— Полнейшая чушь, — раздраженно воскликнул мой дядя Рейнор. — Бабушкины сказки, говорю вам. Я не желаю это слушать!

— Почему? — вслух подумал капитан Марранд. — Вы не говорили, что это чепуха, когда искали причину того странного явления, пугавшего туземцев на Филиппинах, и не смогли ее найти. Послушайте, Рейнор, в этом что-то есть. Мы лишь немного приблизились к пониманию двух личностей, обитающих в каждом из нас, — Сознательного и Бессознательного «Я».

— Полная чушь! — фыркнул мой дядя, не уступая ни в одном пункте и сердито топая по комнате. — За гробом ничего нет. Как это глупо с вашей стороны, Марранд… Пустота. Забвение. Только женщины и дети верят в обратное.

— Я в этом не уверен, — серьезно ответил капитан Марранд.

— Вы сумасшедший! — рявкнул дядя Рейнор. — Я не буду с вами разговаривать. Сержант! — Он повернулся к сержанту Маккомбу. — Отбой!

Странная семья, в которой я жил в детстве, как видите. Мой единственный оставшийся в живых родственник, Рейнор Робертс, полковник артиллерии в отставке, оказался настоящим солдафоном. Неженатый, суровый, неразговорчивый, он не хотел, чтобы рядом с ним были иные женщины, кроме прислуги. Женщины были слабыми, говорил он.

Гонорары от патентов на крупнокалиберное оружие позволяли ему содержать Фэрли-Холл, родовой дом в округе Принсесс-Энн, штат Вирджиния, где мы жили, с большей, чем обычно, претенциозностью. Но дом управлялся строго по военному распорядку, и это меня раздражало. Дядя Рейнор, возможно, и любил меня по-своему, но у него было мало сочувствия или понимания шестнадцатилетнего мальчика. В его глазах я был всего лишь переросшей неуклюжей помехой, слишком шумным, безответственным и неисправимым объектом для строгой военной дисциплины. Он никогда не мог понять, что я нуждался в совете и помощи, а не в порке.

Капитан Марранд, тоже холостяк, был кавалеристом и, следовательно, мой дядя всегда смотрел на него свысока. Он переехал жить к нам, когда больное сердце вынудило его отказаться от суровой жизни солдата и лишило его повышения в звании, которое он должен был получить. Однако между этими людьми, чьи натуры были такими разными, существовала странная и необъяснимая дружба. Марранд обладал утонченностью мышления и идеалом, прямо противоположным жесткому, воинственному темпераменту дяди Рейнора. Он понимал мои необузданные мальчишеские стремления и дарил мне любовь и сочувствие, которых я искал.

Полковник отправил меня в школу вскоре после того, как мне исполнилось шестнадцать. Я был рад покинуть старое поместье, хотя и скучал по его обширным полям, лесам вдоль ручья, конюшням и собакам. Я любил каждую из собак. Они подняли заунывный вой, когда я собрался уезжать.

Но я отсутствовал недолго. Оглядываясь назад, я чувствую укол жалости к дяде Рейнору. И все же, откуда я мог знать, что директор школы обидится на то, что мы сделали? Мне и моим товарищам бюст Шекспира показался гораздо более реалистичным благодаря черной краске, которой мы покрасили его бороду, и потрепанному цилиндру, который мы водрузили на его задумчивый лоб. Это стало кульминацией серии мальчишеских шалостей, и пятерых из нас отчислили из школы.

Вернувшись в Фэрли, я столкнулся лицом к лицу с гневом моего дяди и задрожал, когда он разразился.

— С глаз долой, сэр! Две недели на хлебе и воде. Месяц в казармах. Сержант! Уведите его!

И сержант Маккомб, этот седой, краснолицый старый военный, который провел с полковником множество кампаний и побывал в сотне отдаленных мест, повел меня наверх, в мою тюрьму, немного поддразнивая, пытаясь сделать так, чтобы мое наказание казалось более легким.

На несколько дней я был заперт в комнате над широкой верандой на втором этаже. Из ее узкого окна меня звал ручей, леса шептали мне, чтобы я пришел и побродил среди них, собаки лаяли на псарнях, приглашая меня на прогулку, я слышал, как лошади слегка притопывали, словно умоляя меня навестить их и потереться об их бархатные носы. Эти лошади были еще одной моей обидой. У моего дяди была полная конюшня, но он никогда не позволял мне ездить верхом.

— Что? Испортить хорошего охотника только для того, чтобы угодить жалкой поклаже? — бушевал он. — Зачем? Во имя всего святого, почему ты не можешь вести себя прилично и проявить хоть каплю здравого смысла?

Так он говорил со мной, и я переходил черту в своей внутренней и открытой ненависти к нему. И все это время мой любимый друг и советник, капитан Марранд, боролся со своим слабеющим сердцем, безропотно, как хороший солдат, но зная, что он проиграл битву и что однажды ему придется капитулировать, склониться перед врагом, отступить в ту пустоту, о которой он любил размышлять и которая с течением дней казалась ему все более реалистичной.

А потом произошел инцидент с лошадью, Командором, и странные события, которые за ним последовали.

Командор был любимым охотником моего дяди и красив, как картинка. Жилка Арабской красавицы в нем, я думаю, скрестилась со статью Моргана. В любом случае, он был красавцем — темно-гнедой, почти как черный бархат, мощный и энергичный.

Морозным октябрьским утром, вскоре после моего изгнания из школы и в то время, когда я все еще был «прикован к казарме», началась охота. После рассвета меня разбудил отчетливый звук охотничьего рожка. Я мгновенно вскочил с постели и подошел к окну, глядя на подъездную дорожку внизу. Там царили неразбериха и шум.

Гости съезжались со всей округи — прекрасные дамы в своих костюмах для верховой езды, некоторые верхом, а некоторые — обхватив боковые седла стройными коленками, — все они были прекрасными дамами, к которым мне хотелось подбежать, поговорить и восхититься. Я наблюдал, как мужчины помогали дамам спешиться и провожали их в нашу большую гостиную, чтобы выпить кофе по-королевски, если они пожелают, или перекусить, чтобы «успокоить свои желудки» перед охотой и последующим победоносным возвращением к великолепному завтраку, который наши слуги-негры сейчас готовили на кухне.

Сержант Маккомб уже отправился вперед, чтобы поднять лису, и лающие собаки, нервничающие от возбуждения и время от времени учуявшие запах добычи, рычали и натягивали поводки. Хозяин гончих в своем красном мундире и с горном, время от времени подносимым к губам, очаровал меня. Я был в восторге от всего этого. И я хотел скакать верхом — скакать впереди всех, быть первым на охоте, выхватывать собак из их рычащего клубка, поднимать хвост в качестве приза, а затем галантно преподносить его даме по моему выбору.

А я сидел, с позором запертый в своей комнате, и впереди меня ждали утомительные дни заточения и одиночества!

Капитан Марранд пришел ко мне после того, как охота закончилась, и попытался утешить меня. Но это было трудно сделать. Казалось, он больше, чем когда-либо, принадлежал к какому-то другому миру, потому что его сердце доставляло ему новые неприятности, а его лицо, искаженное болью и изможденное, слишком хорошо говорило, что через некоторое время мне будет не хватать моего друга.

Но я был слишком поглощен отдаленными звуками рожка там, в лесу. Лиса кружила, хозяин подзывал всадников. Свора учуяла новый запах. За конюшнями, в миле от дома, находилось лисье логово. Я знал, где оно. Животное возвращалось к нему по кругу, затем отклонялось в сторону, снова делало круг, пробираясь сквозь заросли, перепрыгивая ручей, чтобы сбить собак со следа.

Поэтому я не обратил особого внимания на то, что Марранд сказал мне, и через некоторое время он ушел.

Картина возвращения с охоты остается со мной по сей день — мой дядя во главе, собаки уставшие и высунувшие языки, гости взъерошенные после прогулки, но счастливые и голодные, лошади в пене. Я видел, как они спешивались на подъездной дорожке внизу, слышал веселый смех, звон бокалов, звяканье огромных блюд с яствами, когда гости шли обедать.

Тогда и там я твердо решил, что поеду верхом, несмотря на запрет моего дяди, как только закончится мой «тюремный срок».

Вскоре такая возможность представилась; дядю вызвали в Вашингтон по делам, и сержант Маккомб выпустил меня из тюрьмы, как только он уехал. Меня больше не требовалось держать взаперти. Горизонт был чист.

Воспользовавшись случаем, я отправился в конюшню и осмотрел лошадей. Все они были превосходными скакунами, но ни один из них не понравился мне так, как Командор, любимец моего дяди. Никто так галантно не держал голову, никто не проявлял столько огня и духа.

Я ни на секунду не задумался о последствиях своего поступка. Такова юность. Мой дядя был в отъезде; я знал, что могу ездить верхом на Командоре, хотя никогда не пробовал. Разве я не видел, как мой дядя сотни раз усаживался на него, легко, и мчался на нем, словно приклеенный к седлу? Я тоже мог бы это сделать. Почему нет?

Маккомб снял бы с меня скальп, если бы узнал. Но он был занят в другом месте, в поместье. Капитан Марранд усмехнулся бы, и посоветовал не делать этого — но я не спрашивал его совета.

Украдкой я вывел Командора из просторного стойла, которое он занимал. Я снял лучшее седло дяди Рейнора, надел его на лошадь, вставил удила ей в рот. Мои колени подкашивались от волнения, из опасения, что кто-нибудь меня услышит; я подвел Командора к двери и запрыгнул ему на спину.

Почти прежде, чем я успел схватить поводья, он сорвался с места, словно пуля, копыта застучали по дорожке, ветер засвистел мне в лицо. Прибежал Маккомб, размахивая руками и выкрикивая что-то, чего я не мог расслышать. Я не смог бы остановить животное, даже если бы захотел. Оно было ярким метеором, отталкивающим землю копытами, с горящими глазами и развевающимся хвостом. Я вцепился в седло, немного испуганный осознанием того, что натворил.

В конце проселка, возле ручья, был крутой поворот на шоссе. По обычаю, на охоте никогда не сворачивали, а перепрыгивали ручей. Тот, кто не рисковал с самого начала, оказывался не только опозоренным, и выбывал из охоты.

Командор знал это — или чувствовал. Здесь дядя Рейнор, двигавшийся впереди, — типичный английский сельский сквайр, — никогда не упускал случая поднять руку, окликнуть своих гостей, а затем величественно перемахнуть через ручей.

Я не смог бы повернуть коня в сторону от этого барьера, даже обладай я силой Геракла. Закусив удила, вытянув голову вперед, сверкая глазами, он приготовился к прыжку. На одну короткую секунду я подумал о том, чтобы свалиться, надеясь не оказаться под его подкованными железом копытами. В этот момент я заметил знакомую фигуру на другой стороне ручья. Капитан Марранд наблюдал за происходящим, его лицо посерело от страха.

Прежде чем я успел сообразить, что делать, Командор оторвался от земли. Крик сорвался с моих губ. Я вцепился в седло.

Если бы я оставил лошадь в покое, уверен, она безопасно преодолела бы препятствие. Но я дернул поводья — и это привело к трагедии. В воздухе голова лошади откинулась назад. Это вывело ее из равновесия. Прежде чем я понял, что произошло, огромное животное потеряло равновесие и рухнуло вниз, барахтаясь в грязи и мелкой воде ручья, брыкаясь, издавая ржание, — спутанная масса мелькающих копыт и вздымающегося тела.

Меня отбросило на двадцать футов, и я ударился о зеленую лужайку за ручьем. На секунду я увидел, как земля мчится мне навстречу. Затем она собралась в облако черноты, в которое я, казалось, погрузился на тысячу миль.

Когда я открыл глаза, то обнаружил, что капитан Марранд стоит надо мной, бледность на его лице усилилась, в глазах появилось затравленное выражение. Он казался более чем когда-либо мистическим — наполовину земным, наполовину нет. Он не сказал ни слова, но задумчиво наблюдал за мной, пока я лежал на обожженной морозом траве.

А за ним, — когда мой взгляд оторвался от его лица, — я увидел Маккомба, склонившегося над телом Командора, которое лежало наполовину на берегу, наполовину в ручье. Даже когда я посмотрел, у меня перехватило дыхание и кровь застыла в жилах. Лицо Маккомба было пепельно-серым, и он вытер пот со лба одной рукой.

Но я смотрел на другую его руку. Он держал в ней свой револьвер, и было очевидно, что он собирался с духом, чтобы направить его в голову лошади.

— Он… он… собирается убить его? — наконец, удалось спросить мне.

Марранд печально кивнул, не отрывая взгляда от моего лица.

— Правая передняя нога разлетелась в щепки. Мы не можем спасти его. О, Джек, — воскликнул он, — зачем ты это сделал? Твой дядя никогда тебя не простит. Это означает твое изгнание. Тебе повезет, если он не прикончит тебя сразу.

Я, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Он никогда не убьет меня, — горячо воскликнул я. — Он ненавидел меня с тех пор, как я приехал сюда. Мне жаль, что я… я убил его лошадь. Но я убегу. Я найду где-нибудь работу и буду содержать себя.

Марранд спокойно изучал меня.

— Нет, я не могу позволить тебе сделать это, — сказал он через мгновение. — Перед смертью твоя мать, Джек, попросила меня присмотреть за тобой. Она знала, что ты, вероятно, приедешь сюда. Она также знала, что твой дядя тебя не поймет. Я дал ей обещание. Я не могу позволить тебе сбежать.

Внезапно позади нас прозвучал выстрел. Меня затошнило, внутри все похолодело. Я знал, что Командор, такой подвижный, такой полный энергии, никогда больше не побежит.

Мы с Маррандом направились к дому. Ни один из нас не оглянулся, не сказал ни слова.

Я пошел в свою комнату, — эту тюрьму, которая стала мне так ненавистна, — и погрузился в размышления. Сначала я хотел покончить с собой. Когда это чувство прошло, я возненавидел своего дядю с новой силой.

Он не возвращался несколько дней, и я держался особняком. Марранд снова заболел, но в конце концов пришел ко мне.

— Джек, — начал он, — я принял решение насчет лошади. Я любил это животное почти так же сильно, как любил его твой дядя. Тебе не нужно брать вину на себя — а мне уже недолго осталось. Я скажу твоему дяде, что это сделал я. Я скажу, что хотел прокатиться в последний раз, и что лошадь понесла. Маккомб промолчит, если я попрошу его сделать это.

— Я не позволю вам брать на себя мою вину, — воскликнул я. — Я убил лошадь и либо убегу, либо расскажу дяде Рэю о том, что произошло. Я не позволю вам взять вину на себя!

— Хороший мальчик! — пробормотал Марранд. — Мне нравится твой настрой. Но это не лучший выход из положения. Твой дядя старик. Ты скоро ему понадобишься, Джек. Меня здесь не будет. Пожалуйста, позволь мне разобраться с этим — я знаю лучше, Джек. Ты — все, что у него осталось, и, в конце концов, ты в долгу перед ним как его единственный живой родственник. Кроме того, это может спасти его и вас обоих от… ну, от попадания в ад. Нет, Джек, я собираюсь сказать ему, что это сделал я. В качестве величайшего личного одолжения я хочу, чтобы ты согласился со мной.

Я продолжал спорить. Но поскольку я был мальчиком, отчаявшимся от страха перед своим дядей, доведенным до такой степени, что не видел для себя будущего, в конце концов я согласился.

Мой дядя вернулся на следующий день.

Чуть ли не первое, что он сделал, это пошел в конюшню. Я увидел его из своего окна — увидел, как он возвращается в дом, быстрым шагом, сжимая и разжимая кулаки, его лицо побелело от гнева.

Он сразу же послал за мной, и я встретился с ним в кабинете. Его губы, сжатые в тонкую линию, казались бескровными. На лбу выступили капельки пота.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — рявкнул он, когда я встал перед ним.

— Ничего, — ответил я.

— Ничего? Боже милостивый! Ничего, когда моя лучшая верховая лошадь была искалечена — убита! У вас хватает наглости, сэр, стоять здесь и говорить мне, что вам нечего сказать? Клянусь колоколами в аду, сэр…

Я думал, он встанет со стула и разорвет меня на куски. Но в этот момент в комнату вошел Марранд и ощупью пробрался вдоль стены, хватаясь за стулья, чтобы удержаться, одной рукой держась за сердце.

— Подожди, Рейнор, — выдохнул он. — Мальчик этого не делал.

Мой дядя вскочил на ноги.

— Капитан Марранд! — взорвался он.

— Я клянусь, Рейнор, ты меня слышишь? — Его слова были прерывистыми. — Мальчик не…

Он замолчал, его голос оборвался. Ибо прежде, чем он смог продолжить, чтобы сказать моему дяде, что он несет ответственность, прежде, чем он смог закончить то, что хотел сказать от моего имени — рука Смерти протянулась и поймала его. Со странным криком его голова запрокинулась, раздался судорожный вздох, и он упал к ногам моего дяди.

Горе, охватившее дом после трагической смерти Марранда, — ведь он был всеми любим, — дало мне временную передышку от гнева моего дяди. Я видел, как они несли Марранда к семейному участку на окраине поместья, где спала длинная череда предков моего дяди. По указанию дяди похороны были военными, гроб был задрапирован флагом, а команда из Олд-Пойнт-Комфорт произвела залп над могилой.

После того, как мой друг и товарищ ушел, дом казался странно одиноким. Я сидел в своей комнате, избегая своего дядю — мальчик, оказавшийся в трудном положении, раскаивающийся, но испуганный, не знающий, в какую сторону повернуть.

Затем начали происходить странные вещи.

Отчаявшись, доведенный до безумия, я решил навсегда покинуть Фэрли-Холл. Я побросал кое-что из одежды в сумку и в ту ночь, когда все улеглись спать, планировал выбраться из дома, любыми доступными мне способами добраться до Норфолка и добиться неодобрения или благосклонности Фортуны при любом удобном случае.

Я не спустился к ужину. Из своего окна я наблюдал, как садится солнце и сгущается темнота. Никто не пришел позвать меня. Казалось, никого не волновало, существую я или нет.

Но в этот смутный период сумерек, между дневным светом и темнотой, в коридоре внезапно раздались шаги. Они остановились у моей двери. Я знал, что там кто-то есть. Но кто бы это ни был, он не вошел и не постучал.

Я вопросительно уставился на дверь. Если мой дядя или Маккомб пришли за мной, почему они не вошли? А если это был кто-то из слуг, почему не постучали?

Не в силах больше выносить неизвестность, я быстро встал и открыл дверь.

Коридор был пуст!

Я уставился в темноту, мои глаза расширились от удивления. Затем я вышел за дверь, осматривая коридор. Но я ничего не мог разглядеть, а человеку негде было бы здесь спрятаться.

Я не мог этого понять. Я был уверен, что слышал шаги. Куда, куда, исчез этот человек?

Пока я колебался, стараясь подавить страх, от которого дрожь пробегала у меня по спине, до моих ушей откуда-то из-за окна донеслось ржание лошади.

Оно началось как тихое и нежное ржание, выражающее нетерпение. Но через секунду оно стало пронзительным и высоким. Это было ржание лошади, стремящейся сорваться с места, призывающей своего всадника трогаться в путь. И ржание не принадлежало Молнии, или Роднику, или Полевой королеве, или кому-либо еще в конюшне. Я знал их всех, их темпераменты и интонации. Это было ржание Командора, властное, требовательное — большого черного коня, который был гордостью моего дяди, коня, на котором я мчался навстречу гибели!

Будь я постарше, я бы, возможно, приписал шаги странному эху из какой-нибудь другой части дома, а ржание лошади — одному из голодных животных, которых Маккомб вскоре собирался покормить. Но для меня, дрожащего в темноте моей комнаты, шаги были реальными; присутствие, которое я ощущал за своей дверью, осязаемым; ржание лошади — голосом Командора, и ничьим иным!

В этот момент меня охватил такой сильный страх, какого я никогда прежде не испытывал: страх перед самим собой, перед темнотой, перед моим дядей — и страх перед чем-то, что я чувствовал, но не мог увидеть там, в коридоре.

Когда я скорчился на своей кровати, ожидая, боясь включить свет, но в то же время опасаясь теней, которые, казалось, выползали из темных углов, направляясь в мою сторону, я снова почувствовал странное присутствие где-то рядом с собой. Я всматривался в ручку двери, пока мои глаза не заболели, ожидая, что она повернется. Но все в комнате оставалось неподвижным, как в царстве смерти, и в коридоре также ничего не двигалось.

Меня охватило чувство, что вот-вот произойдет что-то странное, свершится акт какой-то сверхъестественной трагедии.

В панике я схватил свою сумку и, несмотря на охватившую меня дрожь, на цыпочках пересек комнату. Собрав все свое мужество, я еще раз распахнул дверь. Потом отступил назад. Ничто не двигалось. Дом казался тихим и покинутым.

Я весь покрылся испариной. Меня бросало то в жар, то в холод. Я выскользнул из комнаты, ощупью пробрался по коридору и спустился по лестнице. Там я оглянулся, чтобы посмотреть вверх, в темноту, откуда пришел. Был ли кто-то там, рядом со старыми резными перилами, смотрящий на меня сверху вниз? Стояла ли там безмолвная фигура, наблюдая за мной?

Я сглотнул. Старый дом был таким странным, таким тихим, таким внушающим страх, когда в нем больше не было капитана Марранда. В еще большей панике, я пробрался через затемненные комнаты, и вышел через большую дверь на крыльцо, задержавшись на мгновение, чтобы осмотреться.

Здесь было светлее. Луна уже поднялась высоко над деревьями; ночь была прохладной, в воздухе чувствовался привкус инея. Я поежился. Пока я колебался, послышался топот и щелканье гравия, как будто лошадиное копыто, нетерпеливо переступая, потревожило кусочек битого камня на подъездной дорожке.

Странно! Я прислушался, но больше ничего не услышал. Я быстро пересек крыльцо и спустился по ступенькам. На подъездной дорожке, освещенной полной луной, я немного успокоился. Я остановился, чтобы в последний раз взглянуть на старый дом, в котором испытал столько печали и непонимания, а затем направился по подъездной дорожке, торопясь так быстро, как только мог, не переходя на бег. Стоило пройти по проселку, миновать поворот, где упал Командор, и я оказался бы на большой дороге, в безопасности, чтобы следовать туда, куда поведет меня судьба.

Но далеко я не ушел.

Внезапно передо мной захрустел гравий. Фигура — моего дяди — встала, преграждая мне путь. В тени я не мог разглядеть его лица, но заметил, что на нем был костюм для верховой езды, а в руке он держал тяжелый хлыст. Мое сердце упало. Мгновение мы стояли, разглядывая друг друга. Затем раздался его голос, четкий и жесткий.

— Итак! Убегаешь, да? Убегаешь, как трусливый предатель! Это ты погубил Командора! Я знал это, несмотря на то, что Марранд и этот отвратительный хам пытались выгородить тебя. Ты ведь не отрицаешь этого, а?

Я стоял безмолвный, оцепеневший от страха, не в силах произнести хоть слово.

Он подошел ко мне на шаг ближе.

— Ну же, отвечай! — бушевал он. — Во имя Бога, тебе обязательно стоять здесь тупым болваном, без языка в голове?

Я все еще не мог говорить. У меня подкосились колени, тело обмякло. Перед ужасной яростью, жгучими оскорблениями этого человека я был беззащитен.

Он схватил меня за шиворот и грубо развернул, толкая перед собой по разбитой каменной дорожке.

— Клянусь Богом, мы еще посмотрим, — кипел он. — Пытаешься сбежать, да? Дезертирство со своего поста перед лицом долга. Что ж, я применю к тебе дисциплинарное взыскание. Маккомб! — Он повысил голос до громкой команды. — Сержант Маккомб! Немедленно доложитесь.

