комнате отдыха и наигрывал музыку, пробиравшую нас до костей своей дикостью. Каждый раз, сбив очередной самолет, он делал это. Его любимой была прелюдия Рахманинова до-диез минор. Все начиналось с величественного вступления, ускорявшегося по мере того, как музыка переходила в странные аккорды в верхнем регистре, а затем разражалась грохочущими безумными звуками, такими как снаряды, взрывающиеся вокруг вас, и большие пушки, изрыгающие смерть внизу. Потом, убывая в темпе и тоне, она наводила на мысль об измученной душе, падающей на землю, искалеченной и раздавленной.

Говорят, это лейтмотив бурной жизни русского композитора. Ему казалось, что он столкнулся с какой-то ужасающей и непобедимой силой, Судьбой или Предначертанием. Беспомощный ужас, который он испытывал перед этой причудливой судьбой, невозможность спастись иначе, как в вызванном опиумом мираже рая, и проявляется в этой музыке.

Во всяком случае, именно так играл Хаскелл всякий раз, когда сбивал вражеский самолет. У нас мурашки побегали по коже, когда мы слышали его; его высокая, худощавая фигура горбилась над старым потрепанным пианино, его белокурая голова покачивалась в такт музыке, его длинные руки скользили по клавишам и выдавали потрясающие аккорды; он играл с экстазом, близким к безумию.

Затем, совершенно спокойно, он вставал, ухмылялся при виде изумления на наших лицах и удалялся.

Но Хаскелл, очевидно, переоценил свои силы. Его целью было сбить Черного рыцаря — фон Эренфельда, немецкого аса. Не знаю, сколько самолетов союзников сбил фон Эренфельд, но их было много. Веселый парень был этот Черный рыцарь, нечего сказать! Однажды он чуть не ухлопал меня, когда я попытался подстрелить его там, в небе. Но у меня закончились боеприпасы, и потом мы некоторое время летели бок о бок, он улыбался мне и махал рукой так дружелюбно, как это только можно себе представить. Казалось, он вообще не держал на меня зла. Но это была война. И если он добирался до тебя, значит, тебе не повезло. Если бы ты его сбил, возможно, он бы упал, все так же улыбаясь. Дружелюбен, как дьявол!

Он летал на большом «фоккере» с носом, выкрашенным в черный цвет. Вот почему мы назвали его Черным рыцарем. Тудлс Хаскелл охотился за ним десятки раз. Сегодня утром он снова отправился на его поиски — и не вернулся. Он должен был вернуться несколько часов назад. Вот почему майор так волновался.

— Черт возьми, — раздраженно пожаловался он, — нам и так не везет! Командир отдал приказ, мы должны уничтожить Рыцаря. В нем слишком много дьявольщины. Этим утром он разбомбил аэродром «Б» и дурачился над линией фронта, показывая нам свой нос. Мы ничего не можем с ним сделать. Тудлс был единственным человеком, который мог завалить его, и вот теперь Тудлса больше нет. Кто, черт возьми, — резко воскликнул он, — играет на этом чертовом пианино?

Я прислушался, и у меня перехватило дыхание.

— Это Тудлс, — воскликнул я, вскакивая. — Это прелюдия до-диез минор!

Тайни Майнот вскочил на ноги. Он в некотором смысле был приятелем Тудлса — так маленькая собака дружит с большой. Чистое поклонение герою с его стороны. Тайни выбежал из-за стола к двери, которая вела в гостиную. Секунду он стоял там, слегка приоткрыв дверь, заглядывая внутрь.

Затем он повернулся к нам. Его лицо было белым как смерть, челюсть отвисла. Он сделал два или три неуверенных шага по направлению к нам и чуть не рухнул. Майор вскочил.

— Что с тобой? — воскликнул он. — Что, черт возьми, там происходит?

Он направился к двери, но Тайни остановил его.

— Ради Бога, не входите туда, — выдохнул он, его лицо стало пепельно-серым. — Не входите, майор, это Тудлс, но он мертв! Ради Бога, майор!

Но майор не слушал. Он прошел мимо Тайни и распахнул дверь. Музыка смолкла. Майор повернулся и вопросительно посмотрел на Тайни.

— Ты пьян, Майнот? — огрызнулся он. — Или ты сошел с ума?

Мы столпились у двери. Комната была пуста!

Но прежде чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, зазвонил телефон. Это был оператор из штаб-квартиры.

В наступившей тишине мы слышали каждое слово.

— Самолет BH4-R2 пересек линию фронта на высоте 4000 футов, когда был атакован вражеским самолетом конструкции «фоккер» в 5:38. Наблюдатель сообщает, что завязался бой, и было видно, как самолет BH4-R2 накренился, как если бы пилот был ранен, а затем начал падать. Пламя вырвалось из самолета, когда он снизился до 1000 футов. Полагаю, самолет разбился в тылу врага. Записи показывают, что этот самолет с вашего аэродрома. Докладывайте.

Мы стояли, уставившись друг на друга, не в силах поверить или понять ту странную вещь, которая произошла. BH4-R2 был самолетом Тудлса.

В ту ночь мы держали совет по поводу Черного рыцаря. Мы считали, что сбить его мог только Тудлс. Кто теперь сможет его достать? Майор сыпал проклятиями и твердил о репутации аэродрома «А». Наконец, он сказал, что сам возглавит звено следующим утром, и что мы не ляжем спать, пока не добудем Рыцаря или пока никого не останется в живых.

Ранним утром следующего дня мы выстроились в сером тумане, нависшем над Францией незадолго до рассвета, когда враг устроил налет. Мы услышали гул моторов, и майор приказал нам подняться им навстречу. У меня был «Сопвит», один из тех неуклюжих старых автобусов, оставшихся Бог знает с каких времен. Но в нем был отличный пулемет Льюиса, и я спешно поднялся в воздух один.

Я не знаю, как это вообще произошло. Немцы умели использовать в своих интересах каждое низко нависшее облако и на время прятаться, чтобы напасть, когда этого меньше всего ожидали. Я был молод, приехав на аэродром всего за несколько недель до этого с английских тренировочных полей. «Соп» начал капризничать. Через минуту я отстал от нашего звена и вскоре оказался над линией фронта, а снаряды разрывались в опасной близости. Я двигался зигзагами и пытался найти выход из этой передряги, когда прямо за хвостом моего самолета раздался взрыв. Могу вам сказать, я испугался и оглянулся, чтобы посмотреть, много ли осталось от самолета, когда из тумана, жужжа, вынырнул большой «фоккер» с черным носом!

Это был фон Эренфельд. Он повис прямо надо мной и пристроился мне в хвост. Он был так близко, что я мог видеть ухмылку на его лице.

Внизу включился прожектор. Он нашел нас через минуту. В свете нескольких вспышек, красиво осветивших землю, я смог разглядеть внизу несколько глубоких воронок. Мне было интересно, в какую из них я упаду и буду ли мертв, когда достигну земли, или сгорю заживо, провалившись в одну из этих дыр.

Поверьте мне, я мог видеть старого Джона У. Смерть, сидящего на крыле моего самолета и ждущего, чтобы забрать меня в космос.

Фон Эренфельд открыл огонь из своего пулемета. Я стал маневрировать, двигаясь по спирали и сворачивая в стороны, что могло бы мне помочь, если бы меня кто-то прикрывал. Видел бы меня в тот момент командир нашего звена! Но в тот момент я думал не о медалях. Я хотел сбежать от Черного рыцаря и вернуться домой.

Пули из пулемета Эренфельда просвистели вокруг меня. Они клюнули фюзеляж, и одна из них задела мое плечо. Это было похоже на прикосновение раскаленной докрасна иглы. Но если бы это было все, что я получил, я был бы благодарен.

Думаю, фон Эренфельд играл со мной, немного пугая, прежде чем отправить мой самолет на встречу с землей. Я попытался набрать высоту, думая, что смогу оказаться выше него и привести в действие свой «Льюис», но двигатель подвел меня. Одна из пуль что-то с ним сделала.

Теперь он был рядом со мной и тыкал в меня большим пальцем. Я обругал его и погрозил кулаком. В следующую секунду он был уже надо мной, пока я возился с этим проклятым двигателем. Я знал, он маневрировал, чтобы зайти сзади и выстрелить в хвост моего самолета. Это был бы конец шоу — для меня.

Его самолет накренился. Он пролетел надо мной. Он резко развернулся. И как раз в тот момент, когда начал терять надежду на спасение, я увидел другой самолет, пикирующий на нас. Он появился из облаков откуда-то издалека, выглядя таким же тонким и туманным, как сами облака. Но в нем было что-то такое, что заставило меня ахнуть. Большими черными буквами и цифрами было выведено обозначение BH4-R2. Это был самолет Тудлса!

Наблюдая одним глазом за счетчиком оборотов, краем другого я увидел приближающийся к нам самолет. Это вызвало у меня странное ощущение внизу живота. Предполагалось, что Тудлс мертв! Удалось ли ему избежать смерти? Я задумался. Может быть, он разыгрывал из себя опоссума, выжидая, чтобы застать Эренфельда врасплох? Но нам сказали, что его самолет разбился.

Внезапно я вспомнил безумное происшествие прошлой ночью, когда Тайни сказал, что видел Тудлса. Там, в воздухе, когда плывущие облака встали между нами и землей, отгородив нас, как будто кто-то опустил занавес, и мы втроем остались за кулисами одни, — скажу вам, у меня появилось странное чувство.

Но времени на раздумья не было, в этот момент пулемет фон Эренфельда, должно быть, заклинило. Он перестал стрелять. Другой самолет проплыл рядом со мной. На краткий миг я оглянулся, и чья-то рука ободряюще помахала мне. Но я не мог помахать в ответ. Я ничего не мог сделать, кроме как сидеть, словно парализованный. Рука, махнувшая мне, была такой же тонкой и неосязаемой, как облачко!

Я полагаю, что только инстинкт удерживал меня в сознании. Когда я снова взял себя в руки, мой самолет практически разрывало на куски внезапно поднявшимся ураганным ветром. Внизу подо мной был туман, скрывавший все. Казалось, я был совершенно один в этом мире.

Эренфельд бросил меня. Увидел ли он другой самолет и переключил на него свое внимание, или же он прекратил атаку из-за нехватки боеприпасов, я не знаю.

Я накренился на левое крыло и повернулся навстречу дующему ветру. Несмотря на то, что двигатель продолжал кашлять и шипеть, ветер, казалось, убаюкивал меня, так что я мог спускаться долгим скольжением. Когда я, наконец, прорвался сквозь туман, рискуя своей шеей и надеясь приземлиться на что-нибудь мягкое, то с лязгом приземлился прямо за аэродромом! Подбежало несколько десятков запыхавшихся механиков. Я попытался привести в порядок свои чувства и сообщить им, что со мной все в порядке. Один из наших пилотов сказал, что он вообще не знает, как мне удалось приземлиться, и считает, что мне чертовски повезло. Мальчик! Он не знал и половины случившегося!

Казалось глупым пытаться рассказать им, что со мной произошло. Штаб-квартира сообщила, что Тудлс мертв, и я знал, мне никто не поверит, если я расскажу им о том, что видел его самолет. Поэтому я придерживал свое мнения до тех пор, пока у меня не появилась возможность поговорить с Тайни. Он был очень серьезен, когда я сказал ему об этом.

— Да, Тудлс где-то там, наверху, — согласился Тайни. — Но его больше нет в живых. Он не хотел жить.

— Не хотел жить? — повторил я в изумлении.

— Нет. Незадолго до того, как вылетел в последний раз, он показал мне письмо от своей девушки из Айовы или еще откуда-то. Она бросила его. Она сказала, что никогда не смогла бы выйти замуж за летчика — что она им восхищалась и все такое, но его призвание было слишком опасным. Вместо этого она заинтересовалась капитаном пехоты и всерьез подумывала о том, чтобы выйти за него замуж.

— Я пытался сказать Тудлсу, что это к лучшему; что она все равно плохо каталась на коньках. Но он не слушал. Он просто ухмыльнулся, провел длинными пальцами по своей копне светлых волос и сказал, что надеется скоро встретиться с фон Эренфельдом. Потом он пошел туда и сыграл эту проклятую пьесу. Честное слово, Пинки, это звучало так, будто он играл в свою собственную панихиду; только она была дикой, жутковатой и необузданной!

— И он встретился с фон Эренфельдом, — добавил я.

— Я так не думаю, — настаивал Тайни. — Все пошло не так, как он хотел. Произошло что-то еще. Он не встретился с Рыцарем, и именно поэтому он бродит там, наверху. Он ищет. Он не может успокоиться.

В течение нескольких дней мы не видели фон Эренфельда. Я начал думать, что, может быть, Тудлс все-таки встретил его там, в облаках, когда поднялся этот ураган. Я обсудил это с Тайни, и мы согласились, что-то произошло, хотя и не могли сказать, что именно.

Летчики становятся суеверными, как дьявол. В каком-то смысле они так же плохи, как актеры. Например, свистеть перед тем, как подняться в воздух, — плохая примета. Они также верят в чары. У одного из нашего звена был прибит к днищу пропеллер самолета, на котором он сбил свой первый самолет. Другой придавал какое-то мистическое значение куску шрапнели, который был извлечен из его борта; он прикрутил его к приборной доске своей машины. На самолетах были нарисованы странные вещи: «Мертвые головы», «Веселые Роджеры», «черные кошки».

Летчики смеются над смертью. Когда ты витаешь в облаках, все по-другому. Вы становитесь отстраненным. Когда вы возвращаетесь на землю, вам хочется что-то делать, что-то ломать. Однажды я видел, как летчик зашел в столовую, положил на стойку десятидолларовую купюру и поспорил, что сможет попасть по часам солонкой. Кто-то принял пари. Летчик по часам не попал и пари проиграл. Потом он ушел и сильно напился.

Однако, несмотря на суеверия, ни Тайни, ни я не говорили о том, что мы думали или видели. Ты почему-то не рассказываешь о таких вещах. Тебе не нравится, когда твои приятели думают, что ты еще более сумасшедший, чем кажешься на самом деле.

Примерно через неделю мы снова услышали об Эренфельде. Он начал работать в другом секторе. В штаб-квартире опознали его самолет, и мы получили неприятный отчет об этом.

— Послушайте, вы, птички, — сказал нам майор Харлоу. — Нужно что-то делать! Фон Эренфельд снова взялся за свое на левом фланге. Он и раньше убегал от нас, хотя кто-то приютил его на некоторое время. Но он снова в деле, и генеральный директор уведомил меня, что все зависит от нас. Что мы собираемся с этим делать?

На этот раз майор был в ярости. Он сказал, что мы отправимся туда следующим утром, и, если мы не поймаем фон Эренфельда, он выпотрошит нас всех. Жесткий был майор!

Мы рано встали. Майор был уверен, что кто-то каким-то образом должен заполучить Черного рыцаря. Едва пробило три часа, когда мы натянули свои летные костюмы поверх пижам и отправились в путь. Тайни и я были приписаны к одной машине — он пилотировал ее, а я проводил наблюдения и сбросил несколько бомб над аэродромом, где, как мы думали, обосновался фон Эренфельд.

— Ваше дело — выкурить его, — проинструктировал нас Харлоу. — Сегодня отличное утро для полета, и он, вероятно, последует за вами. Тогда мы его подловим.

Весело, не правда ли? Нас, двоих, самых молодых и неопытных из всей компании, должны были использовать в качестве приманки. У нас был призрачный шанс вернуться живыми. Однако все это было в рамках обычной работы. Мы пожали всем руки и выбросили наши шляпы, признак того, что мы не ожидали, чтобы они нам больше понадобились.

Аэродром, который, как мы думали, фон Эренфельд использовал в качестве своей базы, находился примерно в четырех милях за линией фронта. Небо было немного затянуто дымкой, когда мы взлетели, и Тайни поднялся на высоту 6000 футов. Ранний утренний туман беспокоил нас даже там, и мы болтались около четверти часа, пытаясь как следует разглядеть цель. Под нами мы могли разглядеть патруль гуннов из трех машин, жужжащих вокруг, но почему-то они, казалось, не видели нас в полутьме наверху.

Когда немецкие самолеты ушли в сторону, мы снизились — и затем, почти прежде чем поняли, что произошло, прожекторы засекли нас, и орудия открыли огонь. Прошло совсем немного времени, прежде чем мы оказались в пчелином гнезде, и в нас попала зажигательная пуля, вызвав пламя возле хвоста. Я крикнул Тайни, чтобы он выпрямил машину, но он, казалось, находился в оцепенении. Как бы опасно это ни было, я пополз назад вдоль фюзеляжа и сбил пламя руками. Едва я успел вернуться на свое место, как двигатель хрипло закашлялся, и мы начали быстро снижаться.

Я решил, что это конец. Тайни тоже так подумал, и, словно рассчитывая подороже продать наши жизни, прежде чем мы вырубимся, он бросил самолет прямо на одну из машин бошей, которая вернулась, чтобы напасть на нас. Бош свернул как раз вовремя и чуть не нырнул носом вниз. В этот момент Тайни обмяк, и я понял, что в него попали. Он повернулся и помахал мне рукой, его лицо посерело от боли. Делать было нечего, кроме как молиться. Не помню, сделал я это или нет. Я закрыл глаза, ожидая удара.

Затем внезапно наша машина, казалось, столкнулась с какой-то силой. Даже если бы гигантская рука протянулась с земли и сжала наш самолет в своей ладони, остановить нас было бы не так просто. Это было все равно, что нажать на тормоза в быстро спускающемся лифте, когда ты почти на самом дне шахты.

Конечно, был удар. Удар, и еще один. Когда я открыл глаза, мы застыли примерно в четырех футах перед глубокой ямой. Произошло чудо.

Я был благодарен. Боже, как я был благодарен! Но радоваться было еще слишком рано. Мы оказались в тылу врага! Я обнаружил это достаточно быстро, потому что артиллерия пыталась вести огонь с близкого расстояния, стремясь разнести нас в пух и прах. Потом это прекратилось. Я поднял глаза. Высоко в небе парил серебристый самолет, сверкающий в лучах восходящего солнца. Он был похож на серебряную птицу, лениво парящую там, словно чего-то ожидая. Казалось, он почти не двигался — и все же он двигался, медленно кружа в небе рядом с утренними облаками, которые рассеивались в начале единственного по-настоящему яркого дня, который я когда-либо видел во Франции.

Орудия сразу же обратили на самолет свое внимание, но пилот этой машины, казалось, насмехался над ними. Он был слишком высоко, чтобы они могли нанести ему какой-либо серьезный ущерб. На мгновение о нас забыли, но я знал, что это ненадолго. Через минуту или две люди в серых мундирах хлынут через это поле с ружьями и штыками.

Я уже собирался перетащить Тайни на место наблюдателя и попытаться снова завести двигатель, когда Тайни указал вверх.

— Смотри! — воскликнул он.

Я поднял глаза, но все, что мог видеть, — это серебристый самолет высоко в небе и двух бошей, несущихся к нему.

— Что, Тайни? — спросил я. — Что ты имеешь в виду?

Он снова указал. Самолет там, наверху, был прекрасен. Он сиял так великолепно, как будто даже обшивка крыльев была из серебра.

— Это Тудлс, — сказал Тайни, и его голос был полон благоговения. — Он там, наверху. Он спасает нас. Он знал, что нам нужна помощь, и он пришел, чтобы отвлечь на себя огонь артиллерии и других самолетов. Прислушайся.

По всей линии огня в него били пушки. Зажигательные пули взвивались высоко в воздух, когда артиллеристы пытались достать его. Но он застыл там, словно подвешенный. Вдалеке мы слышали гул наших самолетов, но орудия отгоняли их назад. Только этот самолет висел там. И если у меня и оставались какие-то сомнения относительно того, что это Тудлс, то они быстро развеялись, когда я поднес бинокль к глазам. Он опускался все ближе к земле. И я мог видеть номер на борту: BH4-R2!

Я усадил Тайни на другое сиденье. Его рана в боку была скорее болезненной, чем опасной. Я взялся за штурвал и начал заводить двигатель. Что сделал, я не знаю и по сей день. Но внезапно мотор закашлялся. Тайни, с нечеловеческим усилием наклонился и схватился за рычаги управления. Я крутанул пропеллер и, как кролик, прыгнул в машину. Прежде чем я успел это осознать, машина уже взлетала. Я знал, что мы не сможем далеко уйти, и только надеялся, что мы продержимся до тех пор, пока не сможем перебраться через линию фронта на нашу собственную территорию.

Самолет дернулся и подпрыгнул, но все же поднялся. А потом, через секунду, я понял, что по всей линии огня пушки замолчали. Это напугало меня; я подумал, что они готовятся переместить огонь на нас. Но они этого не сделали.

Внезапно я понял, что произошло. Позади нас поднимался самолет; его нос был выкрашен в черный цвет, и я понял, что это фон Эренфельд. Он охотился не за нами. Он охотился за другим самолетом там, наверху, — за той яркой, серебристой, прелестной штукой, которая так легко парила над нами.

Орудия перестали стрелять. Они давали Эренфельду шанс поработать с этой машиной там, наверху. Он не колебался. Все выше, выше, он двигался со всей возможной скоростью. Другой самолет ждал. Мне было интересно, может ли этот призрак там, наверху, думать и каковы его мысли, когда он сидит там, уставившись на самолет, летящий ему навстречу. Я представил себе его тонкую руку на бортике кабины, когда он наклонился, глядя вниз.

Серебристый самолет развернулся. Он удалялся, поднимаясь все выше в небо. Фон Эренфельд последовал за ним. Они поднимались все выше и выше, прекрасный самолет-призрак и серый с черным носом. Выше, выше, эти двое отправились на какую-то обширную площадку для дуэлей, которую мы не могли видеть, чтобы сразиться один на один.

Они направились на восток — навстречу солнцу. Я потерял их на фоне света.

Никто не знал, что произошло там, в воздухе. Неужели они сражались там, наверху, — призрак и живой человек? Одолел ли призрак смертного с помощью простых смертных вещей, таких как пулеметные пули, и отправил ли Рыцаря, наконец, мертвым куда-нибудь на землю? Или они заключили товарищеское соглашение, в котором ни один из них не стал победителем, и в котором призрак заманил фон Эренфельда в пространства, где вечно дует ветер между мирами — вечно летать бок о бок, все еще соперники, но товарищи до скончания времен? Одному Богу известно.

Я оглянулся на Тайни, он сидел напряженный, его лицо застыло, как маска. Но его губы шевелились. Я никогда не спрашивал его, что он сказал.

У меня не было времени долго смотреть на него. Я должен был сделать все, чтобы удержать наш самолет в воздухе. И все же каким-то образом, уговаривая и задабривая, наконец, с помощью длительного скольжения, мне удалось пролететь над нашими собственными траншеями на высоте не более 400 ярдов, а затем мы разбились.

Это была удача летчиков. В тот момент мы еще не были готовы сдавать свои фишки. Вот почему мы не пострадали, если не считать синяков. Я выкопал Тайни из-под обломков. Вскоре подоспела помощь, и я доставил его обратно на аэродром под присмотр хирурга. Его рана была не такой уж серьезной. Пуля выбила пару ребер, но что это значит в жизни летчика?

Два дня спустя, ночью, я сидел у кровати Тайни и разговаривал с ним. Он так настойчиво умолял, чтобы его выписали из временного госпиталя, что, думаю, хирург, зная, что летчики не могут не находиться в гуще событий, позволил ему вернуться. В «хижине» никого не было, кроме нас с Тайни. В соседнем городке была какая-то вечеринка.

Но едва я успел сесть, как вошел майор Харлоу. Он как-то странно посмотрел на нас, а затем, словно им двигал какой-то импульс, подошел к нам.

— Что вы, птички, можете сказать по поводу того серебристого самолета, который мы видели на днях? — резко спросил он.

Мы с Тайни уставились друг на друга. Затем Тайни повернулся к майору.

— Вы можете в это не поверить, — решительно начал он, — но это был Тудлс.

— Что заставляет тебя так говорить? — спросил майор.

— Вы видели опознавательные знаки на машине? — спросил Тайни.

— Я слышал о них, — уклонился он от ответа. — Но, клянусь небом, я и сам не знаю, что все это значит. Только что я получил самый лучший комплимент из штаб-квартиры, о каком только можно мечтать.

Он достал из кармана листок бумаги.

— Здесь говорится, — начал он, — что нас следует похвалить за неукоснительное соблюдение служебных обязанностей — и всю эту чушь. И там также говорится, что фон Эренфельд сбит, хотя штаб-квартира не уверена, где именно. Сегодня примерно в пятнадцати километрах к югу от нас было обнаружено крыло от его машины. Где все остальное, никто не знает. Крыло было оторвано, словно самолет столкнулся с другим. Мы отдаем должное оперативным действиям.

Майор замолчал, уставившись в пространство и глубоко задумавшись. Внезапно он поднял голову, озадаченно наморщив лоб.

— Во имя Господа, — воскликнул он, — вы действительно верите, что там, наверху, был Тудлс?

Тайни кивнул.

— Но… Тудлс мертв! Мы получили официальное сообщение о его смерти на немецкой линии фронта.

— Он мертв, но он был там, наверху, — решительно сказал Тайни. — По двум причинам. Первое — это то, что он намеревался покончить с собой.

— Самоубийство! — выдохнул майор.

— Да, — сказал Тайни. — Из-за девушки. Послушайте, майор, — торопливо продолжал он. — Вы можете сказать, что я осел и все такое, но такова моя теория. Как я уже сказал, он вылетел, повинуясь импульсу, и покончил с собой. Потом, когда он перебрался на другую сторону, то пожалел о своем поступке. Он знал, что это было неправильным поступком. Он обнаружил, что оставил одно дело незавершенным.

— Это было уничтожение Черного рыцаря, — вставил я.

— Вот именно. Но теперь он у него в руках. Я не знаю, летят ли они бок о бок в мире духов, улыбаясь друг другу, как пара счастливых детей, или нет. Хотя я мог бы в это поверить.

— А другая вещь? — спросил майор.

— Это связано с письмом. На следующий день после того, как вы получили официальное уведомление о том, что Тудлс сбит, ему пришло письмо от его девушки из Айовы, той самой, которая отказала ему в пользу пехотного капитана. Тудлс был безумно влюблен в нее. Будучи его самым близким другом здесь, я вскрыл письмо. Девушка чертовски сожалела о том, что написала, и отдала бы свои старые туфли, чтобы он забыл об этом. Сказала, что пехотный офицер никуда не годится, она обнаружила, что все-таки любит Тудлса и будет ждать его вечно. Просила прощения и все такое. Подползла к нему на коленях.

— И к тому времени он был уже мертв, — сказал я.

— Покончил с собой. Намеренно. Узнал о ее письме после своей смерти — ужасно сожалел об этом. Но было уже слишком поздно. Тудлс не мог успокоиться, пока не совершил доброго поступка — не совершил что-нибудь героическое, чтобы стереть пятно самоубийства.

Майор как-то странно посмотрел на нас.

В этот момент тишину нарушила музыка. Хотя она была слабой и жутковатой, как будто доносилась издалека, она обрушилась на наши взвинченные нервы, как трубы Страшного суда. Это была прелюдия Рахманинова, которую Тудлс всегда играл после того, как сбивал вражеский самолет.