Он показал мне на ступеньки крыльца. Здесь он стал ждать Маккомба. Но тот так и не появился. Мой дядя снова выкрикнул свой приказ.

— Маккомб! Я сказал, Маккомб!

Его голос далеко разносился в ночи. Ответа не было. Сержант не показывался.

Мой дядя пришел в неистовый гнев, каким я его никогда прежде не видел. Он был похож на сумасшедшего.

— Неподчинение моему приказу, да? — прорычал он. — Сначала ты, потом Маккомб. Что ж, я научу вас, сэр. Я накажу вас. Затем я найду Маккомба и, клянусь Богом, накажу и его тоже. Я научу вас, сэр.

Он отшвырнул меня от себя. Прежде чем я успел подняться на ноги, он встал надо мной, подняв тяжелый хлыст.

В агонии страха я закричал. Если бы это орудие опустилось, оно размозжило бы мне голову. В глубокой душевной агонии я выкрикнул имя — единственное имя, которое смог вспомнить, кого-либо, кто когда-либо дружил со мной.

— Капитан Марранд!

Но Марранд был мертв. Я закрыл лицо руками, прижавшись к подъездной дорожке, ожидая удара.

Я ждал, как мне показалось, очень долго. Удара не последовало. Я не мог понять. Медленно, очень медленно, я открыл лицо, осмелившись взглянуть вверх на своего мучителя.

Ярко светила луна. Она освещала весь сад перед старым домом — подъездную дорожку, ведущую к проселку, заросли кустарника в форме подковы, образованной подъездной дорожкой, лес за ней, отблеск лунного света на ручье там, где он просвечивал сквозь голые деревья.

Я увидел все это с первого взгляда. Но прежде всего — своего дядю.

Он стоял, словно изваяние, его правая рука была высоко поднята, хлыст готов нанести удар. Но он удерживал его. Он забыл обо мне. Он забыл о позе, в которой стоял. Его взгляд, все его мысли были направлены на крыльцо. Постепенно я повернул голову, чтобы взглянуть, на что он смотрит.

И задохнулся от удивления и ужаса. На крыльце, прямо перед открытой дверью, словно вышедшая из дома, стояла еще одна фигура — смутная, неосязаемая, казавшаяся тонкой, как струйка дыма. Она стояла там, не двигаясь, пристально глядя на моего дядю.

И хотя она стояла в тени, куда не проникали лучи луны, я сразу узнал в ней фигуру человека, чье имя я выкрикнул, — капитана Марранда, моего друга и советчика.

Мой дядя пришел в себя. С его губ сорвалось проклятие. Фигура на крыльце слегка покачнулась, как будто ее потревожило дуновение ветра. Мой дядя отвел взгляд, словно не поверил тому, что увидел там, на крыльце, — словно это был мираж, плод его воображения. Он снова заметил меня; его рука снова взлетела, чтобы ударить меня этим тяжелым хлыстом.

И снова он заколебался. С его губ сорвался стон. Казалось, он боролся, стараясь преодолеть действие какой-то силы, удерживавшей его. Сквозь стиснутые зубы он произнес проклятие. Его глаза дико сверкали; казалось, в попытке освободиться от сковывавших его чар у него лопнет сосуд, и он упадет в обморок.

Затем, как ни странно, было произнесено его имя. Мы оба услышали голос.

— Рейнор!

Твердый, но доброжелательный, внушительный, но спокойный, в голосе не было и намека на порицание.

— Рейнор!

Это слово, казалось, запечатлелось в нашем сознании, как будто оно пришло издалека по дорожке великолепной луны, освещавшей фасад старого дома.

Мой дядя стоял как окаменевший. Затем, медленно, смутная фигура двинулась с крыльца, скользя к нам без видимых усилий. Когда она вошла в сияние луны, мы увидели, что у нее не было субстанции, а только контур, словно призрачный художник нарисовал ее в тумане. И повсюду вокруг нее сияла аура света — не яркого, но как будто в нем отражался атом серебряного блеска луны.

Фигура прошла мимо нас, глядя прямо перед собой. Она не издала ни звука. Но когда она прошла, внезапно, мой дядя, казалось, снова забыл обо мне.

— Марранд! — выдохнул он. — Мой друг! Ты вернулся? Подожди меня, Марранд.

Взгляд на его лице казался застывшим. Словно автомат, он повернулся и последовал за фигурой по подъездной дорожке. Охваченный невообразимым благоговением, я стоял там, наблюдая, как мальчик рассматривает удивительную вещь, и, как мальчишка, не знал, что делать.

Они прошли по залитой лунным светом аллее, — живой человек, следующий за призраком, — по дорожке к тому месту, где Командор барахтался в трясине, а Маккомб оборвал жизнь раненого животного. И снова тишину этого зачарованного луной места нарушило пронзительное ржание лошади. Оно донеслось со стороны поворота, как будто сам Командор ждал там, желая поскорее умчаться, приветствуя своего хозяина, ожидая, когда его оседлают и отправят в путь.

Я стоял, как завороженный. Я видел, как мой дядя исчез вместе со странным призраком своего друга — и моего — за рощей высоких кустарников; я ждал, горя желанием увидеть, что произойдет, застыв неподвижно, пораженный.

Что произошло за этой рощей, я так и не узнал. Говорил ли призрак так, как могут говорить смертные, устами, или он нашел какой-то способ донести свои мысли до моего дяди, я не знаю. И что было сказано, — если вообще что-то было сказано, потому что мой дядя потом молчал об этом, а я не расспрашивал его.

Я знаю только, что через некоторое время увидел, как мой дядя возвращается ко мне один. Но какая перемена в нем произошла! Он больше не был автоматом. Чары оставили его. Он казался каким-то съежившимся. Он пошатывался, закрыв лицо руками.

У него больше не было хлыста для верховой езды, но я подумал, что, когда он приблизился, то ударит меня кулаком, чтобы привести в исполнение угрозу избить меня до полусмерти.

И когда я уже собирался увернуться, убежать от него, он внезапно упал на колени, прямо на подъездной дорожке, слепо протягивая свои руки к моим; странные рыдания пытались вырваться из его горла.

— Джек, — воскликнул он наконец. — Джек! Я не понимал. Я… я никогда не знал, я… никогда не осознавал. Прости меня. Я злой старик, причинявший вред мальчику. Джек! Прости меня.

Я уставился на него в изумлении. Я не мог поверить своим глазам. Этот мартинет, который был моим дядей, чья ярость вселяла страх смерти в мою душу — здесь, на коленях передо мной, умолял о моем прощении! Этого не могло быть.

И все же это было так. По лицу старика текли слезы. Он все еще стоял на коленях на подъездной дорожке, прижимаясь ко мне. Затем, наконец, к нему, казалось, вернулась часть сурового достоинства, всегда отличавшего его. Он устало поднялся. Насторожившись, я почувствовал новую опасность. Но она не пришла.

С трудом овладев собой, он встал рядом со мной, нерешительно, неловко обняв меня за плечи. Он тихо заговорил.

— Джек, — начал он, — я был жестким, вздорным стариком, вспыльчивым, глупым. Я этого не осознавал. Я также не понимал, как ты жаждал сочувствия, дружбы с кем-то, кто понимал бы тебя. Я должен был стать таким человеком — ради моей покойной сестры — и ее сына. Но… но… — Признание давалось ему с трудом. — Так или иначе, я потерпел неудачу. Я хочу измениться, Джек. Кое-что, случившееся сегодня вечером, открыло мне глаза. Марранд показал мне. Ты… ты пообещаешь мне остаться, Джек, и позволишь мне попробовать еще раз? Позволишь ли ты старику загладить свою вину перед тобой, сынок, если он сможет?

Только много лет спустя я понял, как трудно ему было таким образом подавить свою гордость. Но он колебался всего мгновение.

— Джек, — взмолился он, — я хочу, чтобы ты остался. Это не имеет значения насчет… насчет Командора. Марранд хотел взять вину на себя, но я видел все насквозь — я и теперь вижу все насквозь, к своему крайнему стыду, — что мужчине необходимо было взять на себя вину за ошибку мальчика, чтобы спасти этого мальчика от такого чудовища, как я. Скажи, что ты останешься! Скажи мне это, Джек, сын мой. Вот моя рука. Ты… ты пожмешь ее?

Словно в тумане, я протянул руку и сделал, как он хотел. Когда он сжал мою руку, рыдание, которое он больше не мог сдерживать, вырвалось из его горла. Внезапно его руки обхватили меня, прижимая к себе. В лунном свете я увидел, как странно исказилось его лицо, но в его глазах появился новый радостный свет — свет, которого я никогда раньше в них не видел.

— Спасибо Богу за эту ночь, — горячо выдохнул он, — Марранд! — Его голос дрожал, когда он повысил его, глядя в сторону зарослей кустарника: — Марранд! Спасибо тебе, Марранд!

Внезапно я снова услышал лошадиное ржание. Пока мы стояли там, рука моего дяди обнимала меня за плечи, на дорожке появились неосязаемые, быстро движущиеся фигуры; мне показалось, мы слышим движение воздуха вокруг них — человек верхом на лошади. И когда я смотрел на них, то увидел, что конь был Командором, а всадник — моим другом, капитаном Маррандом. Оба неосязаемы. Оба фантомы. Командор, взметывающий копыта, голова немного наклонена вперед, натягивающий призрачные поводья; капитан Марранд больше не болен, с чем-то светлым в чертах, с радостью во взгляде, верхом на Командоре.

— Смотри! — воскликнул мой дядя. — Они уходят вместе. Марранд и Командор. Они нашли друг друга в мире духов! Боже, что за картина!

Я увидел, что Марранд, одетый в форму капитана, сидел на лошади так, как может сидеть только кавалерист. Вытягивая голову в великолепном безумном порыве, но беззвучный, как струйка тумана, Командор помчался по дорожке прямо к барьеру, где упал. Он не дрогнул, не заколебался. Я видел, как он прыгнул. На этот раз твердая рука держала его поводья. Командор взмыл вверх в красивом прыжке. В самой высокой точке Марранд обернулся и помахал рукой. И, как ни странно, они не опустились на землю на другой стороне, но лошадь и всадник, похожие на призраки, казалось, мчались и мчались вверх по лунной дорожке, даже когда Марранд помахал нам.

Мой дядя вытянулся по стойке смирно, прямой и решительный, рядом со мной.

— Добрый путь, сэр, — крикнул он, его голос все еще слегка дрожал. — Добрый путь! И… и удачи, сэр!

Совсем как в старые времена, когда он расставался с братом-офицером, назначенным на важную миссию, и желал ему всего наилучшего.

Странный всадник и его лошадь исчезли. Мой дядя огляделся по сторонам, словно очнувшись ото сна. Затем он обнаружил Маккомба, тихо подошедшего и наблюдавшего за всем этим. Мой дядя обратился к нему.

— Сержант! — сказал он, стараясь придать своему голосу храбрости. — Распускайте роту. Сержант!

— Сэр?

— Отбой.

Мы вместе стояли молча, пока сержант снимал с пояса горн и трубил сигнал, отправляющий усталого солдата на покой. Когда отзвучала последняя серебряная нота, мы с дядей, обняв друг друга, повернули обратно в Фэрли-Холл.

Вот правдивая история самого странного происшествия, какое когда-либо привлекало мое внимание. Уилл Дэвис, главный герой этой драмы из реальной жизни, — человек с ненормальным интеллектом, чья готовность реагировать на любую форму внушения очень необычна. В ранние годы его нанимали в качестве подопытного гипнотизеры, но от этого средства к существованию пришлось отказаться после почти фатального опыта с группой студентов Гарварда. Эти студенты ввели Дэвиса в транс и позже не смогли его пробудить. Его жизнь была спасена известным фокусником и гипнотизером.

Впоследствии он зарабатывал на жизнь, выполняя случайную работу в городе Роксбери, штат Массачусетс. Он также начал посещать спиритические кружки, и вскоре начал практиковать как медиум. Вряд ли было бы правильно назвать Дэвиса профессионалом. Те сеансы, которые он проводил, были лишь дополнением к его подработке. Сумасбродный и безответственный, с таким крайне ограниченным словарным запасом, что редко использовал предложение, состоящее более чем из полудюжины слов; его внешность, в лучшем случае не слишком располагающая и ставшая почти отталкивающей из-за неподходящей одежды и запущенности, — он не был тем жизнерадостным персонажем, который обычно привлекает внимание как «чудо экстрасенсорики».

Таким образом, Дэвис продолжал есть через более или менее нерегулярные промежутки времени, спать в любом бедном жилище, которое позволял его скудный доход, и выполнять любую неквалифицированную работу, которая попадала ему в руки.

Его склонность слишком охотно откликаться на каждое предложение оказалась для него серьезным препятствием, не раз ставившим под угрозу его собственную жизнь, а также жизни других людей.

Однажды одна доброжелательная женщина наняла его, чтобы он помог ей с переездом. Домашние пожитки выносили вниз на тротуар, когда кто-то заметил: «Следующей должна быть плита». Быстро отреагировав, как обычно, Дэвис схватил тяжелую кухонную плиту и начал спускаться, держа ее в руках. На середине лестницы он оступился и скатился к ее подножию, а плита оказалась на нем сверху.

Именно в то время, когда Дэвис все еще был прикован к постели из-за полученных им травм, я навестил его, и тогда он рассказал мне о странной роли, которую сыграл в таинственном деле с черной записной книжкой.

Я не буду пытаться излагать повествование словами Дэвиса. С моей стороны потребовалось немало терпеливых усилий, чтобы привести эту историю в достойный вид, из-за скудости словарного запаса Дэвиса; более того, потребовалось последующее расследование, чтобы подтвердить ее правдивость, хотя я никогда не сомневался в честности Дэвиса, исходя из предположения, что такие персонажи редко намеренно лгут. Что касается объяснения странного инцидента, то читатель волен принять свое собственное решение; нет, однако, никаких сомнений: Дэвис целиком и полностью верит в то, что призрак поднял его с постели и отправил с неизвестным поручением.

Согласно его рассказу, однажды декабрьским утром он был разбужен очень рано сверхъестественным «голосом», велевшим ему немедленно встать и отправиться в Куинси. Дэвис жил в Роксбери, на расстоянии нескольких миль от Куинси, и поскольку у него не было денег даже на проезд, единственным способом добраться до последнего места было дойти пешком.

Он сказал, что было около четырех часов, когда «голос» окликнул его, и очень холодно. Но он поспешно оделся и отправился в свой ранний поход. К тому времени, когда он прибыл в Куинси, стало совсем светло, и на улице уже было несколько человек. Из подвальной кофейни доносился дразнящий аромат еды, но у Дэвиса не было денег; более того, он не знал, с какой целью он оказался в Куинси.

Затем, согласно его рассказу, «голос» снова заговорил с ним, на этот раз сказав ему идти по определенному адресу. Дэвис спросил дорогу у пешехода и направился к дому с указанным номером. Это был небольшой дом с двором перед входом. Он подошел к двери и позвонил. Он звонил несколько раз. Однако не знал, что собирается сказать или сделать, когда на его звонок ответят.

Наконец к двери подошла женщина с младенцем на руках и еще одним маленьким ребенком, цепляющимся за ее юбки.

— Доброе утро, мэм, — сказал Дэвис. — Меня послали сюда…

Но женщина прервала его потоком слез и протестов, смысл которых в конечном итоге донес до его тугодумного разума тот факт, что она считала его сборщиком арендной платы с арендодателя.

Наконец женщина прервала свою слезливую тираду. Дэвис заговорил снова.

— Меня послал ваш муж, мэм.

— Как вы узнали, что это был ее муж? — прервал я его повествование на этом месте.

— Я снова услышал голос, — ответил он, — и он сказал мне. Он сказал мне войти. Я попытался сделать это, но женщина воспрепятствовала.

— Ты лжец, — сказала она. — Мой муж мертв уже месяц. Может быть, ты вор.

Однако, не обращая внимания на протесты женщины, Дэвис протиснулся мимо нее в дом. Он поднялся по лестнице и оказался в маленькой неубранной комнате; женщина все это время следовала за ним по пятам и возобновляла свои протесты.

Наконец он открыл дверь небольшого чулана.

— Держитесь подальше от этого места, — закричала женщина. — Все, что там, принадлежало моему покойному мужу.

Но какое бы внушение ни доминировало в голове Дэвиса, оно было выше приказа женщины.

— Голос продолжал говорить мне, что делать, — сказал он.

Он порылся в темном, душном помещении. В одном конце шкафа стояло несколько пар поношенной обуви. Дэвис отодвинул их и ощупал пол, одна из досок легко поддалась его прикосновению. Подняв доску, он достал из тайника толстый бумажник и протянул его женщине.

— Ваш муж просил передать это вам, — сказал он. — Доброго утра, мэм.

А потом, поскольку у него не было денег, чтобы оплатить проезд, Уилл Дэвис поплелся обратно в Роксбери.

Мое последующее расследование выявило тот факт, что эта женщина была вдовой Джона Лорранса, погибшего на работе примерно за месяц до этого. У нее было мало денег на руках, а поскольку у Лорранса отсутствовала страховка, к концу месяца семья оказалась в отчаянном положении. Она полностью подтверждает историю, приведенную выше.

Миссис Лорранс заявила, что никогда не видела Дэвиса до того утра, когда он пришел со своим странным поручением и вручил ей бумажник, в котором было более 30 000 долларов.

Действительно ли Джон Лорранс вернулся, чтобы помочь своей страдающей семье? Действительно ли его дух внушил это Уиллу Дэвису, когда тот спал в Роксбери? Или Дэвис просто уловил какие-то телепатические мыслеволны, блуждающие остатки душевной агонии Лорранса в последние мгновения его жизни?

Судить читателю.

Надежды больше нет! Последнее ходатайство отклонено! Завтра, при первых тусклых лучах рассвета, я должен взойти на эшафот этого бесчеловечного пережитка варварства, гильотины, и там встретить свою судьбу в наказание за преступление, в котором, клянусь всем, что для меня свято, я невиновен.

Да, я невиновен, несмотря на всю тяжесть улик против меня. И прежде чем отправлюсь на смерть, я должен оставить запись о событиях той ужасной ночи — запись, которую могут прочитать мои друзья, и которая, возможно, убедит их. И все же — мне интересно! Моя история, без сомнения, искаженная и сведенная к банальности судебным разбирательством, не вызвала ничего, кроме недоверчивых улыбок у присяжных. Встретит ли она большее доверие у моих друзей? Я не знаю — я могу только попытаться.

Итак, вот правдивый рассказ о том, что произошло в северной комнате замка Вербуаз в ночь на 9 августа, об инцидентах, которые привели к смерти моего друга Пола Грейнджера, и о моем собственном судебном процессе, осуждении и приговоре по обвинению в его убийстве.

Пятого августа я случайно встретил своего старого друга и однокашника по колледжу Пола Грейнджера в знаменитом кафе «Максим» в Париже. Я был удивлен и обрадован, увидев его, поскольку с нашей последней встречи прошло по меньшей мере пять лет. Он, казалось, был так же рад видеть меня и в своей обычной откровенной манере в течение первых нескольких минут нашей беседы рассказал мне о переменах в его судьбе, которые позволили ему роскошь путешествовать по Европе. Оказалось, что недавно умер дальний родственник, оставив Полу все свое состояние — сумму, очень близкую к миллиону долларов.

— Как раз сейчас, — сказал Пол с улыбкой, — я рассматриваю возможность некоторых инвестиций во французскую недвижимость. Знаешь, раньше у меня был небольшой офис по продаже недвижимости в Нью-Йорке, и я не могу избавиться от старого бизнеса.

— Боюсь, что это неподходящая территория для бума на рынке недвижимости, — ответил я. — Французская нация слишком стара, чтобы поддаваться панике даже с помощью американских рекламных методов.

— Я всего лишь пошутил насчет того, чтобы заняться бизнесом, — сказал он. — Но дело в том, что я подумываю о покупке одного из этих старых замков, оснащении его всеми современными удобствами и использовании в качестве своего рода загородного дома. Это может показаться идиотизмом, но ты знаешь, я всегда был прирожденным романтиком. С тех пор, как я впервые прочитал «Айвенго», когда мне было двенадцать лет, я мечтал о собственном замке. Приехав во Францию, я начал осматриваться и обнаружил, что на рынке есть несколько замков по смехотворно низким ценам. Многие представители старого богатого класса здесь, как ты знаешь, потеряли свои состояния из-за колебаний курса франка и вынуждены продавать свои поместья. Конечно, им не повезло, но это дает мне шанс приобрести один из этих старинных замков по разумной цене.

— У тебя есть что-нибудь конкретное на примете? — спросил я.

— Ну, в Бретани есть одно местечко, замок Вербуаз, которое я хотел бы осмотреть. Кажется, он находится в довольно хорошем состоянии, учитывая, что был построен где-то в одиннадцатом веке, — я поговорил здесь, в Париже, с агентом, который занимается продажей, и он показал мне фотографии, сделанные со всех сторон. Но я хочу съездить туда на денек-другой и тщательно осмотреть его изнутри и снаружи. Кстати, почему бы тебе не поехать со мной? Тебя ведь интересуют эти старые места, не так ли? Кроме того, ты архитектор и, вероятно, мог бы рассказать мне о том, что нужно сделать, чтобы привести это место в надлежащий вид. Что скажешь, старина?

Я сразу согласился. Как архитектор, я всегда рад возможности изучить архитектуру прошедших веков, и особенно те удивительные сооружения, построенные неизвестными архитекторами Средневековья. Но моей главной причиной было то, что я хотел возобновить свою дружбу с Полом. Было решено, что мы отправимся через четыре дня — утром девятого августа.

— Я возьму с собой пару брезентовых коек, — сказал Пол, — и мы сможем переночевать в замке. Агент сказал мне, что в маленькой деревушке рядом с замком есть гостиница, но я не уверен, что мне захочется там ночевать. Ты знаешь, что представляют собой большинство этих загородных гостиниц. Не думаю, чтобы ты стал нервничать из-за того, что спишь в пустом замке, в котором уже много лет не было жильца?

— Вовсе нет, — ответил я с улыбкой. — Конечно, это место населено привидениями, и всю ночь там будут бродить призраки, но я предпочитаю призраков клопам.

Короче говоря, мы выехали рано утром девятого и, проехав весь день на машине Пола, ближе к вечеру прибыли в маленькую деревушку рядом с замком. Заглянув в дверь грязной гостиницы и еще более грязного кафе, мы сразу же решили приготовить себе ужин из провизии, которую привезли из Парижа, и переночевать в замке.

— Сегодня вечером нам не понадобится обильный ужин, — сказал Пол. — У нас есть немного колбасы и хлеба, и мы можем приготовить кофе на маленькой спиртовой печке. Теперь мне нужно найти смотрителя замка и взять ключ. У меня для него записка от агента.

Дом сторожа указал один из жителей деревни, большинство из которых к этому времени собрались вокруг нашей машины. Пол пересек единственную улицу деревни, постучал в дверь и через несколько мгновений вернулся с огромным железным ключом, по меньшей мере восьми дюймов в длину.

— Вот он! — воскликнул он, поднимая его, когда подошел к машине. — Это, я хочу, чтобы вы знали, ключ от маленькой калитки в стене — как вы ее называете? — задние ворота. Если бы мы хотели войти через парадную дверь, нам, вероятно, пришлось бы взять другую машину, чтобы отвезти ключ на ней.

Когда Пол начал забираться в машину, я заметил, что некоторые люди в толпе вокруг машины обменялись испуганными взглядами. Когда он завел мотор, пожилой мужчина, стоявший в отдалении от группы, протиснулся вперед и тихо спросил:

— Вы едете в замок?

Я плохо говорю по-французски, хотя прекрасно его понимаю, поэтому я оставил ответ Полу.

— Да, мсье, — сказал он, — мы собираемся осмотреть это место.

— Но не ночью же! — взволнованно воскликнул старик. — Вы доберетесь туда только при свете луны. Подождите до утра.

— Но зачем нам ждать? — спросил Пол. — Мы собираемся там переночевать.

— Нет, нет, не ходите туда! — взволнованно закричал старик. — Рука зла над этим местом. Проклятие лежит на всех, на кого падает тень замка при лунном свете.

— Хо! Значит, здесь водятся привидения! — сказал Пол, поворачиваясь ко мне. — Ты был прав. — Затем, снова обратившись к старику, он спросил: — Что это за зло? Что происходит с теми, кто попадает под проклятие?

— Они умирают! — сказал старик. — Все-все! Они умирают!

— Подождите минутку! — воскликнул Пол, выглядя более серьезным. — Возможно, в этом что-то есть. В некоторых из этих старых мест могут быть очаги ядовитого газа или что-то в этом роде. Эти люди, которые умерли — их всех нашли мертвыми в замке утром? — спросил он, снова обращаясь к старику, смотревшему на нас с ужасом в глазах.

— Нет, нет! Один, возможно, или двое. Но в основном они умирают через день, неделю, месяц — даже год. На них лежит проклятие! Им не спастись! Они умирают — все умирают!

— О, — сказал Пол со смехом, — они умирают потом, да? Что ж, все в порядке. Если их не находят мертвыми в замке, я не боюсь. — Он отпустил сцепление.

— Забавно, как зарождаются эти суеверия, — сказал он, когда машина тронулась с места. — Полагаю, кто-то случайно умер после того, как был ночью рядом с замком или, возможно, когда-либо спал там — и разнеслась новость, будто в этом месте водятся привидения. После этого, конечно, всякий раз, когда кому-нибудь в деревне случалось умирать, это происходило потому, что он был в замке или рядом с ним. Хотя насчет лунной тени это дурацкая идея.

— Если ты собираешься купить замок во Франции, — сказал я, — ты должен ожидать, что вместе с ним получишь по крайней мере одного призрака. Они являются частью интерьера.

Мы ехали медленно, потому что дорога была неровной и грязной — мы съехали с главной дороги километров десять назад. Как и предсказывал старик, ночь наступила быстро. Не успели мы оставить деревню позади, как стало совсем темно. С наступлением темноты появился туман — не густой, ослепляющий туман, а тонкая моросящая серая дымка, сквозь которую мы смутно различали суровый, бесплодный ландшафт этого самого мрачного участка сырого и продуваемого всеми ветрами побережья Бретани.

Вскоре мы увидели смутные очертания огромного замка, неясно вырисовывавшиеся перед нами в тумане. Когда мы медленно приближались, и машина скользила по грязи с одной стороны дороги на другую, казалось, он склонил к нам свою мрачную серую громаду, угрюмо надвигаясь на нас и угрожающе хмурясь. Именно тогда я почувствовал первое прикосновение холодного и непонятного страха — чувства ужаса, сдавившего мне горло и грудь.

Я думаю, Пол тоже что-то почувствовал, потому что поежился и поднял воротник своего пальто, сделав какое-то замечание по поводу сырости.

— Нам придется проехать по дороге в объезд на другую сторону, — добавил он. — Задние ворота находятся с там.

Медленно ведя машину, он направил ее по узкой дороге для фургонов, которая вела к задней части огромного здания, и остановился перед узкой дверью, глубоко врезанной в каменную кладку высокой стены.

Когда мы вышли из машины, поднялся легкий ветерок и быстро рассеял туман, призрачный пейзаж был теперь залит бледным, болезненным лунным светом. Я взглянул на небо, но сама луна была скрыта за огромными башнями, возвышавшимися над нами. Я невольно вспомнил слова старого жителя деревни.

— Давай достанем наше барахло из машины, — сказал Пол. Мне показалось, что его голос звучал немного напряженно и пронзительно. — Вот фонарик. — Затем, после паузы: — Хм — он не работает. Батарейки сели. Ну, ничего, у меня есть несколько свечей и много спичек. — Он взял половину свертков и направился к воротам, я последовал за ним с остальными.

Я зажег одну из свечей, в то время как Полу после нескольких минут усилий удалось повернуть ключ в проржавевшем замке. Дверь со скрипом петель распахнулась, и мы оказались в маленьком туннеле, шириной едва ли в три фута и высотой ровно столько, чтобы мы могли стоять прямо. Влажный, тошнотворный запах наполнял помещение, а камни под ногами были скользкими от слизи, которая в свете свечей казалась зеленой. Стены были из цельной каменной кладки, прорезанные горизонтальными щелями шириной в дюйм или два, примерно в четырех футах от пола. Я знал, они предназначались для того, чтобы позволить лучникам, находящимся внутри замка, выпускать стрелы в любого врага, которому, возможно, удастся выломать задние ворота и проникнуть в проход. Я не мог не задаться вопросом, сколько отважных бойцов былых времен, возможно, отдали свои жизни в этом сыром и затхлом коридоре.

Пол взял свечу и пошел вперед. Пройдя около пятидесяти футов, мы подошли к другой тяжелой двери. Она была не заперта, но петли настолько заржавели, что потребовались наши совместные усилия, чтобы открыть ее. Она вела в другой, более просторный коридор, а он, после хитроумных изгибов и поворотов, привел нас в большой зал замка.

Это была огромная комната, добрых триста футов в длину и вдвое меньше в ширину. Пол держал свечу так высоко над головой, как только мог вытянуть руку, но ее лучи лишь смутно пробивались сквозь темноту. Высоко над головой мы скорее ощущали, чем видели, сеть огромных стропил, поддерживавших крышу. Толстый слой пыли на полу под нашими ногами заглушал наши шаги, но, когда мы пересекали это безмолвное пространство, мне показалось, что кто-то или что-то смотрит на нас, наблюдает за нами, следит за каждым нашим шагом. Несколько раз я ловил себя на том, что быстро оглядываюсь через плечо.

Пол, должно быть, тоже это почувствовал, потому что повернулся ко мне, его лицо было белым в круге света свечи, и сказал с попыткой улыбнуться:

— Хорошее место для убийства.

Ухмылка застыла на его лице, и я почувствовал, как у меня самого зачесалась кожа головы, когда волосы встали дыбом — потому что глухой, замогильный голос с другого конца зала ответил: «Убийство!»

Секунду мы стояли, в ужасе уставившись друг на друга. Затем рассмеялись.

— Эхо! — сказал Пол.

— Хо-хо! — произнес голос.

Несмотря на то, что источник голоса был легко объяснен, мы испытывали тягостное чувство, и никто из нас больше не произнес ни слова, пока мы не достигли широких каменных ступеней, ведущих на верхние этажи замка.

Затем Пол сказал:

— Давай поднимемся наверх.

— Наверх! — повторил голос.

Я был очень рад покинуть этот огромный зал, где ощущение бездонного пространства вызывало у меня чувство беспомощности — такое ощущение, я полагаю, может испытывать пловец, оказавшийся ночью в одиночестве посреди океана. Но прежде чем подняться по лестнице, я чиркнул спичкой и зажег еще одну свечу.

Наверху лестницы мы обнаружили еще один проход, или коридор, на этот раз таких огромных размеров, что его можно было бы принять за комнату, если бы не длина и тот факт, что с каждой стороны в него выходили другие комнаты. Пол повернул к северному торцу здания и, дойдя до первой двери, открыл ее и заглянул внутрь.

— Так не пойдет, — сказал он. — На этих окнах нет ставен. Эти туманные ночи довольно холодные, даже в августе.

Мы заглядывали в каждую комнату, когда подходили к ней, но во всех окнах не было ставен, и сквозняк, который проносился по комнате при открытии двери, заставляя наши свечи мерцать и трепетать, отпугивал нас.

— Я бы лучше поспал здесь, в коридоре, — сказал Пол, — чем всю ночь терпеть такой сквозняк, как этот. Подумай, какая простуда была бы у нас утром.

Наконец, в конце коридора мы подошли к комнате, в оконных проемах которой все еще оставались тяжелые дубовые ставни. В отличие от других комнат, в которые мы заглядывали, в этой все еще сохранялась кое-какая мебель, украшавшая ее в те дни, когда рыцари были смелыми, а бароны-феодалы правили сельской местностью. В одном углу комнаты стояла кровать огромных размеров, а над ней пьяно свисал шелковый балдахин, теперь изорванный в клочья и покрытый вековой копотью. Это комната была больше, чем остальные, размером добрых пятьдесят футов с каждой стороны. Стены, возвышавшиеся над нами до сводчатого потолка, который, казалось, почти терялся в вышине, были завешаны тяжелыми драпировками мрачного и похоронного цвета. Пыль толстым слоем лежала на всем. Она поднималась облаками, когда мы шли по полу. Прикосновение локтя к складке портьер вызвало удушливое облако. В углу, напротив двери, через которую мы вошли, была еще одна дверь, вероятно, ведущая в соседнюю комнату. Поскольку дверь была заперта изнутри на крепкий дубовый засов, мы не стали продолжать расследование.

— Вполне достаточно, — сказал Пол, бросая свои узлы на пол. — Мы можем расположиться здесь на ночь.

В этот момент дверь, через которую мы вошли в комнату, захлопнулась с грохотом, который отозвался эхом. Я резко обернулся, инстинктивно выхватив пистолет, бывший у меня с собой. Мгновение мы смотрели друг на друга. Губы Пола побелели, но он натянуто рассмеялся.

— Кажется, здесь тоже немного сквозит, несмотря на ставни, не так ли?

— Пол, — спросил я, — разве эта дверь не была открыта, когда мы поднимались сюда? Я не помню, чтобы ты ее открывал.

— Да. Нет. Не знаю. Думаю, что она была закрыта. Она бы не захлопнулась таким образом после того, как простояла открытой все эти годы. Должно быть, прошли века с тех пор, как кто-то был в этой комнате. Видишь, слой пыли по меньшей мере в дюйм глубиной, и здесь только наши следы.

Я подошел к двери и внимательно рассмотрел следы в пыли.

— Смотри! — воскликнул я. — Пыль почти на дюйм глубиной, за исключением одного места. Смотри, там, где дверь стояла открытой все эти годы. Пол, кто-то или что-то, закрыл за нами эту дверь.

— Фу! — сказал Пол. — Ты начитался историй о привидениях. Вот, давай посмотрим, откроется ли она. Если кто-то закрыл ее за нами, то, должно быть, для того, чтобы запереть нас. — С этими словами он взялся за огромную железную ручку-щеколду и распахнул дверь. Петли заскрипели, но повернулись достаточно легко.

Свет моей свечи упал на язычок задвижки снаружи двери.

— Послушай, Пол, — сказал я. — Если бы ты открыл дверь, тебе, естественно, пришлось бы поднять задвижку, не так ли. Но ты видишь, что пыль на кнопке нетронута.

Он с минуту с беспокойством смотрел на задвижку. Затем пожал плечами.

— Скажи, ты пытаешься заставить меня поверить в привидения? — спросил он.

— Я полагаю, дверь была почти закрыта, когда мы пришли, и я толкнул ее. Затем, когда она была открыта полностью, сквозняк подхватил ее и захлопнул. Разве это не вполне логично?

— В любом случае, — продолжил он, — если кто-то проследовал за нами по коридору и закрыл дверь, мы легко сможем все исправить, чтобы он остался там, где он есть. — Он закрыл дверь и опустил тяжелую дубовую перекладину на место. — Вот! Эта дверь из цельного дуба толщиной в три дюйма, и ничто, кроме динамита, не смогло бы пробить ее. Другая дверь уже закрыта на засов, ставни на окнах также закрыты. Теперь никто не может сюда проникнуть. Утром у нас может болеть голова из-за недостатка свежего воздуха, но, конечно, больше с нами ничего случиться не может.

Он начал распаковывать спиртовую печку и провизию. Он отмерил кофе в маленький кофейник, налил немного воды из фляжки и поставил кофейник на печку. Затем отрезал толстые ломти хлеба от буханки и положил между ними кусочки колбасы.

— Вот, — сказал он, протягивая мне один из сэндвичей, — начинай банкет. Ничто так не помогает избавиться от хандры, как небольшая порция еды. И, чтобы еще больше поднять нам настроение, у меня здесь есть бутылка вина.

Я отстегнул раскладушки и поставил их по одной с каждой стороны маленькой спиртовой печки. Я уселся на одну из раскладушек спиной к двери, через которую мы вошли, а Пол занял свое место на другой, лицом ко мне. Свечи, расставленные на полу в застывших лужицах собственного воска, отбрасывали тусклый свет на комнату, колеблясь при каждом вздохе и заставляя наши тени танцевать, словно ужасные призраки, на мрачных гобеленах на стенах.

Вскоре комната наполнилась приятным ароматом кипящего кофе. Пол снял кофейник с плиты и как раз собирался наполнить наши чашки, когда обе свечи замерцали и погасли, оставив комнату в темноте, за исключением призрачного пятна голубого света вокруг спиртовой печки. Какое-то мгновение мы сидели в изумленном молчании; затем Пол сказал голосом, в котором он тщетно пытался скрыть нотку беспокойства:

— Здесь немного сквозит, не так ли?

Я нашел свой спичечный коробок, чиркнул спичкой и наклонился, чтобы зажечь свечи. Когда я снова выпрямился, то увидел, что Пол смотрит через мое плечо на что-то позади меня, его лицо было бескровным, а глаза остекленевшими. Я вскочил на ноги и развернулся лицом к двери.

Она была распахнута настежь!

Казалось, целую вечность мы стояли там, уставившись — уставившись на эту открытую, пустую дверь.

Наконец Пол издал слабый смешок, больше похожий на вздох.

— О, — сказал он, — сначала я немного вздрогнул, увидев, что дверь открыта. Я забыл, что открывал ее. Видишь ли… видишь ли, я подумал, что оставил флягу с водой в машине, и я… я собирался спуститься за ней… я открыл дверь… а потом увидел флягу и… и, наверное, я забыл… закрыть дверь.

Я знал, что он лжет — лжет безнадежно и храбро, чтобы успокоить мои страхи, но на пределе своего ужаса я был готов принять любое объяснение — так утопающий хватается за соломинку. Без комментариев я закрыл дверь на засов и вернулся на свое место. Мы закончили трапезу в молчании. Даже бутылка превосходного шампанского не смогла поднять нам настроение.

Через некоторое время Пол сказал:

— Что ж, я полагаю, пора ложиться спать.

Я согласился, хотя был твердо настроен не сомкнуть глаз в эту ночь.

— Я расскажу тебе, что мы сделаем, — продолжил Пол. — Просто чтобы убедиться, что никто не сможет открыть эти двери снаружи, ты поставишь свою раскладушку поперек вон той двери, а я свою — поперек этой. Если ты почувствуешь, что кто-то открывает дверь, позови. Я сделаю то же самое. Мы погасим одну из этих свечей. Если мы позволим им гореть обеим вместе, до утра у нас не будет света.

Я согласился, и мы оба легли на назначенные нам места. Не знаю, как долго я лежал, уставившись в потолок, напряженно прислушиваясь к ветру, стонавшему над покинутыми башнями, как будто он оплакивал страдания всех тех давно забытых существ, которые жили, страдали и умерли в этих обветшалых стенах. Неровное дыхание Пола и случайный скрип кровати, когда он менял позу, сказали мне, что он тоже не спал.

А потом — свеча погасла.

Не было никакого предварительного мерцания или колебания пламени. Свет погас так же быстро и полностью, как гаснет электрическая лампочка при отключении тока. И в тот же миг из темноты на моем горле сомкнулись худые, сильные руки.

У меня не было впечатления, будто кто-то бросился на меня из какого-то укрытия. Это было так, как будто эти руки были там и ждали — ждали. Я попытался крикнуть, но не смог издать ни звука. Я попытался разжать эти руки, и также не смог. Наконец, с силой отчаяния я с трудом принял сидячее положение, вытащил пистолет, прижал его к телу передо мной и трижды нажал на спусковой крючок. Грохот выстрелов вызвал тысячи отзвуков, которые гулким эхом разнеслись по комнате, и когда они затихли, хватка на моем горле ослабла — руки опустились. Я ждал глухого удара падающего тела, но ничего не услышал.

— Пол! — крикнул я. — Пол, где ты?

Ответа не последовало.

Я нашел свой коробок спичек, дрожащими пальцами зажег огонек и побежал к кровати Пола. Он лежал тихо — сначала я подумал, что он заснул и проспал мою борьбу с неизвестным Существом, напавшим на меня в темноте. Я быстро оглядел комнату, но никаких признаков тела не было. Затем я снова посмотрел на Пола. Из его виска сочилась кровь. Там было три пулевых отверстия.

Значит, это Пол напал на меня? Невозможно! Руки сомкнулись на моем горле в тот самый момент, когда погас свет. И в любом случае, он никогда не смог бы добраться до своей койки, находившейся на расстоянии добрых шестидесяти футов от моей. Он не смог бы сделать и шага после того, как в него попала первая из этих трех пуль.

Пока я стоял там, слишком напуганный, чтобы закричать, чтобы даже пошевелить спичкой, пока она не догорела в моих пальцах. А затем, в кромешной темноте, у самого моего локтя, я услышал саркастический смешок.

Не знаю, как я нашел выход из замка. Помню, как, словно в тумане, бешено мчался по бесконечным гулким коридорам, падал с каменных ступеней, колотил по голым каменным стенам голыми кулаками, когда не мог найти двери, спотыкался во мраке, который, казалось, смыкался надо мной, как мерзкая жижа, которая липла, удерживая и пытаясь вернуть. И всегда, пока, наконец, не вывалился через задние ворота в благословенный лунный свет, я слышал этот смешок позади себя, рядом со мной, передо мной, становившийся все громче и пронзительнее, пока не зазвенел по пустым коридорам, словно дикий смех демонов.

Я помню, как прыгнул в машину и поехал, поехал, поехал. Я ехал по канавам и полям, пока не выехал на большую дорогу — потом дальше, дальше — без единой мысли, кроме как оставить этот проклятый замок как можно дальше позади себя.

Остальная часть истории известна всем. Когда на следующее утро мы не появились в деревне, группа жителей деревни, ободренная дневным светом, отправилась в замок и там обнаружила тело Пола, лежащее на раскладушке. Судя по всему, он был застрелен во сне. Новость с моим описанием быстро облетела всю Францию, и я был арестован на окраине Нанта — измученный, истекающий кровью, в ушибах от соприкосновения с каменными стенами замка, но все еще продолжающий бежать. Машину нашли в десяти милях отсюда на дороге, там, где я ее оставил, когда закончился бензин.

Я не признал себя виновным по обвинению в убийстве Пола Грейнджера и привлек лучших юристов, которых только могла представить Франция. Но с самого начала знал, что это бесполезно. Потому что мог слышать голос старого жителя деревни: «Они умирают! Проклятие преследует тех, на кого падает тень замка в лунном свете. Все-все! Они умирают!»

Я провел ночь, сочиняя эту запись. Свеча, которую мой тюремщик дал мне в качестве последнего одолжения в жизни, мерцает и вот-вот погаснет. И я тоже! На востоке уже светлеет. Они идут за мной…

Когда я сижу у окна своей студии, то могу видеть долину далеко внизу. Холмы поднимаются высоко по обе стороны, теряясь своими вершинами в синеве неба. Великолепное солнечное сияние апрельского утра заливает пейзаж, а свежий ветерок мягко колышет зеленую листву деревьев.

Мы приехали в эту долину среди холмов восточной Пенсильвании — Бетти Скарсдейл и я — после того, как познакомились в художественной школе и закончили наш курс. Мы решили, что было бы забавно арендовать старую заброшенную ферму Дайнс и оборудовать ее как нашу студию-дом. Строение скрипело от ветхости, но с помощью лестниц, кистей и краски мы приступили к созданию для него чудесного нового платья в темно-синей, пурпурной и оранжевой цветовой гамме, заставившей местных жителей ахнуть от удивления.

— Эти сумасшедшие художники! — восклицали они, указывая большими пальцами себе за плечи.

В то первое утро, когда мы приступили к работе, Ральф Прингл, занимавший соседнюю ферму, пришел узнать, не может ли он нам помочь.

Я думаю, что для нас с Ральфом это был случай любви с первого взгляда, о которой читаешь в книгах, но редко встречаешь в реальной жизни. Он был высоким и гибким, со спортивной фигурой и красивым, энергичным лицом любителя активного отдыха.

— Я бы хотел помочь вам, — застенчиво сказал он, внезапно появляясь из-за угла дома. — Эта лестница непрочная. Кто-нибудь из вас может упасть и пораниться.

Бетти застыла как вкопанная, увидев его. Ее темные глаза сузились до щелочек. Ее кисть застыла в воздухе, с нее капала синяя краска.

Но он двинулся ко мне, подальше от нее.

— На самом деле ничего нам ничего не нужно, спасибо, — ответила я. — Знаете, нам нравится делать все самим.

Я услышала, как Бетти резко втянула воздух, и поняла, что она внезапно разозлилась. Такова была манера Бетти. Сирота, она боролась за все, что у нее когда-либо было. Я думаю, это ожесточило ее где-то внутри. Это сделало ее эгоцентричной, резкой и эгоистичной. Лишь немногие понимали ее. Возможно, именно поэтому я была единственной настоящей подругой Бетти. Мгновение она стояла неподвижно, сверкая глазами; затем злобно швырнула кисть в грязь. Не сказав ни слова, она исчезла за углом.

Но Ральф этого не заметил. Его внимание было приковано ко мне. Он помог мне передвинуть лестницу, принес ведро с краской, изучил модернистский дизайн, который мы наносили на старый дом.

— Ну, это… это необычно, — сказал он критически, — хотя мне… мне это даже нравится.

Мы оба рассмеялись.

Он сказал мне, что он садовод. Как и Бетти, он тоже был сиротой. Окончив сельскохозяйственную школу, он купил старую ферму по соседству и надеялся через несколько лет разбить фруктовый сад, где можно было бы выращивать особые яблоки и другие фрукты для городских рынков.

— Здесь красивая долина, — внезапно сказал он, махнув рукой в сторону холмов. — Я бы хотел, чтобы вы поехали со мной на пикник, если… если вам нравятся такого рода вещи. Я бы хотел взять вас с собой на вершину холмов, где вы смотрите вниз на мир у своих ног и чувствуете себя богом. Где дует ветер, и вы чувствуете, что способны побеждать…

Мы пошли в тот день днем — он и я вместе, а Макгрегор, его великолепная шотландская колли, бежал впереди. Я собрала ланч, и мы пригласили Бетти пойти, но она покачала головой.

Это был чудесный день. Мы поднялись на вершину холма. У наших ног среди деревьев приютились два крошечных озера. Ральф рассказывал мне о них странные истории — индейские легенды. Когда послеполуденные тени удлинились, мы снова вернулись домой.

Шли недели, были и другие подобные случаи. Мои дни были насыщенными, поскольку я пыталась создать себе репутацию коммерческого художника, но мы с Ральфом все чаще оказывались в компании друг друга.

Затем внезапно я заметила, что Бетти становится угрюмой. Она не вкладывала в свою работу все свои усилия, и количество ее заказов стало сокращаться. Я пыталась подбодрить ее. Пыталась помочь. Но она поворачивалась ко мне с горящими глазами.

— Ты прекрасный друг, — накинулась она на меня однажды, — это ты предложила приехать на эту ферму. И теперь, когда Прингл бегает за тобой, ты бросишь меня, как старый башмак. Вот дверь! Если ты не хочешь, чтобы я была рядом, если ты больше не хочешь жить со мной, так и скажи, и я уйду!

— Бетти, дорогая! — воскликнула я в глубокой тревоге. — Пожалуйста, не говори так. Ты же знаешь, я люблю тебя, дорогая. Мы оба приглашали тебя пойти с нами, но ты никогда этого не делаешь.