Это было странно и дико. Это было глубоко и страстно. Все началось мягко, с этой странной, навязчивой мелодии в темпе ажитато, величественно поднимающейся все выше и быстрее к аккордам в верхнем регистре. Так было до того грохочущего, отдающегося эхом пассажа в четверном форте, как будто все большие пушки в мире посылали ужас смерти, чтобы разрушать души людей и рвать на части их слабые тела. Это продолжалось и продолжалось в диком неистовстве, как будто отчаявшаяся душа повернулась, чтобы выставить напоказ свой беспомощный ужас перед лицом Судьбы.

Майор Харлоу вскочил и направился к двери в другую комнату. Тайни попытался остановить его.

— Ради Бога, майор, не ходите туда! — закричал он.

Но майор не слушал. Он яростно распахнул дверь.

Комната была пуста.

— Это был Тудлс, — тихо сказал Тайни, — он играл свою собственную похоронную песнь. Теперь его работа завершена. Он сразил Черного рыцаря. Эта девушка все равно не подходила ему. Дважды он спасал Пинки и меня. Разве вы не видите, майор, что его предназначение исполнилось? После смерти он совершил то великое дело, которое сделало его жизнь полной. Это была его лебединая песня, которую мы услышали. Мы больше не увидим Тудлса или его корабль-призрак там, в воздухе. Сейчас он прокладывает себе путь к солнцу.

Вся Англия, и особенно профессиональные круги Лондона, недавно были поражены, когда сэр Фрэнк Бенсон, театральный менеджер и актер, занимающий видное положение среди современных интерпретаторов шекспировских ролей, объявил, что с помощью оккультных средств он разговаривал с духами эйвонского барда и греческого драматурга Эсхила.

Сэр Фрэнк давно интересовался спиритизмом, но первый намек на свои поразительные сообщения из Потустороннего мира он дал в предисловии к книге, посвященной оккультизму. Репортеры немедленно попросили об интервью, он позвал нескольких человек и сделал следующее заявление:

— Это было во время спиритического сеанса, на котором я присутствовал, — не ожидая услышать ничего особенно интересного для меня, — когда чей-то голос внезапно позвал меня по имени. Медиум ответил за меня, а затем другой — несомненно, это говорил Шекспир — дал мне несколько разумных советов, которым я последую. Среди прочего он сказал: «Я знаю, что вы заняты моими пьесами. Я рад. Вы хорошо поработали. Продолжайте».

— Я не задавал вопросов и не выражал согласия; просто прислушивался к дальнейшим словам. Однако, к моему удивлению, со мной заговорил другой голос. Это был Эсхил. Медиум раскрыл его личность, и он и другие присутствующие перевели то, что сказал дух грека.

«Это я заставил вас выполнять вашу работу на сцене до того, как вам помог мой преемник. Наши интересы совпадают», — сказал греческий драматург.

Сэр Фрэнк настаивал, что под «моим преемником» имелся в виду Шекспир, и объяснил, что он впервые появился на сцене в постановке «Агамемнона», которая является одним из самых известных произведений Эсхила.

— Я совершенно уверен, что сообщения были подлинными, — продолжал он, — поскольку часто разговаривал со своим сыном, который был убит на Великой войне, и с другими людьми. — Он сказал, что не будет прилагать особых усилий, чтобы снова пообщаться с тенями знаменитых драматургов, но ожидает, что они будут беседовать с ним на будущих сеансах.

Сверхъестественные переживания еще одного британского аристократа, достопочтенного Дэвида Боуза-Лайона, брата герцогини Йоркской, — также недавно получили значительное освещение в английской прессе. Говорят, что этот молодой аристократ обладает даром второго зрения.

Его самое поразительное достижение произошло во время Мировой войны. Британское военное министерство сообщило, что его старший брат Майкл был убит в бою. Семья погрузилась в траур. Но вскоре после этого достопочтенный Дэвид заверил их, что его брат жив. Он объяснил, что видел Майкла и что он был жив, хотя и ранен.

Два месяца спустя в Лондон пришло официальное сообщение из Германии о том, что капитан Майкл Боуз-Лайон ранен и находится там в плену. Позже был осуществлен его обмен, и он вернулся домой.

Это случилось на борту океанского лайнера, направлявшегося в Буэнос-Айрес, где я должен был петь. Было ли это видение, призрак или что-то из тех вещей, в которых воображение играет большую роль, вы можете судить сами; у меня есть свое мнение на этот счет.

Всего за несколько недель до этого, во время моего первого выступления в опере в Монте-Карло, я встретил самую очаровательную девушку, какую когда-либо знал. Всего за несколько часов до того, как увидел ее в первый раз, я исполнил утреннюю роль Эдгардо. Она была там, но я этого не знал; иначе, возможно, я вообще не смог бы петь.

Молодая леди была парижанкой. После того как она переболела гриппом, врач прописал ей переезд в Ментону для абсолютного покоя и отдыха. Ее сопровождала подруга. Как уже упоминалось, было смертельно скучно, а в Монте-Карло весело, поэтому вскоре они проигнорировали абсолютную тишину в лечебнице и приехали в Монте-Карло, где вообще не было тишины.

Что ж, наверное, это была судьба. В тот вечер я увидел ее в своем отеле в бальном зале. Милая пожилая леди, чью сумочку я нашел и вернул два дня назад, представила нас друг другу. Итак, мы танцевали. В начале вечера я танцевал с обеими девушками, но во второй половине и во все остальные вечера я танцевал только с одной.

Поскольку мы все остановились в одном отеле, мне удавалось довольно часто видеться с ней. Трижды за эти счастливые дни ее родители писали: «Ты еще не поправилась?» Трижды она отвечала: «Я никогда в жизни не чувствовала себя лучше». Затем пришла телеграмма: «Поскольку ты так хорошо себя чувствуешь, почему бы тебе не вернуться домой?» Они лучше поняли ситуацию, когда, наконец, мой сезон в Монте-Карло закончился, я добрался до Парижа за два дня до того, как должен был отплыть в Буэнос-Айрес, и попросил их разрешения на наш брак.

На этот раз судьба была не так благосклонна ко мне. Придерживаясь общепринятых представлений, они считали, что свадьба, чтобы быть настоящей свадьбой, требует много суеты и подготовки, а уведомление за два дня было нелепым. Так что ничего не оставалось, как отложить ее до моего возвращения из Южной Америки. Я хотел отменить поездку, но это было невозможно. Когда певец подписывает контракт, который предусматривает его присутствие в определенный день в определенном городе, чтобы начать репетиции оперного сезона, он должен быть там. Но перед отъездом я уговорил их разослать приглашения к великому событию, которое состоится через два дня после моего возвращения.

Вы можете сказать, что все это не имеет никакого отношения к моей истории о призраке или как вы там решите ее назвать, но это имеет к ней большое отношение. Все в этой жизни происходит поэтапно. Мы можем проследить инцидент по множеству других инцидентов, которые привели к нему, как звенья в цепи. Я нашел сумочку пожилой леди; она познакомила меня с моей будущей женой; моя любовь к ней внушила мне более сильную симпатию к другим людям, чем я когда-либо испытывал прежде. Это привело к моей дружбе с капитаном парохода, которая, в свою очередь, привела к моему приключению со сверхъестественным, тем самым убедив меня в том, что существует мир, отличный от того, который мы видим. Когда-нибудь наука прояснит эту тайну.

К концу первой недели моего путешествия в Южную Америку все вошло в привычное русло, как будто это должно было длиться вечно. Тем временем мы с капитаном быстро подружились. Он много рассказывал мне о своей жене и показал мне ее фотографию на своем столе рядом с фотографиями их детей. У нее было прелестное лицо, нежное и женственное, и я мог понять его счастье. Был лишь один недостаток в нашем комфорте: на его корабле отсутствовало радио. Итак, мы оба тосковали по Буэнос-Айресу и телеграммам, которые должны были ждать нас там.

Один из его офицеров заболел, и капитану пришлось нести вахту на мостике. Я часто бывал с ним. Однажды вечером мы разговорились о телепатии, и он признался мне, что по взаимному согласию они с женой договорились посылать друг другу мысленные послания ежедневно в определенный час.

— У каждого были странные переживания телепатического характера, — сказал он. — Например, если человек постоянно думает о другом человеке, который отсутствует, он часто получает письмо от этого человека. Иногда их письма пересекаются, потому что к такому результату приводят мысли друг о друге в одно и то же время. Телепатическая сила любого человека может быть увеличена практикой и умственной концентрацией.

— Лучшее доказательство существования телепатии, которое мог получить любой мужчина, пришло ко мне в начале моей супружеской жизни, — продолжал он. — Тогда я был первым помощником капитана. Перед тем как я отправился в путешествие, мы с женой пообещали думать друг о друге ежедневно в определенное время и посылать мысленные сообщения о том, как идут дела.

Однажды ночью в трюме вспыхнул пожар. Смерть казалась нам очень близкой, потому что у нас был легковоспламеняющийся груз алкоголя и оливкового масла. В течение двух дней мы боролись с пожаром, а на третий это стало бессмысленным. Ничего не оставалось, как выйти в открытое море, где не было видно ни одного корабля. Шлюпки были спущены на воду. Капитан и я уходили самыми последними. Отрезанные от спасательных шлюпок волнением, мы высадились на плот из досок.

В течение трех дней мы дрейфовали по спокойному морю под палящим солнцем. Никакой воды, только немного вина, чтобы выпить. Затем нас подобрало парусное судно, направлявшееся на Азорские острова. Остальным посчастливилось оказаться на пути пароходов. Добравшись до портов задолго до того, как наш парусник оказался возле Азорских островов, они сообщили, что в последний раз видели нас на пылающем корабле. И нас сочли погибшими.

Все это время, каждый день в назначенный час, я продолжал посылать мысленное сообщение: «Я в безопасности». И позже моя жена сказала мне, что получала его. Даже когда она получила мою телеграмму с Азорских островов, она не удивилась. Говорю тебе, парень, — добавил он, — когда два человека любят друг друга, их сосредоточенные мысли улавливают те электрические волны, которые опоясывают землю, и они могут сообщать друг другу о том, что происходит.

Что ж, мы находились в четырех днях пути от Буэнос-Айреса, когда однажды ночью я присоединился к капитану на мостике. Он выглядел очень встревоженным.

— Моя жена больна, — сказал он. — Я знаю это. Сообщение пришло сегодня днем. Вчера она была здорова. Это что-то внезапное, что-то плохое.

Я попытался подбодрить его, но мои слова оборвались. Он казался слишком уверенным в своем предчувствии.

Мы долго стояли в молчании. Сумерки были лучезарными; странный свет делал все вокруг нас отчетливым и близким, казавшимся сверхъестественным. Нам чудилось, будто мы плывем по странному миру между двумя бескрайними безмолвиями — морем и небом. Внезапно, возникнув из ниоткуда, длинная полоса густого тумана проплыла по носу корабля и остановилась там. Вскоре она сдвинулась, остановилась чуть ниже мостика и неподвижно повисла там. Небо над головой, за кормой корабля и по обоим бортам, было ясным.

Пока мы вглядывались в странный туман, он начал редеть по направлению к внешним краям. Вскоре, когда клочья тумана рассеялись, сама его сердцевина приняла смутные очертания женщины, закутанной в вытянутое облако. Затем, поначалу очень расплывчатые, в тумане проступили очертания лица. Они становились все более и более определенными, пока мы стояли и смотрели, потеряв дар речи. На мгновение, освещенное странным сиянием в небе, лицо повернулось к нам.

Даже тогда никто из нас не произнес ни слова, хотя капитан схватил меня за руку так крепко, что мне стало больно.

Когда он все-таки заговорил, то резко спросил: «Чье это было лицо?»

Я не ответил, но знал, что это было лицо женщины, чья фотография стояла у него на столе. К этому времени полоса тумана растаяла. От нее не осталось и следа.

Когда мы добрались до Буэнос-Айреса, капитана ждало ужасное сообщение. Его жена, пострадавшая в результате несчастного случая, скончалась. Дата и час несчастного случая точно совпадали с часом его первого предчувствия, а дата и час ее смерти совпадали с возникшим из ниоткуда туманом, в котором было видно ее лицо.

Люди, которые верят в проклятия, подкрепят свои убеждения утверждением известного египтолога, который незадолго до своей трагической смерти несколько месяцев назад написал:

Рукописи, по-видимому, представляли собой несколько пергаментов на арабском и коптском языках, которые были найдены в древнем монастыре в районе Вади Натрум; а проклятие, по-видимому, было тем, которое на Востоке обычно накладывалось на документы, считавшиеся священными.

Скептик, конечно, найдет веские естественные причины внезапной смерти профессора. Он был известен как человек очень взвинченный, эмоциональный и нервный и, как следствие, достаточно неуравновешенный, чтобы спокойно пережить любое серьезное потрясение. Прискорбная смерть одного из его друзей вызвала шок и стала естественной причиной для его собственной печальной кончины. Но рассмотрение предполагаемой силы проклятий может ослабить чью-либо уверенность в этом объяснении и придать, по крайней мере, видимость обоснованности заявлению профессора.

Веры в черную магию придерживаются миллионы людей, культурных и не имеющих достаточного образования. В местном магазине в Бомбее я однажды видел, как белая женщина приобрела металлический поднос, который понравился ей видом и ценой, просто сказав упрямому продавцу, что если он не отдаст ей его за предложенную сумму, ему не повезет. Торжественно произнеся свое проклятие, она собралась покинуть помещение, но явно встревоженный владелец поспешил сказать:

— Мемсахиб, ты можешь забрать поднос, если заберешь эти слова. Тебе не следовало говорить такие вещи.

И женщина ушла, заключив отличную сделку.

Тридцать лет назад я видел, как толпа возбужденных мужчин и женщин штурмовала дом на юге Лондона, разбивала окна и покрывала стены грязью, пытаясь заставить его жильца, старика, выйти к ним. Причина неприятностей заключалась в том, что этот человек проклял молодую ирландку и ее новорожденного ребенка, заявив, что они умрут в течение определенного времени, и они умерли. Было ясно, все, кто участвовал в нападении, почти не сомневались в том, что каким-то необъяснимым образом этот современный волшебник достиг своей цели и что на нем лежит ответственность за безвременную смерть несчастных матери и ребенка.

Я видел такую же уверенность в проклятиях, выражаемую аборигенами Австралии и маори Новой Зеландии, несмотря на то, что маори якобы являются христианами.

Среди аборигенов практика проклятий очень распространена, и никто из этих людей не сомневается в ее эффективности. Это, действительно, один из страхов их, естественно, тяжелой жизни. Метод, обычно применяемый ими при наложении проклятия, известен как «указывать палочками». Я видел сотни «палочек», которые действительно использовались в этой гнусной работе, и некоторые из них, как утверждалось, были настолько эффективны, что пользовались большим спросом у туземцев, стремившихся кого-то уничтожить. Эти «палочки» достаточно невинны на вид, обычно состоят из кусочков кварца, кости или обожженного дерева длиной от трех до шести дюймов.

Однако в основном считается, что способность проклинать принадлежит человеку, произносящему проклятие, причем некоторых туземцев считают особенно одаренными и способными действовать в одиночку. Когда способность считается слабой, два или более аборигенов могут объединить свои усилия с тем впечатлением, что их совместные действия восполнят их индивидуальные недостатки и сделают проклятие эффективным.

Без сомнения, в спектакле задействована сила внушения — ведь внушение среди этих простых людей является очень мощной силой. О том, что некоторые из них не отдают себе в этом отчета, свидетельствует то, как они время от времени «тычут палками». Время от времени в интересах племени возникает необходимость уничтожить определенных членов, которые по разным причинам считаются дегенератами и не представляют большой ценности. Поскольку туземцы не любят проливать кровь таких людей, разрабатывается хорошо согласованный план, в котором палочки играют важную роль. Обычно этот процесс происходит следующим образом.

Старосты приказывают одному из членов племени вступить с обреченным в беседу, а другому — лечь рядом с ними и смотреть на жертву, которую, конечно же, не посвятили в секрет метода.

Через некоторое время жертва, заметив, что мужчина пристально смотрит на нее, сообщит об этом своему спутнику, сказав:

— Интересно, почему такой-то пялится на меня?

— А, — отвечает другой, — он помогает направлять на тебя палочки.

Это объяснение сильно встревожит дегенерата. Он, несомненно, будет бояться этой формы магии, и его неуверенность относительно личности и количества его врагов усилит его страхи.

Чуть позже под присмотром старосты будет приготовлено особенно вкусное блюдо, как правило, из жира эму. Жир эму — деликатес, который очень любят аборигены, и при употреблении в больших количествах вызывает желчеотделение. Племени тайно отдаются приказы о том, что все, кроме обреченного человека, должны питаться умеренно; его, однако, поощряют переедать, в результате чего он становится очень больным.

Затем ему сообщают, это происходит из-за того, что палочки вошли в него и делают свою смертоносную работу, и ему советуют проконсультироваться со знахарем, который делает окончательный акцент на внушении. Тщательно осмотрев пациента, он внезапно достает несколько деревянных заноз или острых кусков камня, заявляя, что они являются частью «палочек», которые, увы, вошли в печень, желудок, почки или какую-то другую жизненно важную часть его тела. Волшебник притворяется, что не может извлечь остальные смертоносные предметы, поскольку они слишком глубоко спрятаны; заявление, равносильное смертному приговору.

Дегенерат уходит, полностью убежденный в том, что его случай безнадежен, ложится и умирает, обычно в течение нескольких дней.

Но все случаи смерти от «тыкания палочками», по-видимому, не поддаются объяснению с помощью внушения. Во многих случаях акт совершается втайне от субъекта; тем не менее, он часто умирает. Я получил полную уверенность, разговаривая со старыми поселенцами, которые провели свою жизнь среди чернокожих и знали их обычаи настолько, насколько это возможно для белого человека. Следует помнить, что аборигены, как и большинство других примитивных рас, делают все возможное, чтобы скрыть свои религиозные и магические практики от несимпатичных белых людей.

Один из чиновников полиции Южной Австралии заверил меня, что в некоторых случаях эффект «наставления палочек» был настолько катастрофическим среди местных жителей, что властям было необходимо обратить особое внимание на определенных людей, чья способность таким образом разрушать жизнь оказалась особенно мощной. Эти люди, по-видимому, занимались тем, что «указывали палочками», и ради различных мелочей, составляющих богатство среди аборигенов, были готовы проклинать кого угодно и применять «палочки».

Некоторые из этих специалистов по черной магии проводят самую сложную церемонию практики, и на них по-настоящему страшно смотреть во время работы.

Сидя на земле среди листьев и веток, с пухом, налипшим на тело и лицо от его собственной крови, с большим и грязным тюрбаном из человеческих волос на голове и «палочками», торчащими изо лба, как рога, «дьявольский доктор» бормочет свое проклятие и сосредотачивается на жертве, которая, как ожидается, немедленно зачахнет и умрет. Если «указатель» окажется настоящим знахарем, участь жертвы считается неизбежной, ибо власть этих замечательных людей над своими соплеменниками необычайна. Белому человеку трудно оценить силу этих странных и жутких существ; но о них можно с уверенностью сказать, что грань между реальными оккультными проявлениями и обманом найти очень трудно.

Термин «черный доктор» используется для обозначения тех, кто обладает экстрасенсорными и магическими способностями, а также для тех, кто просто лечит. К ним относятся вызыватели дождя, провидцы, духовные медиумы и барды, которые используют свои поэтические способности с целью очарования; но всем им, похоже, приписывают магические силы, которые, помимо прочего, могут наложить проклятие на любого.

Один замечательный дар, которым обладают многие из них, известен среди исследователей психики и спиритуалистов как психометрия: способность читать по личным вещам характер и судьбу владельца. Волшебник утверждает также, что может использовать эти предметы как средство передачи владельцам злого или доброго влияния. Вера возникает из представления о том, что все, когда-то соприкасавшееся с человеком, по какой-то оккультной связи всегда находится с ним в контакте. Считается, что благодаря этой невидимой связи знахарь-абориген накладывает свое заклинание или проклятие на свою несчастную жертву.

С этнологической точки зрения маори очень далеки от австралийских аборигенов. В то время как последние находятся в самом низу шкалы примитивных рас, первые находятся на вершине. Внешность, манеры и обычаи этих людей совершенно не похожи.

Что бы ни говорили о низком менталитете аборигенов, ничего, кроме восхищения, нельзя испытывать к благородным полинезийцам, населяющим Новую Зеландию вместе с белым человеком. Среди всех колоний Великобритании ни одна раса не завоевала такого прочного места в глазах белого человека, как маори. Это произошло не только потому, что британцы восхищаются храбрым и умным противником, но и потому, что новозеландец был вынужден признать, маори во многих отношениях равны ему по интеллекту. Важно помнить об этом при рассмотрении религиозных верований и магических практик маори. Несмотря на быстрое распространение среди них христианства, их старая вера в тохунгаизм далека от смерти. К своему собственному удовлетворению, я доказал, что если исследователь тщательно проникнет под поверхность религиозных убеждений современного маори, то обнаружит твердую веру во многие из старых магических формул.

В 1922 году я посетил деревню маори на Северном острове и увидел явное свидетельство современной силы табу, проиллюстрированное красивым, прозрачным природным бассейном с кипящей водой, который был огорожен забором, чтобы никто не прикасался к нему — иначе на деревню падет проклятие. Табу стало результатом трагической судьбы несчастного маори, который несколько лет назад упал в бассейн и был ошпарен насмерть. Его тело было затянуто под землю странными течениями, которыми часто отмечаются эти водоемы.

Потеря этого водоема для жителей деревни, должно быть, была значительной, поскольку его можно было использовать для многих бытовых и общественных целей; однако с той роковой ночи, когда их соотечественник встретил свою ужасную участь, ни один маори не осмеливался прикоснуться к нему, опасаясь проклятия.

Еще один пример стойкости их древней веры в магию и анимизм — в данном случае иллюстрирующий их представление о том, что даже дух дерева может наслать проклятие, — был виден, когда я ехал по перевалу Хонги. Здесь росло большое дерево, считавшееся туземцами священным, и никто не рискнул бы пройти мимо него, не сделав соответствующего подношения, опасаясь навлечь на себя несчастье. Эти подношения имели форму листьев, сорванных с окружающих папоротниковых деревьев и аккуратно помещенных в естественную расщелину священного растения. Представление о серьезности, с которой делались эти подношения, давала лежащая рядом большая куча сухих листьев папоротника, которые были извлечены из расщелины, чтобы освободить место для других. Одно великолепное папоротниковое дерево было практически лишено своих листьев верующими, многие из которых, несомненно, номинально были христианами.

Здесь невозможно сделать больше, чем указать на силу веры в черную магию, которой придерживались маори. Считается, что каждый вождь и священник маори способен наслать смерть на любого человека, если только этот человек не сможет оказать необходимое оккультное сопротивление. В этой предполагаемой силе заключается большая часть ценности тех таинственных качеств, известных как табу и мана, а также особых добродетелей, которыми, как говорят, обладает тохунга, или жрец, в результате его строгого обучения в специальных школах, созданных для этой цели. Будет достаточно двух хорошо известных примеров предполагаемой силы проклятий у маори.

В Вакаревареве есть знаменитый уар-вакайера, или проклятый дом, который называется Рауру, в честь первого резчика-маори, приехавшего в Новую Зеландию. Старый вождь племени Арава приказал построить пристань в честь своей жены. Пока резчики трудились над ней, вождь небрежно вошел в здание, покуривая трубку. Согласно верованиям маори, владелец дома не должен курить или есть в нем до тех пор, пока он не будет закончен и не будет проведена определенная церемония с целью снятия с него табу. Эта церемония является религиозным обрядом, имеющим большое значение среди маори.

Старый жрец предупредил вождя Те Вару, чтобы тот не приступал к возведению дома, поскольку ему было открыто во сне, что святотатственный поступок вождя наложил на него проклятие, и семь человек умрут в наказание, если дом будет достроен.

Те Вару, будучи цивилизованным человеком, не обратил внимания на предупреждение и приказал строителям продолжать свою работу. Почти сразу же умерла его жена, и в результате работа была на некоторое время прекращена.

Со временем Те Вару снова женился и отдал приказ о возобновлении работ на пристани. Вскоре после этого умерла его вторая жена, и работа снова была приостановлена.

Через два года он взял другую жену, которая родила ему двух сыновей, и когда они повзрослели, старый вождь снова приказал достроить пристань. Почти сразу же он потерял свою третью жену и двух сыновей.

Наконец, полностью убежденный в том, что пророчество тохунги сбылось, он вообще прекратил работы на пристани, и дом стал табу среди маори, которые относились к нему с благоговением, как к проклятой вещи. Зная это и видя в нем некоторую коммерческую ценность, мистер Нельсон, хорошо известный гражданин Роторуа, решил приобрести его и преуспел в этом благодаря влиянию одного или двух маори.

Когда мистер Нельсон завершил покупку, он приказал перенести дом на его нынешнее место и договорился о достройке здания. Те Вару предупредил мистера Нельсона, что проклятие все еще действует, поскольку умерли только пять жертв, и он был уверен, что, если белый человек будет упорствовать в своем задании, либо он, либо его жена, либо два резчика, либо два тохунга, нанятые для произнесения заклинаний на церемонии открытия, умрут.

Эти предупреждения были проигнорированы; дом был должным образом достроен и открыт. Неделю спустя старый тохунга, который руководил церемонией открытия, умер — и в тот день, когда его похоронили, тохунга, который помогал ему, тоже умер!

Эта история хорошо известна во всей округе, и те, кто знаком с фактами, не сомневаются в ее правдивости. Маори по-своему спокойно просто недоумевают, почему вождь оказался настолько неосмотрителен, что пошел на такой страшный риск, принимая во внимание известную силу табу и ужасающую точность пророчеств тохунги. Для них последствия были неизбежны.

Второй инцидент связан с извержением вулкана Таравера, которое произошло с ужасающей внезапностью в 1886 году, полностью похоронив две местные деревни и часть третьей. Маори связывают извержение с проклятием, наложенным престарелым и могущественным тохунгой по имени Токото.

Незадолго до беспорядков жена соседнего вождя осудила Токото за то, что он стал причиной смерти ее ребенка. Разгневанный несправедливым обвинением, старик воззвал к богу землетрясений и духу Нгаторо, волшебника, который разжег Тараверо, один из самых известных новозеландских вулканов, чтобы ниспослать смерть жене вождя и ее народу. Боги ответили без разбора, сокрушив Токото и его друзей вместе с его врагами.

Проклятие Тукото, однако, могло бы оказаться неэффективным, если бы не тот факт, что двадцатью поколениями ранее сам Нгаторо проклял то же самое племя, пообещав, что со временем их раса будет уничтожена извержением горы Таравера.

Интересной особенностью извержения является то, что Токото, которому, как говорили, было более ста лет, был погребен под лавой четыре дня. Когда его откопали, оказалось, что он здоров и бодр духом. Белые жители округа сообщили мне, что маори придавали такое большое значение проклятию старого тохунги, что за несколько дней до извержения многие из них уехали из окрестностей Тараверы, утверждая, что оно скоро разразится. Никто не смог бы предсказать этого обычными средствами, поскольку Таравера демонстрировала все признаки того, что является потухшим вулканом.