— Прингл! — вспыхнула она. — Я не понимаю, как ты его выносишь. Фермер! Обычное ничтожество! Местный…

— Бетти! Пожалуйста! — строго сказала я. — Он очарователен.

Она развернулась и, злобно топая, вышла из комнаты. И не разговаривала со мной весь остаток дня. Я пожалела об этом. Почему он ей так не понравился? Я хотела, чтобы они стали друзьями. Я была уверена, что может возникнуть взаимная симпатия.

В своей слепоте я не понимала, что Бетти ревновала, что она давала выход тому неразумному чувству, которое на протяжении веков настраивало людей друга против друга и принесло в этот мир больше бед, чем можно сосчитать.

Наступила середина лета — августовский день. Ральф пришел пораньше и предложил нам всем поискать какое-нибудь прохладное, тенистое местечко на вершине холма. Он сказал, что это будет еще один пикник. Я с готовностью согласилась. Но Бетти поджала губы и покачала головой. В ее глазах светился странный кошачий блеск. Я пожала плечами. Если бы она не захотела, я не смогла бы ее заставить.

Итак, мы с Ральфом пошли вместе. В ту ночь, когда я вернулась, в доме было темно.

— Бетти! Бетти, дорогая! Привет! — радостно позвала я, открывая дверь. — Это был такой чудесный день. Где ты, подруга?

Я зашла в студию и включила свет. Мой взгляд упал на мольберт в углу. Я похолодела от испуга и гнева.

Холст, над которым я работала — заказ, который я почти выполнила, — клочьями свисал с рамы, порванный и изрезанный от многократных ударов. Это не было случайностью. Кухонным ножом, лежавшим рядом на полу, явно орудовала чья-то сильная рука.

Я быстро выбежала из комнаты в поисках Бетти.

Наконец я нашла ее на кухне, она скорчилась в углу, ее смуглое лицо исказилось, она судорожно рыдала. Сначала я подумала, что она бросится на меня, как кошка, злобно работая ногтями, но она откинулась назад, спрятав лицо в ладонях, плача так, словно ее сердце вот-вот разорвется.

Сострадание наполнило меня. В конце концов, она была моей подругой, слабой, глупой, импульсивной девушкой и — одинокой. Я обняла ее. Она призналась во всем.

— Я — я не могла этого вынести, — сказала она. — Ты, ты была с ним, а я — я была здесь. Я ненавидела тебя. Кажется, у тебя всегда все самое лучшее в жизни. У меня — у меня никогда ничего не было. Я ненавидела все, что у тебя было — когда я подумала о тебе там, на холме, наслаждающейся с ним, я схватила нож. С каждым ударом я… я жалела, что режу не тебя.

— Бетти! — ахнула я. — Не говори так! Скажи, что ты не это имела в виду, дорогая! О, Бетти!

Тогда открылись шлюзы. Она импульсивно поцеловала меня, обняла, умоляла простить ее. Там, в темноте, мы плакали вместе. Друг у друга в объятиях, две подружки, столкнувшиеся с суровым препятствием на жизненном пути, но преодолевшие его и вместе нашедшие утешение в слезах.

Я, конечно, простила ее. После того, как мы поплакали, нам стало легче. Какой бы темпераментной девушкой она ни была, сейчас она не могла любить меня достаточно сильно. Она цеплялась за меня. Она не могла выпускать меня из виду. И, о, как прекрасно было снова видеть Бетти такой — моей маленькой подружкой, моим дорогим другом!

Но перед сном ее настроение изменилось. Она замолчала, и несколько раз я поднимал глаза от своей книги, чтобы обнаружить, что она изучает меня. Каждый раз она приятно улыбалась, но каким-то образом в глубине души я знала, что у Бетти не все в порядке с головой. Однажды меня удивило жесткое, застывшее выражение ее лица. Бетти была хороша собой, смуглая, на испанский манер. Это подчеркивали черные блестящие волосы, а черты лица всегда казались словно бы вырезанными из слоновой кости. Но это жесткое, застывшее выражение вокруг ее губ, каким бы мимолетным оно ни было, изменило ее красоту на злобность.

Через некоторое время мы пожелали друг другу спокойной ночи. Поцелуй, которым она меня одарила, показался мне напряженным — циничный поцелуй. Я думала об этом поцелуе еще долго после того, как легла в постель. Это встревожило меня. Потом я провалилась в сон.

С наступлением нового дня настроение Бетти снова изменилось. Теперь в нем, казалось, отражались веселый солнечный свет, голубое небо и пушистые облака. Если бы только это было правдой!

Она спустилась вниз раньше меня, и я слышала, как она ходит по кухне. Она заливалась смехом, приветствуя меня. На мгновение я остановилась, чтобы задаться вопросом, не был ли смех каким-то слишком громким. Он звучал натянуто.

Но Бетти поймала меня и толкнула на мой стул за столом.

— Это в уплату за вчерашнее, — объявила она, помахивая передо мной ложкой. — Я приготовила тебе прекрасный завтрак. Надеюсь, ты съешь все до крошки. Я приготовила это своими руками — все для тебя.

— Ты прелесть! — радостно воскликнула я. — Давай забудем все о вчерашнем. Сегодня новый день. Выпьем за будущее.

Я разломила горячий бисквит. Я поднесла к губам кусочек восхитительного золотистого омлета.

Но я остановилась. Меня охватило странное ощущение. Как будто чья-то рука сжала мое горло. Я не могла пошевелить языком. Еда оставалась у меня во рту — горькая, как желчь.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Медленно я перевела взгляд на Бетти. Она стояла, напряженная, наблюдая за мной, ожидая, и на ее лице появилось свирепое, дьявольское выражение ненависти.

Пока я смотрела на нее, мой взгляд скользнул мимо к столу, за которым она готовила. Там стояла крошечная коричневая бутылочка, наполовину скрытая сковородкой. И на ее красной этикетке был ужасный череп и скрещенные кости. Яд!

Я выплюнула еду изо рта. Быстро встала и поспешила к раковине, снова и снова прополаскивая рот.

Затем я повернулась к ней. Она посмотрела мне прямо в лицо. Она не дрогнула. Бледность сменила обычный цвет ее лица. Ее глаза превратились в щелочки, и она проговорила сквозь сжатые зубы.

— Да, я пыталась отравить тебя! Я хотела увидеть, как ты умрешь — корчишься в агонии здесь, на кухонном полу. Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя! — закричала она, ее голос стал пронзительным.

— Бетти! Остановись! — воскликнула я.

— Я не остановлюсь. Я ненавижу тебя, говорю тебе. Всю твою жизнь у тебя было все, а у меня не было ничего. И теперь ты хочешь украсть у меня Ральфа Прингла. О, я знаю, как ты насмехалась надо мной, когда уходила с ним. Я видела, как вы двое смеялись.

— Бетти! Это неправда! — воскликнула я. — Ты воображаешь вещи, которые не соответствуют в действительности, — но она не стала слушать.

— Я порезала твой холст, — перебила она. — Ты сказала, что простила меня, но ты отнеслась ко мне свысока. Ты погладила меня по голове, как погладила бы собаку. Ты снова собиралась пойти с ним. Ты бы рассказала ему, что я сделала — просто чтобы заставить его возненавидеть меня, как я ненавижу тебя! Да, я пыталась убить тебя, я сделаю это снова, я ненавижу тебя — ненавижу — ненавижу!

Ревнивый темперамент, проистекающий из эгоистичной и импульсивной натуры, выходящей за рамки разумного.

Прежде чем я успела остановить ее, она повернулась и убежала. Я последовала за ней, но она бежала слишком быстро. Она ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь у меня перед носом и заперла ее. Я окликнула ее и подергала ручку. Но она не ответила.

Тогда ярость, наконец, одолела меня. Я могла простить ее за то, что она уничтожила мою картину. Я могла вынести ее вспышки темперамента. Но не это.

Я выбежала из дома и помчалась по дороге. Я не знала, куда направляюсь и что буду делать. Я была обижена, разочарована, зла больше, чем когда-либо в своей жизни.

Но физические нагрузки оказались предохранительным клапаном. Вскоре я собралась с мыслями. Спокойствие вернуло рассудок. Бедная Бетти! Капризное дитя. Я пожалела ее. Ей так ужасно одиноко. С жалостью пришло желание вернуться к ней. Обида уступила место слезам, она сейчас наверняка сожалеет о своем поступке.

Но стоит ли мне возвращаться? Это была ужасная глупость, то, что она предприняла. Она могла бы попробовать еще раз. Однако вне дома эта глупость выглядела не такой ужасной, как на кухне. Возможно, я пренебрегала ею. Возможно, я тоже была виновата.

Все говорят, что я добродушная, с ровным характером. Часто я злюсь на себя за это. Но, в конце концов, зачем злиться? Мой гнев проходил. Было бы так хорошо помириться. И я наконец поняла. Ревность. Обычная ревность. Бетти была влюблена в Ральфа и злилась на меня. Разгневанная тем, что я обрела новый интерес к жизни, она позволила болезненной ревности занять место разума.

Я повернула домой. Бетти нужна была помощь. Материнский инстинкт возобладал во мне. Если бы Бетти пообещала никогда больше не делать ничего подобного, я хотела, чтобы она по-прежнему оставалась моей подругой, я, по крайней мере, могла бы поговорить с ней — как обычно делала. От души поплакать. Бетти была бы ужасно огорчена. И мы бы снова были вместе.

Внезапно облако скрыло солнце. В долине воцарилась тишина, словно извне надвигалась трагедия. Жужжание насекомых стихло. В тишине пискнула птица — и замолчала, как будто поняла, что ее щебет неуместен.

Облако надо мной ширилось, растекаясь, словно пелена, между холмами.

Я поспешила дальше, чувство надвигающейся катастрофы угнетало меня.

Я вбежала в дом. Сам воздух в комнатах казался удушливым.

— Бетти! Бетти! — крикнула я, лихорадочно перебегая из одной комнаты в другую.

Она не отвечала. Что это было за внезапное ощущение угрозы, охватившее меня? Я побежала в ее комнату наверху. Дверь была открыта. Комната была пуста.

— Бетти! Бетти! — позвала я снова, страх леденил мою кровь.

Ответа не последовало.

Я обыскала дом. Я пробежала от подвала до чердака. Ее нигде не было.

В ужасе я остановилась, чтобы подумать. Мой взгляд скользнул через окно к старому сараю на заднем дворе. Казалось, что-то привлекло меня к нему.

Я выбежала из дома. Маленькая дверь сбоку сарая была не заперта. Я распахнула ее. Внутри было сумрачно, крошечные окошки покрыты пылью; паутина, также покрытая пылью, украшала стропила, как жуткие гирлянды.

Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидела в дальнем углу, куда из окон почти не проникал свет, что-то белое свисало со стропил.

Мои колени подогнулись. Сдавленный крик сорвался с моих губ. Затем, ошеломленная тем, что было передо мной, едва веря собственным глазам, я прыгнула вперед и побежала по полу сарая в тот темный угол…

Я плохо помню события, которые последовали за этим. Следующий осознанный момент, который я помню, был, когда я прислонилась к двери Ральфа Прингла, колотила в нее кулаками, звала его, кричала. Он услышал меня из своего собственного сарая, где работал. Он подбежал и подхватил меня на руки, когда я чуть не упала.

— Быстрее! — закричала я. — В нашем сарае! Бетти повесилась!

— Боже милостивый! — выдохнул он.

Вместе мы побежали обратно. Он снял ее со стропил и отнес в дом, в то время как я вызвала старого доктора, доброго, понимающего сельского врача. Он долго ухаживал за Бетти, прежде чем сдался. Но ужасная красная отметина вокруг ее горла, оставленная древним недоуздком, найденным ею в сарае, слишком ярко свидетельствовала о том, что бурной, темпераментной, импульсивной жизни Бетти пришел конец.

Или нет? Могут ли дикие импульсы, пробуждающиеся в смертном теле и влияющие на нашу жизнь, — странные проявления силы, исходящей из какого-то источника, находящегося далеко за пределами рождения, — переноситься в мир за Завесой, а затем возвращаться снова? Я задавалась вопросом, был ли это конец.

Ибо, хотя все, что было смертного в Бетти, моей подруге, лежало передо мной безмолвное в смерти, все же я не чувствовала, что Бетти ушла. Каким-то образом в этой самой комнате, в присутствии Ральфа и доктора, я чувствовала, что Бетти наблюдает за мной, изучает меня, ненавидит меня; снова и снова я оглядывалась, чтобы убедиться, что она не открыла глаза. Мне показалось, что она пошевелилась, сфокусировала на мне взгляд сквозь полуприкрытые веки. Но, конечно, это было не так. Бетти была мертва.

Сказать, что я была потрясена этим ужасным происшествием, значит признать это лишь наполовину. Более того, мне стало плохо, когда я обнаружила записку Бетти после ухода доктора Хью. Мы с Ральфом нашли ее на столе в студии.

Я расплакалась, мое горе было безутешным. Последнее сообщение от Бетти было наполнено ненавистью. В последний момент в ее душе не было раскаяния. Страх, да. Страх, что я прикажу арестовать ее за поступок, который она пыталась совершить. И из-за своего страха она возненавидела меня еще больше.

Злая записка. Как последнее слово девушки, которую я любила, это было ужасно.

Через некоторое время, поскольку у Бетти не было близких родственников, мы с Ральфом последовали за телом на маленькое деревенское кладбище недалеко от наших ферм. Священник местной церкви прочитал заупокойную службу, и трое соседей, которых Ральф попросил нести гроб, вместе с ним самим опустили в землю все, что осталось от Бетти.

Когда мы отвернулись, когда первые лопаты земли застучали по гробу, небо внезапно потемнело от тяжелых туч, и снова все погрузилось в тишину, словно долина ждала следующего акта в этой странной драме жизни. Я прижалась к Ральфу. Он обнял меня за плечи для поддержки. Не говоря ни слова, мы сели в его маленькую машину и уехали.

Ральф хотел, чтобы пожилая женщина приехала и осталась со мной в качестве компаньонки. Но его собственного общения было достаточно. Кроме того, мне хотелось побыть одной, погрузиться в свою работу и попытаться забыть о трагедии.

Так и было решено, тем более что колли Макгрегор внезапно решил взять меня под защиту и проводить со мной большую часть времени. Он лежал рядом в студии, дремал, наблюдая за моей работой, пока я не была готова отложить кисти. Тогда он вскакивал, горя желанием пойти со мной погулять.

— Он больше твой, чем мой, — сказал Ральф. — Я рад этому, — задумчиво добавил он, — поскольку у тебя здесь больше никого нет.

Затем, как это часто бывает во второй половине августа, наступила неделя сырой, пасмурной погоды, делающей всех раздражительными. Мои краски не высыхали. Мое тело бунтовало против влажности. Я не могла уснуть. Вероятно, мои мысли чаще возвращались к этой трагедии, чем мне хотелось бы признать.

Что имела в виду Бетти, когда писала, что встанет между мной и Ральфом? Могут ли мертвые вернуться? Я так не думала. Но я лежала ночью без сна, не в силах избавиться от ощущения, будто что-то витает в доме, будто чьи-то глаза наблюдают за мной из темноты. Днем я чувствовала, что эти глаза смотрят на меня с холмов. Иногда Мак, лежа на полу в моей студии, поднимал голову и подозрительно принюхивался. Шерсть у него на спине поднималась дыбом, и сквозь оскаленные зубы он издавал рокочущий, рычащий лай, переходящий в скулеж. Его поведение тревожило меня.

Если я заговаривала с ним, он быстро забывал о своем настроении и подбегал ко мне, помахивая своим огромным хвостом. Но даже тогда казалось, будто он внимательно прислушивается. Я поговорила об этом с Ральфом.

— Нервный, — сказал он. — Чувствительный парень. Его уши улавливают звуки, слишком высокие или слишком низкие для человеческого слуха. Возможно, просто вибрации. Вот почему собака воет, когда звучат высокие ноты скрипки. У него слух тоньше, чем у нас. Я бы не стал из-за этого беспокоиться.

Я обещала не делать этого, если смогу.

Затем произошла странная вещь.

В таинственный час между рассветом и тьмой мы с Ральфом прогуливались вместе по лесной тропинке неподалеку от наших ферм, а Мак бежал где-то впереди, останавливаясь понюхать листья. Светлячки зажгли в листве свои крошечные фонарики. Высоко над нами жалобно пропищал ночной ястреб.

Внезапно из-за кустарника до нас донеслась дикая, скорбная нота, напугавшая нас, заставившая нас остановиться — крик вызова, смешанный со страхом. Я схватила Ральфа за руку. Мои нервы были напряжены.

— Это Мак! — тихо сказал Ральф. — Он что-то нашел. Я никогда раньше не слышал, чтобы он так выл.

Мы стояли в полутьме, Ральф вглядывался вперед, я прижималась к нему. Ральф начал двигаться, как вдруг Мак бросился к нам, шерсть на его спине встала дыбом. Пес повернулся, чтобы посмотреть на тропинку, по которой пришел. И снова эта дикая, странная нотка вызова и страха вырвалась из его горла.

— Мак! Что это? — закричал Ральф.

Собака снова заскулила.

Ральф, продвигаясь вперед, почти потащил меня к повороту тропинки. И тут мы увидели это. Мы уставились в изумлении. В пятидесяти футах в стороне, среди кустов и деревьев, сиял странный свет. Он извивался, словно колеблемый ветром. У него не было формы. Казалось, он завис примерно в футе над землей — сияющее облако высотой с человека и, возможно, такое же большое в окружности.

Внезапно Ральф рассмеялся.

— Черт возьми! — взорвался он. — Болотный огонь. Блуждающий огонек. Фосфоресценция, исходящая от гниющей растительности. Старина испугался привидения, которого не существовало.

Я снова вздохнула. Я почувствовала облегчение. Но не собака. Она зарычала сильнее, чем прежде. Она схватила меня за платье и попыталась оттащить. Она прыгнула на Ральфа, чуть не сбив его с ног. И когда мы не захотели уходить, она повернулась к свету в кустах, ужасно рыча, ее тело напряглось и задрожало, клыки обнажились. Только когда свет медленно растворился и исчез совсем, она прислушалась к ругательным словам Ральфа.

Каким-то образом, несмотря на объяснение, основанное на здравом смысле, этот инцидент напугал меня. Когда Ральф повел меня по тропинке, я нервно обернулась к нему.

— Я должна покинуть эту долину, Ральф, — сказала я. — Я больше не могу этого выносить. Кажется, будто чьи-то глаза смотрят на меня из-за каждого куста. Я должна идти туда, где есть люди, где есть огни и движение, которые, я знаю, реальны.

Ральф повернулся ко мне, и внезапно я оказалась в его объятиях, наполовину плача, наполовину смеясь, мои губы встретились с его губами, его руки обвили мою талию, мои — его шею.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, дорогая, — сказал он наконец. — Никогда. Я хочу, чтобы ты была со мной. Я… я люблю тебя.

— И я люблю тебя, мой родной, — сказала я ему, — непоколебимо, искренне, всегда.

Затем внезапно за плечом Ральфа, далеко за деревьями, я снова увидела странный свет, хотя на этот раз он двигался и порхал, как будто бесцельно метался в безумии. Ночной ветерок печально вздыхал над нами в верхушках деревьев, и все листья, казалось, шептались, словно говорили сами с собой о еще одной трагедии, которая вот-вот произойдет.

Ральф почувствовал, как я напряглась в его объятиях.

— Пойдем, — наконец, сказал он. — Я должен отвести тебя домой. Ты устала и расстроена. Возможно, для тебя будет лучше уехать на некоторое время. Я буду ужасно скучать по тебе, дорогая. Но если ты скажешь, что вернешься ко мне, я постараюсь быть смириться; скажи, что ты вернешься, дорогая, потому что я так люблю тебя!

В ту ночь он оставил Мака со мной. Было условлено, что я уеду на следующий день и проведу несколько недель в городе. Затем, когда почувствую себя лучше, я вернусь. Мне нужно было закончить кое-какую работу перед отъездом, а Ральф должен был приехать, чтобы отвезти меня на своей машине в Порт-Джервис к вечернему поезду. Но мне не суждено было поехать в город в тот день.

Казалось, всю ночь я пролежала без сна, одержимая ощущением какой-то надвигающейся трагедии, Мак тоже был неспокоен. Я слышала, как он ходил по дому, останавливаясь, чтобы обнюхать углы, замирая с невнятным рычанием перед закрытой дверью. С наступлением утра я устало поднялась, и в зеркале отразилось мое изможденное лицо.

Я выпустила собаку на улицу и увидела, как она вприпрыжку направилась к дому. Когда она ушла, я почувствовала себя одинокой, но мне нужно было работать.

Мне требовалось время до позднего вечера, чтобы закончить свою работу. Тогда я успею приготовить что-нибудь на ужин и собрать сумку до приезда Ральфа. Я знала, что он будет кормить свое стадо. Потом переоденется и приедет за мной.

С наступлением темноты тучи сгущались. И снова сельская местность казалась притихшей, словно в ожидании следующего акта пьесы; листья перешептывались, хотя ветра почти не было.

Я направилась было на кухню, хотя у меня совершенно отсутствовал аппетит, как вдруг остановилась и прислушалась. Мак стоял у двери, скуля от возбуждения, царапая ногтями сетку. Я услышала, как он прыгает по крыльцу, поскуливая. Затем его голос перешел в более громкий скулеж, наполненный страданием и мольбой, словно он призывал меня поторопиться.

Я подбежала к двери. Он едва мог дождаться, когда я открою ее. Он схватил мое платье зубами и начал тянуть. Затем подбежал к краю крыльца, чтобы на мгновение взглянуть в сторону дома, а затем снова вернуться ко мне. Он снова дернул меня за платье.

Я не колебалась. Он бы мне не позволил. Если бы он был человеком, он бы поднял меня и понес. Когда он увидел, что я следую за ним, то помчался впереди меня с жалобным поскуливанием, переходящим в вой. Когда мы приблизились к дому Ральфа, шерсть у него на спине встала дыбом. Он стал другим псом — бойцовым — демоном. Его клыки белели на фоне сжатых губ. Его тело напряглось так, что он бежал как автомат, на негнущихся лапах. Его скулеж сменился рычанием, полным злого ужаса. И, наконец, его настроение передалось мне.

— Ральф! Ральф! — позвала я, подбегая. Дверь в дом была закрыта, внутри темно. Я открыла ее и позвала Ральфа. Он не ответил. Но собака не позволила мне там остаться. Она снова схватила меня за платье, потянув за собой; затем, выпустив его, попыталась толкнуть меня своим телом — в сторону сарая!

На полпути по дорожке от дома я остановилась. Сарай! Я не хотела идти туда. Совсем недавно произошел тот ужасный случай в моем собственном сарае. Что я найду в сарае Ральфа? Боже милостивый, что случилось?

Но я заставила свои подкашивающиеся ноги двигаться. Собака остановилась, отказываясь идти дальше. Внутри сарая я слышала только мягкий звон коровьего колокольчика и беспокойный топот лошади Ральфа. Я собралась с духом. Затем я толкнула дверь и вошла.

Я обнаружила Ральфа, нелепо распростертого на полу. Я склонилась над ним, подняла его голову. На лбу у него был зловещий синяк, пульс не ощущался — но он все еще был жив! Я видела легкое движение его губ, когда он дышал.

Слава Богу, я не упала в обморок и не впала в истерику. Я была очень спокойна. Обдумывая, что делать, я выпрямилась. И тут я увидела странную вещь. Было совершенно очевидно, что Ральф забирался на лестницу, чтобы бросить корм скоту. Он проделывал это десятки раз, как и другие обитатели фермы до него. Но колышки в лестнице были старыми и изношенными. Не подозревая о катастрофе, он неосторожно шагнул на следующую ступеньку, и колышек сломался под ним.