Среди маори черная магия известна как макуту, и раньше ее практиковали все, кто знал необходимые формулы. Это включало произнесение соответствующих заклинаний, которые теряли свою желаемую эффективность, если каждое слово не было произнесено правильно. Считалось, что малейшая ошибка имеет эффект бумеранга, заставляя проклятие вернуться и уничтожить того, кто его произнес.

Чтобы добиться наиболее впечатляющего эффекта, оператору нужно было обладать чем-то, принадлежащим намеченной жертве, — прядью волос, частью одежды или даже кусочком еды. Над ними произносилось заклинание, а затем предметы хоронились. По мере того как они разлагались, ожидалось, что их владелец зачахнет и умрет. Это обязательно должно было произойти, если жертва знала о проклятии, причиной которого, несомненно, был страх. Но иногда она умирала, даже не подозревая о проклятии!

Преподобный Ричард Тейлор, магистр медицины, более тридцати лет служивший миссионером среди маори, говорит:

Миссионеры обратили внимание на множество случаев, когда заколдованные умирали, хотя и не подозревали о том, что были прокляты.

Миссионеры также столкнулись лицом к лицу с доказательствами, подтверждающими веру местных жителей в то, что, если проклятие не сработает, оно пагубно скажется на его создателе. Трудно отнести все эти случаи к силе внушения. В первые дни существования миссий маори пытались уничтожить проповедников с помощью макуту. Попытки оказались безуспешными, и люди, произносившие заклинания, вскоре после этого умерли. Это было приписано их неудаче.

Мистер Тейлор приводит следующие примеры:

Так было в случае с двумя людьми, которые пытались наслать смерть на миссионеров в Отаки и Вангануи. В последнем месте тот, кто добивался смерти миссионера, был главным вождем. Он был первым человеком, убитым на войне, которая разразилась сразу после этого. Двое других попытались сделать то же самое, и вскоре после этого они умерли. Тот факт, что они не смогли причинить нам вред таким образом, заставил многих принять Евангелие, поскольку они приписывают нашу безопасность великой силе нашего Бога.

Преподобный Ричард Тейлор передает впечатление, что, хотя он презирал тохунгаизм, родную религию маори, он верил в макуту.

Однажды летом, несколько лет назад, я путешествовала на автомобиле по Англии с друзьями. Они искали загородный дом, чтобы снять его на лето; я была… ну, об этом позже в моем рассказе.

Мы ехали по типичному шоссе в Суррее, как вдруг я положила руку на плечо мужчины за рулем машины и взволнованно закричала:

— Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь!

Излишне говорить, машина остановилась так внезапно, что нас всех сильно швырнуло вперед. Безразличная к физическому дискомфорту от толчка, я нетерпеливо указала в направлении большого поместья справа.

— Взгляните! Видите ту старую, увитую плющом каменную стену и кованые ворота? Видите тот дом на холме, к которому ведет старомодный сад? Я хочу войти в этот дом. Я бы хотела арендовать его на лето.

Мои друзья никогда не удивлялись ничему из того, что я могла сделать, но они возражали против этой моей новой и неразумной фантазии.

— Но здесь нет никаких признаков того, что это место сдается в аренду, Джин, — напомнил мне кто-то.

— А владельцы не подумают, что мы немного сумасшедшие?

— Не берите в голову, — настаивала я. — Они не откажутся впустить нас. Мы придумаем, что сказать, когда войдем в дом.

Как я и предсказывала, слуга, открывший дверь, впустил нас без возражений; когда хозяйка особняка вошла в гостиную, в которую нас проводили, наше внимание привлекли две вещи: во-первых, очарование и красота женщины с серебристыми волосами, которая на секунду задержалась на пороге комнаты; она неконтролируемо вздрогнула при виде нас, точнее, одного из нас. Затем она вышла вперед с полным достоинства спокойствием и сердечной улыбкой, любезно поприветствовала нас и спросила, что она может для нас сделать.

Заметив, что я по какой-то непонятной причине слегка смутилась, один из моих друзей объяснил наше стремление найти привлекательный дом для съема в аренду на лето и что, будучи особенно поражены красотой этого поместья, мы рискнули навести справки, несмотря на отсутствие вывески об аренде.

Затем дама сказала: «Как ни странно, только вчера я дала указание своему адвокату выставить мой дом для сдачи в летнюю аренду. Если вы захотите осмотреть его, посмотрим, не сможем ли мы прийти к какому-нибудь взаимоприемлемому соглашению».

Мы охотно и с энтузиазмом согласились на ее предложение, и она провела нас по дому, показав нам, по-видимому, каждый укромный уголок и трещинку.

Повинуясь импульсу, который лишь наполовину осознавала, я спросила, когда мы вернулись на первый этаж: «Разве в задней части дома справа нет комнаты?»

Удивленные взгляды моих друзей не имели для меня никакого значения, но острый и проницательный взгляд нашей хозяйки, устремленный мне в глаза, заставил кровь прилить к моему лицу.

— Такая комната есть. Это был кабинет моего мужа. Как вы узнали? — холодно спросила англичанка.

С усилием собрав остатки самообладания, я сказала, как можно небрежнее:

— Мне показалось, я заметила — с шоссе — несколько окон.

— Я понимаю, — мягко сказала леди, но ее глаза, смотревшие в мои, вообще ничего не видели — или видели больше, чем передавали ее слова.

Мои друзья были в восторге от этого места (очевидно, намереваясь арендовать его для собственного пользования) и, задав один или два вопроса, касающихся дела, выразили свое удовлетворение. Именно в этот момент седовласая дама, переводя свой нежный взгляд с моих друзей на меня и обратно, медленно произнесла:

— Я думаю, в конце концов, мне не хочется сдавать свой дом на лето.

Удивленные и смущенные возгласы встретили это тихое заявление, но на наши мольбы и недоумение она спокойно ответила:

— Нет, я думаю, мне лучше не сдавать свой дом в аренду. Дело в том, — добавила она с легким колебанием, — что в этом доме водятся привидения.

Дальнейшие переговоры, — уверения в безразличии к посещениям призраков и энергичные заверения в том, что никаким подобным препятствиям не следует позволять изменять наши планы, — не произвели никакого впечатления на хозяйку этого прекрасного дома. Она покачала головой с доброй улыбкой и повторила свое решение не сдавать это место в аренду.

Наконец, имея в виду свои собственные тайные цели, я с жаром сказала:

— Уверяю вас, дорогая мадам, что дом, в котором водятся привидения, для меня ничего не значит. Если уж на то пошло, в каждом старом доме в Англии водятся привидения. Какое это может иметь значение для вас или для… для меня?

Она пристально посмотрела мне в глаза, а затем сказала совершенно просто:

— Ах, но, видите ли, моя дорогая юная леди, случилось так, что в моем доме обитаете… вы!

Но я должна вернуться назад во времени и пространстве и рассказать о странных происшествиях, которые произошли в моей жизни до удивительного инцидента, описанного мной, — событиях, которые привели к этому инциденту и стали его неотъемлемой частью. У меня была яркая жизнь, но в одной-единственной главе ее было столько тайн и драмы, что хватило бы на всю жизнь; по сравнению с этим все остальное кануло в Лету забытых вещей.

Чтобы рассказать свою историю с изюминкой, необходимой для столь романтичной и необычной повести, я должна начать с прелюдии любви, которая поднялась над человеческими ограничениями. Это не обязательно подразумевает силу характера; это был духовный феномен, перенесший наши души через препятствия, которые наш человеческий разум и тело сочли бы непреодолимыми.

Мне было двадцать пять, когда тетя взяла меня с собой в поездку в Индию. Именно в Мадрасе я познакомилась с Ламаром Броктоном. Тогда он был лейтенантом Королевской драгунской гвардии, считавшейся первоклассным полком его Королевского величества.

Ламар был первым привлекательным англичанином, которого я встретила, и его мнение об американских девушках не было лестным, из чего следовало, что мы не были предрасположены восхищаться друг другом. Однако мы влюбились друг в друга с первого взгляда, — каковую любовь высмеивают философы, — и в течение недели стали так глубоко и романтично привязаны друг к другу, что стало почти неизбежным вмешательство Судьбы в наши дела. Это была уродливая и зловещая рука, протянувшаяся из неведомых пространств и по неизвестным причинам, чтобы разрушить счастье, которое мы чудесным образом обрели.

Какое-то время никого из нас не волновал материальный аспект ситуации. Другими словами, ни один из нас не остановился на нашем безумном и радостном любовном пути, чтобы увидеть некоторые довольно болезненные и очевидные факты.

Я была вопиющим исключением из правила, согласно которому американские девушки, выезжающие за границу, являются богатыми наследницами. У меня не было ни гроша, если не считать небольшого дохода, оставленного мне родителями, который я была вынуждена дополнять преподаванием пения. Богатые родственники время от времени осыпали меня милостями, но не было никого, кто мог бы оказать мне постоянную поддержку.

Ламар происходил из старинной и богатой семьи графства. У него был брат-близнец Альфред, о котором их отец заботился гораздо больше, чем о Ламаре. На самом деле антипатия старика возникла после рождения мальчиков-близнецов, вскоре после чего молодая мать умерла.

Альфред был живой копией жены, которую Эдвард Броктон глубоко любил и горько оплакивал. С раннего детства Ламар был похож на своего отца внешностью и темпераментом. По какой-то неясной причине Эдвард возлагал на Ламара прямую ответственность за смерть матери. Это озадачило близнецов, поскольку они были достаточно взрослыми, чтобы осознавать это. Они согласились между собой, что единственным объяснением отношения их отца должно быть то, что Ламар родился вторым, и что его рождение фактически оборвало нить, которая связывала его мать с жизнью.

Как ни странно, ни одному из мальчиков никогда не говорили, кто из них старший. Они рано усвоили, что расспрашивать отца на эту тему — значит навлечь на себя его гнев. Их старая няня Мэри уклонялась от расспросов в истинно кельтской манере или делала вид, что не помнит. Единственным другим человеком, который мог сообщить им об этом, был врач, помогавший им появиться на свет, — доктор Вон. Но только когда им исполнилось пятнадцать, они начали всерьез задумываться, кто из них старший, а доктор Вон скоропостижно скончался, когда им было по двенадцать. Более того, с детства они редко виделись с семейным врачом; их отец по неизвестным им причинам поссорился с доктором Воном и прекратил с ним знакомство.

Когда близнецам исполнилось шестнадцать, они столкнулись с тем фактом, что, согласно британскому законодательству, только один из них мог законно унаследовать имущество и состояние. Английский закон предусматривал, что старший из мальчиков-близнецов — хотя бы на шестьдесят секунд старше — был законным наследником. Втайне от своего отца они проконсультировались с семейным адвокатом. От него они были проинформированы о том, что в Реестре регистрации актов гражданского состояния в окружном центре имелась запись о рождении, но что Бюро регистрации актов гражданского состояния (существовавшее на момент их рождения) сгорело много лет назад вместе со всеми записями.

В конце концов, братья решили, что независимо от того, кто из них в конечном итоге унаследует имущество, они разделят его поровну. Они были близкими приятелями, искренне преданными друг другу, в детстве им и в голову не приходило, что какое-либо чужеродное влияние может когда-либо встать между ними.

Антипатия его отца к Ламару усиливалась по мере того, как с годами между ними становилось все больше сходства. Их воли постоянно сталкивались, и Ламар, глубоко возмущенный несправедливостью, дал выход горечи, которая расширила пропасть между ними. Покинув Сандхерст, он поступил в гвардию, продолжал жить не по средствам и обращаться к отцу с просьбой оплатить его долги. Тогда враждебность мистера Броктона разгорелась еще сильнее, чем когда-либо.

Альфред занялся сельским хозяйством и коневодством и жил дома, присматривая за поместьем. В двадцать три года — в 1913 году — он женился на англичанке, которую я назову Эвелин. Ламар приехал домой на свадьбу, и они с молодой невесткой сразу же невзлюбили друг друга.

Затем, через три года после войны — за год до моей встречи с Ламаром — у него произошла окончательная и катастрофическая ссора с отцом, который оставил его без гроша. Альфред, однако, посылал брату половину своего собственного содержания, о чем пока не подозревали ни его отец, ни жена. Конечно, это доказывало, что близнецы все еще были близки друг другу, и что Ламар мог рассчитывать на верность Альфреда до последнего.

Зарплата офицера в британской армии всегда была небольшой, а первоклассный полк — дорогое заведение. Это было все, на что Ламар мог прокормиться, и о том, чтобы содержать жену даже в менее дорогом полку, не могло быть и речи.

Такова была ситуация, и серьезная, для двух глубоко влюбленных людей, стремящихся вступить в брак; Ламар прошел военную подготовку, а в тридцать два года молодой человек не может начать другую профессиональную или деловую карьеру.

Итак, с пылающими сердцами и духом, воспарившим к высотам надежды и веры, мы решили жить счастливым настоящим и ждать, пока время уладит наши материальные трудности.

Ламар взял отпуск и путешествовал с нами по Индии и Египту. Романтика и приключения сопровождали нас от холмистой местности за Симлой до Нила, по зеленым водам которого мы плыли под голубым египетским небом. Когда мы стояли вместе на Крыше мира — этом великолепном высоком плато за Каиром, нам казалось, будто мы видим всю Вселенную в панораме под нами, и именно там мы осознали необъятность и силу такой любви, как наша.

Рассвет и закат, лунный свет и тень — все это было прекрасно в наших юных и идеалистичных глазах. Мы чувствовали, что восторг любви и юности останется с нами навсегда.

И вот, по прошествии двух невероятно счастливых месяцев, мы расстались. Ламар вернулся в свой полк, а мы с моей тетей вернулись в Америку. Ламар хотел, чтобы я встретилась с ним в Англии через год. Он свято верил, что я обладаю магией, с помощью которой смогу склонить его отца к справедливости и великодушию.

Вспоминая тот час в Каире, когда Ламар в последний раз прижал меня к своему сердцу, я удивляюсь, как выдержала последующие месяцы. Одиночество — разбитое сердце — отчаяние! Отчаяние началось, когда Ламар написал, что не может получить отпуск для поездки в Англию. Я начала задаваться вопросом, что ждет нас в будущем. Дни, недели и месяцы были просто отбросами жизни, которые следовало уничтожить вместе со всеми другими препятствиями, стоявшими между мной и мужчиной, которого я любила.

Мне всегда нравились мужчины, но их восхищение и внимание перестали что-либо значить для меня. Я была счастлива только тогда, когда видела, как солнце встает над вершиной горы, или слышала, как птица зовет свою пару в лесу, или слушала рев прибоя, разбивающегося о пляж. Эти вещи духовно сблизили меня с моим любимым человеком, и наши умы поддерживались в гармонии благодаря книгам, которые мы читали и обсуждали в письмах.

Я знала, что происходила из хорошей семьи, которая на протяжении многих поколений была подвержена удивительным и необъяснимым снам. Я часто слышала странные истории о снах, но никто из моих предков никогда не постигал истинного значения своих замечательных сновидений. Мне было дано, наконец, сделать это.

Часто мне снился Ламар, но эти сны были нереальными и фантастическими. Он всегда казался недосягаемым и извращенно непохожим на самого себя. Зная о семейной традиции, я страстно желала увидеть Ламара во сне в менее призрачной форме. Однажды наступила ночь, когда я ясно увидела его и почувствовала его губы на своих. Я даже услышала, как его дорогой голос прошептал:

— Я люблю тебя, Джин, всем своим сердцем и душой!

Только это — но я проснулась, дрожа от радости. Наконец-то он явился мне в моих снах, мужчина из плоти и крови, который заключил меня в свои объятия и ускорил биение моего сердца прикосновением своих губ и звуком своего голоса. После этого, время от времени, такой сон приходил ко мне, чтобы было легче переносить одиночество и ожидание.

Однажды, примерно в это же время, пришло письмо, и в нем я прочитала плохие новости. Альфред написал своему брату, чтобы сообщить ему, что его жена обнаружила тайную отправку денег Ламару каждый месяц, и отправилась к их отцу со своим открытием. Непосредственным результатом стало сокращение доходов Альфреда наполовину и принятие мер, направленных на то, чтобы он не отправлял ни пенни из них своему брату-близнецу. Ламар заявил, что, если в ближайшие месяцы ситуация не улучшится, он будет вынужден уволиться из гвардии и присоединиться к менее дорогому полку.

Все это очень огорчало меня, потому что, казалось, предвещало гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. У меня было ощущение, что здесь действуют зловещие силы, и я написала Ламару о своих страхах. Но он отнесся к этим предчувствиям с легким пренебрежением, заверив меня, что, несмотря ни на что, Альфред был и будет оставаться ему верен, и что это будет только вопрос времени, и не такого уж долгого, прежде чем все наладится. Ламар, у которого не было причин испытывать привязанность к своему отцу, не был настолько лицемерен, чтобы изображать какую-либо печаль или сожаление при мысли о том факте, что старик, по словам Альфреда, с каждым месяцем становился все слабее и вряд ли проживет еще долго. Это может показаться жестоким, но такое обращение, какое Эдвард Броктон оказал Ламару, не внушает ни любви, ни уважения. Я не винила его за то, что он ждал смерти своего отца с чувством облегчения.

Вскоре после этого мне стали сниться более странные сны, чем раньше. Однажды ночью я очень рано легла спать, и мне приснилось, будто я нахожусь в родовом поместье Ламара. Он часто описывал его и показывал мне фотографии, так что не было ничего необычного в том, чтобы живо увидеть его во сне. Я шла по обширным коридорам, где тусклый свет рассеивал тени, и по пустым комнатам с высокими сводами. Я не увидела ни души, хотя прошла по большинству комнат в доме.

Я написала об этом сне Ламару, и в своем ответе он выразил удивление точностью моего описания. «Ни одна фотография, — писал он, — не смогла бы передать то, что ты описала, — детали, которые я забыл; возможно, я когда-нибудь прежде рассказывал тебе о них».

Несколько недель спустя — я снова рано легла спать — мне во второй раз приснился дом в Суррее. Первое, что я помню, — это как я стояла в дверях огромной комнаты. За длинным столом сидели три фигуры — женщина и двое мужчин. Они ничего для меня не значили, и я наблюдала за ними без интереса. Я заметила, что один из мужчин был стар.

Внезапно пожилой мужчина поднял голову. Я ясно увидела его лицо и чуть не вскрикнула, потому что его глаза были глазами Ламара, только более глубокими и без нежности. Потом я услышала, как он сказал:

— Вы слышали мое решение. Я буду придерживаться этого.

Теперь лицо молодого человека стало более отчетливым. Оно было молодым и безвольным, но добрым, а глаза полны боли. Затем он заговорил, глядя прямо на старика.

— Отец, откуда мне знать, что я, а не Ламар был первенцем?

Губы старика дрогнули, а глаза, казалось, засветились, как живые угли. Раздался его голос, и я увидела, как другой отшатнулся, будто его ударили.

— Откуда тебе знать! Ты смеешь сомневаться в моих словах? Неужели ты смеешь возражать мне, зная, что мне осталось жить, возможно, всего несколько недель? Я хочу, чтобы ты дал клятву на бумаге — не давать ни пенни твоему брату после моей смерти, или я нарушу закон на одно поколение и оставлю все твоему сыну по достижении им совершеннолетия.

Я услышал, как молодой человек в отчаянии воскликнул:

— Отец, ты не можешь этого сделать! Я люблю Ламара. Ей-Богу, я бы предпочел остаться без гроша!

Я видела, как женщина — она была молодая и хорошенькая — бросила на него сердитый взгляд и пробормотала что-то, от чего его лицо, казалось, задрожало, словно от боли и сомнения.

— Ты должен выбрать! — Это был голос старика, эхом разнесшийся по комнате, словно роковой глас. — Если ты не подпишешь эту бумагу до моей смерти, все, чем я владею, перейдет к доверенным лицам. Ни к одному пенни ты не притронешься, пока жив.

Я наблюдала, как их глаза встретились — тщетный гнев и отчаяние в юных голубых глазах; угроза и сила в старых и темных. Я снова услышала командный голос, который говорил:

— И никаких фокусов, Альфред! Ты дашь отчет тем, кто уполномочен действовать вместо меня. Я не могу рассчитывать на то, что Эвелин скажет о тебе, как раньше, — я увидела, как он бросил на молодую женщину взгляд, в котором сквозило презрение, — потому что ей было бы слишком много чего терять.

Я видела, как человек по имени Альфред уронил руки на стол, спрятал голову в ладонях и издал стон, похожий на рыдание. Я увидела, как молодая женщина улыбнулась, и возненавидел эту улыбку: в ней было столько яда. Она подтолкнула бумагу к Альфреду и коснулась его руки. Он медленно поднял голову и взял в руку перо, которое она ему дала. Его пальцы неуклюже, с болью двигались по бумаге, которую он держал в руке.

Затем произошла странная вещь. До этого момента я стояла там, словно не связанная ни со временем, ни с пространством, ни с обстоятельствами. Внезапное осознание овладело мной, и я поняла, что сцена, разыгравшаяся передо мной, касалась меня жизненно, потому что она касалась того, кого я любила. Из моего горла вырвался крик протеста, и я сделала шаг или два вглубь комнаты.

Три вещи произошли одновременно. Альфред повернулся ко мне, и на его лице я увидела скорее изумление, чем страх. Молодая женщина тоже обернулась, ее глаза вылезли из орбит. Она привстала на стуле, и ее губы приоткрылись в крике ужаса. Старик с застывшим от ужаса лицом повалился вперед через стол.

Это было все, что я помнила после пробуждения. При звуке этого крика сон оборвался, внезапно и определенно, как заканчивается ночной кошмар, на высокой ноте физического или душевного расстройства. Я проснулась, дрожа и в холодном поту.

Этот сон, — самый яркий из всех, какие я когда-либо переживала, — опустошил меня физически и эмоционально. Но сон это или видение, фантазия или реальность, я знала, что должна делать. Я отправила телеграмму Ламару, в которой говорилось:

В течение двадцати четырех часов ответа не было, затем пришла телеграмма от Ламара. Она гласила следующее:

Во имя всего Святого, откуда я знала? Вполне возможно, он спросит меня об этом, как я спрашивала себя об этом днем и ночью.

У меня была короткая передышка от любых сновидений; затем однажды рано утром, после бессонной ночи, мне приснился очень странный сон. Я очутилась в совершенно незнакомом доме и во сне поняла, что никогда раньше его не видела. Но сон начался за пределами этого дома.

Казалось, было летнее утро, и я увидела деревья и кустарники. Я ехала по проселочной дороге, направляясь к воротам из кованого железа в увитой плющом каменной стене. Через калитку я увидела садовую дорожку, окаймленную цветами, аромат которых я ощущала. Я открыла калитку, прошла по дорожке к особняку и вошла через широкую парадную дверь, которая была открыта. Дом был просторным, и я бродила по нему, никого не встречая.

Затем я вошла в комнату в задней части здания, на первом этаже. Это было похоже на мужской кабинет. Я стояла неподвижно, словно чего-то ожидая, и вдруг увидела фигуру мужчины, приближающегося ко мне из угла комнаты. Мне казалось, что я вижу и лицо, и тело как будто сквозь туман. Лицо было нежным, благожелательным, с добрыми глазами и нежной улыбкой. Какой-то глубоко укоренившийся инстинкт подсказывал мне, что это фигура не живого, а мертвого; и все же я не испытывала ни страха, ни содрогания.

Он подошел ближе, улыбаясь мне, затем направился к книжному шкафу рядом с тем местом, где я стояла. Я услышала легкий звук за пределами комнаты и была уверена, что мужчина тоже услышал его, потому что застыл как вкопанный. Я повернула голову и в дверном проеме увидела прелестную беловолосую женщину. Ее серые глаза встретились с моими с выражением вопросительного удивления, как будто спрашивая, что я делаю в этой комнате. Мне показалось, она увидела меня, но не фигуру, стоящую рядом со мной.

Я повернулась, чтобы посмотреть на нее, но там никого не было! В комнате никого, кроме меня и любезной женщины в дверях! Я повернулась и заговорила с ней, но когда услышала свой собственный голос, то увидела, как на ее лице промелькнуло странное выражение. В следующую секунду и она, и комната исчезли, и я, вздрогнув, проснулась.

Озадаченная и испытывающая сильное любопытство, я была уверена, что мне приснился настоящий дом и живая женщина — и еще одно существо, которое не было живым. Но кто они такие и где находится дом? Я надеялась, что мне снова приснятся этот дом и эта женщина — и они приснились!

Однажды я увидела ее в саду с ландышами в руке. Она увидела меня и направилась ко мне, на ее лице было написано удивление, но не было страха. Мне очень хотелось заговорить с ней, но, как и прежде, когда она услышала мой голос, на ее лице появилось изумление — а затем женщина и сад исчезли, и я проснулась в своей постели, любуясь светом ранней зари.

В следующий раз, — а это был третий и последний, когда я ее видела, — она сидела за старым письменным столом в кабинете, куда я пришла в поисках человека с добрыми глазами. Она смотрела на фотографию в рамке, которую держала в руке. Ее глаза были полны слез. Импульсивно я подошла к ней, с моих губ сорвался возглас сочувствия. Она подняла голову, увидела меня, тихо вскрикнула и вскочила на ноги. А потом вообще ничего больше не было. На этот раз сон исчезал медленно, сцена рассеялась, как туман. Я просыпалась постепенно, без всякого ощущения, будто спала и мне что-то снилось. Это было очень странно.

Все это было мне интересно — но какое отношение это имело к зловещим событиям в Суррее или к Ламару, чьего письма в ответ на мою телеграмму я с нетерпением ждала?

Несколько ночей спустя мне снова приснилось, будто я нахожусь в незнакомом доме. Я не сознавала, что вошла в кабинет; но я была там, совершенно неподвижная, и ждала — чего? Было очень раннее утро, потому что сквозь зарешеченные окна пробивалась слабая полоска рассвета, изящно разрезая тени и очерчивая предметы в комнате.

Без страха и даже удивления я увидела приближающегося ко мне того же мужчину с нежной улыбкой. Казалось, он узнал меня и поприветствовал взглядом. Он направился прямо к книжному шкафу, или, скорее, казалось, он скользит по комнате. Как и прежде, я знала, что он не принадлежит к миру живых. Часто нам снятся умершие, но обычно это те, кого мы знали при жизни. Этого человека я никогда не знала.

Он достал из книжного шкафа большую книгу. Она показалась ему тяжелой, но он без труда донес ее до письменного стола. Он посмотрел на меня, и его глаза приказали мне следовать за ним. Я склонилась над книгой, когда он открыл ее и перелистал страницы. Очевидно, это был дневник, причем старый. Страницы пожелтели от времени.

Рука, переворачивавшая страницы, была белой и хрупкой. Изящные пальчики указали на абзац в середине страницы. Я прочитала следующее:

Датой этой записи было 2 января 1890 года. На следующей странице, датированной следующим днем, я прочитала следующее:

Снова последовало быстрое и бесшумное переворачивание страниц — многих страниц. Я увидела дату десять лет спустя. Я прочитала:

Была еще одна запись, датированная 1902 годом.

Это была последняя запись в дневнике. Призрачные пальцы перевернули остальные страницы, словно показывая мне, что они пустые. Затем добрые глаза еще раз заглянули глубоко в мои, и, казалось, сказали:

— В течение многих лет я пытался достучаться до других. Вы первая, кто это видит и понимает. Вы знаете правду и знаете, как следует поступить. До свидания!

Видение исчезло, и я осталась в комнате одна. На столе не было книги, рассвет стал ярче. Затем, медленно, комната и сон исчезли, и я проснулась.

Я не могу описать свои ощущения в тот час пробуждения. Они были запутанными, но, как ни парадоксально, ужасно ясными. Я сразу же телеграфировала Ламару, что собираюсь отплыть в Англию и что он должен встретиться со мной там как можно скорее. Я всегда могла занять денег на крайний случай, так что материальные трудности были преодолены без промедления. Через десять дней я была в Суррее — и самым удивительным образом оказалась в доме, который посещала в своих снах.

Когда эти странные и сверхъестественно захватывающие слова были обращены ко мне женщиной, чьи серые глаза смотрели глубоко в мои, — и чье лицо я узнала с первого взгляда, — я услышала, как мои друзья воскликнули в изумленном замешательстве. Но я была озабочена только тем, ради чего приехал в Англию.

Торопливо, иногда бессвязно, я рассказала свою историю, закончив сном, в котором прочитала записи в дневнике врача. На долгое время воцарилось молчание, вызванное изумлением, слишком глубоким, чтобы его можно было выразить словами; затем его вдова сказала мне, что она знала о дневнике, который ее муж вел вплоть до дня своей смерти, но что она не открывала его с тех пор, как он скончался, не в силах вынести боль чтения.

— Он стал жертвой несчастного случая, — тихо сказала она, — когда объезжал молодую кобылу. Она швырнула его на забор. Это было в 1902 году. Он был таким сильным и счастливым, не думал о смерти. Это было ужасно, — закончила она срывающимся голосом.

Мы пошли с ней в кабинет, она сняла старый дневник и положила его на стол, как это сделали призрачные руки ее мужа в моем сне. Но на этот раз именно я перевернула пожелтевшие страницы.

Я нашла каждую запись в точности такой, какой прочитала ее в своем сне. Я показала записи остальным, и муж моей подруги, который был юристом, заверил меня, что никаких дополнительных доказательств для защиты интересов Ламара не потребуется. Предъявив старой медсестре Мэри письменные записи врача, вероятно, было бы легко вынудить ее признать ее собственные показания под присягой ложными. Это решило бы вопрос окончательно.

Мы все были так взволнованы — моя подруга, ее муж и дорогая вдова доктора, чье настоящее имя я не раскрываю по ее просьбе, — что какое-то время думали только о том, что необходимо сделать, а не о сверхъестественных явлениях, которые привели к открытию. Затем, наконец, они вернулись к теме моих странных снов. Я подробно рассказала им о каждом из них, и когда я остановилась на своем впечатлении о муже этой дамы при его первом появлении передо мной в кабинете, она дрожащим голосом сказала:

— Я отдала бы остаток своей жизни за то, чтобы хоть мельком увидеть его дорогое лицо, — но он пришел не ко мне, а к той, кого никогда в жизни не видел.

— Да, — быстро сказала я, — но это, несомненно, было потому, что он хотел исправить ошибку и знал, что я могу ему помочь.

— Я тоже могла бы исправить ошибку, — печально сказала дорогая леди, — если бы он явился мне и показал записи в дневнике, о которых я ничего не знала. Дело не только в этом, мое дорогое дитя. Должно быть, вы обладаете очень редкой психической силой. Как еще вы можете объяснить свои необычные сны?

В самом деле, как еще! Вот что сказал мне Ламар несколько недель спустя, когда все уладилось, и он даже простил Альфреда за ту трусливую роль, которую тот сыграл в этом деле.

Это было во время нашего медового месяца, когда Ламар однажды сказал мне:

— Милая, я не верю, чтобы тебе приснилось то, что ты видела и слышала. Это были не сны в том смысле, в каком мы понимаем это определение. Я так долго пробыл в Индии, что могу понять или, по крайней мере, принять многие вещи, которые другие отрицают и над которыми смеются.

Далее он рассказал мне, что, когда до него начали доходить мои письма, в которых рассказывалось о моих странных снах о его доме, он старался относиться к ним легкомысленно, но все это время был глубоко впечатлен.

— Если мне не приснилось то, что я видела и слышала, тогда что со мной происходило? — спросила я его, совершенно не понимая, что он имеет в виду.

— Существует такая вещь, как развоплощение духа, — сказал он мне, — то есть временное покидание духа живого тела во время бессознательного периода, который мы называем сном. Во многих странах суеверные туземцы утверждают, что человека никогда не следует будить внезапно или насильственно, так как это не дает душе достаточно времени, чтобы вернуться в тело, и тогда тело умирает. Это очень распространенное убеждение. Они даже утверждают, что спящих людей никогда не следует называть их собственными именами. В Индии есть много идей на этот счет, и я разговаривал с интеллигентными восточными индийцами, которые твердо верят, что некоторым позволено блуждать духом, куда они пожелают, в то время как их тела неподвижно лежат во сне.

За всю свою жизнь я никогда не слышала об этом странном веровании, но чем больше я размышляла над ним, тем больше принимала его как истину. Я уверена, что не снам, какими бы замечательными они ни были, я была обязана чудесным распутыванием запутанных клубков моей личной жизни.

Моя душа отправилась на помощь мне и мужчине, которого я любила, и она достигла своей цели!

На такой почве наша любовь выросла в более богатый и сладкий цветок, чем дар Жизни большинству смертных!

В течение многих лет я был заинтересованным наблюдателем за вещами оккультными или экстрасенсорными, хотя всегда придерживался позиции пресловутого миссурийца — «Покажи мне».

Несколько лет назад в моей собственной семье произошел инцидент, который стал самым убедительным доказательством возвращения духа, какое я когда-либо имел удовольствие наблюдать.

Моя мать, пожилая женщина-квакерша, всегда была тем, кого я бы назвал настоящим экстрасенсом. Небольшой инцидент, произошедший много лет назад, хотя, вероятно, свидетельствует не более чем об особой телепатической способности, может представлять интерес; и теперь я перехожу к деталям моей основной истории. Мы жили на ферме в сельской местности штата Огайо, и это были дни, когда в сельской местности еще отсутствовали телефон и современные удобства. Старший брат, который прожил в Айове несколько лет, написал, что скоро будет дома, а позже, — что не сможет приехать, так как его задерживают дела.

Через несколько дней после этого последнего сообщения моя мать поразила семью замечанием: «Уолтер будет здесь завтра к ужину».

Мы знали, что у нее не было возможности получить от него ни слова, поэтому мягко пошутили над ее словами и сказали, что ее желание, должно быть, является источником ее идеи.

Она только понимающе улыбнулась и заметила: «Подождите и увидите».

На следующий день — фермерский обед подается в полдень — мама поставила дополнительный стул для Уолтера, но, когда мы сели обедать, Уолтера не было. Итак, мы уселись, все, кроме мамы; она сказала, что подождет.

Едва мы приступили к еде, как вошла мама, опираясь на руку Уолтера.

Жизнь моей матери была наполнена подобными инцидентами. В течение нескольких лет она жила в Пасадене, штат Калифорния, в доме ее овдовевшей дочери. Именно там произошло это явление, если его можно так назвать. Моя мать говорит о смерти и попадании на небеса так же небрежно, как я бы говорил о поездке в соседний город.

Однажды, когда она была прикована к постели продолжительной и опасной болезнью, ей стало интересно, поправится ли она, и что будет делать ее дочь в случае ее смерти. Позвольте мне рассказать, что произошло, ее собственными словами:

«Мой отец, который был старым врачом-квакером, умер тридцать пять лет назад, но он пришел, встал в ногах моей кровати, улыбнулся мне и сказал: „Мэри, ты поправишься. Я делаю для этого все, что в моих силах“. Я видела его так ясно, как никогда в жизни».

Сразу же после того, как это произошло, она позвонила моей сестре и рассказала ей, что видела своего отца и что он ей сказал.

Примерно через тридцать минут после того, как состоялся их разговор, вошла тетя, жившая неподалеку от них. Обычно, входя в дом, она спрашивала мою сестру, как поживает мама и можно ли ей ненадолго зайти к ней; но в этот день она вообще не стала ждать, а направилась прямо к постели моей матери и сказала: «Мэри, ты поправишься. Некоторое время назад ко мне пришел отец, и я видел его так же ясно, как сейчас вижу тебя, и он сказал мне: „Мэри поправится; я делаю для нее все, что в моих силах“».

Я не пытаюсь объяснить этот случай, но я абсолютно ручаюсь за правдивость каждого сказанного мною слова.

Моей матери сейчас почти семьдесят девять, она очень умная пожилая леди, и очень многим она известна как поэтесса-квакерша.

Старый дом на Мортон-стрит всегда завораживал меня. Сколько я себя помнил, — а я проходил мимо него ежедневно в течение почти пяти лет, — рядом с входной дверью была прибита табличка «Сдается комната». Это было на старой вывеске, когда я впервые увидел ее, но ее так и не сняли. Я часто задумывался об этом знаке. Если бы там было написано «комнаты», это бы меня не заинтересовало; но слово «комната», казалось, указывало на то, что в здании была одна незанятая квартира, которая, по-видимому, никогда не будет занята.

Я всегда смотрел на этот дом, когда проезжал мимо в трамвае, но только однажды видел, как кто-то входил в него. Этим человеком был сутулый старик, закутанный в тяжелое пальто, увенчанное старинной шляпой-котелком. Бросив на него мимолетный взгляд, я смог увидеть только его спину. Вероятно, в этом двухэтажном доме жили и другие люди, потому что на вывеске всегда было написано «комната», а не «комнаты».

Как я предположил, в гостиной на втором этаже никто не жил, потому что жалюзи всегда были задернуты. Это были старые коричневые жалюзи, почти такого же оттенка, как закопченные желтые кирпичи, из которых был построен дом. Это был полуразрушенный дом, и я часто задавался вопросом, как выглядит эта комната изнутри. Вероятно, там стояла антикварная кровать, шаткий стол и два шатких стула, а на стене висело зеркало. Если имелся ковер, то узор был бы старым и выцветшим. Наверное, самая непривлекательная комната. Должно быть, многие люди смотрели ее, но она так и не была снята. Что было не так с комнатой? Или с домом?

Произошли два события, изменившие условия моей жизни. Родственники, у которых я жил, уехали из города, а фабрику, где я работал, перевели в другое здание. Я решил, что мне будет лучше найти жилье в нескольких минутах ходьбы от фабрики. Это было нелегко, так как район был непривлекательным; но, произведя расчеты, я обнаружил, что старый таинственный дом находился в пределах мили от моего нового места работы. Ни дом, ни окрестности не были претенциозными; но я не был слишком разборчив в своем жилище, а мое любопытство, накопившееся за пять лет, требовало удовлетворения. И все же каким-то образом я отложил свой визит до последнего возможного дня — и вот субботним днем обнаружил, что стою перед домом с чемоданом, готовый незаметно осмотреть комнату.

Постучав в дверь и позвонив в колокольчик в течение нескольких минут, я услышал медленный щелчок поворачиваемой задвижки; затем дверь осторожно отворилась, и передо мной предстал странный старик — тот самый, которого я видел из трамвая. Его плечи были низко опущены; лицо было шафранового цвета, но без морщин. Редкие седые волосы и коротко подстриженные усы ничего не добавляли к его невыразительному лицу.

— Я хотел бы осмотреть комнату. Она меблирована?

Мгновение он изучал меня, и я почувствовал себя в положении кандидата на посвящение. Наконец он заговорил тонким, горьким голосом, в котором, казалось, слышался сарказм.

— Да. Квартира меблирована. Вы могли бы переехать сразу. Но я не думаю, что она вам понравится. Она никому не нравится, но мне все равно.

Я указал на двух дюжих мужчин в фургоне.

— Внесите багаж, — крикнул я.

Я был уверен, что на старика произвели впечатление мои уверенные манеры. Не осмотрев комнату, не спросив ее цены, без малейших колебаний я снял ее. И все же он не выказал ни малейшего удивления.

— Сюда, — сказал он и медленно направился к лестнице.

Нижний коридор, лестница и холл второго этажа были пусты. Он провел меня в переднюю комнату, как я и ожидал, и когда он нерешительно приподнял штору, я почувствовал трепет восторга, увидев комнату почти такой, какой я ее себе представлял. Я снял шляпу и пальто, положил их на стул и выбрал уголок для сундука. Мужчины вышли, пока я поднимал вторую штору, и я остался в комнате наедине со старым хозяином.

— Плата за комнату составляет четыре доллара в неделю, — торжественно объявил он.

Я кивнул.

— Оплачивается авансом, — продолжил он.

Я отдал ему деньги.

— Вот ваш ключ от двери, — сказал он, шаркая в мою сторону.

Я взял его, и он вышел из комнаты.

Я был доволен своим новым жильем. Я смеялся, наблюдая за проезжающими по улице трамваями. Я чувствовал, что окунулся в приятное приключение. Комната была на удивление дешевой; со стариком все было в порядке. Забавно, что никто раньше не снимал эту комнату!

Первая неделя прошла спокойно. Я редко появлялся в комнате раньше полуночи и уходил каждое утро до девяти. Я узнал, что старика звали Крейтон, и предположил, что он жил на умеренный доход. На втором этаже имелось три комнаты. Он жил в задней комнате, а кто-то занимал большую среднюю комнату, но дверь всегда была заперта. Это были все факты, которые я установил в течение семи дней.

Через неделю после моего приезда произошла странная вещь. Я пришел домой в субботу в полночь и читал в постели. Мне показалось, я услышал шум в коридоре, поэтому погасил свет и тихо открыл дверь.

Послышался тихий стон. Я подумал о старике Крейтоне. Возможно, он был болен. Итак, в одних носках я прокрался по коридору, но вскоре обнаружил, что звук доносится из средней комнаты. Мое любопытство возросло.

Из-под двери пробивалось крошечное пятнышко света. Очевидно, на пол была положена полоска ткани. Я поискал замочную скважину и решил, что она забита бумагой.

Стоны продолжались, и вместе с ними я услышал шуршание, как будто перемешивали жидкость. Затем началось странное пение на мягком, музыкальном языке — слова были неразличимы, и все же звук странным образом будоражил воображение.

Так это продолжалось: пение, затем стоны, затем тишина, нарушаемая только плеском воды. Затем я услышал испуганный визг, и сразу же после этого мощный голос пропел короткую мелодию из трех или четырех нот. На мгновение воцарилась тишина — затем послышался звук приближающихся шагов.

Я прокрался обратно в свою комнату, запер дверь и лег спать. Я не боялся, но руки у меня дрожали, и прошло некоторое время, прежде чем я смог заснуть.

В десять часов утра я встал и спустился вниз. Я нашел старика, ожидающего у подножия лестницы.

— Не хотите ли чашечку кофе? — спросил он.

Я кивнул.

Он проводил меня на кухню. Там мы сели друг напротив друга за маленький столик, между нами стояла кофеварка, и старик пристально изучал меня.

— Это начало вашей второй недели, — сухо объявил он. — Вы хотите остаться?

Я машинально потянулся за сигаретой и постарался казаться беспечным.

— Конечно, — ответил я. — Почему нет?

Старик усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.

— Вы первый, кто решил остаться. Некоторые уходят, не сказав ни слова, некоторые пьют со мной кофе, но они всегда уходят. Табличка все еще висит на двери. Вы это заметили?

Если подумать, я заметил вывеску; но я не разговаривал с Крейтоном отчасти потому, что не видел его, а отчасти потому, что считал, это не мое дело. Но в замечании старика было что-то зловещее.

— Извините, я на минутку, — сказал я. Меня задело саркастическое отношение Крейтона. Я намеревался сразу же развеять его сомнения.

Я вышел из комнаты, и искренне верю, он не ожидал, что я вернусь, поскольку я направился к входной двери. Там я снял старую вывеску с ее ветхих креплений. Затем я вернулся на кухню и положил ее на стол.

— Уберите ее, — сказал я. — У вас есть сосед, который собирается остаться — надолго.

Нелегко преодолеть сдержанность старости, особенно когда ее основной причиной является недоверие. Но как только их доверие завоевывается, пожилые люди стремятся к общению. Так было и со стариком Крейтоном. Его пугало то, что в его квартире на первом этаже не останется ни одной комнаты. Он был обижен на всех новоприбывших; он с насмешкой ждал их отъезда, хотя ему очень хотелось, чтобы они остались. Теперь мое решительное действие, — удаление вывески, которая была его фетишем, — превратило его из радушного хозяина в добровольного друга. Он протянул дрожащую руку через стол и сжал мою ладонь. Он застыл так на целую минуту; затем резко отпустил мою руку и налил две чашки кофе, он пытался скрыть свои эмоции; но я видел, что в тот момент слова были ему не по силам.

Мы пили кофе в тишине. Затем старик, к которому вернулось самообладание, наклонился поближе ко мне и прошептал.

— Это он, — он ткнул большим пальцем вверх. — Он наверху. Именно из-за него они не останутся.

— Кто он такой? — спросил я.

— Тсс! Он все слышит! Он здесь уже пять лет или больше — всегда только он. Больше никто не останется. Вы знаете, почему, вы слышали — прошлой ночью.

Я кивнул. Дальнейшие комментарии были бесполезны. Я не хотел прерывать старика.

— Пять лет назад он пришел, — продолжал Крейтон тем же дрожащим шепотом. — Кто он такой, я не знаю, то есть я не знаю его национальности. Он может быть индусом, малайцем или вест-индийцем. Он объездил весь мир. Он знает все — то есть все, чего ему знать не следует.

Старик допил свою чашку кофе.

— У него там наверху книги и кастрюли — как вы их называете, котелки? Да, и у него есть мыши, и крысы, и летучие мыши, и сова, и забавный маленький зверек — я забыл его название. Его привозят из Индии, и он убивает змей.

— Мангуст? — переспросил я.

— Вот именно! Это его домашнее животное. Сидит в углу комнаты и всегда за чем-то наблюдает. И одному Богу известно, что он хранит там, наверху, в коробках и корзинах. Ужасный человек — хотя он никогда не причинял мне вреда — я бы не стал говорить о нем плохо. И каждый субботний вечер… почти каждый субботний вечер он…

Старик резко прервался. Его левая рука была поднята в воздух, и он растопырил пальцы, призывая к тишине, в то время как правая поспешно схватила кофейник.

Прежде чем я успел понять, что его прервало, раздался легкий стук в дверь.

— Входите, — сказал Крейтон.

Когда дверь открылась, я ожидал увидеть самого злодейского персонажа. Вместо этого я увидел довольно маленького темнокожего парня, лицо которого было бесстрастным, но не недобрым. У него был лоб мыслителя, несколько слабоватый подбородок и не совсем плоский нос. Густые черные волосы придавали ему вид пророка, и только глаза были зловещими. Он вопросительно посмотрел на меня, и я увидел, как его веки сузились, вместо того чтобы расшириться, так что между ними были видны только два крошечных черных просвета.

— Наш новый гость? — спросил он ровным голосом.

— Да, мистер Пейпмен, — ответил Крейтон. — Я вас представлю. Это мистер Гибсон, который пробудет с нами неопределенное время.

— Я рад, — сказал смуглый человек, протягивая руку, которую я без колебаний пожал. — У нас редко бывают постоянные гости, и, возможно, это моя вина. Я работаю допоздна, возможно, вы меня слышали. Но, — засмеялся он, — на самом деле, я совершенно безобиден.

Говоря это, он изучал меня, и мне не понравились ни его глаза, ни его смех. И все же этот человек не был отталкивающим.

— Я не совсем расслышал ваше имя, — сказал я.

Снова смех.

— Пейпмен — это имя, которое я использую. Другие мои имена трудно произносить. Но там, откуда я родом — в одном из мест, где я обосновался, — у нас есть король и королева: мы называем их папа и мама. Когда-то я был королем, папой-мужчиной — так что это имя я использую.

Он повернулся к Крейтону.

— Вы говорили обо мне, — сказал он.

Крейтон нашел убежище в глотке кофе.

— Конечно, вы хорошо отзывались обо мне. Мы дружим уже пять лет — и должны оставаться друзьями еще много лет.

— Да, мистер Пейпмен, — ответил старик.

— Но люди не должны говорить о том, чего они не знают. Возможно, вы рассказали мистеру Гибсону о моей комнате, о моих котлах с зельями, о моем питомце. Это хорошо, но я бы предпочел, чтобы мистер Картер видел, а не слышал. Он может навещать меня, когда ему заблагорассудится.

Последние слова были обращены как ко мне, так и к старику. Я поклонился.

— Когда захотите, можете зайти, — сказал мне Пейпмен. — В любое время. Постучитесь в мою дверь. Вас никто не потревожит.

Он протянул руку на прощание. Затем вышел из комнаты, больше не сказав Крейтону ни слова.

— Странно… — тихо начал я, но старик поднял обе руки.

— Да, странная у нас выдалась погода, — сказал он довольно громко. — Расскажите мне о своей работе, мистер Гибсон. Дела идут хорошо?

Снова сигнал к тишине, и мне показалось, я услышал легкие шаги, удаляющиеся по коридору от кухонной двери.

Я продолжил безобидный разговор. Я начал верить в то, что сказал старик, когда он объявил, что таинственный человек в средней комнате может слышать все. Но, наконец, убедившись, что Пейпмен наверху, в своей комнате, мы возобновили эту тему.

— Есть люди, которые приходят повидаться с ним, — сказал Крейтон. — Такие люди, как он, но не такие хитрые, не такие умные. Они входят через черный ход — через кухню — и уходят с маленькими коробочками и бутылочками. И они дают ему деньги.

— Он химик? — спросил я.

— Ба! — воскликнул старик. — Химики с крысами, летучими мышами и совами? А лягушки? У него они тоже есть! Я не знаю, кто он такой! Но он занимается чем-то темным.

Очевидно, загадка занятий Пейпмена была выше понимания старика. Я недоумевал, почему он держит такого странного жильца.

Но Крейтон знал больше, чем я предполагал, как я узнал несколько недель спустя.

Все шло хорошо. Каждый субботний вечер, а иногда и в другие ночи из задней комнаты доносились одни и те же звуки. Я несколько раз встречал Пейпмена в коридоре, и каждый раз он говорил приятно. Каждое воскресенье старина Крейтон возвращался к своей прежней теме, но не давал мне никакой реальной зацепки до тех пор, пока однажды утром не стал необычайно доверительным.

— Я знаю, что это за человек, — прошептал он через кофейный столик. — Он колдун вуду! Вот что!

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Вы думаете, я позволил бы ему остаться здесь, если бы это было не так? — спросил он.

— Я бы не подумал, что вы позволили бы ему остаться, если бы это было так.

Старик кисло улыбнулся.

— Послушайте! — сказал он. — Раньше я жаловался на шум. Сказал, что не могу найти другого арендатора, это было пять лет назад. Поэтому он заплатил мне больше денег, но я все равно жаловался. Я был в его комнате, когда разговаривал с ним в тот раз, и он взял маленькую фигурку человека из воска. — Один человек, — сказал он, — причинил мне зло. У него будет болеть плечо.

Со сверхъестественным страхом я наблюдал, как он протыкает заостренной палочкой восковую модель.

— И, если он причинит мне еще больше зла, — сказал он, — я причиню боль его сердцу — и это будет его последняя боль. Но мои друзья — если они стары, я делаю их молодыми. Вы стары. Вы должны быть моим другом. Я могу быть вам полезен.

— Вот и все. Мы больше не говорили об этом. Но один умный человек обычно приходил навестить того парня наверху. Он и еще один мужчина пришли вместе. Оба темнокожие. Пару дней спустя приходит умный человек с сильно сгорбленным плечом. Через неделю его друг пришел один.

— Где тот, другой мужчина? — спросил я.

— Умер, — вот что он ответил.

В следующий раз, когда был в той комнате наверху, я увидел маленькую восковую фигурку. В сердце ее была воткнута острая деревянная палочка.

Старик рассказал всю свою историю. Теперь я знал, почему таинственный жилец оставался здесь в течение пяти лет и останется столько, сколько пожелает.

В тот вечер я рано поднялся в свою комнату. Раздался легкий стук в дверь, стук, который я узнал, и не смог подавить дрожь. Я впустил Пейпмена, моего соседа.

— Вы не пришли навестить меня, — тихо сказал он. — Не хотели бы вы сделать это сегодня вечером?

Отказа не последовало. Кроме того, я хотел взглянуть на его комнату. Итак, мы тихо прошли через холл, потому что старик Крейтон уже спал, и меня провели в самую любопытную квартиру, какую я когда-либо видел.

Жалюзи были опущены, и комната освещалась затененными электрическими лампами. В центре стоял котел, под которым не было огня. На стенах висели карты, покрытые странными знаками. Длинная полка была занята бутылками самого разного вида и размеров, с любопытными этикетками или вообще без этикеток. Там было три клетки, в каждой из которых находились животные. Три крысы свирепо смотрели из одной; мыши беспокойно бегали в другой; третья содержала живую летучую мышь. Там была и сова, торжественно примостившаяся в углу, и мангуст, как я предположил, съежившийся у двери. Коробки и корзины были свалены в кучу. Что в них было, я догадаться не мог.

Пейпмен указал мне на стул, и я сел.

— Лучше знать много, чем мало, — сказал он, пристально глядя на меня. — Вы знаете мало, поэтому я бы предпочел, чтобы вы знали много. Старик рассказал вам о моей комнате, о моих посетителях, о моем восковом изображении. Я не возражал, потому что он мало что знал, когда разговаривал с вами. Но вы можете поговорить с другими. Поэтому я расскажу вам многое — и вы никому этого не расскажете.

Явная твердость его голоса была очевидна. Я кивнул в знак согласия.

— Вы обещаете? — сказал он.

— Да.

— Я не колдун вуду, как сказал старик, — продолжал он, — но я знаю вуду, и я управлял народом вуду. Я человек, который знает много вещей — больше, чем другие мужчины. Люди, которые пробуют вуду, приходят ко мне. Я даю им зелья и порошки от любви… от болезней… да, для мести.

Он подошел к коробке в углу и достал маленькую жабу из ее убежища. Это была самая любопытная жаба, какую я когда-либо видел, — красная и крошечная — странное, отвратительное существо.

— Многие слышали об этой жабе, — сказал он, — из книг Агриппы — вон там. — Он указал на ряд книг за моей головой — особенность комнаты, которую я раньше не замечал.

— Но где же найти жабу? Как ее распознать? Я один сделал это сегодня, хотя многие делали это много лет назад. У меня много таких жаб. Смотрите!

Ножом он убил жабу и вырезал крошечную косточку из ее левого бока. Он бросил кость в котел.

— Попробуйте воду, — сказал он.

Я попробовал. Она была холодной.

— Вудуистам это неизвестно, — продолжил Пейпмен. — Они знают очень мало. Ими легко управлять. Попробуйте воду.