И все же в этом колышке было что-то любопытное. Старый и закаленный временем, он не отломился полностью. Он был согнут, расщеплен, скручен, как вы могли бы скрутить спичку. Если бы какой-нибудь человек, обладающий сверхчеловеческой силой, покрутил его в пальцах, вы бы получили лучшее представление о том, как он выглядит. Вес Ральфа сломал бы его или согнул вниз. Но он был скручен, его волокна превратились в спирали. Это было сделано намеренно, с яростью. У подножия лестницы лежало множество инструментов с острыми краями — было чудом, что Ральф не погиб мгновенно, когда упал среди них.

Все это я увидела с первого взгляда. Это открытие не произвело бы на меня тогда особого впечатления, если бы одна из коров внезапно не разразилась ужасающим мычанием, на которое снаружи быстро ответил рычащий лай Мака, переходящий в новую ноту ужаса. И пока я смотрела, мне показалось, будто в темноте в конце сарая движется смутная фигура, такая же неосязаемая, такая же неописуемая, как пленка паутины.

Возможно, тень разума — иллюзия, возникшая из-за расшатанных нервов. Как только я всмотрелась пристальнее, это исчезло.

Я действовала быстро. Какой-то сверхчеловеческой силой я подняла его, дотащила до дома, уложила на кровать.

Мгновение я стояла, обессиленная, вцепившись в спинку, тяжело дыша, дрожа от напряжения. Затем, стиснув зубы, шатаясь, подошла к телефону и позвонила доктору Хью.

— Я буду через несколько минут, — послышался его голос. И о, как я была благодарна!

Он пришел. Он сказал, что Ральф, падая, ударился головой и находится в серьезной опасности. Был ли это перелом черепа, он не мог сказать. Но сотрясение мозга, несомненно, имело место, и его состояние было отчаянным. Какое-то время он возился с Ральфом, время от времени прося меня помочь. Мы раздели его и уложили под одеяло. Доктор продолжал работать над ним.

— На данный момент мы сделали все, что могли, — сказал он наконец. — Теперь нам ничего не остается, кроме как ждать.

Мы сидели у кровати Ральфа, почти не разговаривая, наблюдая. Часы летели незаметно. Когда время приблизилось к полуночи, доктор Хью сказал, что ему необходимо навестить еще одного из своих пациентов, и что он должен оставить меня на некоторое время.

Когда он ушел, в доме стало мертвенно тихо. Где-то часы отсчитывали минуты. Ральф едва дышал, его грудь лишь изредка поднималась и опускалась.

Наступила полночь. Раздался размеренный и медленный бой часов. Едва он закончился, как я почувствовала странное напряжение. Атмосфера давила на меня. Мне показалось, будто в комнате был кто-то еще, кого я не могла видеть. Внезапно Мак снаружи снова издал жалобный вой, который всегда заканчивался этой жуткой, нарастающей ноткой страха. На мгновение собака затихла. Затем рядом со мной, где-то в тени, раздался звук, похожий на рыдание.

Я обернулась, дрожь пробежала по моей спине. Я уставилась в темноту коридора, сжав руки в кулаки. Но ничто не двигалось. Там никого не было. Тишину нарушил Мак, обнюхивающий сетчатую дверь, царапающий ее лапой, чтобы войти. Я откинулась на спинку стула.

Я снова повернулась к Ральфу. Он лежал бледный и неподвижный. Интересно, очнется ли он когда-нибудь. Он казался таким близким к смерти, таким близким к тонкой завесе, отделяющей мертвых от живых.

Часы тянулись бесконечно. Приближалось три часа ночи. Это было время, когда жизненные силы организма низки, когда большинство больных умирают. Внезапно атмосфера снова стала напряженной. Она давила на меня огромной волной. Было трудно дышать. Повернувшись к Ральфу, я вцепилась в простыню. Он не дышал! Бледность на его лице усиливалась. Его руки были податливы, как глина. Я знала, что он умирает!

А я с ним одна, не знающая, что делать, не в силах помочь! Я вскочила. Я побежала к телефону. В отчаянии я позвонила доктору Хью. Спустя, казалось, столетия, ответила женщина.

— Доктор не вернулся, — послышался тонкий, сонно-ворчливый голос. — Нет, дома у пациента нет телефона. Он на ферме в восьми милях отсюда. Нет, мы не можем связаться с ним. Мне жаль.

А мой возлюбленный лежит, такой бледный, такой жалкий — умирает!

Мак, должно быть, почувствовал, что мы на грани. Он снова завыл, на этот раз от долгой агонии. Его хозяин уходил в Неизвестность. Мак пел свою предсмертную песнь. Мучительный вой колли резко прорезал ночную тишину, и другие собаки, находившиеся далеко, подхватили его — странный животный хор по умершим!

Но звуки прекратились. Внезапно Мак разразился сердитым рычанием. Это подействовало на меня как толчок. Это пробудило меня от охватившей меня апатии. Это побудило меня к действию.

Затаив дыхание, я молилась — молилась Богу на небесах, чтобы Он сказал мне, что делать, чтобы Он направил меня.

И, словно в ответ на мою молитву, мне пришла в голову странная мысль.

Я никогда не верила в привидения или духов. Мне это всегда казалось нелепым. Но теперь я встрепенулась. Я подумала о Бетти. Не рассуждая почему, едва осознавая, что делаю, я подошла к входной двери и распахнула ее.

Я шагнула в темноту. Высоко над головой звезды сияли, словно огарки свечей. Но в нашей долине темнота лежала тяжелым одеялом, хозяйственные постройки казались неразличимыми массами, деревья поблизости не имели формы.

Движимая каким-то странным чувством, которое не могла понять, я простерла руки к темноте. Я чувствовала себя язычницей, молящей своих богов.

— Бетти! — закричала я. — Бетти, если ты здесь, послушай меня. Бетти, пожалуйста!

Я замолчала. Листья надо мной в густой темноте шептались, словно разговаривали друг с другом — взволнованно.

— Бетти! — продолжала я. — Ты любила Ральфа. Раньше ты также любила меня. Ральфу нужна помощь. Помоги нам обоим, Бетти, подруга моя, если это ты сломала колышек, и Ральф упал из-за тебя, не позволяй злу остаться в твоей душе. Разве ты не видишь, дорогая, что было неправильно причинять боль такому хорошему человеку, как Ральф?

Странно, как я заговорила! Любой, кто меня услышал, счел бы меня сумасшедшей. Но я об этом не думала. Я продолжала:

— Бетти, ты должна знать, что я всегда любила тебя, дорогая, даже когда ты пыталась лишить меня жизни. Даже тогда я была готова простить тебя. Если ты можешь взглянуть вниз из мира духов, ты можешь заглянуть в мое сердце и понять, что это правда. Помоги мне сейчас, дорогая, ради наших совместных дней. Я люблю Ральфа. Помоги мне спасти ему жизнь. Не позволяй ненависти и злу омрачить твою душу навечно. Исправь это, если ты это сделала. Ради любви, которую ты питала к нам обоим, помоги мне сейчас!

Ошеломленная, я вернулась обратно в комнату. Мак присел на корточки у двери, но не вошел, когда я приблизилась к кровати Ральфа. Я остановился в изумлении. Несмотря на мою просьбу, высказанную мгновение назад, я не могла поверить в то, что увидела. В комнате появился странный свет. Казалось, он проник в окно и движется к кровати. Это было сияние, больше всего похожее на тот странный болотный свет, который мы видели в лесу.

Парализованная, я могла только наблюдать, как свет остановился рядом с кроватью. Он начал приобретать смутные очертания. Он стал более осязаемым, непрозрачным, как туман. И внезапно в его глубине я увидела глаза, смотрящие на меня — глаза Бетти! Затем ее лицо, расплывчатое, почти безликое, но все же ее лицо.

И каким жестоким оно было! Вся ненависть, вся ревность, все дьявольское зло, казалось, отпечатались на этих расплывчатых чертах. Насмешливый, высокомерный, сознающий какую-то сверхъестественную силу, недоступную моему пониманию! Злобная ненависть!

Новая сила наполнила меня — сила любви — любви к Ральфу. В тот момент мне казалось, что я сильнее всех сил тьмы. Я умоляюще протянула руки.

— Бетти, — тихо позвала я. — Мы обе любим его. Ты можешь помочь ему — ради всего святого!

Призрак покачнулся. На этом злобном лице появилось новое выражение. Мгновение колебания. Затем решение.

Длинные пальцы — пальцы Бетти — выскользнули из этого облака тумана. Обезумев от ужаса при мысли о том, что они могут сделать, но собрав всю свою волю, я молча наблюдала.

Медленно эти пальцы прошлись по лбу Ральфа. Медленно они ласкали его лоб, двигаясь ритмичными движениями снова и снова, снова и снова. Их движение, казалось, убаюкивало меня, пока я наблюдала.

Но возвращался ли румянец на лицо моего возлюбленного? Видела ли я, как затрепетали его веки, как поднялась грудь, так долго остававшаяся неподвижной?

Призрак повернулся. В его расплывчатых чертах появилось выражение боли. Вытаращенные глаза закрылись. В одно мгновение фигура покачнулась. Будь это смертная форма, она, возможно, упала бы на пол. Но это Существо не было смертным. Оно отодвинулось от кровати, превратившись обратно в тот странный пар. И пока я смотрела, не веря своим глазам, снова раздался звук, похожий на рыдание. Прежде чем я осознала это, сияние исчезло, и я осталась в комнате одна, с Ральфом.

Я больше не колебалась. Я подскочила к кровати. Ральф задышал! На его щеках, на губах появился румянец! Я побежала на кухню. Я быстро принесла прохладные компрессы и положила их ему на лоб. Я растерла ему руки, потерла сердце. Я долго трудилась над ним.

Затем его глаза открылись, с любопытством уставившись на меня. Он вздохнул, когда его тело расслабилось.

Мак проскользнул в открытую дверь, издавая радостное поскуливание и нетерпеливый лай радости. Он подбежал к своему хозяину, обезумев от восторга.

Ральф протянул руку, чтобы погладить его по голове. Он посмотрел на меня, слабо улыбаясь. Я увидела любовь в его взгляде, и мне захотелось заплакать от радости.

Затем его глаза закрылись. Казалось, он погрузился в глубокий сон. Но это был обычный, здоровый сон. Кризис миновал.

Когда я оглядываюсь назад, все это кажется фантастическим сном. Иногда я задаюсь вопросом, а не приснилось ли мне все это. Возможно ли, чтобы действия доктора и сильное тело Ральфа помогли справиться с последствиями падения? Ральф не помнит ничего из случившегося, за исключением того, что он выплыл обратно из темноты и обнаружил рядом с собой меня и скулящего Мака. И все же поведение собаки для меня более убедительно, чем мой разум. Иногда я смотрю на Мака и жалею, что он не может говорить, чтобы подтвердить все это — если это было реальностью, а не сном.

С наступлением рассвета я был выведена из состояния, похожего на транс, приходом доктора Хью. Ральф тихо спал на кровати; Мак, настороженный, свернулся калачиком на полу перед кроватью. Доктору было достаточно одного взгляда.

— Славная девочка, — сказал он. — Вы помогли ему пройти через это. Кризис наступил, пока меня не было. Но теперь сомнений нет. Он будет жить и поправится. Он обязан своей жизнью вам.

— Не мне, доктор. Ей.

— Ей? — удивленно спросил он.

Я рассказал ему все. Он спокойно слушал, проверяя пульс Ральфа, осматривая его, пока я говорила. Он не смеялся. Когда я закончила, его взгляд на меня был полон мудрого понимания.

— Вы… вы верите в это, доктор? — спросила я.

Он задумчиво изучал меня. Кивнул головой.

— Мы, врачи — мы, практикующие врачи здесь, в стране, — видим странные вещи, — сказал он, — более странные, чем можем понять, более странные, чем когда-либо поймем. В лучшем случае это всего лишь тонкий барьер между жизнью и смертью. Кто знает, как просто перешагнуть порог и вернуться обратно? Нам легко поверить, что импульсы из этой жизни переносятся в какое-то потустороннее существование.

Он поднялся.

— Да, я верю вам, — сказал он. — Быстрая на ненависть, ваша подруга была так же быстра на любовь. Движимая одним порывом, она так же быстро отреагировала на другой. Да, я верю вам.

— И она вернется, чтобы… чтобы снова возненавидеть нас? — спросила я.

— Не могу сказать. Возможно, это было ее испытание огнем, прежде чем она сможет приблизиться к какому-то высшему уровню существования. Возможно, сила любви в вас преодолела силу зла в ней, и своим новым поступком она очистила свою душу от ненависти. Агония на ее лице, о которой вы мне рассказали, указывает на какую-то великую борьбу, через которую она прошла. Если ее дух действительно вернется, я надеюсь, что это будет любовь.

После долгих недель Ральф поправился. Я ухаживала за ним, пока он не выздоровел. И следующей весной, когда земля обещала новую жизнь, когда в нашей долине подули мягкие ветры и птицы прилетели с юга, чтобы поселиться в ней, мы с Ральфом пошли в маленькую церковь в деревне и поженились. Когда я стояла у алтаря, мне на мгновение показалось, что я снова почувствовала присутствие своей соперницы. Но в следующее мгновение это ощущение прошло.

Мы с Ральфом остановились на ступенях церкви, когда выходили, чтобы посмотреть на холмы — наши холмы, и вниз, в долину. Солнце заволокло облаком. Но долина, казалось, больше не таила в себе угрозы. Облако окаймлялось серебром и золотом, когда солнечные лучи освещали его.

— Это символ нашей любви, Ральф, — сказала я. — Тени могут прийти, но наша любовь превратит их в серебро и золото.

Он заключил меня в объятия и поцеловал.

С тех пор я больше никогда не видела странного призрака. Здесь, в нашей долине, царит мир, довольство и любовь, Ральф так добр ко мне — такой добрый и нежнейший.

Совсем скоро мое время настанет. У нас с Ральфом будет ребенок. Придет ли призрак ко мне снова? И если придет, то в ненависти или в любви? Или душа дикой, порывистой девушки, которую я любила, наконец-то в безопасности в каком-то высшем существовании, очищенная и непорочная, счастливая и удовлетворенная там, в царствах благословенных?

Я надеюсь, что это так. Потому что, в конце концов, она была моей подругой.

Рут Маккелви была светловолосой, с веснушками от ветра, прямая, как молодое деревце. Вероятно, Джесса Тивертона привлекли ее глаза, голубые, как зенит зимнего неба над морем. Ей тогда было двадцать пять, Джессу исполнилось сорок семь. После того как они поженились, Рут продолжала преподавать в пятом классе школы Брэдли в Уинтропе, в то время как ее муж ловил рыбу на «Морской Красавице», его второй по значимости любовью.

Вы могли бы предположить, учитывая разницу в их возрасте и образовании, что их брак был ненадежным, и, вопреки всему, им суждено было в конечном итоге наткнуться на какой-нибудь подводный риф несовместимости. Ничего подобного. Она была женщиной мудрой во многих отношениях и не без знания недостатков мужчин. То, что она разглядела под грубой внешностью Джесса Тивертона, оставалось главным в ее видении, когда ложный блеск дней ухаживания сошел на нет. Ей не пришлось разочаровываться.

Что касается Джесса, то это были, без сомнения, самые счастливые дни в его жизни, конечно, недолгие, но отчасти компенсировавшие эту краткость своей всепоглощающей сладостью. Очень часто верно, что мужчина, не знавший женщин до сравнительно позднего возраста, обнаруживает в дружеском общении счастье и понимание, более полное, чем у своих собратьев.

Он был хорошим рыбаком; у него была благополучная команда, «Морская Красавица» слыла одним из самых прочных и быстроходных судов рыболовецкого флота. Никогда не умевший правильно управлять ей, он все же многого добился, и в рекордах по вылову рыбы и быстрым рейсам его судно держалось на первых местах.

Он никогда не был человеком, умевшим правильно управлять; с другой стороны, он никогда не был человеком, который придирается. Приказы, отдаваемые Джессом на борту, произносились спокойным тоном, за исключением случаев, когда необходимость требовала иного. Однако в его голосе в те дни звучали нотки, вызывавшие уважение команды и коллег по флоту Банки. А также, долгое время, восхищение.

Трайпер Тарбойс, Джордж Саттл и еще один-два человека скажут вам, что два года супружеской жизни Джесса Тивертона были в высшей степени счастливыми. До сих пор по большей части странно молчаливый человек, хотя и достаточно добродушный для мастера рыбной ловли, — он стал насвистывать и напевать — редкое явление на флоте — всегда готовый уделить чуть больше обычного времени с любым членом своей команды, никогда не колеблясь протянуть руку помощи там, где, по его мнению, такая помощь была необходима. Это не было слишком уж заметной переменой, поскольку Джесс Тивертон всегда был хорошим парнем, но очевидный признак лучшего расположения духа.

Команда принимает своего капитана таким, каким она его находит — или находит другого капитана. Команда «Морской Красавицы» приняла новое счастье своего капитана в том виде, в каком оно было ей предложено, и не пыталась посягнуть на его добродушие; они позволили этому добродушию распространиться на всех. Результаты стали очевидны немедленно.

Джесс Тивертон и его «Морская Красавица» доставляли все более крупные партии рыбы за все более короткие промежутки времени, чем когда-либо прежде. В составе команды судна не произошло никаких изменений, что свидетельствовало о заботе владельцев судна, приносящего доход.

На вторую осень после их свадьбы Рут Тивертон не смогла вернуться к преподавательской деятельности, и на борту «Морской Красавицы» прошел слух, что Джесс возлагал большие надежды на будущего члена своей команды. Сам мужчина, конечно, никак не намекал на это, но стало заметно, что он перестал насвистывать и надолго погружался в молчаливые раздумья.

17 декабря, когда «Морская Красавица» пробыла на Браунз-Бэнк всего два дня, произошло то, о чем мужчины, состарившиеся вместе с Джессом Тивертоном, до сих пор говорят вполголоса и покачивают мудрыми головами.

Стоял прекрасный ясный день для зимней ловли, дул легкий юго-западный бриз и море было относительно спокойным. Двадцать восемь человек на судне находились за бортом в своих четырнадцати шлюпках, самая дальняя из которых располагалась менее чем в миле от судна. Они работали быстро и уверенно, собираясь встретить Рождество на берегу.

Джесс был внизу; кроме него самого, на борту оставались только его помощник Джордж Саттл, способный человек из Глостера, и Фарли Мансер, кок. Чуть позже полудня Джесс поднялся на бак, где Саттл лениво соединял кабельный трос. На смуглых чертах лица капитана помощник различил тревожную бледность.

— Включи гудок, — приказал Джесс. — Мы направляемся домой.

Домой! Проведя на Банке лишь пару дней, с трюмом, не заполненным рыбой.

— Вы больны? — спросил Саттл.

— Не трать время, чтобы задавать мне вопросы, — огрызнулся Джесс. — Включай гудок — быстро.

Помощник капитана, преисполненный удивления, дал два длинных гудка в противотуманный рожок ь с интервалом в минуту в течение пяти минут.

С наветренной стороны, где работали лодки, люди прекратили тянуть траловые сети и, удивленные, взяли курс на свое судно, находившееся в их поле зрения.

Почти за меньшее время, чем требуется, чтобы это рассказать, шлюпки «Морской Красавицы» были подняты на борт и закреплены, якорь поднят, грот, фок, кливер и бизань установлены, и судно отправилось в Бостон.

Как я уже говорил, с юго-запада дул лишь слабый бриз, и он почти не усиливался. Тем не менее, это был попутный ветер, и «Морская Красавица», имея в трюме только лед, развернулась с подветренной стороны и направилась в порт. Всегда быстрая, особенно при попутном ветре, но и при любом бризе тоже, в тот день она была недостаточно быстра для Джесса Тивертона.

Изменившийся человек, он расхаживал по наветренной стороне палубы своего судна, выкрикивая приказы на языке, которым, как думала команда, он никогда не владел. Время от времени он сам вставал за штурвал, пытаясь выжать из судна все, на что оно было способно.

Около захода солнца ветер переменился на юго-восточный и стал дуть сильнее, сначала сильный бриз, а с наступлением темноты — умеренный шторм. «Морская Красавица» сильно накренилась, и когда волны стали выше, они захлестывали бак, неслись к корме и разбивались о рубку. Нужно было взять на рифы прямые паруса, и поставить кливер.

— Будет лучше, если сделаем так, — набрался смелости предложить Саттл.

— Вы не возьмете паруса на рифы, мистер, — ответил Джесс. — Не этой ночью. Мы будем идти так, как идем, или не будем идти вообще. И мне не понадобится помощь, чтобы справиться с судном.

Этого было достаточно для Саттла. Достаточно для любого мужчины, если уж на то пошло. В ту ночь судно шло без рифов, в то время как Джесс стоял на палубе без еды и сна. Поднялся умеренный шторм, затем он разыгрался, и Джесс Тивертон, который больше не насвистывал и не напевал, призвал свою команду приложить больше усилий. Это был аврал, с натянутыми на баке и корме спасательными тросами, и ни один человек не спал. Удивительно то, что судно шло через шторм без каких-либо происшествий.

Команда не задавала вопросов, не получала никакой информации. Мужчины знали только, что им нужно возвращаться домой, и что Джесс Тивертон спешит.

«Морская Красавица» промчалась мимо Грейвса на рассвете таким мерзким зимним утром, какое только можно себе представить. Когда она бросила якорь у причала, Джесс сошел первым.

Некоторые говорят, он добрался домой до того, как умерла его жена, что он был с ней в конце, его сильные загорелые руки сжимали ее ладони. Другие говорят, что Рут умерла в ту ночь. Сам Джесс никогда ничего не говорил.

Доктор предсказал, что ребенок не выживет. Джесс Тивертон думал иначе. В течение трех месяцев он не выходил в море, а когда снова отправился в рейс, юный Джесс был здоров, как любой юноша его возраста, и за ним хорошо ухаживали в доме сестры капитана.

Вскоре после возвращения Джесса Тивертона на свой корабль стало очевидно, что все его сердце и душа сосредоточены на его мальчике. Любовь и обожание, принадлежавшие женщине, с которой он обрел счастье, были перенесены на юного Джесса.

Ни разу на борту «Морской Красавицы» Джесс не упомянул о потере своей жены. Он также никогда не говорил о том возвращении домой при сильном ветре с Браунс-Бэнкс.

Как Джесс Тивертон узнал, что в тот день он был нужен своей жене? Матросы его корабля задавали этот вопрос друг другу, а не Джессу. И ответ на этот вопрос всегда был спорным, хотя большинство сходилось во мнении, что это можно отнести к предчувствию, навеянному знанием о ее состоянии. Возможно, сам Джесс не ответил бы иначе.

История об этом путешествии распространилась, поскольку подобные истории рано или поздно должны распространяться, и ее рассказывали на других судах, отплывавших из Бостона. Все, кто ее слышал, имели возможность вспомнить ее несколько лет спустя.

Капитан «Морской Красавицы» стал копией самого себя прежнего, того, каким он был до знакомства с Рут Маккелви. Исчезли насвистывание и пение; исчезла также готовность до такой степени брататься с членами своей команды. Хорошим капитаном он остался. И хорошим человеком, обладающим необходимыми качествами лидера рыболовного флота Бэнкс.

Когда его сыну было около года, Джесс впервые заговорил о нем с Джорджем Саттлом.

— У меня дома растет парень, который когда-нибудь сменит тебя в твоей работе, — сказал он своему помощнику.

— Ну, мне интересно, — парировал Джордж. — У него уже есть морские ножки? И рыбий нюх?

— У него большие голубые глаза, как… как… черт возьми! Подожди, пока он вырастет, парень.

Он почти назвал имя своей жены в присутствии Саттла. Но после этого упоминания о мальчике стали для него почти ежедневным явлением.

— Он становится большим, — говорил он. — Следовало бы уже сейчас приучать его к морю.