Я опустил руку в котел. Было ли это моим воображением? Вода становилась теплой!

— А теперь позвольте мне сказать вам вот что, — торжественно произнес Пейпмен. — Я могу делать многое. Люди должны быть моими друзьями, если они не хотят, чтобы им причинили вред, у меня есть власть. Не только власть здесь, но и после смерти!

— Вы верите в духов? — спросил я.

— Верю в них! Я их видел!

— Они пытались причинить вам вред? — спросил я.

Пейпмен рассмеялся. Он сделал мне знак опустить руку в котел. Я так и сделал, и тут же выдернул назад. Вода была очень горячей!

— Призраки могут причинить вред вам, но не мне, — сказал он. — Они могут напугать вас. Они могут свести вас с ума. Вы не можете убить их, потому что они — духи. Я тоже не могу, но я могу прогнать их прочь. Вы тоже можете, если знаете, как.

— Как? — спросил я.

Пейпмен задумался.

— Я расскажу вам, — сказал он. — Но не задавайте мне больше вопросов. Другие это знают. Не будет никакого вреда, если я расскажу вам об этом. Вы стреляете в призрака.

— Но вы сказали, что призраки неуязвимы.

— Да, — сказал смуглый человек, — для обычного оружия. Но не для серебряной пули. Стреляйте в них серебряной пулей. Они никогда не вернутся.

Он сидел в нескольких футах от меня. Никто из нас не произнес ни слова. Вода в котле закипела!

— Хватит, — крикнул Пейпмен. Он подошел к столу, и я увидел, как он извлекает кость из правого бока жабы. Он бросил ее в котел с водой.

Он указал на ближайшую клетку.

— Я могу вселиться в тело крысы, — сказал он. — Я могу заставить дух человека вселиться в крысу, когда человек умрет. Или этот мангуст — мой домашний питомец из Индии. Я называю его Геенной. Возможно, когда-нибудь в Геенне появится дух человека. Но если мне не понравится человек, я отправлю его в крысу или сову, но не в Геенну, моего мангуста.

Вечер становился фантастическим. Несомненно, этот человек был сумасшедшим. И все же слушать его было интересно, хотя его нелепые заявления были почти смешны.

— Попробуйте воду в котле, — заметил Пейпмен.

— Она слишком горячая, — ответил я.

— Не сейчас.

Я осторожно окунул пальцы в воду. Она, действительно, остыла! Мои сомнения начали рассеиваться. Этот человек, должно быть, обладает удивительной силой. Был ли это гипноз? Я искал убежища в теме призраков, в которой, по крайней мере, мог сомневаться.

— Как долго дух человека будет оставаться в крысе или сове? — спросил я.

— Пока это существо не умрет. И все же вы не можете убить его. Оно умрет только в том случае, если вы сможете изгнать из него призрака — потому что оно принадлежит призраку.

— Какое ужасное существование! — сказал я, содрогаясь.

— Вовсе нет, — спокойно ответил Пейпмен. — Я могу выбрать его для самого себя.

— Почему?

— Если мой дух захочет отомстить, — ответил он, — я прикажу ему вселиться в тело какого-нибудь существа. Тогда он сможет контролировать это тело и совершить большую месть, чем если бы был свободен.

— Вы войдете в мангуста?

Пейпмен снова рассмеялся.

— Вы задаете так много вопросов. Нет, я не войду в мангуста. Я выберу существо, которое мне больше понравится — если вообще выберу. У меня просто есть мой мангуст в качестве домашнего животного. Он сражается со змеями. Он сражался с ними в Индии, на Гаити — в других местах, где я бывал. Он у меня под рукой, чтобы отгонять змей.

— Вы боитесь змей? — спросил я.

Мужчина пришел в негодование.

— Змей? — воскликнул он. — Я люблю их. У меня есть один очень редкий вид в одной из вон тех корзин. — Я с беспокойством взглянул на корзины, потому что не испытываю особой симпатии к змеям. — Разве я не говорил вам, что знаком с вуду, а змея священна для вудуистов! Я могу призвать всех змей, и они будут повиноваться мне. Я очаровал кобру в Индии. Я могу управлять гремучей змеей! Но все змеи приходят ко мне, и я не желаю, чтобы они были рядом, если только я сам этого не захочу. Поэтому я оставляю своего мангуста. Он прогоняет тех, кого я не желаю. Снова попробуйте котел.

Я так и сделал. Вода была очень холодной.

— Вы не сможете нагреть эту воду, — сказал Пейпмен, — пока я не выну кость.

Он зажег горелку под котлом.

— Сегодня люди мало что знают, — сказал он. — И все же многое было записано, хотя в это и не верится. Вот хамелеон, — он вытащил крошечную ящерицу из коробки, где держал жаб, — если я сожгу печень этого существа на крыше дома, это вызовет молнию. Когда-нибудь я, возможно, покажу вам это. С сердцем лягушки я могу… но что в этом толку? Я делаю все это не для развлечения. Попробуйте воду в котле. Попробуйте ее и поверьте!

Я опустил руку в воду и обнаружил, что она холоднее, чем раньше, несмотря на пылающую горелку внизу.

— Я многое вам рассказал, — сказал таинственный человек. — Я многое вам показал. Вы можете не верить, но вы не разуверяйтесь. Помните о своем обещании. Я ваш друг до тех пор, пока вы не попытаетесь причинить мне вред. Не слушайте старика. Помните, что я все слышу. Я должен попросить вас оставить меня сейчас. У меня есть работа, которую нужно сделать.

Вернувшись в свою комнату, я задался вопросом, не было ли все это сном. Человек, называвший себя Пейпмен, который утверждал, что контролирует приверженцев вуду, и который держал мангуста, чтобы отгонять змей, любивших его, был либо чудотворцем, либо умным шарлатаном. В любом случае, не мое дело было вмешиваться в его дела. Так что я намеревался сдержать свое обещание. Но прежде чем лечь спать, я решил одну проблему, которая ставила меня в тупик. Комната Пейпмена находилась прямо над кухней. Через дыру в полу он мог слышать все, что говорил старик Крейтон.

Прошло еще две или три недели, и я избегал обоих мужчин, живших в доме. Пейпмен продолжал свои заклинания почти каждую ночь, и я приписал эту возросшую активность тому факту, что была полная луна. Но я не обсуждал это с Крейтоном.

Однажды в воскресенье старик позвал меня на кухню выпить чашечку кофе. Я неохотно пошел. Сидя за столом, я взглянул на потолок и увидел там что-то похожее на маленькую дырочку. Поэтому мне стало решительно не по себе, когда старик заговорил о своем жильце со второго этажа.

— Этот человек наверху, — прошептал он, — хочет, чтобы я выпил зелье, которое сделает меня молодым. Вы верите, что так и будет?

Я пожал плечами.

— Он говорит, что он старше меня, — бессвязно бормотал старик, — и он выпил немного из бутылки. Сказал, что это сохраняет ему молодость. Хотел дать мне флакончик — принимать маленькими дозами. Что вы об этом думаете?

— Я не знаю, что сказать, мистер Крейтон. Вы знаете этого человека лучше, чем я.

— Я могу попробовать, — сказал старик, — но он не даст мне зелье, пока я не составлю завещание, в котором оставлю ему все, что у меня есть. Это забавно, не правда ли, если он хочет, чтобы я жил долго?

Действительно, это звучало сомнительно, но я не знал, как подступиться к этой теме, тем более что был уверен, Пейпмен нас подслушивает. Поэтому я ничего не стал комментировать.

— Я могу попробовать, — заметил старик, когда я выходил из комнаты.

Прошла неделя, и наступил субботний вечер. Я пришел домой в полночь и лег спать. Но почему-то не мог заснуть. Некоторое время я недоумевал, почему, а потом понял, что из комнаты в задней части дома не доносилось никакого шума. Как только я установил причину, я заснул; но когда проснулся на следующее утро, то снова столкнулся с проблемой.

У подножия лестницы я обнаружил старика Крейтона.

— Прошлой ночью я не слышал никакого шума у Пейпмена, — тихо сказал я. — Интересно, почему?

— Я тоже не слышал, — ответил старик. — Я слушал, пока не уснул.

Его замечание показалось мне странным. Я вспомнил приглашение Пейпмена заходить в любое время. Поэтому я поднялся наверх и постучал в его дверь. Ответа не последовало.

— Он ушел? — спросил я старика.

— Нет, — последовал ответ.

Я положил руку на дверную ручку, и, к моему удивлению, дверь распахнулась — внутрь. На полу, среди груды книг, клеток и коробок, лежал Пейпмен. Котел был опрокинут, две или три разбитые бутылки валялись на полу.

Я бросился вниз и все рассказал старику. В доме не было телефона, поэтому я пошел на угол и позвонил в больницу. Прибыла машина скорой помощи с врачом, который констатировал смерть Пейпмена.

Было проведено расследование, и решено, что человек-вудуист попробовал одно из своих собственных зелий с катастрофическими результатами. В агонии отравления он, вероятно, перевернул многие вещи в комнате, а разбитые бутылки свидетельствовали о лихорадочных поисках противоядия.

Старик Крейтон казался беспомощным. Поэтому я остался дома и помог ему прибраться. Мы выпустили заключенных в тюрьму жаб, утопили крыс, мышей и летучую мышь, а мангуста и сову отправили в городской зоопарк. Мы опустошили все бутылки, выбросили коробки в мусорное ведро, а книги сдали в букинистический магазин. Большинство коробок и корзин были перевернуты; в тех, что остались, не было ничего, кроме мертвых растений, сухих листьев и мусора.

Это был конец Пейпмена — так я думал. Его смерть какое-то время беспокоила меня, но я продолжал жить в доме со стариком. Мы вместе пили кофе по воскресеньям, но тщательно избегали любых упоминаний о покойном соседе, пока не прошло больше месяца.

Старик Крейтон заговорил на эту тему воскресным утром.

— Вы знаете, — сказал он, возвращаясь к своему прежнему шепоту, — мне показалось, будто прошлой ночью я снова слышал этого человека наверху!

— Чепуха! — ответил я.

— Но я слышал его! Я боюсь, Гибсон.

— Почему?

— Потому что думаю, он бродит по этому месту.

Я вспомнил комментарии мертвеца о привидениях и вздрогнул.

— Вы знаете о том эликсире жизни, который он собирался мне дать? — доверительно спросил Крейтон.

— Да.

— Ну, он дал его мне, но я его не пил. Он выглядел точь-в-точь как та бутылка, что была у него. Обе бутылки были полны.

— Вы сказали, что сделаете это?

— Да, — сказал старик. — Я так и сделал. И это заставило меня насторожиться. Он был умным человеком, этот парень, но я умнее, даже если и стар. В тот субботний вечер я держал бутылку в руке. Он рылся в коробке, чтобы найти маленький стаканчик для меня, и пока он это делал, я взял его бутылку со стола и поставил на ее место свою.

— Он дал мне стакан и сказал: «Пейте!»

— Вы пьете это пойло? — спросил я.

— Конечно! — сказал он. — Смотрите!

И он сделал большой глоток из бутылки, стоявшей на столе.

— Я выпью у себя в комнате, — сказал я и вышел с бутылкой и стаканом. Потом я услышал сильный шум в его комнате — это было до того, как вы вошли, — и это было все. В той бутылке был яд, Картер, предназначенный для меня! Вместо этого он выпил его! Но я его не убивал!

Я видел, что нервы старика были на пределе. Я налил ему кофе и сменил тему. Это новое понимание смерти Пейпмена действительно стало откровением. Я смог оценить то напряжение, которому подвергался старик.

Поэтому я взял за правило каждый вечер приходить домой пораньше. Я старался подбодрить старика и разговаривал с ним каждое утро перед уходом на работу. Несколько дней все шло хорошо; затем Крейтон снова запротестовал, заявив, что слышал шум в средней комнате.

— Позовите меня в следующий раз, когда услышите его, — сказал я.

На следующую ночь в мою дверь постучали. Я проснулся. Это напомнило мне о Пейпмене, но я быстро открыл дверь и увидел старика Крейтона.

— Послушайте! — сказал он.

В соседней комнате послышался шум. Это было похоже на плеск воды в котле. Я подкрался к двери и был уверен, что слышу что-то внутри. Но когда я открыл дверь и включил свет, в комнате было тихо и пусто.

— Это его призрак! — воскликнул старик Крейтон. — Он охотится за мной! Я слышал его в коридоре, у моей двери! Я боюсь!

Делать было нечего, кроме как спать в комнате старика. Он вытащил из шкафа раскладушку, и я поселился у него. Но в ту ночь нас больше ничто не беспокоило.

Две ночи прошли спокойно, на третью старик разбудил меня около трех часов, протянув руку и тихо встряхнув мою раскладушку; мы прислушались, и я отчетливо услышал что-то в коридоре; я включил свет и открыл дверь. Там ничего не было.

— Возможно, некоторые из его крыс сбежали, — предположил я. — Возможно, они бегают по дому.

Но старик усомнился в моем предположении, и я сам пожалел об этом, потому что вспомнил, Пейпмен говорил, будто дух человека может вселиться в крысу. Я оставил эту мысль при себе, но ассоциация подсказала кое-что, что могло бы помочь старику. Я сказал ему об этом утром.

— Пейпмен сказал, что серебряная пуля уложит призрака, — заметил я. — Почему бы вам не иметь ее под рукой? Тогда призрак будет бояться приближаться.

Крейтон мгновенно отреагировал на это предложение. Он достал старый, заряжающийся со стороны ствола пистолет с датой 1856 года, а я в тот же день изготовил серебряную пулю с рисунком. Старик с радостью оплатил счет и заснул с пистолетом под подушкой.

Я расставил крысоловки и вооружился револьвером небольшого калибра. Я был убежден, что это явление носит физический характер, и что, если крысы или лягушки — или кем бы они там ни были — проявят неосторожность, у меня появится шанс проверить свою меткость, и неприятностям придет конец.

Звуки все еще не утихали. Старик терял контроль над собой; его состояние было плачевным.

И вот однажды ночью раздался стук в дверь. Это было ужасно, это звучало точь-в-точь как стук Пейпмена.

С револьвером в руке я включил свет и открыл дверь. Там никого не было. Крейтон, казалось, был в бреду. Его голос дрожал, и он представлял собой жалкую фигуру, сидящую в постели со своим древним пистолетом наготове.

Я предложил нам уйти из дома, но старик и слушать не стал.

— Это будет следовать за мной повсюду, — заявил он. — Это сведет меня с ума! Разве мы не можем покончить с этим?

После этого стук раздавался каждую ночь! Конечно, это была не крыса; но было ли это привидение? Я начал наполовину верить, что так оно и было. Но я решил впустить это существо, чем бы оно ни было, и однажды ночью оставил дверь приоткрытой, ничего не сказав старику.

Меня разбудил громкий крик. Я сел на койке и включил торшер рядом с собой. Крейтон сидел на кровати, дрожа и отчаянно размахивая руками.

— Я видел его! — воскликнул он. — Я видел его! Его лицо было совсем рядом со мной! Это его призрак!

Я услышал шум в коридоре и подошел к двери, но мои поиски были бесполезны. Тем не менее, открытая дверь принесла свои плоды. Я запер ее на ночь и придумал другой план.

На следующую ночь я оставил дверь незапертой и не спал. Я не рассказал старику о своем плане. Я видел, что он рано лег спать. Затем в темноте я прислушался и стал ждать.

Наконец я услышал шум в холле — совершенно отчетливо. Легкий стук — неопределенный звук, но точно не создаваемый крысами. Затем он раздался совсем близко, и в полумраке мне показалось, будто дверь слегка приоткрылась. Я все еще ждал, но больше ничего не услышал. Затем, спустя долгие-долгие секунды, из угла комнаты донесся шум. Я вглядывался в темноту, но безрезультатно. Угол был в стороне от кровати старика. Крейтон беспокойно пошевелился и что-то пробормотал.

Я все еще смотрел в сторону, когда услышал его крик.

— Спасите меня! Это здесь!

Я дернул за шнур лампы. Она не загорелась. Мгновение — и я понял, что произошло в углу комнаты. Кто-то — или что-то — вынуло вилку из розетки!

Странная фигура возникла над стариком прямо за его спиной. Это была голова — голова с блестящими глазами! Не было времени думать о свете. Я схватил пистолет, перегнулся через Крейтона — оказавшись на расстоянии четырех футов от зловещего лица — и всадил весь заряд из своего револьвера между злобно сверкающих глаз. Я не промахнулся — и все же эта штука осталась там!

Я был беспомощен. Старик откинулся на подушки. Раздался резкий свистящий звук — неуязвимая голова поднялась еще выше и опустилась к лицу старика.

В то же мгновение старик поднял правую руку. Его предплечье задело мою щеку, и я почувствовал, как он задрожал. В футе от моих глаз сверкнула вспышка света — и я был оглушен чудовищным ревом. Целую минуту я ничего не мог видеть, а потом понял, что глаз больше нет.

Дрожа от страха и возбуждения, я отошел в угол и стал возиться с розеткой. Внезапно торшер вспыхнул. Крейтон сидел на кровати, выпрямившись, все еще держа древний пистолет направленным в стену. Ужасный шум был вызван выстрелом серебряной пулей.

На полу я нашел… это. Там лежало мертвое отвратительное существо — огромная кобра, страшная змея Индии. Ее капюшон с очками был изрешечен пулями.

Мой пистолет сделал свое дело — но он не убил и не ранил. Потому что кобра подняла голову после того, как я выстрелил.

В то время как моя твердая рука, держащая современный пистолет, заряженный стальными пулями, подвела, дрожащая рука старика одним выстрелом серебряной пули убила угрожающего носителя смерти.

У кого-то могут возникнуть сомнения, но я верю. Те, кто осматривал кобру, заявили, что один выстрел из моего пистолета должен был вызвать мгновенную смерть змеи. Кто когда-либо раньше слышал о кобре с человеческим интеллектом — змее, которая стучится в дверь, которая вынимает вилку из электрической розетки, которая планирует месть?

Теперь я знаю, почему Пейпмен держал мангуста в своей комнате. Теперь я знаю, что он говорил правду, когда сказал, что его дух войдет в тело живого существа, и я знаю, что он выбрал форму, которая ему больше всего нравилась, форму, которая больше всего соответствовала его злой натуре. Когда он умер, он опрокинул корзину — и вместе с убегающей коброй исчезла его сущность.

Его замечание мне — мое предложение развеять страхи старика — это были два случайных шага, которые остановили злую месть мастера вуду, человека, который знал много, но недостаточно.

Крейтон все еще жив, и, возможно, у него впереди еще много лет. Средняя комната свободна, табличка об аренде не вывешена. Я по-прежнему живу в гостиной, и мы с Крейтоном вместе пьем кофе по утрам в воскресенье. Но призраков в доме нет. Он исчез в ту ночь, когда старик угостил его серебряной пулей.

Мистер Эдвард У. Робинсон, чей брат поразил Британские острова и весь европейский континент под видом Чон Линг Су, приводит следующий захватывающий рассказ о том, что произошло в ту ночь, когда был убит его брат.

Ни один человек никогда не писал более странного документа, чем «дневник призрака», который вел покойный владелец замка Кальвадос. День за днем и почти час за часом он записывал сверхъестественные события в этом наводненном ужасом замке. От него не ускользнула ни одна мелочь, и весь отчет засвидетельствован надежными свидетелями и заверен «Анналами оккультных наук», журналом ведущих французских оккультных обществ.

В течение нескольких сотен лет старый замок Кальвадос был ареной преступлений, насилия и тайн. Крестьяне Нормандии боялись проходить мимо него ночью и рассказывали о нем всевозможные фантастические истории.

В 1867 году сплетням был временно положен конец, когда месье де Ренье купил это поместье, снес старый замок и построил новый в ста пятидесяти ярдах к северу.

Де Ренье никогда не слышал о репутации старого замка, и у него не было причин ожидать, что в новом здании будут водиться привидения. Но это было так.

В октябре 1867 года произошла серия необычных происшествий, которые напугали де Ренье почти до полусмерти. Но прежде чем он успел решиться расстаться со своей новой и дорогой собственностью, они прекратились.

Восемь лет спустя они начались снова, и де Ренье, который, должно быть, был удивительно хладнокровным и собранным человеком, начал вести самый поразительный сверхъестественный дневник во всей истории.

«Сейчас октябрь 1875 года, — пишет он в качестве первой записи. — Я предполагаю записывать каждый день то, что произошло ночью. Должен отметить, что, когда звуки раздавались, земля была покрыта снегом, и вокруг замка не было никаких следов. Я втайне натянул нитки через все отверстия, но они так и остались неповрежденными.

В настоящее время наша семья состоит из: мистера и миссис де Ренье и их сына; аббата Вилье, наставника сына; Эмиля, кучера; Огюста, садовника; Амелины, горничной; Селины, кухарки».

Так начинается этот замечательный документ — дневник призрака. Каждое малейшее происшествие отмечается, фиксируется, свидетели присягают. Поскольку призрачные явления продолжались, были вызваны викарии и священники, армейские офицеры стояли на страже, французский епископ отправил каноника для расследования, в Лурде была отслужена специальная месса для изгнания духов, которые, по словам приходского священника, были «дьявольски сверхъестественными».

Дневник слишком длинный, чтобы печатать его целиком, как и показания под присягой. Вкратце, вот некоторые из наблюдаемых странных и неземных явлений:

13 октября аббат Вилье пожаловался, что его кресло передвигалось по комнате, хотя к нему не прикасалась человеческая рука. Они с де Ренье прикрепили ткань к ножкам кресла и к полу.

Без четверти десять аббат услышал серию призрачных ударов по стене своей комнаты. Кресло тут же сдвинулось больше чем на ярд. В комнате не было никого, кроме аббата.

Следующие три ночи по замку разносились крики, слышались сильные удары, в коридоре звучали голоса, разговаривающие на архаичном французском. Коридор был пуст.

18 октября викарий прихода прибыл в качестве дополнительного свидетеля. Он услышал «шум большого и тяжелого мяча, спускающегося со второго этажа на первый и прыгающего со ступеньки на ступеньку».

19 октября приходской священник пришел понаблюдать за этим явлением. Огюст, слуга, спал за дверью священника, но на этот раз на лестнице послышались таинственные шаги.

10 ноября все в доме услышали протяжный крик, а затем женский голос, явно зовущий на помощь. К этому времени у каждого в замке было по револьверу.

Каждую ночь звуки продолжались, мебель передвигалась, окна таинственным образом закрывались и запирались на задвижки, раздавались крики.

29 декабря мадам де Ренье, услышав шум в комнате ребенка, поспешила туда вместе со священником. Когда она попыталась войти в комнату, ключ быстро повернулся в замке, а когда она попыталась остановить это, ее рука с ключом повернулась. Ни аббат, ни она сама не смогли удержать его от запирания, хотя они прикладывали двойную силу. Когда мадам де Ренье напряглась, нажимая на ключ, она ушибла левую руку; синяя отметина была отчетливо видна в течение двух дней.

Когда им удалось открыть дверь, там никого не было. Но все в комнате было перевернуто вверх дном, и мебель стояла в беспорядке.

В шесть утра 30 декабря приходской священник услышал шаги, пересекающие его комнату. Он зажег свечу. Никого не было видно, хотя шаги продолжались. Они приблизились к его кровати. На одну секунду он увидел, как мертвенно-синяя рука — рука мертвеца — потянулась к свече. Свеча погасла. Ее не задуло — она была погашена. Покрывало приподнялось на кровати рядом с локтем священника, и он с криком выбежал из комнаты.

На следующую ночь Мартиал, управляющий фермой, спал в комнате священника. Они оба снова услышали призрачные шаги, но Мартиал вскочил с кровати и замахнулся толстой палкой. Дубинку вырвали у него из рук и разломали на куски. Свеча замерцала. Священник протянул руку, чтобы прикрыть ее сложенными чашечкой ладонями, и почувствовал прикосновение холодной руки к своей. По его словам, давление чуть не сломало ему запястье. Во всяком случае, на следующий день его рука сильно распухла.

1 января 1876 года, в день Нового года, началось странное и ужасное преследование священника. Куда бы он ни пошел в доме, призрачные шаги следовали за ним шаг в шаг.

Он послал сказать своему кузену, армейскому офицеру, чтобы тот немедленно приезжал.

Приехал офицер — и посмеялся над священником. Он безмятежно заснул в комнате священника с шестью свечами, горящими вокруг его кровати, и револьвером наготове.

В час ночи его разбудили шаги и шуршание шелкового халата. Когда призрачные шаги приблизились, покрывало с его ног было сдернуто. Офицер резко вскрикнул, и последнее, что он увидел перед тем, как потухли все шесть свечей, была рука мертвеца и волосатая лапа, метнувшиеся из темноты прямо к его горлу.

Он поднял револьвер и выстрелил в упор. Когда он зажег свечи, то обнаружил, что стулья и столы перевернуты, а на полу растеклась лужа воды.

Все двери и окна были заперты. В комнате не было никаких сосудов с водой.

Это повергло приходского священника в совершенный ужас. Он послал к епископу, и епископ прислал преподобного отца Анри Лувуа, одного из каноников епископства.

Как ни странно, пока каноник находился в замке, все звуки прекратились. Другие явления продолжались.

Каноник говорит в своем отчете: «Когда мы все были в библиотеке, я увидел, как на моих глазах массивный стол из красного дерева поднялся в воздух. Рядом с ним никого не было. Никто к нему не прикасался. Стол поднялся на два фута от пола, и когда я оперся на него обеими руками и попытался прижать к полу, он не сдвинулся с места. Он оставался в воздухе в течение десяти минут, прежде чем снова опустился на пол».

17 января каноник уехал, многое увидев и ничего не услышав. 18-го числа крики возобновились. Произошел «продолжительный шум на втором этаже, за которым последовало двадцать глухих ударов в одно и то же место и восемнадцать внутри зеленой комнаты».

25 января аббат читал молитвенник. Хотя в течение трех дней стояла прекрасная погода, масса воды попала через дымоход на огонь, потушив его. Ребенок был ослеплен, а его лицо покрыто пеплом.

Все слуги и гости были внизу. На крыше тоже никого не было. Никто не смог бы взобраться по ее крутым склонам и добраться до дымохода.

28 января дом сотрясся от сильных ударов изнутри. Дверь была разбита вдребезги на глазах у изумленной гостьи и свидетельницы, мадемуазель де Бенуа. Возле двери не было ни одного живого существа.

Естественно, это не могло продолжаться вечно без принятия властями каких-либо мер. Посоветовавшись со своим епископом, каноник, наблюдавший за необычными действиями за столом, изгнал призраков специальной новеной из мессы, отслуженной в Лурде. В ту ночь все явления в замке Кальвадос внезапно прекратились.

Три дня спустя аббат, который, конечно, надеялся, что сверхъестественные явления прекратились навсегда, стоял в коридоре, когда услышал, как маленький орган в его комнате заиграл дикую, фантастическую мелодию. Он заглянул к себе в карман: ключ от органа был там.

Он вспомнил, что запер его, и помчался в свою комнату. Он открыл дверь, но музыка все еще звучала. Возле органа никого не было. Он был заперт. Единственный ключ лежал в кармане аббата.

Вскоре после этого в гостиной на протяжении всего субботнего вечера раздавался «сильный шум». Аббат получил ключ от запертой комнаты от мсье де Ренье. В ужасе он на цыпочках спустился по лестнице и распахнул дверь. Внутри диван и кресла были сдвинуты со своих обычных мест и расставлены в виде подковы, как будто для заседания совета.

Аббат увидел темную тень в самом большом кресле, тень, которая растаяла у него на глазах. Возможно, так оно и было, но, вероятно, добрый человек был напуган и мог увидеть все, что угодно.

Как бы то ни было, аббат сел и написал письмо известному французскому юристу и авторитету в области экстрасенсорики М.Ж. Морису, в котором говорилось: «Здесь дьявол провел свой совет и собирался начать все сначала». Но в охваченном паникой сознании призраки и дьяволы, вполне вероятно, были перепутаны.

Несколько дней спустя мадам де Ренье заперлась в своей комнате, когда ее муж ушел. Раздался глухой удар в ее дверь; в коридоре раздался ужасный крик. Рядом с лампой послышались шаги, и лампа погасла. Шаги приблизились к двум свечам, которые она всегда держала зажженными. Что-то задуло свечи. В последнем проблеске света она увидела, как отодвигается засов на внутренней стороне ее двери, хотя рядом с ним не было ничего видимого.

Этого было достаточно для бедного аббата. Он забрал с собой сына хозяина дома и сбежал. Вскоре после этого, когда явления возобновились, мсье де Ренье однажды утром спустился к завтраку с мертвенно-бледным лицом и синим кровоподтеком на лбу. Какой ужас он увидел ночью, он никогда не рассказывал — сжимала ли его Рука Мертвеца, никто не знает. Но в тот день он перевез всю свою семью из замка Кальвадос.

Комментируя мрачные тайны мрачного замка, Ксавье Дарьен, французский специалист по сверхъестественному и редактор журнала «Annales Psychiques», заявляет: «Замок Кальвадос, безусловно, является самым замечательным случаем привидений, с которым мы сталкивались; вся история основана на строгих документах и свидетельствах.

Мы не можем подвергать сомнению эти многочисленные наблюдения; добросовестность тех, кто сообщает об этих явлениях, несомненна».

Мсье Дариекс в компании с членами французского общества экстрасенсов посетил мрачный замок, и было проведено тщательное расследование. Но странная тайна Кальвадоса остается такой же неразгаданной, как и прежде.

Тот факт, что я присутствовал на спиритическом сеансе в квартире моего друга Стэнли, сам по себе был довольно необычным; я не спиритуалист, и меня эта тема никогда не интересовала настолько, чтобы расследовать даже те публичные собрания, на которых корыстные медиумы пытаются предсказать будущее всем желающим. Я, конечно, знал, что Уолтер Стэнли был искренним исследователем оккультизма и что он верил в медиумизм высшего рода. Он убеждал меня взвесить доказательства, содержащиеся в некоторых книгах, но я этого не сделал.

Затем, однажды днем, он позвонил по телефону с приглашением, о котором я упоминал.

— В девять придет экстрасенс по имени Бертрам, — сказал он. — Я не видел, как он работает, но говорят, он обладает странными способностями. По крайней мере, он делает это не ради денег, так что главный повод подозревать его в мошенничестве отсутствует; вам стоило бы присоединиться к нам.

Стэнли был не очень настойчив, позже я узнал, что он хотел собрать компанию из семи человек, и в последний момент вспомнил обо мне. Он ожидал, что я откажусь.

Но я испытал одно из тех внезапных озарений, которые так часто и так таинственно влияют на поведение человека. Для меня было бы невозможно сказать, чувствовал ли я, что навлеку на себя добро или зло, посетив сеанс. Я знал только, что мне очень сильно хотелось присутствовать при этом, и что холодная волна пробежала по коже между лопатками, как предчувствие сверхъестественного приключения. Удивительный результат — но даже намек на то, чем это обернулось, испортил бы мою историю.

— Хорошо, — сказал я в ответ, — можешь на меня рассчитывать.

Я довольно быстро добрался до квартиры на Сентрал-Парк-Уэст, но все остальные гости опередили меня. Я был знаком только с Уолтером Стэнли. Когда он представил меня собравшимся, два человека произвели на меня определенное впечатление. Первым был медиум Теодор Бертрам, изможденный, преждевременно состарившийся мужчина, который ссутулился за столом и повернул странное, птичье лицо, чтобы поприветствовать меня. Его белоснежные волосы, большие круглые глаза и крючковатый нос придавали ему поразительное сходство с совой.

Другим человеком была высокая темноволосая девушка с трагическим выражением глаз, которые были намного светлее, чем того требовал ее цвет лица. Увидев их однажды, никто не смог бы забыть эти каменные зеленоватые глаза. Ее звали Фриц Шнайдер. Я жил в Вене и по ее акценту заключил, что она уроженка этого города. Я спросил ее, прав ли я. Она коротко ответила утвердительно, но добавила, что прожила в Нью-Йорке восемь лет.

Остальными членами группы были юрист по имени Колтон и его сестры Этель и Марджори.

Усадив нас всех за стол с медиумом, Стэнли заменил обычные лампочки в торшере лампочками из красного стекла. Затем он выключил все остальные лампы, и комната наполнилась красноватым сиянием, в котором, как только глаза привыкли к нему, можно было совершенно отчетливо различать предметы.

По указанию Бертрама мы присоединились к нему, положив кончики пальцев на стол, хотя и не пытались завершить круг, коснувшись руками друг друга.

— Это помогает нам сосредоточиться, — объяснил медиум странным писклявым голосом. — С этого все и начинается. Но я не просто распоряжаюсь за столом. Если мы привлечем к себе духовную силу, она будет говорить через меня.

Не прошло и пяти минут, как стол начал дрожать и скрипеть. Это было так, как будто дерево вот-вот расколется. Затем мы услышали удары по нижней поверхности. Две ножки оторвались от пола, и стол наклонился в ту сторону, на которой сидел я. Я пытался убедить себя, что вся демонстрация была обманом, что один или несколько сидящих, должно быть, манипулировали столом. Но почему-то мой собственный скептицизм казался плоским и глупым. Реальных признаков мошенничества обнаружено не было.

— Очень хорошо! — прокомментировал Бертрам. — У нас есть невидимое присутствие в комнате. Я готов принять любое сообщение, которое оно пожелает передать.

Он сложил руки на коленях, и остальные последовали его примеру. Стол между нами немедленно вернулся в нормальное положение. Странное лицо Бертрама стало сосредоточенным и мрачным. Он закрыл глаза и несколько минут не произносил ни слова.

— Первое влияние, достигшее меня, — это дух, которому есть что сказать этому джентльмену, — заявил он наконец, указывая на меня. — У него есть самые замечательные новости, обещание счастья в ближайшем будущем. Я могу узнать только это, и не больше. Ибо второе присутствие борется с первым. Новоприбывший — зло, сущее зло! Это могущественный дух со своим собственным посланием — я не знаю, для кого; я не знаю, что именно. Оно разрывает мой мозг, оно пытается завладеть мной. У меня ощущение сдавливания со всех сторон черепа, особенно на висках.

В безличной, будничной манере, с которой он сделал это заявление, было что-то ужасно убедительное. Я уверен, на меня не произвел впечатления тот факт, что у него должно быть сообщение для меня. Эта часть казалась типичной для медиума. Но мысль о зловещей, вторгающейся силе, стремящейся оттеснить другого представителя своей породы в сторону, заставила меня содрогнуться от внезапного страха.

— Теперь я вижу злого духа, — продолжал Бертрам. — Он стоит у окна, достаточно близко, чтобы я мог дотронуться до него рукой. Это дух светловолосого мужчины средних лет. Черты его лица искажены страстью. О, о! Он далек от привлекательности. Лицо слишком расплывчато, чтобы я мог его узнать. Во всяком случае, я не думаю, что когда-либо видел его прежде.

— Но с кем он хочет поговорить? Разве вы не можете это выяснить? — немного визгливо спросила Фриц Шнайдер.

— Да, теперь до меня дошло, — ответил Бертрам, его скрипучий, монотонный тон ничуть не изменился. — Он здесь ради вас.

— Ах? — выдохнула девушка. — Он сердится на меня?

— Нет. Это первый дух с посланием для мистера Каррана, который приводит его в ярость. Ни один из них не может одержать победу над другим.

— Вы не могли бы прогнать этого первого? — спросила Фриц Шнайдер. — Я имею право на свое сообщение.

— Как и мистер Карран. Я не уверен, что смог бы сделать то, что вы предлагаете, но я даже не буду пытаться это сделать.

Девушка повернулась ко мне с готовностью, которая показалась мне гротескной.

— Если бы вы помогли! — выдохнула она. — Это… это много значит для меня.

— Я не вижу, что я мог бы сделать, — пробормотал я.

— Дух, который находится здесь ради вас, может уйти, если вы его об этом попросите. Я умоляю вас попытаться.

— На самом деле, мисс Шнайдер, вы ведете нечестную игру. Мы оба должны быть готовы принять то, что приходит. Предполагается, что это научное исследование, не так ли?

— Карран прав, — вмешался Уолтер Стэнли, — в любом случае опасно принимать сторону могущественного, злого духа, подобного тому, который, как мы слышали, присутствует здесь.

Напряженное тело девушки расслабилось, и на ее лице появилось отчаянное, расстроенное выражение. Однако она бросила на меня взгляд, который был определенно ядовитым. Я знал, что она с удовольствием перерезала бы мне горло.

Бертрам смущенно пожал плечами.

— Этот спор рассеял наших оккультных посетителей. Мой разум пуст, хотя у меня все еще болит в висках, и злой дух все еще здесь. Давай попробуем все сначала.

Он положил кончики пальцев на стол. Колтоны, Стэнли и я последовали его примеру. Но Фриц Шнайдер молча встала и волочащимися шагами направилась в дальний угол комнаты, где села в кресло. Я думал, она дулась из-за того, что ей не позволили поступить по-своему. Так что не обращал на нее внимания, как и остальные.

В течение нескольких минут в комнате было абсолютно тихо. На столе не было никаких признаков повторения феноменов наклона и постукивания, мое внимание сосредоточилось на белых волосах медиума, облеплявших его голову, словно перья птицы. Я задавался вопросом, имелось ли какое-то значение в том факте, что он был человеческим аналогом совы.

Затем тишину нарушил слабый стон Фриц Шнайдер. Это заставило нас всех повернуться к ней. Я увидел, что она приняла странную позу в своем кресле. Ее руки были вытянуты вдоль подлокотников, а пальцы судорожно постукивали по дереву. Обе ее ступни были обвиты вокруг передних ножек, поясница утопала в мягком сиденье. Ее подбородок был приподнят, а губы плотно сжаты, обнажая зубы. Из-за отсутствия у меня опыта в подобных случаях я испугался, что она безнадежно заболела, и сделал движение, чтобы броситься ей на помощь.

— Сидите, — приказал Бертрам. — Мисс Шнайдер впадает в транс. Это, вероятно, окажется самым интересным.

Это успокоило меня, и я зачарованно наблюдал за зрелищем. Фриц теперь извивалась в кресле, хотя ее руки и ноги никогда не теряли контакта с ним. Казалось, она испытывала сильнейшую агонию. Ее грудная клетка ненормально расширилась, а вены на шее и на лбу вздулись.

— В этой комнате много неприятностей… много людей смотрят на это… Помогите, помогите мне уйти! — пробормотала она сдавленным голосом.

Внезапно, сильным толчком своего тела, она оттолкнула кресло назад, пока оно не врезалось в стену. Не в силах идти дальше, она рыдала и хныкала, в то время как ее тело демонстрировало все признаки того, что она находится на грани конвульсий. Тем не менее, каким-то странным образом она оставалась в кресле. У меня сложилось впечатление, что она была привязана к нему невидимыми путами.

— С ней все в полном порядке, — сказал Бертрам в своей бесстрастной, научной манере. — Это может быть случай одержимости духом, и когда она войдет в полное состояние транса, она заговорит с нами.

Но в этот момент Фриц издала такой душераздирающий крик, что, казалось, была при смерти. Ее лицо стало пепельно-серым и изможденным, и она жалобно замотала головой из стороны в сторону. Не в силах больше этого выносить, я вскочил на ноги и бросился к ней.

— Говорю вам, вы разрушите чары, — ворчливо предупредил Бертрам.

Уолтер Стэнли, однако, тоже забеспокоился.

— Это мой дом. Я не позволю ей рисковать здесь своей жизнью. Я не буду нести за это ответственности, — сказал он дрожащим голосом.

К тому времени, как он присоединился ко мне, я уже просунул руку под ее правый локоть. Он взял ее за другую руку.

— Очнитесь, мисс Шнайдер. Очнитесь! — резко воскликнул я. — Мы ваши друзья. Возвращайтесь к нам. Беда миновала.

Почти мгновенно мы получили от нее определенный отклик. Ее мышцы расслабились, и дыхание стало менее болезненным. Но после этого потребовалось много уговоров и некоторых физических усилий, чтобы оторвать ее от кресла. Поднявшись на ноги, она, шатаясь, двинулась по кругу, цепляясь за нас, и остановилась возле окна, к которому прислонилась. Ее состояние транса медленно проходило.

По общему согласию, все ждали, что она заговорит первой.

— Я хочу знать, что я делала, — наконец резко потребовала она. — Я чувствую себя ужасно странно. У меня болят запястья и лодыжки.

— Вы только что закончили изображать пытки человека, приговоренного к смерти на электрическом стуле, — ответил медиум. — Можно с уверенностью сказать, что вы были одержимы духом, который надеялся проникнуть в ваше тело и говорить через вас.

— Ах, Боже мой! — пробормотала она и побледнела еще сильнее, если такое было возможно. Я тоже был потрясен жестоким хладнокровием, с которым Бертрам сделал свое заявление. И все же понял, что он просто высказал впечатление, которое сложилось у всех нас. Фриц, несомненно, вела себя как жертва узаконенного убийства, через тело которой проходит электрический ток. Я вспомнил, как ее руки и ноги, казалось, были прикованы к креслу, и она заметила, что запястья и лодыжки все еще болят! Это была леденящая кровь деталь, потому что казненных убийц крепко привязывают к стулу ремнями вокруг запястий и лодыжек.

— К сожалению, вы не дошли до того, чтобы передать сообщение, — продолжил Бертрам.

— Почему?

— Потому что мистер Карран преждевременно разбудил вас.

— Вы! — выдохнула она, поворачиваясь ко мне, в то время как ненависть сверкала в ее глазах. — Как вы посмели вмешаться в мои дела?

— Я думал, вы умираете, мисс Шнайдер. Ваше состояние было ужасным. Любой бы испугался.

— Вы дурак! Сообщение было для меня, а вы ему воспрепятствовали. — Она повернулась к Бертраму. — А мы не можем попробовать еще раз?

Он покачал головой.

— Нет. Духи ушли из этой комнаты. У них нет никаких шансов вернуться. Взаимопонимание было разрушено.

— Тогда завтра?

— Нет, мне очень жаль. Я отплываю в Европу завтра в десять часов утра.

Фриц Шнайдер медленно прошла в соседнюю комнату, опустив голову и шаркая ногами по ковру, как будто ее охватила глубокая усталость. Она взяла свою шляпку и пальто и направилась к входной двери квартиры, небрежно попрощавшись с компанией, но прежде чем закрыть за собой дверь, ее зеленые глаза встретились с моими и на мгновение задержались на мне. В них светилось что-то таинственное; и все же, как ни странно, теперь в них отражалась насмешка по отношению ко мне, а не яд.

— Стэнли, кто эта женщина? — спросил я нашего хозяина.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил он. — Бертрам привел ее.

Информация меня беспричинно удивила, я обратился к медиуму.

— Тогда расскажите нам о ней!

Он нахмурился.

— Я мало что могу сказать. Это был необычный контакт. Она каким-то образом услышала обо мне и пришла сегодня утром, чтобы попросить о частном сеансе. Я не мог уделить ей время, но она умоляла так искренне, что мне очень не хотелось отказывать ей совсем. Поскольку у меня была назначена встреча с мистером Стэнли, я спросил его, могу ли я пригласить ее присутствовать, и он сказал, что все будет в порядке; пока она не присоединилась к нам здесь, я никогда не видел эту женщину.

— Она ничего не рассказывала о себе до того, как я пришел?

— Нет. То, что вы слышали и видели, дает вам такое же представление о ней, как и мне.

— Я так понимаю, она надеялась на решение какой-то определенной проблемы в своей жизни, — сказал я. — Она узнала духа, которого вы описали, и знала, что он может помочь ей. Я прав?

— О, конечно! Это совершенно ясно.

— Но почему ее должны были заставить изобразить удар током?

— Связь в ее памяти с какой-то трагедией в этом роде. Возможно, она просто очень чувствительна — из тех людей, интересующихся казнями и преступлениями, о которых пишут в газетах, — осторожно ответил он. — Но я могу только предполагать. Позвольте мне забыть эту женщину, пока я не вернусь из Европы. Тогда, возможно, нам удастся заполучить ее для другого сеанса, если мистер Стэнли пожелает это сделать.

— Возможно! — эхом повторил я — и интуитивно осознал, что, по крайней мере, увижу Фриц Шнайдер задолго до того времени, о котором он так туманно упоминал.

Через несколько минут я вышел из квартиры, направился прямиком домой и провалился в необычайно глубокий сон. На следующий день днем я получил в своем офисе письмо, которое было адресовано мне на имя Уолтера Стэнли. На нем был штамп специальной доставки, и мой друг поспешил переслать его мне. Почерк на конверте выглядел чужим и женским. Я все еще вижу наклонные инициалы, выведенные росчерком, круги вместо точек над «j» и «i». Почему я колебался, прежде чем открыть его? Я не знаю. Когда я наконец разрезал конверт, вот что я прочитал:

Моя первая реакция была враждебной. Приглашение девушки казалось грубым и, конечно же, двусмысленным.

«Она, наверное, хочет занять денег, — подумал я. — Но, с другой стороны, это может быть отчаянная просьба о доверии. Кто она такая? Чего она хочет?»

Указанный адрес находился на Западной Девяностой улице. Я поискал ее в телефонной книге. Ее не было в списке. Затем, внезапно, я рассмеялся над своими страхами и решил, что сделаю так, как она просила. Я не могу дать этому никакого объяснения, кроме как на том основании, что меня всегда прельщала перспектива приключений.

Я поужинал в центре города и не спускал глаз со своих наручных часов, чтобы прийти точно вовремя. Квартал, в который привело меня мое поручение, оказался убогим, особенно в конце Коламбус-авеню. Сам дом представлял собой старомодное громоздкое здание. Я нашел фамилию Шнайдер на одном из колокольчиков, но звонить не стал. Входная дверь, как это часто бывает в подобных местах, не притворялась запертой. Я толкнул ее и медленно поднялся по лестнице.

Первое на третьей лестничной площадке, что я увидел, была карточка Шнайдер в металлической рамке. На этот раз я нажал на кнопку звонка. Ответа не последовало, хотя я позвонил еще дважды. Затем я, к своему удивлению, заметил, что задвижка, должно быть, отодвинута, потому что между дверью и косяком виднелась щель. Могла ли Фриц намеренно впустить меня в квартиру без предупреждения? Но даже в этом случае, почему она не ответила на мой настойчивый звонок? Возможно, она за чем-то спустилась и оставила дверь открытой для меня. Я принял эту теорию и толкнул дверь.

Я вошел в гостиную того, что раньше в Нью-Йорке называли «железнодорожной квартирой» — то есть комнаты были расположены по прямой линии, соединяясь друг с другом по всей длине здания. Только в комнатах спереди и сзади были окна, выходящие на улицу. Архаичные квартиры такого типа сохранились в захудалых кварталах. Как правило, они состоят из пяти комнат, в центре которых находится кухня.

Невольно испытывая неловкость, я поспешно оглядел гостиную Фриц. В этом месте не было никакого очарования. Мебель была ветхой, а стены увешаны дешевыми литографиями. На стене в картонной рамке висела фотография девушки в более раннем возрасте. Я представил себе, что глаза у нее ярко-зеленые и что они насмехаются надо мной. У меня возникла мысль, что Фриц на самом деле находится в доме и играет в фантастическую игру в прятки. Это подтолкнуло меня к действию, и я прошел в соседнюю комнату. Это было что-то вроде темного алькова, заставленного стульями и сваленными в беспорядке коробками. Но там ее не было! Поэтому я поспешил через кухню, через еще одну неприметную комнату — в спальню в дальнем конце квартиры.

Только те читатели, которые сами попадали в какую-то мрачную и невероятную ловушку, в полной мере оценят шок, который меня ожидал. Фриц Шнайдер лежала на кушетке, за ее спиной горел торшер с розовым абажуром. На мгновение я подумал, что она спит. Но одна рука свесилась с края дивана, и на ковре под скрюченными пальцами я увидел револьвер. Мой взгляд с болью скользил по ее телу в выцветшем желтом халате. На ее ребрах с левой стороны виднелось красное пятно.

Женщина была мертва — пуля попала в сердце!

Я глядел на тело, не прикасаясь к нему. Ее рот и глаза были открыты, но выражение лица оставалось на удивление спокойным. Было ли это убийство или самоубийство? — отчаянно спрашивал я себя. По всей вероятности, последнее; но почему она сделала это в тот самый час, когда ожидала меня?

Не успел вопрос быть сформулирован, как меня охватило ужасное подозрение. Возможно, она спланировала это, чтобы выставить меня виновным в убийстве! Возможно, такова была ее жуткая идея отомстить за события прошлой ночи. Если бы мое присутствие было обнаружено, смог бы я оправдаться? Не обвинят ли меня в том, что я положил револьвер на пол, чтобы придать трагедии видимость самоубийства? Холодный пот выступил у меня по всему телу. Никогда ни до, ни после этого я не испытывал таких душевных мук.

Затем мой мозг быстро успокоился. Никто не видел, как я вошел, подумал я. Я тихо уйду. Я сожгу зловещее письмо, которое заманило меня туда.

Я повернулся, чтобы уйти, и в тот же миг услышал, как открывается входная дверь квартиры, — и мужские шаги в гостиной!

Мое сердце упало, моя воля, казалось, была парализована. Я флегматично ждал. Вновь прибывшие шли из комнаты в комнату. Я поднял поникшую голову и увидел, что на меня уставились трое полицейских в форме! Тот, что шел впереди, выглядел уверенным в своей правоте странным, угрожающим образом. Я чувствовал, что заранее осужден.

— Я этого не делал! — закричал я. — Офицер, вы должны мне поверить! Я пришел сюда за несколько минут до вас и нашел ее мертвой.

Он поднял руку мозолистой ладонью наружу и резким движением протянул ее мне.

— Заткнитесь! Я ведь не обвинял вас ни в каком убийстве, не так ли?

Подойдя к кушетке, он бегло осмотрел труп. Затем сунул руку под подушку, на которой покоилась голова, и вытащил исписанный листок бумаги. Казалось, он точно знал, чего ожидать, и все же разинул рот, когда увидел это на самом деле.

— Это для вас, все в порядке, — сказал он и протянул мне бумагу, предварительно взглянув на нее. Я прочитал:

Сокрушительный груз ужаса свалился с меня, словно по мановению волшебной палочки. Дьявольский замысел Фриц отчасти стал мне ясен. Но как была предупреждена полиция? Зачем они пришли? Я повернулся к офицеру, который говорил до этого. Казалось, он уловил мой вопрос раньше, чем я произнес его.

— Она и нам написала, — пробормотал он. — Она отправила посыльного в полицейский участок с запиской, в которой сообщала нам, что собирается покончить с собой, и что мы найдем вас здесь. Сообщение должно было поступить к нам в десять минут десятого. Мы приехали так быстро, как только смогли.

— В ее записке говорилось, что под подушкой для меня будет сообщение?

— Да!

— Тогда я свободен от всех подозрений. Я могу идти?

— Не так быстро. Будет проведено расследование, чтобы объяснить ее самоубийство, если это возможно. Вы должны рассказать нам, какими были ваши отношения с ней.

В лихорадочных словах, которые перебивали друг друга, я изложил историю встречи в доме Уолтера Стэнли. Я не пропустил ничего из того, что было сделано или сказано, и пока говорил, я увидел, как побелело лицо полицейского.

— Боже мой! — пробормотал он, заикаясь. — Я не могу верить в духов, но, парень, ты знаешь, кто была та женщина?

— Я уверял вас, что никто из нас не знал этого.

— Она была возлюбленной Отто Брандта, который отправился на электрический стул в Синг-Синге два месяца назад.

Я вспомнил этот случай. Брандт был блондином средних лет, похожим на того, кого описал медиум Бертрам.

— Его невидимый призрак присутствовал на нашем сеансе, — прошептал я. — Он пришел с сообщением для Фриц.

— Я этого не знаю, — ответил полицейский. — Но это факт, что Отто Брандт взял двадцать тысяч долларов у парня, которого он убил, и умер, так и не сказав, где спрятал наличные. Он бы хотел, чтобы они достались его девушке. А Фриц Шнайдер была на мели. Она не заплатила за квартиру, и ее должны были вышвырнуть на улицу. Я думаю, Фриц могла бы прекрасно обойтись двадцатью тысячами долларов.

Любые дальнейшие спекуляции относительно этого странного романа были бы бессмысленными. Но я все еще время от времени задаюсь вопросом, какова была природа предсказания счастья для меня самого, которое я упустил, когда «мой» дух был заблокирован зловещим духом Отто Брандта.

Марджери, известный бостонский медиум, ответственна за самую удивительную попытку, когда-либо предпринятую, доказать существование призраков. Она попыталась сделать это, материализовав руку своего покойного брата Уолтера Стинсона и получив отпечаток его большого пальца на зубном воске.

Ее странные эксперименты проводились почти три года со всей неутомимостью научных исследований, и результаты были проверены Дж. Малкольмом Бердом, научным сотрудником Американского общества оккультных исследований, и Джоном У. Файфом, известным экспертом по отпечаткам пальцев, который является начальником по лиции Чарльзтауна, Неви-Ярд.

Отпечатки больших пальцев призрака получаются следующим образом.

Медиум сидит перед столом, справа от нее располагается наблюдатель, держащий ее за одну руку, в то время как другой наблюдатель сидит слева от нее, держа другую руку. На столе стоит кастрюля с горячей водой, в которой размягчается кусочек зубного воска. Когда она впадает в транс, эктоплазменная рука становится видимой и оставляет отпечаток большого пальца на мягком воске. Были сделаны фотографии этого процесса, не оставляющие очевидной лазейки для мошенничества. На фотографиях ноги медиума видны в нормальном положении под столом — наблюдатели крепко держат ее за руки — и там, на столе, лежит жуткая, полуосязаемая рука — без запястья — без тела!

В период с августа 1926 года по 15 апреля 1928 года было сделано более семидесяти таких отпечатков большого пальца. За пятью исключениями, это один и тот же большой палец.

Если это случай мошенничества, то как можно было бы осуществить этот трюк?