Иногда во время рейса он беседовал с Трайпером Тарбоем, стариком, ходившим с ним много лет.

— Надо будет зайти к нему домой и повидаться, когда мы вернемся, Трайп. Он значительно подрос. И становится сильным, как ураганный ветер у Провинстауна.

Старый Трайпер, долговязый и смуглый, как древний мастер, с нижней челюстью в форме носа клипера, сочувственно кивал своей седеющей головой в знак понимания.

Когда мальчику было шесть лет, Джесс Тивертон купил для него одну из тех маленьких моделей парусников, какие вызывают восторг у каждого ребенка. В следующий рейс он рассказал Саттла, как тот встретил подарок.

— Держал эту лодку в руках, просто смотрел на нее все утро. Днем я повел его на пляж и показал, как управлять ею. Но ему… не нужно было много показывать, говорю тебе. Она перевернулась всего два или три раза — и к тому же у нее нет киля, о каком можно было бы говорить.

— Хочешь знать, что он сказал мне после того, как она перевернулась в первый раз? — спросил он, гордясь. — «Ей нужен вес снизу, папочка». Что ты об этом думаешь?

— Я предложил ему снять с нее парус, и как ты думаешь, что он на это ответил? «Ты испортишь ее, папочка, сняв парус».

— Он не возьмет рифов, — усмехнулся Саттл.

— Этого он не сделает, — согласился Джесс и ушел, чтобы разыскать старого Тарбоя и рассказать историю заново.

Через некоторое время он так много рассказывал о своем сыне, что у мужчин на пристани вошло в привычку окликать его: «Как поживает малыш, Джесс?», «Когда ты возьмешь на борт нового приятеля, Тивертон?»; или просто «Как поживает будущий помощник?»

Они не подшучивали над Джессом Тивертоном из-за его энтузиазма; они слишком хорошо знали этого человека. И Джесс, признавая их интерес искренним, грелся в лучах их дружбы и своих собственных надежд.

Когда юному Джессу исполнилось двенадцать лет, он впервые вышел в море, совершив последнее в своей жизни плавание на «Морской Красавице». Был июль, школьные занятия закончились до осени, и Джесс решил, что мальчик уже достаточно взрослый, чтобы начать. Он говорил об этом неделями, подшучивая над Саттлом, который к этому времени уже знал по описанию капитана каждую характерную черту юноши.

Однажды поздно вечером юный Джесс вместе со своим отцом спустился к судну на причал, где стояла «Морская Красавица», готовая к отплытию, когда на закате поднялся бриз. Он был невысоким для своего возраста, со светлыми волосами, склонными виться надо лбом, и глазами такого же глубокого синего цвета, как у его матери. Отец взял его на борт и представил всем окружающим.

— У него хорошая рука, и он обязательно станет настоящим рыбаком, — сказал Джесс.

— Думаешь, тебе понравится плавать на старой вонючей рыбацкой лодке? — спросил его Трайпер Тарбой.

— Держу пари, что да, — ответил мальчик.

Перед отходом «Морской Красавицы» разнеслась весть о том, что предполагаемый помощник Джесса Тивертона наконец прибыл, и несколько человек с других судов пришли пожелать ему всего наилучшего.

Судно вошло в гавань с заходом солнца, старый Трайпер Тарбой за штурвалом и юный Джесс рядом с ним.

— Поверни его вот так, — говорил Трайпер, — и держи, чтобы фок-мачта указывала вон на тот остров; это остров Педдока. Давай.

Недостаточно высокий, чтобы стоять за рулем, юный Джесс раскинул руки и едва касался спиц с обеих сторон. Джордж Саттл случайно оказался рядом и некоторое время стоял, наблюдая за ним.

— Он держит курс вполне прилично, — хихикнул Трайпер, его морщинистые руки крепко держали штурвал.

— Так и есть, — ответил Джордж. — Я думаю, мне скоро придется искать новое судно.

Именно на Гранд-Бэнкс Трайп и юный Джесс испытали приступ морской болезни, прежде чем они миновали Сейбл-Айленд. У него была запасная койка на корме в каюте вместе с отцом и Саттлом, и то, чему они не пытались научить его в управлении кораблем и такелажем, не стоило знать. Он был способным и милым парнем, и манера, в которой он повторял вслух их инструкции, казалась бы смешной, если бы не искренность его усилий.

Капитан «Морской Красавицы» решил порыбачить на юге, за пределами отмелей Гранд-Бэнкса, и добился изрядного успеха. Юный Джесс ходил третьим помощником капитана с Тарбоем и Клемом Халидеем и учился у этих старожилов, как лучше всего снимать крючки, наживлять и укладывать траловые лески и, что более важно, вытаскивать их после этого.

Жадность, с которой он хватался за каждую мелочь знания, его стремление учиться и способность запоминать то, чему его учили, в немалой степени радовали Джесса. И не только отец мальчика получал удовольствие от обучения юного Джесса; Саттл и другие члены команды «Морской Красавицы», особенно Тарбой, проявляли живой интерес к его продвижению по службе.

— Думаешь, он справится? — спросил Джесс Саттла однажды вечером, когда рыба шла особенно хорошо и имелись отличные перспективы для раннего возвращения домой. — Он подает какие-нибудь надежды как рыбак?

— Я готов уйти после этого рейса, — ответил помощник, улыбаясь. — Теперь он знает столько же, сколько и я.

Плохая погода редко беспокоит хорошего рыбака. Имея прочное судно и удачу, эти хорошо построенные двухмачтовые суда водоизмещением от пятидесяти до ста двадцати пяти тонн справятся с любым ветром и волнением — при условии, что у них под килем достаточно воды, но корабли тонули, и рыбаки попадали в беду, когда их застигало мелководье с подветренной стороны во время шторма. Так было с тех пор, как первый рыбак вышел в море; так будет до тех пор, пока мир не решит больше не есть рыбу.

Однако в жизни рыбака с Бэнкса есть стихия, более коварная, чем ураган, море или мелководье. Это туман.

Люди, которые почти всю свою жизнь провели на воде, могут легкомысленно отзываться о ветре и суровой погоде, но все же скажут вам, что им знаком страх, когда наступает туман. Каким бы бурным ни было море, каким бы сильным ни был шторм, вы можете видеть, что ждет вас впереди, и иметь четкое представление о том, чего ожидать и к чему готовиться. В тумане все не так.

Туман опустился на южные отмели Гранд-Бэнкса 17 июля, когда «Морская Красавица» была полностью загружена для отправки домой на следующий день; в Атлантике могут быть места, где туман опускается быстрее и с большей плотностью, чем на Гранд-Бэнкс Ньюфаундленда. Но их еще предстоит найти.

Джесс Тивертон почувствовал приближение тумана; ни одной шлюпки с его судна не было за бортом, когда он начал сгущаться.

— Я думаю, мы его переждем, — сказал он Джорджу Саттлу. — Когда он рассеется, мы отправимся домой.

В ту ночь «Морская Красавица» стояла на якоре на глубине тридцати шести морских саженей при спокойном море и тумане, густом, как конская попона. С палубы едва были видны огни на верхушках мачт. Была двойная вахта, и каждые шестьдесят секунд раздавался сигнал противотуманного горна. На носовой палубе мужчины играли в карты или полулежали на своих койках, куря и обсуждая перспективы благополучного возвращения домой.

Ровно в одиннадцать часов Фарли Мансер, много лет бывший коком Джесса Тивертона, подавал на баке кофе с пирогом матросам, которые рассмеялись, когда старый Трайпер Тарбой пролил полную чашку дымящейся жидкости себе на штанину и в ботинок и шутливо намекнул, что Трайпер становится слишком стар, чтобы справляться со своими обязанностями.

Пятнадцать минут спустя «Морская Красавица», или то, что от нее осталось, покоилось на сером песке на глубине тридцати шести морских саженей. С ней ушли одиннадцать членов экипажа. Трагедия той ночи для многих семей. Еще большая трагедия для Джесса Тивертона. Ибо юный Джесс утонул во время своего первого выхода в море.

Из темноты и тумана, сбившись с курса и развив скорость от четырнадцати до шестнадцати узлов вопреки всем морским правилам, регулирующим движение пароходов в тумане, появился «Триумф», гордость «Бартлемесс Лайн», Нью-Йорк, следовавший из Шербура с опозданием.

Вахтенные «Морской Красавицы» увидели его огни только тогда, когда прямо над ними замаячил пароход водоизмещением в тридцать две тысячи тонн. Времени хватило только на то, чтобы выкрикнуть неуслышанное предупреждение. Времени хватило только на то, чтобы одним быстрым, мучительным воплем протрубить в противотуманный горн. Стальной нос лайнера расколол рыболовецкую шхуну от правого борта до середины левого, сломав ее фок-мачту, как обломок хрупкого коралла. Люди были раздавлены насмерть и утонули в хлынувшем море еще до того, как «Морская Красавица» затонула. Однако она почти сразу же пошла ко дну, в то время как «Триумф», лишь сотрясенный ударом, сбросил скорость, остановил машины и, наконец, остановился как вкопанный в восьми милях от места столкновения.

Нет необходимости описывать ужас, сопровождавший эту сцену, или обстоятельства смерти юного Джесса, никто не мог спасти его.

Лайнер, причинивший ущерб, осветил обломки батареей прожекторов и спустил спасательные шлюпки с левого борта. Они подобрали выживших и извлекли те тела, которые удалось найти. Два часа спустя «Триумф» снова несся к Нью-Йорку, не снижая скорости, и его радио передавало первое зашифрованное сообщение о катастрофе в мир, где рыбаки мало что значат в дневных новостях.

Было бы мелодраматично, если бы Джесс Тивертон подал в суд на своих спасителей. Он этого не сделал; не в его натуре были мелодрамы подобного рода. И он не воспользовался предложением хозяина «Триумфа» озвучить свою собственную версию трагедии.

— Мне нечего сказать, — ответил он хозяину «Триумфа». И ему действительно нечего было сказать, поскольку, пока они не пришвартовались в Нью-Йорке, он больше не произнес ни слова.

— Джесс Тивертон больше никогда не выйдет в море, — говорили моряки. В Бостоне, Глостере и Нантакете мужчины, знавшие его историю, качали головами.

— Море победило его, — таков был их вердикт.

— Все его сердце и вся его душа, если у человека есть душа, были отданы этому юноше, — сказал Джордж Саттл старому Тарбою. — Только мужчина может сражаться так долго, — многозначительно добавил он.

Джосайя Малвани и Джеймс Темпор, владельцы «Морской Красавицы», послали за Джессом, чтобы он приехал в Салем.

— Ходят слухи, что вы больше никогда не выйдете в море, — прямо сказал ему Малвани.

— У меня нет судна, на котором я мог бы это сделать, — просто ответил Джесс.

— Что, как я понимаю, означает, вы снова отправитесь в плавание при условии, если получите судно?

— Почему нет? — был ответ.

— Мы собираемся построить новое судно. Вы тот человек, который может командовать им, если хотите, — сказал Темпор. Затем они спросили его о технических характеристиках и о том, есть ли у него какие-либо собственные идеи, которые он, возможно, хотел бы воплотить в новом судне.

— Пусть его построят по чертежам «Морской Красавицы», — ответил Джесс. — На море нет судна лучше.

И Малвани, который был понимающим человеком, несмотря на внешнюю холодность, посоветовал: «Помогите построить его. И назовите его так, как пожелаете».

Но после того, как он ушел, Темпор заметил: «Джесс Тивертон стареет. Он долго не протянет ни на одном судне».

— Ему за шестьдесят, — сказал Малвани. — Слишком старый человек, чтобы смириться со своей потерей.

Джесс Тивертон старел; печаль положила изможденные руки ему на плечи и придавила. Но он отправился на верфь Сиба Бентона в Глоучестере и руководил постройкой нового судна, на котором ему предстояло плавать. Они уложили его киль, пока он наблюдал, и он был там, когда они ставили на место шпангоуты.

— Я хочу, чтобы это судно было лучшим, — сказал он Бентону со странной дрожью в голосе. — Я не собираюсь долго плавать на нем, но я хочу самое лучшее рыбацкое судно во всем флоте для того, кто после меня станет его капитаном.

Он не покидал верфи до тех пор, пока оно не соскользнуло с причала одним промозглым мартовским днем, когда казалось, что весна никогда не наступит.

Джордж Саттл был там при спуске на воду. И Трайпер Тарбой. Они стояли достаточно близко к Джессу, чтобы услышать, как он сказал: «Я нарекаю тебя „Рут Маккелви“. Удачи и связки рыбы, и да пребудет с тобой Бог».

Поэтому они написали «Рут Маккелви» на носу и на корме изящными золотыми буквами. Затем установили грот-мачту, а потом и фок-мачту и натянули на них новые выбеленные паруса.

Белой, энергичной чайкой она отправилась в начале мая в свой первый рейс, самая красивая и быстрая рыбацкая шхуна, какая когда-либо покидала Хайленд Лайт. Джордж Саттл был помощником. Трайпер Тарбой сидел на корточках у своего наветренного поручня. Двое или трое других, кто был с Джессом Тивертоном на «Морской Красавице», также были с ними; остальные давным-давно отплыли на других судах, ибо рыбак не может позволить чувствам влиять на аппетит его семьи.

У них было десять дней хорошей рыбалки, и они наловили более ста тысяч фунтов, прежде чем наступила плохая погода. Затем три дня непрерывно дул северо-восточный ветер, и солнце так и не смогло пробиться сквозь низко нависшие облака. Во второй половине третьего дня на час установился абсолютный штиль, а затем с юго-востока подул новый бриз.

Большую часть дня Джесс был внизу, но вышел на палубу до того, как ветер переменился.

— Мы обсудили это внизу и думаем, что будет шторм. Давайте отправляться домой.

— Обсудили это, — начал Саттл. — С кем вы…

Он внезапно замолчал. Что-то в глазах Джесса Тивертона заставило его придержать язык.

Помощник капитана передал сообщение. Только когда они отплывали в Бостон, он разыскал старину Трайпера.

— Он сказал, что они все обсудили и решили сниматься с якоря. Что ты об этом думаешь? С кем он это обсуждал?

Трайпер не собирался вмешиваться; годы научили его осмотрительности.

— Это не мое дело и не твое, — ответил он. — Оставь Джесса в покое. Он немного скучает по этому парню.

— Ты бы видел его глаза, когда он сказал мне поднимать паруса, — запротестовал Саттл. — Меня как будто там не было.

— Может, тебя там и не было. Может, тебя там и не было. Во всяком случае, ради него, мы сделаем, как нам сказали, и оставим Джесса в покое.

Час спустя стало очевидно, что тот, чьего совета послушал Джесс Тивертон, проявил здравый смысл. С юго-востока всю ночь дул пронзительный ветер, но шторм застал «Рут Маккелви» на большой глубине. В ту ночь корабль из Глоучестера сел на мель, и четыре человека утонули; четырнадцатитонное судно «Гей Хед» потеряло единственную мачту и рулевого; другие суда пострадали в меньшей степени.

«Рут» выдержала штормовую погоду, но паруса были зарифлены, а ее шлюпки закреплены, и она уходила от шторма, как гуси, улетающие от бесполезных пушек. Джесс Тивертон сам управлял ею; иногда он держал штурвал в воде по пояс.

— Уходим, сынок, уходим! — кричал он, перекрывая шум ветра и моря.

Однажды он повернул голову туда, где Саттл стоял совсем рядом с ним.

— Скажи Джорджу, — крикнул он, как будто Джорджа там не было. — Скажи Джорджу, что ему лучше заняться своим делом.

Джордж Саттл знал, что лучше не отвечать. Эти слова предназначались не ему. За рулем стоял старый Джесс, рядом с ним — юный.

Это путешествие положило начало самой странной истории, какая когда-либо повторялась в Североатлантическом рыболовецком флоте, — истории Джесса Тивертона и его помощника, юного Джесса, утонувшего во время своего первого выхода в море. Джордж Саттл продолжал плавать на борту «Рут Маккелви», только номинально являясь помощником капитана, потому что за долгие годы в его сердце выросла великая и непоколебимая любовь к этому капитану, с которым судьба обошлась так жестоко. Он продолжал жить в каюте вместе с Джессом, хотя знал, что вместе с капитаном «Рут» там спит еще один человек.

Никогда, после того первого рейса «Рут Маккелви», Джесс Тивертон не отдавал приказ непосредственно Саттлу. Он всегда обращался к невидимому третьему лицу.

— Ветер стихает. Не думаешь ли ты, что вам лучше попросить Джорджа прибавить парусов?

Джордж Саттл выжидал разумное время и передавал приказ дальше.

Это произошло, как и должно было произойти там, где сложилась такая ситуация — опасения сменили доверие, сомнение рассеяло уверенность. На борту его собственного корабля заговорили о Джессе Тивертоне. Молодые люди, понятия не имевшие о кресте, который он нес.

— Я? По-моему, старик чокнутый, если хочешь знать мое мнение. Все время бормочет сам с собой и никогда не разговаривает напрямую со своим помощником. И вообще, зачем ему помощник?

И: «Поверьте мне, я бы этого не потерпел, будь я на месте Саттла. Нет, сэр, только не я».

Они продолжали в том же духе, но, когда рядом был сморщенный Трайпер Тарбой, они держали рот на замке.

— Прикусите язык, молодой человек, или я вам всыплю, — угрожал он им. И они умолкали, потому что кулаки старика ничуть не утратили своей тяжести и скорости.

Но хотя угрозы старого Трайпера достигали цели, когда он был поблизости, они не могли полностью положить конец разговорам, и история не замедлила распространиться. Экипажи навещают друг друга на берегу; эта история распространилась среди других судов. Мужчины, знавшие Джесса задолго до того, как «Морская Красавица» встретила свою судьбу, выразили сочувствие этому человеку. Были и другие, которые увидели в сложившейся ситуации возможность для недоброго, кощунственного правосудия.

Однажды на пристани Джесса окликнул Торри Ламбертс, нью-бедфордский рыболов.

— Я слышал, у вас на борту два помощника, Тивертон. Как насчет того, чтобы одолжить мне одного? Мне нужен хороший человек.

Ответа от капитана «Рут» не последовало. Но он побелел как мел и сжал пальцы.

Месяц спустя Джесс Тивертон вышел на своем новом судне на отмели Нантакета непроглядной ночью и при сильном ветре, который сорвал его кливер, и спас полдюжины членов экипажа корабля Торри Ламбертса, который во время шторма был выброшен на отмель с заглохшим двигателем. Сам Ламбертс утонул.

Но темой для разговора стало то, как «Рут» пришла на помощь, а не само спасение: судно Джесса Тивертона было застигнуто вместе с другими на мелководье, когда шторм разразился без предупреждения, за пятнадцать минут. Она, однако, успела поднять якорь и выйти на глубокое место; она была уже на глубине двадцати пяти морских саженей, когда Тивертон подошел к Саттлу, стоявшему у руля.

— Он говорит, что видит вспышки, — крикнул Джесс сквозь шум шторма. — Они в паре миль от нас по правому борту на мелководье. Он говорит, нам лучше подойти.

Саттл сменил курс, в то время как те из команды, кто скептически относился к разуму своего капитана, обругали его дураком. Даже вера Джорджа Саттла в ту ночь была подорвана. Огни не горели; не было никаких признаков терпящего бедствие судна, но Саттл выполнил приказ.

— Это Торри Ламбертс и его «Лунатик»! Мы все равно найдем их, сынок.

Под килем оставалось шесть морских саженей воды, когда они разглядели единственный фонарь на мачте. Судну было тяжело, волны захлестывали его, но Джесс забрал штурвал у своего помощника и подвел «Рут» так близко, как только осмелился. Затем он спустил на воду две шлюпки на тросах по ветру к выброшенному на отмель. Одна из них утонула. Другая вернулась с шестью матросами из команды «Лунатика».

Когда «Рут» снова оказалась в безопасности на большой глубине, Джордж Саттл повернулся к одному из спасенных и спросил:

— Как долго вы пускали сигнальные ракеты?

— Мы не пускали никаких сигнальных ракет, — последовал ответ. — У нас их не было.

Никто не спросил Джесса Тивертона, откуда он узнал, что судно терпит бедствие. Никто не поинтересовался у Джесса Тивертона, от кого он узнал, что там, на песке, было судно Торри Ламберта. Трайпер Тарбой покачал головой, когда Саттл изложил ему факты.

— Все так, как я тебе говорил. Я слышал о таких вещах раньше. Мальчик все время с ним.

Были и другие, которые думали так же после этого спасения, но отказались принять эту веру с покладистостью Трайпера. Восемь человек из команды ушли, когда плавание закончилось.

— Он сумасшедший, — сказал один из них в объяснение. — Он рискует твоей жизнью и своей собственной из-за какого-то безумного поворота своего мозга, и то, что ему однажды повезло, еще не причина, по которой ты не пойдешь к Дэви Джонсу в следующий раз.

Эти слова — предвестники плохих времен. «Рут» начала испытывать трудности с подбором экипажа. Люди, совершающие разовые рейсы, не являются хорошими рыбаками, довольными жизнью. Все моряки суеверны, и рыбаки не исключение; не многие могли бы смириться с мыслью, что их жизнь вверена мудрости помощника, которого они никогда не видели.

— Он сделает из нее адский корабль, — говорили некоторые. — Еще один «Ночной Ястреб».

Рейсы «Рут» становились все продолжительнее, ее груз — все меньше. Судно едва окупало себя; платили недостаточно хорошо, чтобы содержать постоянную команду в нормальных условиях. Такой ситуации нельзя позволить долго существовать без какого-либо вмешательства тех, кто в первую очередь заинтересован в финансовом отношении.

Темпор находился в Бостоне по завершении одного из убыточных рейсов «Рут» и провел совещание с Джессом Тивертоном в каюте, пока судно разгружалось. Это продолжалось больше часа, и когда все закончилось, Темпор покинул судно один.

Джордж Саттл, спускавшийся вниз, остановился за закрытой дверью каюты, услышав голос Джесса Тивертона.

— Они придираются к нам, сынок. Возможно, у них есть на то причины, но это не твоя вина. Это моя. Но я дам тебе еще немного времени, и ты будешь готов.

Саттл больше ничего не слышал, потому что повернулся на каблуках и ушел. В ту ночь помощник капитана еще раз поговорил с Трайпером Тарбоем, но не нашел утешения в словах старого рыбака.

— Темпор прав, — сказал Трайпер. — Мы с тобой прекрасно знаем причины его поступков, но другие этого не знают. Каждая команда хуже другой, и мы приносим убытки. Все выглядит очень мрачно.

В истории Джесса Тивертона остается только один эпизод — последний рейс, который он совершил в качестве капитана «Рут Маккелви». Осенняя рыбалка проходила в условиях, которые становились все хуже и хуже, и однажды поздним октябрьским утром «Рут» вошла в гавань с такой грубой и бедной командой, какая никогда не плавала на ней. В большинстве своем, это были парни на мели, увидевшие постель и еду на борту корабля. Чем дольше рейс, тем лучше. Они, конечно, слышали истории о чудачествах Тивертона, но все же согласились на эту работу, потому что остро нуждались в ней, а не потому, что у них был проблеск понимания горя капитана.

— Представь себе этих крыс на борту «Морской Красавицы» в старые добрые времена, — с отвращением сказал Саттл старому Тарбою.

— У тебя мало поводов для пинка, — ответил Трайпер, позволив себе вольность, порожденную долгими годами и дружбой. — Я должен спать вместе с ними.

По пути вниз некоторые из них подслушали, как Джесс разговаривал сам с собой, а один, дородный швед, отправлявшийся в свой первый рейс, позволил себе посмеяться над ним за его спиной. Саттл услышал это, один раз взмахнул своим большим правым кулаком и повалил парня на палубу, выбив ему зуб.

— Я научу тебя хорошим манерам по отношению к твоему капитану, — проскрежетал помощник. — Тебе никогда не стать таким, даже если проживешь тысячу лет.