Наиболее очевидный ответ заключается в том, что на сеансе должен присутствовать человек, проживающий дома. Но факты показывают, отпечатки пальцев всех лиц, присутствовавших на сеансах, были проверены — и ни один из них не похож на отпечаток большого пальца призрака.

Возможно, какой-нибудь сообщник проскальзывает снаружи и оставляет отпечатки. Эта возможность также исключается. Более чем в одном случае отпечатки были сделаны в запертой комнате, где не присутствовал никто, кроме эксперта по отпечаткам пальцев! Отпечатки больших пальцев призрака также были получены в чужих домах и только в присутствии незнакомых людей.

Единственная другая возможность заключается в том, что отпечатки являются подделками — что они были сделаны с помощью штампа или матрицы. Это также было опровергнуто. Отпечатки были исследованы экспертами в Бостоне, Берлине, Скотленд-Ярде и других местах, и было без сомнения установлено, что они не могли быть сделаны каким-либо механическим инструментом. Хотя рисунок отпечатка пальца никогда не меняется и всегда принадлежит одному и тому же человеку, нет двух абсолютно идентичных отпечатков — всегда есть небольшие анатомические отклонения, которые могут возникать изо дня в день на живой руке.

Единственный существенный момент, который еще предстоит установить, заключается в следующем: действительно ли отпечатки совпадают с отпечатком большого пальца мертвого Уолтера Стинсона? Это, к сожалению, не может быть окончательно решено. Отпечатки пальцев Уолтера Стинсона не были сняты при его жизни, и на данный момент обнаружен только один неполный отпечаток его большого пальца. На этом отпечатке отсутствует часть рисунка, но каждая присутствующая линия совпадает с отпечатком большого пальца призрака!

Что могут сказать скептики в ответ на это поразительное свидетельство? Лично мне это кажется самым важным доказательством жизни человека после смерти, которое когда-либо предлагалось, но я не сомневаюсь, что скептики по-прежнему останутся скептиками.

Работа Марджери в данном случае кажется тем более достойной серьезного рассмотрения, что она не коммерциализирована. Она сделала ее в качестве своего вклада в оккультные исследования, а не за деньги. Как жене доктора Л. Р. Г. Крэндона, выдающегося хирурга Бостона, ей не нужно было коммерциализировать свои экстрасенсорные способности. Читатели «Историй о привидениях» запомнят ее как единственного медиума, которого Гудини пытался разоблачить без какого-либо определенного успеха; споры, вызванные его попыткой разоблачения, все еще бушуют в настоящее время.

Мой опыт общения со сверхъестественным настолько радикально отличается от обычных историй о привидениях, что я верю, он заинтересует ваших читателей.

Во время первой мировой войны я была дневной студенткой здешнего колледжа Св.-М. Поскольку я была замужем и вела домашнее хозяйство, то была довольно занята и, следовательно, знала очень мало студенческих сплетен.

На рождественской неделе мой муж, который был в лагере Боуи, позвонил и сказал, что не сможет приехать, как мы планировали, и предложил, чтобы кто-нибудь из девочек остался со мной. Вместо этого я решила провести несколько дней в колледже и таким образом поближе познакомиться со своими сокурсниками, а также отведать немного чужой кухни.

Утром в канун Рождества выпал снег, и мы занялись редким видом спорта — катанием на санках. В тот вечер мы пошли на танцы в дом декана и планировали отправиться оттуда в полночь в собор Святого Матфея, чтобы послушать рождественские гимны с башни.

Однако после танцев я почувствовала такую усталость, что решила удалиться, и поскольку мисс Фостер, старшей сестры, не было дома, я попросила у мисс Браун комнату. Она проводила свой первый год в колледже. Она поспешно просмотрела распределение комнат и спросила, не хочу ли я рискнуть с комнатой в башне. Я так устала, что не обратила внимания на выражение «рискнуть», и, почти не слыша светской беседы в колледже, ничего не знала о комнате в башне, за исключением того, что она никогда не предназначалась для студентов. Хотя днем она использовалась как гостиная, обставлена она была как спальня.

Я рассмеялась и заявила, что достаточно устала, чтобы спать даже в конюшне.

После короткого взгляда она ответила: «Ну, как вы знаете, я здесь довольно чужая, но мне кажется, я слышала… что ж, располагайтесь в ней, но, если вам станет не по себе, спуститесь в комнату Луизы Дэвис и спите с ней».

Я поднялась наверх и осмотрела комнату. С одной стороны имелась небольшая прихожая, с другой — двойные окна. Я зажгла студенческую лампу и газовый рожок. Этой части школы было более тридцати лет, и мало что было сделано в плане ремонта, за исключением установки водопровода и газа. Лампа и газовый рожок отбрасывали приятный свет на старый брюссельский ковер. Я частично опустила шторы и закрыла дверь.

Я ушла от девочек из-за усталости, но, закрыв дверь, почувствовала себя свежей и окрыленной. Охваченная любопытством, я попыталась проанализировать это изменение. Казалось, я чего-то ждала. Сняв одежду, я скользнула в кимоно и комнатные тапочки. У меня было странное ощущение, что я кто-то другой, ощущение, как будто я наблюдаю за эмоциями какого-то незнакомого человека. Я села и попыталась читать. Затем решила осмотреть мебель повнимательнее; я начала со старого письменного стола и обнаружила, что все предметы в одинаковом состоянии: очень старые и безупречно чистые.

Когда я закончила осматривать шкаф, то услышала, как часы в холле внизу пробили половину двенадцатого. Странное чувство предвкушения начало усиливаться, и я окончательно проснулась. Пока что я не испытывал страха, только ожидание. Зажгла маленькую спиртовую лампу на столе и заварила чашку чая. По какой-то непонятной мне причине я поставила две чашки.

Не убирая посуду, я снова села читать. Я небрежно пролистала одну главу в своем учебнике истории, когда услышала, как часы внизу пробили двенадцать. Почти одновременно с последним ударом раздался легкий стук в мою дверь.

Я не встала, хотя тут же задалась вопросом, кто бы мог быть моим посетителем, поскольку не слышала, как вернулись девушки.

В отличие от обычных дверей в старом общежитии, эта открылась бесшумно. Вошла молодая девушка, одетая по моде нескольких лет назад. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, на кого-то другого, кто, казалось, занимал тот же стул. Она вошла легкими, нервными шагами, быстро закрыла дверь и заперла ее на ключ и сунула ключ за пазуху своего платья.

— О, Фанни, это правда, то, что я слышала? — спросила она, подходя к краю стола и становясь так близко, что, если бы у меня была сила воли, я могла бы дотронуться до нее.

Голос, тоже легкий и девичий, по-видимому, исходивший из моего собственного горла, ответил: «Маргарита, что, черт возьми, это за ужасная история? Давай выпьем чаю, и ты расскажешь мне об этом».

К своему ужасному изумлению, я увидела, что моя собственная рука протягивает все еще дымящуюся чашку чая моей неизвестной посетительнице.

Девушка покачала головой и, задумчиво улыбнувшись мне несколько минут, заговорила нежно и серьезно:

— Фанни, скажи мне, дорогая! Ты знаешь, за все эти годы у меня никогда не было от тебя секретов.

— Что ж, Марджи, ты хорошая девочка, — смеясь, ответило мое второе «я», — и я осмелюсь сказать, что Господь благословит тебя.

Маргарита снова улыбнулась, но в ее красивых, ясных голубых глазах стояли слезы.

— Не дразни меня сейчас, Фанни. Ты знаешь, как мы все тебя любим. Не будь глупышкой.

В голосе собеседницы послышались сердитые нотки.

— Если ты действительно любишь меня, почему ты так суетишься? Я не грабила банк и не совершала убийства. Что с тобой такое, Маргарита?

Пылающий румянец залил прекрасное лицо девушки, затем оно побледнело до жасминовой белизны, прежде чем она очень тихо ответила:

— Сделав то, что ты планируешь сделать, ты лишишь своего отца, моего дядю, чести, и убьешь его позором такого ужасного поступка. Ты обязательно это сделаешь, Фанни.

— Что ты знаешь, Марджи?

— Я подслушала, — непреднамеренно, как ты понимаешь, — что вы с Карлом Роудсом планируете сбежать этой же ночью. Я сидела над тобой на лестничной площадке. Ты знаешь, что он женатый человек, независимо от того, разведен он или нет. Ты же знаешь, что ты ему надоешь, Фанни. У него уже было два развода. О, подумай о позоре, Фанни — тебе шестнадцать, а ему сорок.

Голос Фанни стал угрюмым, но по-прежнему решительным.

— Что ж, мисс Присс, раз уж ты так много знаешь, я убегаю с Карлом! Разве можно оставаться дома в таких прогулочных ботинках? — Она вытянула ногу, обутую в крепкую коричневую прогулочную туфлю. — Нет. И когда мы доберемся до Нового Орлеана, мы поженимся. Его бывшие жены не понимали его. Уходи, Марджи, и я приглашу тебя навестить нас, когда мы обустроимся в Новом Орлеане.

— Когда ты уезжаешь и где он должен с тобой встретиться? Я не все расслышала.

— Он должен быть среди теней на нижних ступенях. Я присоединюсь к нему там. Мне пора идти, — ответила Фанни; я поднялась и обнаружила, что мои пальцы прижимают накидку к горлу.

Маргарита по-прежнему не двигалась. Я подошла к окну, подняла его и выглянула наружу.

— Смотри, — сказала я, — я сделала веревку из простыней — о, Марджи, вон Карл! Я видела, как он зашел за изгородь.

Маргарита ответила все так же тихо:

— Не делай этого, Фанни.

Я повернулась и сказала со страстью и гневом:

— О, дитя, твое сердце не проснулось. Когда я чувствую, как теплая рука Карла скользит по моей, я готова умереть за него. Я не верю, будто знала, что такое жизнь, пока не увидела его. — Я выглянула наружу и положила одну руку на подоконник. — Поцелуй меня еще раз, Марджи. В следующий раз, когда ты увидишь меня, я буду старой замужней дамой. А ты, наверное, все еще моей лучшей подругой.

Маргарита подошла ко мне и, схватив обе мои руки с удивительной силой, закричала:

— Я твоя лучшая подруга, и я никогда не отпущу тебя к этому негодяю, который ждет там! О, Фанни!

Последовала ужасная борьба, кто-то схватил меня за горло, тошнотворное ощущение падения — и следующее, что помню, я лежу в лазарете, бледный декабрьский солнечный свет пробивается сквозь покрывало.

В течение нескольких недель выздоровления, — я упала в обморок из-за переутомления и состояния, о котором даже не подозревала, — я услышала о комнате в башне.

Фанни Уэллс и Маргарет Лиггетт, кузины, занимали комнату в башне с семи до шестнадцати лет, в том возрасте, в котором они были во время трагедии, которую я видела разыгравшейся заново. Они приехали из городка У-a недалеко от Далласа, и обе были симпатичными, популярными и довольно прилежными девушками. В начале 1920 года Карл Роудс, друг детства мистера Уэллса и человек, который дважды разводился из-за супружеской измены, начал замечать Фанни, когда она возвращалась домой на выходные.

Кульминацией этого дела стала трагедия, прежде чем оно стало достоянием общественности. Фанни и Карл договорились о тайном побеге. Маргарита догадалась об этом и удивила Фанни, заставив признаться в своих планах. В ходе борьбы Маргарита пыталась удержать Фанни от встречи с Карлом и была буквально брошена к ногам Карла Родса. Она упала с третьего этажа, но заваленные снегом ветви немного смягчили падение и спасли ей жизнь, хотя обе ноги и рука были сломаны. Наконец она пришла в себя. Карл Роудс раскаялся настолько, что исправился и фактически повторно женился на своей второй жене. Фанни преданно ухаживала за своей кузиной и вышла замуж только много лет спустя.

Это дело было замято. Падение девушки было выдано за несчастный случай, и даже сейчас об этом мало кто знает. Пожилые люди в колледже клянутся и заявляют, что трагедия повторяется каждое Рождество, независимо от того, занята комната или нет. Люди в комнате внизу слышат шум борьбы и поднимающееся окно, которое оказывается открытым каждое рождественское утро, независимо от погоды.

Я не знаю, правда ли это, но я точно знаю, что мне не хочется проводить личное расследование этого вопроса.

Река Платт в Вайоминге стала местом одного из самых странных явлений, когда-либо зарегистрированных. Если бы свидетелем странного зрелища был только один человек, у нас могли бы быть основания усомниться в правдивости этой истории, но это ужасное зрелище было замечено в трех отдельных случаях — при условиях, которые почти не оставляют места скептицизму. Вот вся история.

Следует отметить, что в своем отчете мистер Уэббер не упомянул точку на реке Платт, где испытал странный опыт, но известно, что это произошло примерно в шести милях к юго-востоку от нынешнего места строительства плотины Гернси и недалеко от нынешней станции Уэйлан, на С. B. & Q. железной дороге.

Поздней осенью 1887 года корабль-призрак был замечен во второй раз. Это случилось с Джином Уилсоном, который был известен всем местным скотоводам как Черный Уилкс.

В середине дня 20 ноября 1903 года Виктор Хейбе, сорокасемилетний мужчина, увидел корабль-призрак в той части Платта, которая известна как Бессемерова излучина, но он не делал официального отчета в Бюро в Шайенне, пока это ведомство не запросило его.

Желая получить рассказ из первых рук, представитель отправился в дом мистера Хейбе в долине Платта, где пожилой джентльмен оказал ему любезный прием, и чье заявление полностью приводится ниже.

— Да, — сказал мистер Хейбе, усаживаясь и раскуривая трубку, — это был ужасный опыт, который я никогда не забуду. То, о чем я собираюсь рассказать, мистер Макманус, частично зафиксировано в протоколе суда в Шайенне в связи с судебным процессом и осуждением моего друга Томаса Хорна; и весь текст моего отчета был передан в Бюро оккультных исследований в Шайенне.

Днем и ночью 19 ноября 1903 года над этой частью страны пронесся сильный шторм, сопровождавшийся проливным дождем с мокрым снегом, который ломал деревья, разрушил крыши многих домов, сараев и конюшен и причинил значительный ущерб.

— Вы видите вон ту кучу грязи на берегу реки? — спросил мистер Хейбе, указывая на то, что, как я предположил, было огромным валуном. — Ну, там, где находится эта куча, есть большой овраг, единственное место, где скот может спуститься к реке. Это был небольшой овраг, поэтому я расчистил его лопатой, чтобы облегчить проход для скота, насыпав землю на берег, как вы видите.

Перед бурей, о которой я упоминал, на берегу этого оврага стояла большая сосна, которая так сильно обледенела, что сломалась и упала в овраг, перегородив проход и отрезав скот от воды.

В тот роковой день я разрубал дерево на несколько частей, чтобы убрать его, когда, взглянув вверх по реке, увидел огромный клуб тумана, который, по-видимому, покоился на поверхности воды. Масса медленно двигалась вниз по течению, но далеко не так быстро, как текла вода.

Прислонив свой топор к пню упавшего дерева, я как раз раскуривал трубку, когда мое внимание привлекли звуки, похожие на ссору мужчин; голоса, казалось, доносились с противоположного берега. Однако это вряд ли могло быть, поскольку земля за рекой была ровной, как пол, на протяжении двухсот ярдов, и, если бы на другом берегу были люди, я легко мог бы их увидеть. Нет, в поле зрения не было никаких признаков человеческого существа. Я взглянул на свои часы. Было ровно три пятнадцать.

Пристально глядя на приближающийся туманный шар, я вскоре обнаружил, что звуки исходят именно от него.

По мере приближения гигантского шара он начал принимать определенную форму древнего парусного судна, мало чем отличающегося от «Пинты», на которой Колумб открыл эту страну. Хотя корабль шел под всеми парусами, он двигался очень медленно. Каждый дюйм его поверхности был покрыт сверкающим льдом, то же самое можно было сказать и об одежде нескольких моряков, которые, судя по их возбужденным действиям, готовились к чему-то необычному.

Пока я стоял на берегу, как зачарованный, между мной и матросами опустили большой кусок парусины, из-за которого раздались самые ужасные восклицания, какие я когда-либо слышал.

— Хорошо, — произнес голос, который показался мне знакомым, но который я в тот момент не смог узнать, — но я говорю вам, что вы вешаете невиновного человека…

— Это, — перебил другой голос, — не нам решать. Вас судили и осудили за убийство мальчика, и наше дело — привести приговор в исполнение. Матросы, выполняйте свой долг.

В течение этого времени туманная форма корабля-призрака медленно приближалась к берегу, и когда он остановился примерно в двадцати футах от берега и в десяти футах подо мной, парусиновая стена снова поднялась на прежнее место среди парусов, открывая сцену, которая выжгла себя в моем мозгу, как красная вспышка.

На передней палубе, прямо за спиной капитана, обращенная к носу судна, стояла виселица, к поперечинам которой было подвешено тело человека, которого они только что повесили.

Когда тело раскачивалось взад и вперед от качки корабля, оно повернулось так, что я увидел его лицо. — Голос мистера Хейбе дрогнул, а затем и вовсе умолк, он прижал ладони к вискам. Когда он заговорил снова, его голос дрожал от волнения.

— Это было почерневшее лицо моего самого дорогого друга, которого я защищал своими показаниями в уголовном суде Шайенна всего несколько месяцев назад.

— Том! — крикнул я, прыгая с берега в четырехфутовую ледяную воду. — Что они с тобой сделали, Том?

Пока я стоял с распростертыми руками, корабль бесшумно вернулся на середину реки и медленно исчез из виду.

— В то время, мистер Шелби, — осмелился спросить я, — вы слышали, что Том Хорн был повешен во дворе тюрьмы в Шайенне?

— Нет, — ответил он, — я не имел ни малейшего представления. Однако я слышал, что он и его товарищ по заключению сбежали из тюрьмы, но я не слышал, чтобы их снова схватили, не говоря уже о том, что Тома повесили. Только по прошествии месяца я услышал подробности этого ужасного злодеяния. Видите ли, мистер Макманус, в тот же день, когда его повесили, я увидел корабль-призрак с Томом на борту…

— Знали ли вы, что этот корабль видели и сообщили о нем в двух разных точках вдоль Платта до того, как вы его увидели?

— Позже я услышал, что его видели и раньше, но только после того, как я отправился в Шайенн, чтобы сделать свой отчет.

— Придаете ли вы, мистер Хайне, какое-либо значение повторяющемуся появлению этого корабля-призрака?

— Да, я верю, что, когда очень дорогой друг трагически погибнет, а вы будете находиться рядом с Платтом, появится корабль-призрак с трупом этого друга. Поймите, я не суеверный человек — если только вера в этот корабль-призрак не относит меня к этой категории. Я уверен, что корабль появился: я знаю, что это было так. Если я его не видел, как вы можете объяснить мою осведомленность о казни Тома Хорна?

Я поблагодарил мистера Хейбе за рассказ и вернулся домой по грунтовой дороге «Ядовитый паук», которая ведет мимо динамитных и нитроглицериновых фабрик и заброшенного индейского кладбища, предпочтя эту дорогу через всю страну ухоженному, посыпанному гравием шоссе, которое более чем на две трети огибает реку Платт.

О настоящем явлении услышать всегда интересно, но в анналах оккультных исследований таких много; так что любопытным в этой конкретной истории является не столько само явление, сколько факт, что оно сообщило определенную часть информации, которая подтвердилась при расследовании.

Призрак явился лорду Эрскину, которого описали как «вероятно, величайшего судебного оратора, которого когда-либо рождала Британия», и он рассказал эту историю леди Морган. Он рассказал ей ее в присутствии герцогини Гордон в субботу после того, как Георг (впоследствии Четвертый) стал регентом, в 1811 году, и она пишет об этом в «Книге будуара». Эта история изложена собственными словами лорда Эрскина следующим образом:

Было бы трудно сказать адвокату с блестящей репутацией, что ему просто показалось, будто он видел привидение, и что этот инцидент лишь напомнил ему о чем-то, что он забыл, если этот адвокат определенно заявляет, что он понятия не имел о мошенничестве, совершенном управляющим в отношении дворецкого, и даже не знал, что старый дворецкий был мертв.

Следующая весьма примечательная история касается сенатора Льюиса Филдса Линна и миссис Линн. Сенатор Линн был известным врачом из Миссури и человеком достаточно выдающимся, чтобы ему нашлось место в «Биографическом словаре» Британской энциклопедии. Миссис Линн сама рассказала эту историю Роберту Дейлу Оуэну, проницательному критику и писателю, и он включил ее в свою книгу «Шаги на границе другого мира».

При исполнении своих обязанностей в Конгрессе сенатор Линн проживал со своей семьей в Вашингтоне весной и летом 1840 года, в последний год правления мистера Ван Бюрена.

Однажды в мае того же года доктор и миссис Линн получили приглашение на большой официальный званый обед, который давал государственный чиновник, и на который были приглашены самые видные члены администрации, включая самого президента и главного судью мистера Бьюкенена. Доктору Линну очень хотелось присутствовать; но, когда наступил день, обнаружив, что у него начался приступ несварения желудка, он попросил жену лично принести извинения и присутствовать на званом обеде, оставив его дома. На это она несколько неохотно согласилась. Ее проводил до дверей их хозяина друг, генерал Джонс, который пообещал вернуться и побыть с доктором Линном в течение вечера.

За столом миссис Линн сидела рядом с генералом Макомбом, который пригласил ее на обед, а непосредственно напротив нее сидел Сайлас Райт, сенатор от Нью-Йорка, самый близкий друг ее мужа.

Даже в начале обеда миссис Линн чувствовала себя очень неловко из-за своего мужа. Она пыталась убедить себя в этом, так как знала, что его недомогание вовсе не было серьезным, но тщетно. Она упомянула о своем беспокойстве генералу Макомбу, но тот напомнил ей о том, что она сама ранее сказала ему — что генерал Джонс пообещал остаться с доктором Линном и что в случае очень маловероятного осложнения он обязательно сообщит ей об этом. Несмотря на эти заверения, когда обед подходил к концу, необъяснимое беспокойство миссис Линн переросло в такое неудержимое желание вернуться домой, что, как выразилась позже, она почувствовала, что не может больше оставаться там ни минуты.

Ее внезапная бледность была замечена сенатором Райтом и вызвала у него тревогу.

— Я уверен, что вы больны, миссис Линн, — сказал он. — В чем дело?

Она ответила, что с ней все в порядке, но что она должна вернуться к своему мужу.

Мистер Райт попытался, как это сделал генерал Макомб, успокоить ее страхи, но она ответила ему:

— Если вы хотите оказать мне услугу, за которую я буду благодарна до конца своих дней, придумайте какой-нибудь предлог для нашего хозяина, чтобы мы могли встать из-за стола.

Видя, что она так сильно взволнована, он выполнил ее просьбу, хотя в тот момент только подавали десерт; и они с миссис Райт проводили миссис Линн домой. Когда они прощались с ней у дверей ее квартиры, сенатор Райт сказал:

— Я позвоню завтра утром и хорошенько посмеюсь с доктором и с вами над вашей паникой.

Торопливо поднимаясь по лестнице, миссис Линн встретила хозяйку дома.

— Как там доктор Линн? — с тревогой спросила она.

— Думаю, очень хорошо, — последовал ответ. — Он принял ванну больше получаса назад и, осмелюсь сказать, к этому времени уже крепко спит. Генерал Джонс сказал, что у него все очень хорошо.

— Генерал с ним, не так ли?

— Я думаю, что нет. Мне кажется, я видела, как он удалился около получаса назад.

Немного успокоившись, миссис Линн поспешила в спальню мужа, дверь в которую была закрыта. Когда она открыла ее, на нее обрушился густой дым в таком удушливом количестве, что она пошатнулась и упала на пороге. Придя в себя через несколько секунд, она поспешила в комнату. Подушка была в огне, перья горели ярким пламенем, запах был удушающий.

Она бросилась на кровать; но огонь, наполовину потухший до этого момента, был раздут сквозняком из открытой двери и, вспыхнув внезапным пламенем, охватил ее легкое платье, которое в тот же миг вспыхнуло. Ее взгляд упал на большую ванну, которой пользовался ее муж. Она прыгнула в воду, потушив свое горящее платье; затем, вернувшись к кровати, схватила подушку и простыню, которые были в огне, — при этом опалив себе руки, — и погрузила их в воду.

Наконец, собрав все свои силы, она вытащила из постели своего бесчувственного мужа. Только тогда она обратилась к обитателям дома за помощью.

Немедленно был вызван доктор Сьюэлл. Но прошло целых полчаса, прежде чем страдалец подал какие-либо признаки возвращения к жизни. Он не вставал с постели почти неделю; прошло три месяца, прежде чем он полностью оправился от последствий этого несчастного случая.

— Как удачно, — сказал доктор Сьюэлл миссис Линн, — что вы прибыли именно в ту минуту, когда это произошло! Еще пять минут — нет, три минуты — и, по всей вероятности, вы бы никогда больше не увидели своего мужа живым.

Мистер Райт позвонил, как и обещал, на следующее утро.

— Ну что ж, миссис Линн, — сказал он, улыбаясь, — к этому времени вы уже поняли, насколько глупым было ваше странное предчувствие.

— Пойдемте наверх, — сказала она. И она подвела его к его другу, который едва мог говорить, а затем показала ему остатки наполовину сгоревшей подушки и частично сгоревшего постельного белья.

Изменило ли это зрелище его мнение о предчувствиях, он не сказал, но побледнел как мертвец (по словам миссис Линн) и не проронил ни слова.

Что можно сказать в ответ на такую историю, как эта?

Принц Сингх, переживший то, что будет описано ниже, был сыном одного из коренных правителей Индии. Граф Карнарвон, подтвердивший этот инцидент, был сыном того самого графа Карнарвона, который был государственным секретарем по делам колоний и лордом-лейтенантом Ирландии. Повествование ведется собственными словами принца.

Лорд Карнарвон писал:

Бостонское общество оккультных исследований проверило эту историю и установило, что махараджа действительно умер в воскресенье, 22 октября 1893 года.

Комментируя это, доктор Уолтер Франклин Принс, президент Общества, говорит: «Очевидно, стекло на картине заменило стеклянный шар провидца, и это явление было похоже на созерцание кристалла. Но этот термин подразумевает только внешний аспект явления и сам по себе не проливает света на вопрос о причинно-следственной связи. Чтобы быть консервативными, мы бы сказали, что здесь была задействована телепатия».

В «Жизни Джона Кальвина» Теодора Безы описано весьма любопытное обстоятельство, дающее пищу для размышлений. Беза был самым близким соратником Кальвина и сменил его на посту преподавателя теологии и лидера кальвинистской партии; так что в сущностной правильности этого рассказа вряд ли можно сомневаться. Он рассказывает об инциденте, о котором идет речь, следующим образом.

Комментируя это сообщение, доктор Принс, президент Бостонского общества оккультных исследований, указывает, что битва, произошедшая в Дре в день произнесения Кальвином своих слов, была первой великой битвой религиозных войн Франции, в которой гугеноты потерпели сокрушительное поражение, а их лидер Конде был взят в плен. Резня с обеих сторон была очень большой. Таким образом, в тот день, когда Кальвин призвал своих друзей помолиться, произошло не обычное событие, а событие очень необычного характера, которое глубоко обеспокоило группу в этом зале, поскольку, казалось, указывало на крах протестантского движения во Франции.

«Даже если мы должны признать, что это было простым предположением, а бой военных барабанов — слуховой иллюзией, — говорит доктор Принс, — это не отменяет того факта, что иллюзия и пророческое изречение Кальвина были подтверждены известиями, поступившими несколько дней спустя. В данном случае также нельзя сказать, что это был случай слуховой гиперэстезии, поскольку Дре находится более чем в трехстах милях от Женевы».

Замечательные истории о ее предполагаемых способностях находить воду и металлы были недавно рассказаны на собрании агрономов в Глостере, Англия, мисс Ф. М. Тернер из Бридстора, Росс-он-Уай.

Мисс Тернер сказала, что обнаружила свои способности случайно несколько лет назад. Она считала, что поиск происходит не благодаря оккультным воздействиям, а благодаря естественным силам в теле.

В Кардиффе, где друг попросил ее попробовать свои силы на его лужайке, она с помощью ветки орешника обнаружила, что под ней течет большое количество воды. Затем хозяин сказал ей, что это был один из городских водопроводов.

Ее дар гадать по металлу помог подруге вернуть кольцо с бриллиантом, которое было потеряно на хоккейном поле.

В Дербишире она обнаружила залежи свинца, а также железной руды. Она отчетливо ощущала свинцовые руды, даже на большой глубине.

Она также участвовала в нескольких поисках сокровищ. Она отправилась в Ирландию, в старый замок, где много лет назад один из слуг закопал большое количество золотой посуды, чтобы уберечь ее от рук Вильгельма Оранского. Слуга был убит, не сообщив о местонахождении клада.

Каждый раз, когда она пыталась проявить свои способности, на нее нападала тяжелая болезнь — и впоследствии она узнала, что это было из-за фосфатов в земле.

Еще один поиск был проведен в монастырской церкви в Крайстчерче, где существует легенда о том, что аббат во времена короля Генриха VIII спрятал там какую-то золотую посуду.

Недавняя смерть видного члена семьи Литтлтон из Хэгли-Холла, Стоурбридж, Англия, напоминает о замечательном событии в связи со смертью второго лорда Литтлтона.

Чувствуя себя совсем неважно, он отправился отдыхать раньше обычного — около двенадцати часов ночи 24 ноября 1779 года, и вскоре после того, как лег в постель и погасил свечу, его потревожило тихое хлопанье крыльев в комнате.

Прислушиваясь, он услышал звук шагов, по-видимому, рядом с его кроватью. Пораженный этими звуками, он приподнялся в постели, чтобы узнать, что все это значит, — и был безмерно удивлен при виде прекрасной женщины, одетой в белое, с маленькой птичкой, сидящей у нее на голове!

Пока он подыскивал слова, фигура обратилась к нему серьезным, властным тоном, приказывая ему приготовиться к концу, ибо он скоро умрет.

Передача четкого послания, каким бы ужасным оно ни было само по себе, в какой-то степени устранила элементы ужаса, которые поначалу внушало видение, и лорд Литтлтон нашел слова, чтобы спросить, как долго он может рассчитывать прожить.

Видение ответило: «Не пройдет и трех дней, как ты отправишься в путь в двенадцать часов!»

Утром он рассказал о своем переживании за завтраком, а в полночь на третий день внезапно скончался. Сэр Бернард Берк ручается за точность приведенной выше истории.

У собирателя легенд есть одна о барабанщике, которую стоит прочитать, и она приведена здесь полностью в том виде, в каком рассказ был записан в то время.

В 1661 году, примерно в середине марта, состоятельный гражданин Тэдуорта, некто мистер Джон Момпессон, посетил соседний город Лудгаршал и, услышав там барабанный бой, поинтересовался у городского пристава, что это значит.

Ему сказали, что в течение нескольких дней их беспокоил праздный барабанщик, который требовал деньги у констебля на том основании, что судебный пристав счел его документы поддельными.

Мистер Момпессон послал за этим парнем и попросил его показать документы. Они были подписаны двумя магистратами города Гринхэм. Но мистер Момпессон был знаком с почерком этих двух джентльменов и знал, что документы были поддельными. После этого он приказал бродяге убрать свой барабан и поручил констеблю отвести его к мировому судье для дальнейшего допроса и наказания.

Барабанщик сознался и искренне попросил вернуть ему барабан.

Мистер Момпессон сказал ему, что, если полковник А., чья поддельная подпись стояла на поддельных документах, даст ему хорошую характеристику, он получит барабан обратно, но что тем временем барабан останется у судебного пристава Лудгаршала, а барабанщик — у констебля. Последнего, похоже, убедили мольбы барабанщика отпустить его.

Примерно в середине апреля следующего года, когда мистер Момпессон готовился к поездке в Лондон, судебный пристав отправил барабан к нему домой. Когда он вернулся из путешествия, его жена рассказала ему, что ночью они были сильно напуганы ворами, пытавшимися проникнуть в дом.

Он пробыл дома не более трех ночей, когда послышался тот же шум, который потревожил его семью в его отсутствие. Это был очень громкий стук в двери и снаружи его дома.

Он встал и принялся расхаживать по дому с парой пистолетов в руках. Но как бы ни вглядывался, он не мог найти ничего, что могло бы объяснить этот странный и глухой звук. Когда он снова вернулся в постель, шум был похож на стук и барабанную дробь по крыше его дома, которые продолжались некоторое время, а затем постепенно стихли.

После этого стук и барабанная дробь раздавались очень часто, обычно пять вечеров подряд, а затем прерывались на три. Это происходило, когда в доме собирались ложиться спать, рано или поздно. После месяца этих беспорядков вне дома шум, казалось, проникал в комнату, где лежал барабан, начинаясь через полчаса после того, как в доме ложились в постель, и продолжался почти два часа. Барабанный бой был похож на тот, каким сопровождают развод охраны. Это продолжалось в этой комнате четыре или пять вечеров в неделю, в течение двух месяцев, и все это время мистер Момпессон сам слышал это.

Миссис Момпессон пришло время рожать, и в ту ночь, когда у нее начались схватки, шума было почти не слышно, как и в течение трех недель после этого, пока она не восстановила свои силы. Но после этого прекращения он вернулся в более грубой форме, чем раньше, и преследовал самых маленьких детей и досаждал им, сотрясая их кровати с такой силой, что все присутствующие ожидали, кровати вот-вот разлетятся на куски. Если бы вы положили руки на спинки кроватей, то не почувствовали бы ударов, но могли бы почувствовать, что они сильно трясутся. После этого слышался скрежет под детскими кроватями, как будто кто-то скребся железными когтями. Он поднимал детей с постели, следовал за ними из одной комнаты в другую и какое-то время не давал покоя никому.

В доме имелся чердак, за которым никто не замечал такого беспокойства, поэтому детей перевели туда, уложив их спать, пока был ясный день, но не успели они лечь, как начались неприятности, как это было и раньше.

5 ноября 1661 года поднялся сильный шум, и слуга, заметив, что две доски в детской комнате, казалось, двигаются, попросил невидимое существо подать ему одну из них; после чего доска упала в ярде от него.

Мужчина добавил: «Нет, дай мне подержать ее в руке».

Тогда доску пододвинули к нему вплотную, и так вверх-вниз, взад-вперед, по меньшей мере двадцать раз подряд, пока мистер Момпессон не запретил своему слуге подобную фамильярность. Это было днем, и это видела целая комната, полная людей. В то утро в ней ощущался сернистый запах, который был очень неприятным.

Ночью священник мистер Крэгг и кто-то из соседей пришли в дом с визитом. Священник ходил с ними и молился, преклоняя колени у постели детей, где тогда было очень шумно и хлопотно.

Во время молитвы шум удалялся на чердак, но возвращался, как только молитвы заканчивались, и тогда на глазах у всей компании стулья сами собой передвигались по комнате, детская обувь была брошена им в головы, и все незакрепленные вещи перемещались по комнате! В то же время в священника был брошен постельный шест, который ударил его по ноге, но так легко, что прядь шерсти не могла упасть мягче; было замечено, что он остановился именно там, где упал, не скатившись и не сдвинувшись с места.

Мистер Момпессон, видя, что дети сильно встревожены, поселил их в доме соседа, забрав свою старшую дочь, которой было около десяти лет, в свою собственную комнату, в которой уже месяц не было шума. Как только она легла в постель, снова началось беспокойство, продолжавшееся три недели, с барабанным боем и другими звуками. После этого дом, где жили дети, оказался полон незнакомых людей, их привезли домой, и, поскольку в гостиной не было замечено никаких беспорядков, их поселили там; где их нашел их преследователь, но он только хватал их за волосы и ночные рубашки, не причиняя никакого другого вреда.

Было замечено, что, когда шум был самым громким и раздавался с самой внезапной и удивительной силой, ни одна собака в доме не двигалась с места, хотя стук часто был таким неистовым и громким, что его было слышно на значительном расстоянии, и он будил соседей в деревне рядом с этим домом. Иногда слуг приподнимали в постелях и осторожно опускали обратно, не причиняя им вреда, в другое время что-то очень тяжелое прижимало им ноги.

Примерно в конце декабря 1661 года барабанный бой стал реже, а затем стали слышать шум, похожий на позвякивание денег, вызванный, как предполагалось, чем-то, что мать мистера Момпессона сказала накануне соседке, которая говорила о феях, оставляющих деньги; иными словами, что ей было бы очень приятно, если бы они оставили им хоть что-то, чтобы загладить свою вину. На следующую ночь после того, как она это сказала, по всему дому раздался громкий звон денег.

После этого Существо перестало издавать более грубые звуки и занялось менее хлопотными трюками. Однажды в канун Рождества, незадолго до рассвета, один из маленьких мальчиков, встав со своей постели, обнаружил дверную задвижку закрытой так, что открыть ее оказалось непросто. В ночь после Рождества оно разбросало по комнате одежду старой леди и спрятало ее Библию в золе. Таким глупым выходкам оно предавалось часто.

Позже это доставило много хлопот слуге мистера Момпессона, который был крепким парнем и имел холодную голову; в течение нескольких ночей что-то пыталось стащить одежду с его кровати, так что ему приходилось изо всех сил дергать, чтобы удержать ее на себе, иногда ее срывали с него силой, а башмаки швыряли ему в голову; время от времени он оказывался связанным по рукам и ногам; но он обнаружил, что всякий раз, когда мог воспользоваться своим мечом и нанести им удар, дух не тревожил его..

Как-то сын мистера Томаса Беннета, кого иногда беспокоил барабанщик, пришел в дом и сказал мистеру Момпессону несколько слов, которые, по-видимому, не были хорошо восприняты, потому что, едва только они легли спать, в барабан очень сильно и громко забили; джентльмен встал и позвал к себе своего слугу, спавшего со слугой мистера Момпессона, толстым Джоном.

Как только слуга мистера Беннета вышел из комнаты, Джон услышал шорох в своей комнате, и что-то приблизилось к его кровати, словно это был человек, одетый в шелк; мужчина потянулся за своим мечом, и с трудом и большим усилием вытащил его из ножен, и как только он это сделал, призрак покинул его; было замечено, что он всегда избегал меча.

Примерно в начале января 1662 года обычно слышали пение в камине перед тем, как начинался стук; а однажды ночью, примерно в это же время, в доме был замечен свет. Он проник в комнату мистера Момпессона. Свет казался голубым и мерцающим и причинял сильную боль глазам тех, кто его видел. После того, как зажегся свет, было слышно, как кто-то поднимается по лестнице, как если бы это был кто-то без обуви. Свет также был замечен четыре или пять раз в детской комнате, и горничные уверенно утверждали, что двери по меньшей мере десять раз открывались и закрывались у них на глазах, и когда они были открыты, горничные слышали шум, как будто полдюжины человек входили вместе, после чего было слышно, как кто-то ходил по комнате. Мистер Момпессон сам однажды слышал это.

Во время «появления этой компании», барабанщик трижды принимался стучать, а затем делал перерыв.

Тогда джентльмен постучал, чтобы посмотреть, ответят ли ему, но этого не произошло.

Далее он сказал, что, если это барабанщик, пусть он постучит пять раз и не больше в ту ночь; так и случилось, и после этого в доме было тихо всю ночь. Это было сделано в присутствии сэра Томаса Чемберлена из Оксфордшира и многих других.

В субботу утром, за час до наступления дня, 10 января, снаружи комнаты мистера Момпессона послышался бой барабана; он донесся до другого конца дома, было сыграно несколько сигналов, четыре или пять, прежде чем прекратиться. На следующее утро деревенский кузнец услышал шум в комнате, как будто кто-то подковывал лошадь, и что-то, похожее на клещи, почти всю ночь хватало кузнеца за нос.

Однажды утром мистер Момпессон, встав рано, чтобы отправиться в путешествие, услышал сильный шум внизу, где лежали дети, и, сбегая вниз с пистолетом в руке, услышал голос, кричащий: «Ведьма, ведьма», — как уже слышали это раньше. При его появлении все стихло.

Однажды ночью, проделав несколько маленьких трюков у ног мистера Момпессона, Существо перешло в другую спальню, где лежала одна из его дочерей; там оно принялось раскачивать ее кровать, поднимая ее, когда находилось под ней. Его попытались ударить мечом, но оно осторожно избежало удара, спрятавшись под кровать, когда наносили удар.

На следующую ночь оно пришло, пыхтя, как запыхавшаяся собака; после чего одна горничная взяла постельный шест, чтобы ударить его, но шест был вырван у нее из рук и отброшен прочь, а когда в комнату вошли другие, она вскоре наполнилась отвратительным запахом и в ней стало очень жарко, хотя огонь не горел, и стояла очень морозная, суровая зима.

Он продолжало лежать под кроватью, тяжело дыша и царапаясь, в течение полутора часов, а затем перешло в соседнюю комнату, где слегка постукивало и, казалось, гремело цепью; так продолжалось две или три ночи подряд.

На следующую ночь посыпали комнату пеплом, чтобы посмотреть, какие следы оно оставляет. Утром в одном месте обнаружили след большого когтя, в другом — отпечаток когтя поменьше, а еще в одном месте круги и царапины.

Глэнвилл (собиратель старых легенд) отправился расследовать правдивость этой истории, и рассказ продолжается его собственными словами.

— Я отправился, — сказал он, — узнать правду о тех местах, о которых ходило так много слухов. Эта штука перестала стучать в барабан и издавать более грубые звуки еще до того, как я прибыл туда, но большинство наиболее примечательных обстоятельств, описанных выше, были подтверждены мне там несколькими соседями, которые присутствовали в доме. В это время эта штука обычно преследовала детей, как только их укладывали в постель.

В ту ночь, когда я был там, они легли спать около восьми часов. Вскоре после этого служанка, спустившаяся от них, сказала нам, что оно пришло. Соседи, которые были там, и два священника, которые видели и слышали это несколько раз, ушли; но мистер Момпессон, я и джентльмен, который пришел со мной, поднялись наверх. Поднимаясь по лестнице, я услышал странное царапанье, и когда мы вошли в комнату, я понял, что оно находилось как раз за спинкой детской кровати. Оно издавало громкий звук, какой только мог издавать человек с длинными ногтями, царапая подушку.

В постели лежали две маленькие скромные девочки, как я догадался, лет семи-восьми. Я видел, что их руки лежали поверх одеяла, и они не могли создавать шум, который раздавался у них за головами. Они привыкли к нему, и поэтому, казалось, не очень испугались.

Я, стоя у изголовья кровати, просунул руку за валик, направляя ее в то место, откуда, казалось, исходил шум, после чего шум там прекратился и стал слышен в другой части кровати. Но когда я убрал руку, звук вернулся и был слышен в том же месте, что и раньше. Я поискал под кроватью и за ней, проверил одежду на вешалках и валик, простучал стену позади и предпринял все возможные поиски, чтобы выяснить, нет ли здесь какого-нибудь подвоха или ухищрения. Я ничего не смог найти.

Я был убежден, что шум производился каким-то демоном или духом. После того, как он продолжался еще примерно полчаса, Существо забралось в середину кровати под детьми и там очень громко запыхтело, как запыхавшаяся собака. Я приложил руку к этому месту и почувствовал, как кровать прижалась к ней, как будто что-то подтолкнуло ее вверх. Мы заглянули под кровать и повсюду вокруг, чтобы посмотреть, нет ли в комнате собаки, кошки или еще какого-нибудь подобного существа, но ничего не нашли.

Движение, вызванное этим тяжелым дыханием, было настолько сильным, что очень ощутимо сотрясало комнату и окна. Так продолжалось более получаса, пока мы с моим другом оставались в комнате. Во время пыхтения я случайно увидел, как что-то (мне показалось, крыса или мышь) шевелится в бельевом мешке, висевшем у другой кровати, стоявшей в комнате. Я шагнул вперед и схватил его за верхний конец одной рукой, а другую просунул внутрь, но в нем вообще ничего не оказалось!

Рядом не было никого, кто мог бы встряхнуть мешок, а если бы и был, то никто не смог бы сделать такое движение, которое, казалось, исходило изнутри, словно в нем двигалось живое существо.

Этот отрывок я не упоминал в предыдущей части этого повествования, потому что он зависел единственно от моего свидетельства и может быть подвержен большему сомнению, чем другие, о которых я поведал; но, рассказав его различным ученым и любознательным людям, которые сочли его не совсем незначительным, я теперь добавил его здесь. Я знаю, кто-то скажет, что мы с моим другом были немного напуганы и поэтому воображали звуки и зрелища, которых на самом деле не было. Со своей стороны, я, конечно, знаю, что за все время моего пребывания в этой комнате и в этом доме я был напуган не больше, чем сейчас, когда пишу эти строки.

Во время моего пребывания в Тэдуорте были и другие происшествия, которые я не публиковал, потому что они не являются очевидными и безукоризненными доказательствами. Сейчас я кратко упомяну о них. Мы с моим другом лежали в комнате, где произошло первое и главное нарушение спокойствия. Мы хорошо проспали всю ночь, но рано утром меня разбудил (а я разбудил своего соседа) громкий стук прямо за дверью нашей комнаты. Я несколько раз спрашивал, кто там, но мой вопрос оставался без ответа.

Наконец я сказал: «Во имя Господа, кто это и чего бы вы хотели?»

На что чей-то голос ответил: «От вас — ничего».

Мы, думая, что это был кто-то из прислуги в доме, снова легли спать. Но когда мы заговорили об этом с мистером Момпессоном, спустившись вниз, он заверил нас, что никто в доме не спал в той стороне и не имел там никаких дел, и что его слуги не вставали, пока он их не позвал, а это было уже после того, как наступил день. Все они утверждали, что шум был произведен не ими. Мистер Момпессон уже говорил нам раньше, что Существо исчезало посреди ночи и появлялось снова несколько раз ранним утром, около четырех часов, и, я полагаю, это было примерно в то время.

Но перейдем к подробностям самого мистера Момпессона. Однажды утром в детской комнате зажегся свет, и чей-то голос прокричал: «Ведьма, ведьма!» — по меньшей мере сотню раз подряд.

В другой раз мистер Момпессон (в течение дня), увидев, что в камине комнаты, где он находился, зашевелилось какое-то дерево, выстрелил в него из пистолета, после чего они обнаружили несколько капель крови на камине и в разных местах лестницы.

В течение двух или трех ночей после выстрела из пистолета в доме царило затишье, но затем шум возобновился, преследуя маленького ребенка, не давая бедному младенцу отдохнуть две ночи подряд, ни зажечь свечи в комнате, бросая их в камин или под кровать!

Оно так напугало этого ребенка, прыгнув на него, что в течение нескольких часов дитя не могло оправиться от испуга, так что были вынуждены снова удалить детей из дома.

На следующую ночь, около двенадцати, что-то поднялось по лестнице и постучало в дверь мистера Момпессона, но он лежал неподвижно; оно поднялось еще на пару ступенек в комнату его слуги, которому показалось стоящим в ногах его кровати. Точную форму и пропорции он не смог определить, но говорит, что видел огромное тело с двумя красными сверкающими глазами, которые некоторое время были пристально устремлены на него и, наконец, исчезли.

Примерно в начале апреля 1663 года у джентльмена, который ночевал в доме, все его деньги в карманах почернели; мистер Момпессон, придя однажды утром в свою конюшню, обнаружил лошадь, на которой обычно ездил верхом, лежащей на земле, с одной из задних ног во рту, и та была так крепко зажата, что нескольким мужчинам было затруднительно вытащить ее с помощью рычага. После этого произошло еще несколько замечательных событий, но сведений о них нет; только мистер Момпессон положительно утверждал, что после этого дом несколько ночей осаждали семь или восемь человек в облике мужчин, которые, как только раздавался выстрел, удалялись в темноту.

По этому случаю барабанщик предстал перед судом присяжных в Солсбери. Сначала его отправили в Глостерскую тюрьму за кражу; пришедшего навестить его жителя Уилтшира он спросил, какие новости в Уилтшире; посетитель ответил, что ничего не слышал.

— Как так! — сказал барабанщик. — Разве вы не слышали о барабанном бое в доме джентльмена в Тэдуорте?

— Слышал, — ответил тот.

— Я, — сказал барабанщик, — досаждал ему, и он никогда не будет знать покоя, пока не вернет мне мой барабан.

После получения информации об этом парня судили за колдовство в Саруме, и все основные обстоятельства, о которых здесь рассказывается, были поведаны на заседаниях суда присяжных приходским священником и несколькими другими наиболее умными и авторитетными жителями, которые раз за разом были очевидцами происходившего.

Барабанщик был приговорен к ссылке и, соответственно, выслан; но каким-то образом (говорят, подняв бурю и напугав моряков) ухитрился вернуться снова. В течение всего времени его заключения и отсутствия в доме было тихо, но как только его выпустили на свободу, беспокойство вернулось.

Он был солдатом при Кромвеле и часто рассказывал о книгах, которые у него были, и об одном старике, которого считали волшебником.

Вот краткое изложение беспокойств мистера Момпессона, частично из его собственных уст, рассказанное в присутствии многих лиц, которые были свидетелями всего этого и подтвердили его рассказ; а частично из его собственных писем, из которых взят порядок и последовательность событий. Те же сведения он отправил и доктору Криду, который в то время был доктором кафедры в Оксфорде.

Имя мистера Момпессона пострадало от этого, равно как его дела и спокойствие его семьи. Неверующие в духов и ведьм приняли его за обманщика. Многие другие считали, что посещение такого необычного зла было Божьим судом над ним за какое-то неизвестное злодеяние или нечестивость. Таким образом, его имя постоянно подвергалось порицанию, а его поместье страдало из-за людей, желавших побывать в его доме, из-за того, что это отвлекало его от дел, и из-за отсутствия слуг, которые не хотели жить в поместье.

История барабанщика из Тэдуорта была встречена с большим скептицизмом, когда была предана гласности, и стала темой ожесточенных споров.

Такова легенда о барабанщике из Тэдуорта.

Мой прадед покинул родовой дом Дрейперов в Англии в начале девятнадцатого века, чтобы основать свою юридическую практику в той части Онтарио, которая составляла часть того, что в то время было известно как Верхняя Канада. Он добился успеха и вскоре занял видное положение в канадской политике. Он занимал пост верховного судьи, а затем стал премьер-министром Канады.

Его дочь Кэролайн была совершенно нормальной девушкой в умственном отношении, хотя и склонной к довольно деликатному поведению. Конечно, в ней не было ничего эксцентричного, и за ее сравнительно короткую жизнь ничто не указывало на то, что она обладала хоть каплей сверхъестественной силы.

Когда Кэролайн крестили, миссис Лэйнг, родственница, жившая в Англии, стала ее крестной матерью. Обстоятельства помешали последней присутствовать на церемонии, и, хотя она всегда верила, что когда-нибудь они со своей крестницей встретятся, случилось так, что они так и не встретились — во всяком случае, во плоти.

Однажды ночью, даже не подозревая о том, что Кэролайн больна, пожилая леди удалилась в свою комнату в большом старинном доме, где она жила в Суррее. Сама она отличалась отменным здоровьем и ни в коем случае не отличалась чутким сном, поскольку ей обычно удавалось ни о чем не думать, пока на следующее утро ее не будила горничная с чаем. В эту конкретную ночь, не думая о своей крестнице в Канаде, она забралась в свою огромную кровать с балдахином и вскоре крепко заснула. Я говорю «забралась» намеренно, потому что ей буквально необходимо было воспользоваться маленькой стремянкой, чтобы забраться между простынями, поскольку поверхность этого необычного предмета мебели находилась на добрых четыре фута над полом.

Рано утром следующего дня, или, если быть точным, ровно без двадцати три по лондонскому времени, она очнулась от сна без сновидений.

Постепенно занавески в изножье кровати, — это была одна из тех нездоровых кроватей, полностью закрытых драпировками, — начали раздвигаться, открывая фигуру молодой девушки в белом ночном платье, с волосами, заплетенными в две косы, лежащими на плечах.

Далекая от того, чтобы быть испуганной при виде этого фантома, поскольку не могло быть никаких сомнений, — то, что она увидела, не было смертным, миссис Лэйнг удивленно села и сказала: «О, я знаю, кто вы! Вы Кэролайн Дрейпер». Она узнала свою крестницу по фотографиям, которые ей присылали в разное время.

Мгновение дух или привидение ничего не отвечало. Затем он произнес следующий прекрасный отрывок из Библии (1-е Коринфянам, глава 2, стих 9):

Несколько минут спустя изумленная, но ни в коем случае не испуганная наблюдательница поняла, что смотрит не на что иное, как на задернутые шторы. Прежде чем снова лечь, она взглянула на часы и увидела, что было между без двадцати и без пятнадцати три. Одним из ее первых действий по пробуждении на следующий день было написать подробный отчет о своем странном опыте матери Кэролайн — моей прапрабабушке. Даже тогда она не подозревала, что ночное посещение могло предвещать какое-то несчастливое событие; поэтому легко можно представить ее чувства, когда несколько недель спустя она получила письмо из Канады, в котором говорилось, что ее крестница умерла той ночью и в то самое время, о котором она упомянула, увидев дух бедной девочки, последними словами которой была вышеупомянутая цитата.

Кстати, этот текст был выгравирован на надгробной плите Кэролайн Дрейпер на кладбище Сент-Джеймс в Торонто, где его сегодня может увидеть любой, кто захочет ознакомиться с участком Дрейпер.

Такова история, рассказанная собственной матерью Кэролайн; и, хотя она не обращает меня в веру в спиритизм, она, по крайней мере, заставляет меня поверить, что в этом мире и вокруг него должно быть очень много вещей, о которых «наши философы и не мечтали». Люди, которые высмеивают существование духов и которые не принимают убеждение истинного христианина в том, что смерть — это не что иное, как отделение души от тела, вероятно, будут склонны думать, что мимолетное видение миссис Лэйнг своей умершей крестницы был сном. Но даже допуская, что объяснение сна правдоподобно, как мы можем объяснить тот факт, что этот сон приснился как раз в момент смерти Кэролайн, и что миссис Лэйнг услышала последние слова своей крестницы? В моей семье никогда не было спиритуалистов, но каждый член семьи, я думаю, очень мудро воспринял инцидент с Кэролайн как одно из тех событий, которые никто не может объяснить.