На этом все закончилось, и остальные приняли это к сведению, но это был первый раз, когда Джордж Саттл пустил в ход кулаки на борту какого-либо судна почти за двадцать лет; в рыболовецком флоте нет особой необходимости в жестокости. Его поступок был плохим знаком.

Швед был мстительным человеком, он заводил беседы на баке, а команда была такова, что вскоре он сколотил небольшую клику смутьянов.

Стояла хорошая погода, пока оно не повернуло на восток от острова Сейбл, когда на два дня задул холодный северный ветер. Затем последовала еще одна серия ясных дней с отличной рыбалкой, а потом ветер сменился на восточный, сопровождаемый туманом. Когда пелена рассеялась, стояла целая неделя прекрасной, безветренной погоды, и Саттл работал с людьми, зная, что «Рут» Джесса Тивертона нуждается в хорошем рейсе, чтобы наладить отношения с владельцами. Он осознавал трудности налаживания отношений с такой командой, какая оказалась в его распоряжении, но он делал все возможное, оказавшись лицом к лицу с теми, кто не интересовались размером своей доли.

Они совсем не заботились о рыбной ловле. Швед и его товарищ по лодке привозили самые маленькие уловы; другие, под влиянием своих товарищей, усердно отлынивали от работы и старались сделать как можно меньшего, не навлекая на себя гнев помощника.

Однажды утром они проснулись от легкого моросящего дождя, ровного спокойствия моря и обещания тумана. Дождь закончился в полдень, опустился туман; лодки, которым приказали работать поблизости, спустили на воду.

Джесс Тивертон ушел в свою каюту и остался там, и, не решаясь беспокоить его, Саттл поужинал в одиночестве. Позже он сыграл в криббедж с Трайпером Тарбоем, и они, как обычно, немного поговорили о капитане.

— Такой туман, как этот, вернет ему память, — сказал Трайпер. — Может быть, тебе лучше побыть с ним.

С наступлением сумерек туман сгустился сильнее, чем раньше, и Саттл удвоил вахты. Он рано лег, оставив капитана читать вполголоса при свете большой лампы, свисающей с центральной потолочной балки.

Саттл погрузился в сон достаточно быстро, поскольку чтение Тивертона означало долгое стояние. Сам он должен был появиться на палубе только в час ночи, а у него была способность просыпаться в любое время.

Голос Джесса Тивертона заставил его приподняться на койке. Лампа, все еще горевшая, угасала, и под ней, в ее болезненном, колеблющемся свете, стоял Джесс, уставившись в тень своей койки.

— Быстрее, сынок! Быстрее! — закричал он. — Свистать всех наверх и поднимайте паруса!

Саттл спустил ноги на пол.

— В чем дело? — спросил он.

Джесс Тивертон даже не взглянула на него.

— Все наверх! — снова крикнул он. — Поднимайте якорь!

Саттл взглянул на часы, висевшие рядом с его койкой. Стрелки показывали пять минут после полуночи. Полночь, и волчий туман, и шкипер призывает всех к поднятию парусов!

Помощник капитана еще раз взглянул на Джесса Тивертона, и у него мелькнула мысль о Торри Ламбертсе. Он натянул сапоги и выбежал на палубу, где курили вахтенные, для пущего эффекта включив туманный горн.

— Все наверх! — проревел он. — Поднимайте якорь и ставьте кливер. Пошевеливайтесь!

Огонек окурка, вращаясь, полетел за борт, кто-то протяжно произнес:

— Ради Бога! Послушайте этого человека.

Саттл остановился, не зная, ударить ли этого человека, а затем бросился на бак, наполовину скатившись по трапу и крича на ходу. Матросы, ругаясь, выползали из своих коек, и помощник почувствовал руку Трайпера на своем рукаве.

— Что не так? — спросил старый Тарбой.

— Ты знаешь столько же, сколько и я. Джесс снова завелся. Он говорит, чтобы мы подняли якорь и спешно ставили паруса.

Крупный швед остановился, натягивая свою зюйдвестку, и заметил: «Да, он капитан Баффи». Больше он ничего не сказал, потому что Саттл ударил его снова.

Кто-то в полутьме произнес: «К черту Тивертона и его безумные идеи. Я собираюсь снова заснуть». Рука Трайпера Тарбоя потянулась и схватила мужчину за горло.

— Заткнись, подонок, или я размозжу тебе голову, — пригрозил Трайпер.

Снова оказавшись на палубе, Саттл обнаружил вахтенных, ставящих кливер. Всего лишь слабое дуновение ветерка, но парус наполнился и развернул нос, освободив якорь. Они подняли его.

Джесс Тивертон был на палубе. Они услышали его голос, новую ноту в тумане: «Скажи им, чтобы поднимали грот, сынок. Скажи им быстро, сейчас же. Поторопись!»

Большая часть команды онемела, ошеломленная происходящим безумием. Молодой голос крикнул: «Заткнись, старый псих!» Но Джесс Тивертон не расслышал.

Они подняли грот, Саттл и Трайпер выполнили большую часть работы, а Трайпер потратил уйму времени, ругаясь на никчемную команду. Большой парус наполнился, и «Рут Маккелви» начала отходить.

Затем прямо над палубой шхуны и немного по левому борту раздался странный вой сирены лайнера, и сотня огней вырвалась из тумана! Они устремились навстречу «Рут», на мгновение показалась за кормой, в следующее мгновение — по правому борту. И исчезли! Они почувствовали его дыхание, когда он прошел в нескольких футах от них.

С того момента, как лайнер вынырнул из тумана, и до тех пор, пока он снова не исчез в пустоте, — прошло меньше минуты, — на борту «Рут Маккелви» не было произнесено ни слова, не прозвучал туманный горн. Мужчины, которые насмехались над Джессом Тивертоном, в свою очередь, были осмеяны этим молчанием.

Когда «Рут» вышла на глубокую воду, голос ее капитана отчетливо разнесся по кораблю: «Ты отлично поработал, сынок. Я думаю, ты готов».

В тот рейс судно больше не бросало якорь. В ту ночь Джесса Тивертона настигла старость. Он стал старым-престарым человеком.

— Я прощаюсь с тобой, Джордж, — сказал он Саттлу. — Я в последний раз выходил в море, и, думаю, теперь вы с юным Джессом можете присмотреть за судном сами. Делай свою работу как можно лучше. — Он положил руку на плечо Саттла, и в голосе его звучала мольба. — У нас были не самые удачные рейсы, Джордж. И все из-за меня и моих поступков. Я всегда это знал. Но я должен был быть уверен, что он готов принять ее. Я должен был быть уверен, не так ли, Джордж?

Джордж Саттл ответил, его собственный голос немного дрожал:

— Я думаю, у вас нет причин для беспокойства.

Вот почему в перерывах между его рассказами на новом рыбном пирсе, если вы спросите старого Джесса Тивертона о нем самом, он будет что-то бормотать и смотреть вдаль, на гавань, туда, где зеленая вода сливается с более глубокой синевой моря. Его сын, юный Джесс, находится там с Джорджем Саттлом на «Рут Маккелви». Юный Джесс теперь шкипер. Он ходит на ней.

^{Призрачный палец написал послание судьбы на стене его палаты — но этот скептик отказался прислушаться к предупреждению. Далее следует захватывающее дух развитие событий.}

Здесь, в отделении для психопатов, мы никогда не знаем, насколько бред пациента правдив, а насколько вызван извращением ума, делающего его нашим пациентом. Но в излияниях души Дженевры Флеминг — предсказательницы по хрустальному шару, гипнотизера и предполагаемого медиума — есть доля правды, от которой леденеет сердце. Она все еще достаточно уравновешена, чтобы не называть имен и избегать определенных обвинений в свой адрес; но я полагаю, что события, которые она описывает, включая расплывчатых «Он» и «Она», о которых говорит, действительно имели место. По крайней мере, она настолько убеждена в их правдивости, что эта вера привела ее сюда для психиатрического обследования, в результате которого она будет признана невменяемой.

Она по-прежнему красивая женщина; необыкновенная брюнетка, с волосами, глазами и бровями поразительной черноты. От нее — когда она не в одном из своих буйных приступов — исходит атмосфера темной силы и спокойствия. Красивая женщина — но такая, с какой мужчина не решился бы связываться!

Ее история, бессвязно рассказанная и пересказанная заново, начинается с того дня, когда она сидела в сумерках своей студии и с вожделением держала в руках мужскую фотографию в рамке.

Обстановка, которую она описывает, — это темнота. Студия, задрапированная черным шелком и затемненная витражами, которые она использовала, чтобы произвести впечатление на своих клиентов, в поздних сумерках была еще темнее, чем должна была быть при угасающем дневном свете. И в этом темном месте, темная хозяйка терпеливо обдумывала план, который должен привести к смерти женщины.

Снова и снова она пересматривала схему, чтобы увидеть, есть ли в ней изъяны или слабые места.

— И я не смогла найти ни одного, — всегда говорит она в этот момент. — План был идеален. Во всяком случае, настолько идеален, насколько могут быть человеческие планы. Я знала, что он увенчается успехом.

Поэтому она неподвижно сидела в большой темной комнате, ликуя при мысли о триумфе.

— Завтра в это время, — прошептала она фотографии мужчины, — ты потеряешь ее и начнешь поворачиваться ко мне.

— Я действительно верила в это, — говорит она. — Я была уверена в этом! Они любили друг друга с детства, этот мужчина, которого я хотела видеть своим, и девушка, на которой он собирался жениться. Это была та любовь, о которой пишут и поют, та, которая кажется вечной. Но я знаю мужчин, и знала, что единственный верный способ заполучить его — заставить его навсегда выбросить ее из головы. Потом, когда она уйдет из жизни и памяти, он повернется ко мне. Ибо вы видите, что я прекрасна.

Таким образом, ее план был составлен и готов к приведению в действие. Она положила фотографию обратно на стол и подняла телефонную трубку.

— Алло, — осторожно сказала она, когда ее соединили с названным номером.

— Да? — Ответивший мужской голос был елейным и невыразительным.

— Это Беннетт, дворецкий?

— Да, мадам.

— Вам знаком мой голос, не так ли? Вы меня помните? Несколько дней назад я сказала вам, что, возможно, подскажу простой способ заработать сто долларов. Вы все еще хотите получить их?

— О, да! — Жесткое нетерпение в голосе.

— Есть кто-нибудь рядом с вами?

— Нет, мадам. Я один в комнате, а другой телефон не работает.

— Хорошо, я сейчас скажу вам, как вы можете заработать деньги: завтра днем, примерно в половине второго, она позвонит вам. Она спросит о некоем мужчине, вы его знаете, Беннетт. Когда она это сделает, вы должны повторить ей то, что я собираюсь вам сейчас сказать. Возьмите карандаш и бумагу, чтобы не забыть.

Пауза. Затем осторожное предложение или два, почти шепотом произнесенные в трубку.

— Вы меня слышали? Повторите. Все верно. А теперь позовите ее к телефону. — Лицо предсказательницы по хрустальному шару и злобная интонация, с какой она произносила односложные слова, отражали ненависть, которую такая женщина питает к сопернице, добивающейся успеха там, где потерпела неудачу она сама. Но, когда несколько мгновений спустя ответил женский голос, черты ее лица изменились, чтобы соответствовать нарочитой доброте тона.

— Привет, дорогая. Это Дженевра Флеминг. Моя дорогая, я очень волнуюсь. Сегодня днем я увидела ужасную вещь в своем кристалле — это о ком-то, кто вам очень дорог! Я почувствовала, что должна позвонить вам немедленно.

Быстрый ответ высоким, ясным голосом — слова, которые наскакивали друг на друга в спешке быть произнесенными.

— Нет, дорогая. Это не тот вопрос, который мы можем обсудить по телефону. Все, что я могу сказать, вы должны убедить своего жениха завтра оставаться дома. Ни в коем случае он не должен покидать свой офис, даже на обед! Приходите ко мне завтра около часу дня. Время подходящее? Нет, боюсь, я не смогу увидеться с вами раньше — я сейчас уезжаю и вернусь не раньше завтрашнего полудня.

Твердые пальцы повесили трубку, оборвав звук чистого голоса и полные страха слова, все еще доносившиеся по проводу. Тонкие губы тихо улыбнулись, когда женщина с темными волосами и глазами снова взяла фотографию в рамке.

У девушки будет больной мозг и истощена нервная энергия после ночи и утра, проведенных в тревоге. Ее уставший разум будет полностью восприимчив к мыслям, которые должны были в него вселиться!

Дженевра Флеминг сняла черную бархатную крышку с хрустального шара, в глубине которого девушке предстояло на следующий день увидеть сцену, которая должна была уничтожить ее. Затем она открыла ящик стола, на котором стоял шар. В этом ящике лежала одна из важнейших частей ее плана — маленький револьвер!

На следующий день ровно в час раздался звонок в дверь студии. Это был робкий, но настойчивый, нервный, умоляющий звонок. Он говорил о беспокойной ночи. Он намекал на истерические слезы.

Внешний вид девушки, вошедшей в студию, подтвердил сообщение, переданное по телефону. Ее стройные плечи немного поникли, как будто она несла тяжелую ношу. Ее темно-синие глаза были окружены почти такими же темными кругами от бессонницы. Пряди медно-золотистых волос выбивались из-под ободка ее ладони, указывая на эмоциональное расстройство, которое не позволяло провести обычную тщательную подготовку перед зеркалом.

— Дженевра! — воскликнула она, и ее голос пронзительно зазвучал от тональности к тональности, — на что вы намекали прошлой ночью, когда звонили мне? «О ком-то, кто мне очень дорог!» Что ему угрожает? И почему вы не сказали мне об этом по телефону?

Напряженное ожидание.

Пожилая женщина утешила ее, вложив в свой голос осторожное сочувствие.

— Не берите в голову, я расскажу вам все об этом сейчас, моя дорогая — или, скорее, я покажу вам в кристалле. Скажите мне, вы предупредили его, чтобы он сегодня не выходил из дома?

— Да. Но… он просто рассмеялся. Он спросил меня, почему ему не следует покидать свой офис на весь день, я рассказала ему о вашем телефонном звонке, и он сказал, что все это глупости. Он не разделяет моей веры в силу хрустального шара, Дженевра. Но, в конце концов, он сказал, что останется дома, чтобы доставить мне удовольствие, поскольку я казалась такой расстроенной из-за этого.

— Тогда все будет хорошо, — был успокаивающий ответ. — Возможно, судьба все-таки смилостивится и избавит его от конца, который был открыт мне вчера. Теперь посмотрим, сдержит ли он свое обещание. Если он этого не сделает — боюсь, это будет означать какую-нибудь ужасную катастрофу. Загляните в кристалл и скажите мне, видите ли вы там что-нибудь.

— Итак, — продолжила мисс Флеминг, — я подвела ее к столу, на котором стоял хрустальный шар, и сняла бархатную крышку. Над ним я поставила лампу с голубоватой лампочкой, зажгла ее и задернула шторы, — комната погрузилась в призрачную синюю темноту.

— Если ему ничего не угрожает, вы ничего не увидите, — сказала я. — Но если он проигнорирует мое предупреждение, я боюсь…

Но я очень хорошо знала, что она что-нибудь увидит в шаре! И я знала, что это будет, — она увидит любые картины, которые мой более сильный разум захочет запечатлеть в ее собственном уставшем мозгу!

Несколько минут она смотрела на шар, побелев от ужаса при мысли о том, что она может там увидеть. Время от времени она поднимала на меня взгляд, и всегда находила, что мои глаза прикованы к ней… пристально смотрят… пристально смотрят…

Ее тело слегка покачнулось, когда она расслабилась под усыпляющим воздействием кристалла и гипнотической силы моих глаз. Бедное, слабое создание, эта девушка, недостойная мужчины, которого я хотела. Это был мой мужчина, и не важно, что я должна сделать, чтобы заполучить его!

— Вы что-нибудь видите? — спросила я.

— Нет, — прошептала она. — Пока ничего.

Но как только она закончила говорить, ее глаза расширились от тревоги.

— Там облако… — пробормотала она. — Сейчас оно рассеивается. О, я вижу его, я вижу его!

В шаре она могла видеть мужчину, сидящего за обычным офисным столом; высокого, с прямыми плечами, темноволосого мужчину, ради которого я совершала это гипнотическое преступление.

— Он кажется нетерпеливым, — продолжал голос девушки, пока она смотрела на изображение, отраженное в кристалле. — Он хмурится и смотрит на свои часы…

Она сжала свои тонкие руки вместе и тихонько постучала ими по столешнице.

— Дженевра! Он уходит! Он нарушает данное мне обещание! Смотрите!

Но мне не нужно было заглядывать в шар. Я и так знала, что она там видит. Я знала, говорю я, поскольку то, что она увидела, было картиной, придуманной мной и намеренно помещенной в поле ее зрения с помощью гипноза!

— Он надевает шляпу! — В ее голосе было отчаяние. — О, остановите его! Остановите…

Она бросилась к телефону, но я преградила ей путь.

— Слишком поздно, дорогая. К этому времени он, должно быть, уже покинул свой офис. Мы можем только надеяться, что судьба будет к нему благосклонна. Загляните в шар еще раз, где он сейчас?

— Он стоит на тротуаре, — продолжала она, ее голос был голосом загипнотизированной. — Что за унылый монотонный звук? Дженевра! Скажите мне! Вы обещали рассказать мне… — Слова сорвались на крик. Затем, парализованная страхом, она уставилась на ужасную сцену в кристалле. Я наблюдала за ней с диким удовольствием, зная, что мой план успешно срабатывает.

Она больше ничего не сказала, просто стояла. Ее дыхание звучало громко и прерывисто в тишине студии. Но я знала, что она видела.

Мужчина — ее мужчина, который вскоре станет моим — неосторожно сошел с тротуара на улицу — прямо на пути грузовика! Губы водителя шевельнулись в предупреждающем крике. Затем мужчина был сбит с ног, и одно из огромных задних колес проехало прямо по его обмякшему телу. После этого кристалл затуманился и стал пустым.

Несколько минут она стояла неподвижно, не отрывая взгляда от кристалла. Ее глаза казались тяжелыми на бледном лице, а плечи поникли, как будто к ее возрасту в одно мгновение прибавилось шестьдесят лет.

Затем последовала реакция. Она отскочила от стола. Ее руки взлетели к горлу и сжали его с такой силой, что на белой коже проступили красные следы от пальцев.

— Этого не было! — закричала она. — Этого не могло случиться! Потому что… я люблю его. Такие вещи не могут случиться с людьми, которых ты любишь! Все это ложь! Скажите мне, что это ложь!

Я ничего не сказала — просто уставилась на нее, вбивая предложения в ее разум, говоря ей, что она должна делать дальше. Я еще не совсем закончила с ней.

— Я позвоню домой и узнаю, правда ли это, — продолжила она более спокойно. — Если с ним что-нибудь случилось, они сразу позвонят мне домой. Но я знаю, что это ложь. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет ложью.

Она неуверенно потянулась к телефону и позвонила ей домой.

— Беннет? Беннет, ради Бога, скажите мне… что-нибудь случилось… — Голос полностью подвел ее, и ей пришлось замолчать и взять себя в руки. Когда она продолжила, это было более спокойным тоном. — У вас есть что-нибудь для меня, Беннетт?

Я была достаточно близко к телефону, чтобы услышать ответ Беннета. Слово в слово, фразы, которые я передала ему накануне вечером.

— …сообщение из его офиса. С ним произошел несчастный случай. Боюсь, это очень серьезно…

— Он мертв?

Тишина. Затем: «Сообщение было действительно очень серьезным. Вы должны постараться успокоиться, чтобы…»

Телефон выпал у нее из рук. Она повернулась ко мне, хотя я знала, что она так же не осознавала моего присутствия, как если бы меня не было рядом с ней.

— Он мертв, — пробормотала она с недоумением в голосе, как будто была озадачена значением этого слова. — Он мертв. Этим утром он был жив, но теперь он мертв.

Внезапная волна горя прорвалась сквозь ее замешательство.

— О Боже! Он мертв! Любимый мой, — она опустилась на стул перед кристаллом, и ее голова с медно-золотыми волосами склонялась все ниже и ниже, пока ее белый лоб не коснулся гладкой столешницы. Ее тело все еще было окоченевшим от горя, слишком сильного для рыданий.

Я не сказала ни слова. Даже если бы мое сочувствие было настоящим, а не притворным, сказать было бы нечего. Вместо этого я обняла ее и нежно прижала к себе. И еще — я приоткрыла ящик стола, чтобы, когда она поднимет голову, первое, что она должна увидеть, это револьвер. Затем я отошла.

Тебе нужно сделать только одно, — настойчиво приказывал ей мой разум. Он мертв, и вы разлучены с ним при жизни. Но есть способ воссоединиться с ним…

Ее голова слегка дернулась, и я была уверена, что она приняла мое предложение. Затем я вышла из комнаты, чувствуя, что мои планы скоро осуществятся.

Когда я вернулась некоторое время спустя, девушки уже не было, как и револьвера!

Наверное, было около двух часов, когда она ушла. Полагаю, я прождала едва ли час, чтобы услышать о конце всех моих интриг, но мне показалось, прошло сто лет! Лихорадочное ожидание, которому она, должно быть, подверглась прошлой ночью, было ничто по сравнению с тем, что пережила я, сидя с рукой на телефоне в ожидании звонка, который, как я надеялся, вскоре раздастся.

Этот час тянулся незаметно, пока каждая секунда не стала приносить с собой дюжину опасений. Неужели мой план провалился? Конечно, я должна была услышать об этом раньше, если бы это было так. Была ли девушка слишком слаба и напугана, чтобы предпринять шаг, который я наметила в ее голове? Что произошло? Почему Беннет не позвонил мне?

Когда через несколько минут после трех зазвонил телефон, я была вынуждена отложить снятие трубки на мгновение, пока не смогла контролировать свой голос.

— Да, говорит Дженевра Флеминг.

— Боже мой, мисс Флеминг! — Обезумевший, истеричный Беннетт. — Она только что покончила с собой! Три часа! Часы только что пробили. Прямо в голову. Застрелилась. Я как раз входил в библиотеку… увидел ее… ее голова после выстрела…

Я едва расслышала его сквозь барабанную дробь возбуждения в ушах. Я победила! Триумф! Я совершенно не расслышала слов Беннета, когда он, запинаясь, продолжал. Мой разум пронесся сквозь годы, представляя себя рядом с человеком, которого я завоевала, после того, как он забудет о своей потере и вернется ко мне. Затем более громкое слово Беннета проникло в мои мысли. Это было — Убийца.

— Ты убийца! — кричал он на меня. — Ты та, кто убил ее! Я расскажу все, что знаю об этом, Господи, помоги мне! Я отправлю тебя на стул, если существует хоть какая-то справедливость!

Это достаточно эффективно вернуло меня в настоящее. Этого человека нужно заставить замолчать.

— Если вы что-нибудь скажете, — пообещала я, — вы заплатите за это пожизненным заключением. Вы так же виновны, как и я. Даже больше! Ее убило ваше телефонное сообщение. Если вы когда-нибудь скажете кому-нибудь хоть слово, я расскажу о том телефонном звонке, который она сделала, и о вашем ответе!

В трубке я услышала, как у него перехватило дыхание. Затем он повесил трубку, не сказав ни слова. Настоящий кролик! Я знала, что с ним в безопасности. Вид ее разбитой головы, ее обожженного порохом белого лица, мог бы преследовать его во сне всю оставшуюся жизнь, но он никогда не осмелился бы рассказать!

Теперь пришло время получить свою награду. Мой мужчина! Я многое сделала из любви к нему. Я убила ради него, а что еще может сделать женщина, кроме этого?

Я знала, что ему немедленно позвонят с известием о самоубийстве его возлюбленной. Я хотела быть там вскоре после того, как он услышит шокирующую и необъяснимую новость. Я хотела быть первой женщиной, на которой остановится его взгляд. Это первое мимолетное впечатление в такое время сделало бы для меня больше, чем год нежного общения. И я бы горевала вместе с ним — удивлялась вместе с ним, почему она совершила такой ужасный поступок.

Выбежав из здания, я вызвала такси и назвала адрес его офиса.

— И поезжайте побыстрее, пожалуйста, — приказала я шоферу.

Я откинулась на спинку сиденья, думая, что мне следует ему сказать, планируя, как лучше всего произвести на него впечатление своей желанности теперь, когда другой женщины больше нет. Так много зависело от того, как я смогу обратить эти первые мгновения в свою пользу. Я должна быть очень тактичной и деликатной.

Машина по моей просьбе поехала быстро, но мои мысли понеслись еще быстрее. Он был один в своем офисе. Он только что услышал новости. Я на цыпочках подойду к нему…

Такси внезапно замедлило ход за полквартала до офисного здания; затем оно полностью остановилось. Вокруг нас были возбужденные люди, идущие в том направлении, куда ехали мы. Я постучала по стеклянному окну передо мной. Мне было необходимо немедленно увидеть своего мужчину!

— Вы не можете ехать? — потребовала я. — Я ужасно спешу.

Шофер пожал плечами.

— Я не могу двигаться в этой толпе, мисс. Должно быть, впереди что-то случилось. Но ваш адрес всего в полуквартале или около того дальше по улице. Если вы спешите, то сэкономите время, пройдя остаток пути пешком.

Взгляд на безнадежно забитую улицу убедил меня в том, что он прав. Я заплатила ему и начала пробираться сквозь толпу к офисному зданию.

Толпа становилась все плотнее по мере того, как я приближалась к входу, заставляя меня почти остановиться. До моих ушей донеслись обрывки разговоров.

— Ужасная авария… Не понимаю, как он мог это сделать… Прямо перед трамваем…

Затем прозвучало имя, и я остановилась, затаив дыхание от сходства звучания. На мгновение мне показалось, будто оно звучит как имя человека, к которому я направлялась! Но это, конечно, было невозможно.

Имя было произнесено снова. И «…у машиниста не было ни малейшего шанса нажать на тормоза. Ужасно!»

Мое сердце заколотилось, а затем, казалось, перестало биться. Моя сумочка незаметно соскользнула на тротуар и была раздавлена ногами толпы. Затем я начала прокладывать себе путь среди зрителей, пока не добралась до места происшествия…

Каким ужасным образом сбылось мое пророчество! Какая ирония судьбы перевернула мою жизнь с ног на голову!

Трамвай вместо грузовика; три часа дня вместо половины второго — только в этих деталях судьба этого человека отличалась от той лжи, с помощью которой я отправила девушку на верную смерть!

Я не забуду эту картину до самой смерти, и надеюсь, она не заставит себя долго ждать.

Испуганная толпа рабочих. Трамвай, поднятый домкратом, чтобы можно было извлечь искореженный предмет из-под передних колес. Почти неузнаваемые черты человека, которого я надеялась завоевать…

Испуганный машинист что-то бормотал тому, кто мог остановиться и послушать.

— Это не моя вина. Клянусь, это не так. Он увидел, что я приближаюсь, посмотрел прямо на меня. Я подумал, что он собирается убраться с дороги. У него было время. Затем он остановился как вкопанный, будто в него выстрелили. Казалось, он к чему-то прислушивался. Прямо передо мной… мертвый… неподвижный… нет возможности остановиться…

Я бы все отдала за возможность поднести руки к ушам и оборвать его слова. Но я была так же неспособна двигаться, как искореженное существо под колесами вагона.

Он все бормотал и бормотал. «Ровно в три часа». Как будто время что-то значило! «В три часа. Я взглянул на часы за секунду или две до этого…»

Три часа! Истеричные слова этого человека были эхом другого сообщения, которое я получила. Что-то еще произошло как раз в три часа! Я старалась больше не думать об этом, но мой разум отказывался подчиняться и мчался вперед, размышляя о совпадении времени.

В три часа возлюбленная этого человека застрелилась. И ровно в три…

— …остановился как вкопанный прямо передо мной, остановился, как будто его ударили по голове, и огляделся, словно слепой, — прерывисто повторил машинист. — Казалось, прислушивался к чему-то, я не знаю к чему…

Его слова потонули в тишине, когда кто-то увел его прочь.

И я — я вслепую пробивалась обратно сквозь толпу. Мне нужно было уйти от ужасных, обвиняющих взглядов, которые, казалось, исходили от глаз каждого на этой переполненной улице. Я должна уйти одна, чтобы в полной мере осознать, что произошло, — хотя от такого осознания не могло исходить ничего, кроме горечи.

Но, когда я тащилась обратно в свою одинокую квартиру, моя голова дернулась вверх, словно ее подняла невидимая рука. Словно мстительный перст направил мой взгляд, и я обнаружила, что смотрю на невероятную вещь!

Два человека, мужчина и девушка, медленно приближались ко мне. Голова мужчины была наклонена, как будто он прислушивался, боясь пропустить какую-нибудь слабую нотку в голосе, который он любил. Девушка смотрела на него снизу вверх с таким светом в глазах, который зажигается только раз в жизни женщины и только одним мужчиной.

Они беззвучно рассмеялись и подошли ближе к тому месту, где, парализованная страхом, я стояла прямо перед ними.

Я закричала, завизжала во весь голос. Они не обратили внимания — казалось, не слышали. Они подошли ближе. Я повернулась, чтобы убежать от них, но не смогла сдвинуться ни на дюйм.

Они подошли ближе, не глядя на меня, ведя себя так, словно меня не существовало. Я снова закричала.

Они не обратили внимания, эти двое, которые шли так близко друг к другу. Я попыталась еще раз воззвать к ним, отрицать преступление, которое я совершила против них. Но они по-прежнему не хотели слышать.

Рука об руку, поглощенные друг другом, какими могут быть только воссоединившиеся влюбленные, они направились ко мне.

Как раз в тот момент, когда я в обмороке упала на тротуар, они прошли мимо меня и направились в то место, которое предназначено для тех, чьи сердца стали единым целым, и даже смерть не в силах их разлучить.

^{Этот великий романист неожиданно вступил в контакт с миром духов в бостонской публичной библиотеке! И его удивительное переживание произошло в яркий полдень!}

Все газеты Лондона взволнованы новой спиритической тайной странного, интригующего типа. Это касается двух известных художников, которые признают оккультное вмешательство в свои шедевры. Они пишут картины в состоянии транса.

Вот их история.

На встрече, проходившей в Куинз-Гейт-холле, Южный Кенсингтон, под эгидой Национальной лаборатории оккультных исследований, доктор Юджин Ости (директор Международного института метапсихики, Париж, и вице-президент Национальной лаборатории) прочитал небольшую лекцию о творчестве двух художников, пишущих в состоянии транса, которые находились под наблюдением в Институте метапсихики. Лекция была прочитана на французском, но доктору Ости и аудитории очень повезло, что достопочтенная миссис Альфред Литтлтон вызвалась переводить, и сделала это с большим мастерством. На лекции присутствовал лорд Чарльз Хоуп.

Доктор Ости начал с замечания, что в тот вечер его слушатели были несчастными жертвами лекции, прочитанной на французском, но это лучше, чем если бы они стали жертвами его английского! Ему пришлось рассказывать вещи, которые лучше было бы сказать на его родном языке. Он должен был рассказать историю двух людей, чья выдающаяся работа находилась под наблюдением Института в Париже, с которым он был связан. Первым из них был человек по имени Огюстен Лесаж, чей портрет он показал на экране.

Этот человек был шахтером из Па-де-Кале, совершенно не разбирался в живописи и искусстве вообще и родился в условиях, далеких от любых художественных влияний.

Когда в возрасте тридцати пяти лет он прочитал несколько работ по спиритизму, его мысли повернулись в этом направлении. Он воспользовался случаем, и с самого начала его рука, казалось, была захвачена оккультной силой; она написала: «Возьми карандаш и рисуй».

Соответственно, он взял в руку несколько цветных мелков, и с первой же попытки этот человек, не имевший никакого художественного образования, создал замечательную картину, которую лектор продемонстрировал на экране с помощью «волшебного фонаря».

Несколько дней спустя он создал при аналогичных обстоятельствах второй рисунок, который также был показан; а его третья и четвертая картины появились несколькими днями позже. Очевидно, когда он находился в трансе, то был наделен редкой способностью к декоративной живописи.

Через некоторое время невидимая сила снова схватила Лесажа за руку и велела ему взять кисть и приняться за более амбициозную работу. Соответственно, он взял кисть и лист бумаги и нарисовал две картины, которые лектор также показал.

Затем пришло еще одно наставление в виде письма — настолько мелким шрифтом, что приходилось брать увеличительное стекло, чтобы прочитать его. Это послание предписывало ему работать на холсте и более тонкой кистью.

Соответственно, Лесаж заказал холст, не указав никаких размеров, и ему прислали полотно площадью три квадратных метра. Когда это полотно было размещено на стене его комнаты, он снова взял кисть и покрыл его краской, в результате чего появилось прекрасное произведение искусства.

Это его первое полотно было признано многими художниками произведением исключительных достоинств, учитывая жанр и невежество автора. Оно наводило на мысль о древнем искусстве с типами декоративных эффектов, характерных для древних восточных цивилизаций, таких как Китай, Тибет, Индия и Египет. Каждая часть холста обладала собственной индивидуальностью. Это не было подражанием какой-либо уже существующей работе, но выражало гений Востока. Лектор добавил, что, если бы кто-нибудь из присутствующих был в Париже, он с большим удовольствием показал бы им этот и другие оригиналы.

В общей сложности за десять лет, с 1918 по 1928 год, этот человек, до недавнего времени работавший шахтером, создал пятьдесят семь полотен. Все они свидетельствовали о врожденном гении цвета, концепции были гармоничны во всем. С большой дерзостью он даже оставлял некоторые участки холста совершенно пустыми и никогда не воспроизводил в деталях то, что делал раньше, но все его работы были отличны одна от другой, хотя и имели тот же орнаментальный характер и ту же идеальную симметрию.

Создавая свои картины, Лесаж всегда начинал с верхней части холста и наносил, так сказать, мазок за мазком, сохраняя полную симметрию. Рисунок на одной стороне выглядел так, как будто его механически скопировали с другой.

Лектор показал различные работы этого мастера, в том числе ту, которая была выставлена в 1926 году в Обществе французских художников, а также фотографии Лесажа, который писал полотно в Париже, где он провел месяц в прошлом году.

Лесаж считал, что он был реинкарнацией древнеегипетского художника. Он думал так в течение некоторого времени. Такие мотивы, как египетские пирамиды и Сфинкс, часто появлялись в его работах.

Как бы там ни было, о нем уже нельзя сказать, будто он совершенно не разбирается в живописи, создав более пятидесяти полотен.

Сам Лесаж, однако, заявил, что сегодня, как и в прошлом, он по-прежнему совершенно не разбирается в искусстве живописи. По его словам, его рука двигалась не по его воле. Когда он рисовал, его рука выходила из-под контроля и двигалась по какому-то указанию извне; несомненно, было множество свидетельств того, что в 1918 году, когда Лесаж создал свою первую работу, он абсолютно ничего не знал о живописи — и все же эта первая картина была столь же замечательной, как и любая из его более поздних работ.

В его работе не наблюдалось никакого прогресса, и его нынешние картины были на том же уровне совершенства, что и самые первые попытки.

Таким образом, перед нами человек, который никогда не учился рисовать, — факт, хорошо подтвержденный его школьными товарищами и директором его школы, — человек без наследственных способностей, у которого никогда не было возможности увидеть какие-либо великие произведения искусства, пока его собственная уникальная карьера не пошла полным ходом — и вдруг он раскрылся как художник со значительным талантом в области живописи, которая очень редко практиковалась.

Психологический аспект медиумизма Лесажа представляет собой редкий пример проблемы происхождения определенных форм человеческого знания.

Затем лектор перешел к работам другого художника-медиума, Марьяна Грузевски.

Это польский джентльмен удачи, родившийся в 1889 году. Его семья была землевладельцами, он рос в благополучных условиях. У него была своеобразная история, и необходимо было в нескольких словах рассказать, каким было его детство, потому что оно легло в основу его последующих достижений.

Когда он был ребенком, то, что называлось сознательным мышлением, имело для него очень мало ценности, но, напротив, его подсознание обладало очень странной живучестью. Важность подсознания в его жизни проявлялась многими способами, сначала галлюцинациями и видениями — видениями, которых никто не видел, кроме него самого. В его детстве доминировал страх.

Когда он пошел в школу, случилась очень любопытная вещь. Начав писать, он обнаружил, что не может записать то, что ему велели, или то, что он хотел. Его рука писала что-то совсем другое, совершенно чуждое тому, что можно было бы ожидать от ребенка его лет. Если он попытался написать то, что хотел, ручка выпадала у него из руки. Таким образом, обучать его обычным способом было невозможно.

О его детстве можно сказать, что его сознательное мышление было очень слабым; с другой стороны, его подсознательная деятельность была очень энергичной. До семнадцати лет он никогда не слышал о спиритизме. Этот предмет был скрыт от него из-за его особой нервозности.

Впервые он услышал о существовании спиритизма от одного из своих кузенов. Сначала он отнесся к этому скептически, а когда на него стали давить, разозлился. Но у него были брат и сестра, которые верили в это, и они убедили его провести сеанс.

На самом первом сеансе, как это часто случается с людьми, чье подсознание стремится выразить себя, произошла демонстрация его особенных свойств; стол сверхъестественным образом сдвинулся с места от прикосновения его руки.

Было обнаружено, что он владеет телекинезом и телепластикой, а также может стать поэтическим импровизатором и актером в сомнамбулическом состоянии.

После нескольких сеансов, согласно свидетельствам людей, знакомых с ним в то время, он продемонстрировал явные доказательства сверхъестественных знаний. На сеансах, на которых он был медиумом, происходили перемещения предметов, а также, как оказалось, материализации. Лектор, однако, сказал, что он не может поручиться за эти сведения: это было только то, что ему сказали. Но Грузевски, несомненно, спонтанно писал стихи в состоянии транса и разыгрывал театральные сцены. В таком состоянии он казался замечательным актером.

Только когда ему исполнилось девятнадцать или двадцать, люди начали замечать в его подсознательной активности поразительные способности художника. До этого времени он ничего не знал ни о дизайне, ни о живописи. Желая найти способ доказать, что сам он не был автором вещей, которые создавал в сомнамбулическом состоянии, друг попросил его сделать то, чего он никогда раньше не делал, а именно рисовать. Ему дали листы бумаги и предложили нарисовать некоторые события, происходящие в астральном мире.

Лектор показал один из рисунков, выполненных таким образом в течение четырех минут, в то время как глаза медиума были закрыты.

За ним последовали другие рисунки, выполненные таким же образом и с такой же быстротой. В некоторых из последовавших картин исторические сюжеты и фантазии странным образом переплетались.

Например, он нарисовал изображение смерти любовника Марии Стюарт, и оно было окружено ухмыляющимися лицами и другими призрачными формами.

В течение восьми лет Грузевски создал несколько сотен картин. Использование кисти на холсте последовало за использованием карандаша на бумаге, и все работы были выполнены в единой манере. Все это было сделано в состоянии транса и при дневном свете.

Среди примеров его работ, показанных лектором, были портреты людей (которых медиум не знал), уже умерших, и утверждалось, что портреты были удивительно похожи.

Лектор также обратил внимание на тот факт, что этот человек, никогда не изучавший анатомию, смог экстраординарным образом воспроизвести части человеческой фигуры. Раскрытие мастерства медиума в анатомическом изображении было столь же замечательным, как и его способности к живописи и графике.

На одном портрете, сделанном по памяти, был изображен знаменитый польский поэт Мицкевич, умерший в 1855 году.

В 1919 году Грузевски был вынужден покинуть город Вильно, где он жил, из-за российского вторжения, и он нашел убежище в Варшаве у старого члена семьи, находящегося на иждивении, и там эксперименты продолжались под сочувственным наблюдением, причем Грузевски был вынужден работать в самых сложных условиях. Портретам и сценам не было числа.

Одна замечательная картина, которая была показана, последовала за предложением Грузевски попытаться изобразить в композиции два движения мира: его движение в пространстве и его движение вокруг собственной оси. Лектор снова обратил внимание на необычайное знание анатомии, проявленное в изображении фигуры на этой композиции.

Другой работой было изображение Сфинкса с другими лицами вокруг него.

Затем было решено еще раз испытать Грузевски, заставить его нарисовать живую модель; на картине маслом, выполненной в состоянии транса, был изображен человек, которого его попросили нарисовать, но, кроме того, темные головы некоторых других художников, которые, как он утверждал, имели какие-то отношения к этому человеку в другом существовании. В некоторых композициях появлялись лица демонов и другие странные формы.

Большинство рисунков, по-видимому, были сделаны очень быстро, в течение нескольких минут. В одном случае друг, который взял Грузевски за руку, сказал: приснилось, что он присутствует на римских играх во времена Нерона и видит превосходного атлета, метавшего диск. Он предложил ему на следующий день в определенный час воспроизвести картину. Конечно же, на следующий день, без напоминания, медиум впал в транс и создал картину, которая была выставлена.

Другой картиной был эпизод из одной из драм Мицкевича, а еще одной — картина маслом, воспроизводящая идею похоронного марша Шопена. Его также попросили нарисовать зверей Апокалипсиса. Все эти картины были сделаны очень быстро, хотя на заднем плане был показан какой-то необычный символизм, а фантазия всей работы была изумительной. Даже самые сложные картины никогда не занимали у него в общей сложности более двух часов. Для некоторых ему требовалось больше одного сеанса.

Когда сеанс продолжался сорок минут, Грузевски говорил, что он измотан и не мог продолжать. Во время рисования все его тело, казалось, сжималось, он терял сознание, его рука работала с необычайной быстротой, а дыхание становилось учащенным и слышимым. Каждый мазок, который он наносил на холст, был совершенно определенным и не нуждался в последующей коррекции.

В своих картинах и сценах он изображал вещи, которые, по его утверждению, принадлежали к прошлому существованию. Поскольку это было так, конечно, невозможно было проверить их истинность или ложность. Он дал своим описаниям название психических портретов. Он заявил, что в своем трансе видел людей с внешностью, отличной от их обычной. Он видел вокруг них ауру «атмосферного флюида», а иногда — очень странные материализации, которые должным образом изображал.

В июле прошлого года Грузевски отправился в Париж и провел определенные эксперименты в Институте метафизики. Эта работа состояла из рисунков, выполненных в полной темноте, и портретов, написанных в сомнамбулическом состоянии. Его заставляли работать в условиях, в которых нормальный человек работать не мог; это было сделано для того, чтобы убедиться, что его демонстрации не были вызваны каким-то неожиданным талантом в нем самом.

Лектор попытался заставить другого медиума, Лесажа, также работать в темноте, но в этих условиях Лесаж не смог создать ничего, что имело бы хоть какую-то ценность.

Когда Грузевски поставили задачу рисовать в темноте, его работы, безусловно, уступали тем, которые он делал при хорошем освещении и с открытыми глазами, но он доказал, что может работать даже в темноте, и результаты трех таких сеансов были показаны на экране фонаря. Это были наброски, а не законченный рисунок, и каждый из них был сделан за две-три минуты.

Несмотря на эти трудности, Грузевски создал картины, которые были правдивы в деталях, а также хорошо сбалансированы по общей схеме.

На одном из этапов этого эксперимента на потолок был пущен красный свет, и когда это было сделано, хотя он совершенно не освещал стол, на котором работал медиум, рисунок заметно улучшился.

Очевидно, он рисовал лучше при красном освещении, хотя красный свет никогда не достигал стола, за которым он работал; при дневном свете у него получалось еще лучше.

Брат Грузевски сказал, что он мог написать портрет какого-нибудь неизвестного человека, если рядом с ним было что-то, принадлежащее этому человеку. Соответственно, лектор пошел к своему другу, который был неизвестен Грузевски, и одолжил предмет одежды, который передал в руки медиума.

При красном освещении Грузевски за четыре минуты нарисовал портрет, но это был не портрет человека, у которого была позаимствована одежда, и не портрет кого-либо из его знакомых. Таким образом, этот эксперимент не увенчался успехом.

Были показаны другие портреты людей, посетивших медиума, и лектор заявил, что они были очень похожи.

На заднем плане многих из них имелись зарисовки, которые, как можно предположить, указывают на сцены из прошлой жизни субъекта или ассоциации с ним.

В заключение лектор сказал, что в случае с обоими этими медиумами был своего рода дар, проявившийся внезапно, и, хотя в случае с Грузевски, безусловно, был достигнут прогресс, все же первоначальное проявление было замечательным. Перед ним был человек, проявлявший не только склонность к искусству, но и разнообразные технические знания, включая знание анатомии, которой он не обучался, и от которой в его сознании не осталось и следа.

Вся работа была проделана в бессознательном состоянии. Грузевски никогда не рисовал иначе, как в трансе.

Нередко можно увидеть рисунки, сделанные подсознательно, но, конечно, редко можно увидеть рисунки и картины, достигшие уровня художественных достижений тех, что были показаны в этих случаях.

Эти люди без колебаний верили, что их руки являются орудиями духов. Безусловно, верно, что в этой области экспериментов, как и в других, если кто-то ищет обман, он его найдет, но лектор утверждал, что это не тот путь, которым следует приближаться к истине.

Несомненно, это были люди, которые подсознательно были способны к гораздо более высоким уровням деятельности, чем сознательно.

Это может быть верно для очень многих людей, и те, кто устанавливал пределы человеческим достижениям, не принимая во внимание подсознание, очевидно виновны в самонадеянности.

Доктор добавил, что в следующем году во Франции выйдет книга, содержащая полный отчет об этой и других работах, и он надеется, что она найдет английского читателя.

— Возможно, вы вообще не сможете его увидеть, а если и увидите, то, возможно, не сможете разговорить его, — сказал ночной редактор.

— В чем заключается идея? — спросил я. — Почему я должен беседовать с сумасшедшим?

— Я думаю, тут кроется какая-то история, — ответил Грэнтэм. — Это просто одна из моих догадок. Я подготовил для вас почву, и доктор Фаркуар ожидает вас в окружной больнице в восемь часов вечера. Посмотрим, что вы сможете раздобыть.

Текс Грэнтэм и я были старыми друзьями. Хотя я работал внештатно, мои рассказы о ночной жизни Чикаго часто появлялись в крупной ежедневной газете, ночным редактором которой он был. Иногда он подсказывал мне вещи, которые можно было бы назвать заданиями, едва ли стоящими времени обычного репортера, и никогда не носящими характера срочных новостей; но некоторые из лучших рассказов, которые я написал за десять лет ночной жизни, появились именно из таких бесперспективных начинаний.

Здесь действительно был случай, который, казалось, мало что давал. Иностранец средних лет впал в буйство, находясь под воздействием виски, и проболтался, будто в его будильнике водятся привидения. Полиция заперла его в камеру, чтобы он отоспался, но, проснувшись, он все еще бормотал о своем будильнике с привидениями. Сейчас он находился в окружной больнице под наблюдением врачей, собиравшихся определить его вменяемость.

Я мог достаточно легко понять причину догадки Текса Грэнтэма: если какой-то факт казался ему любопытным, он верил, что причина факта может быть еще более любопытной. То, что он называл догадкой, было просто логическим рассуждением, основанным на опыте наблюдения за жизнью.

Что касается меня, то мне больше всего нравились истории с любопытным началом. Меня интересовали люди, а не события. Текс со смехом назвал меня своим «специалистом по психическим расстройствам», и в соответствии с этой идеей предположил, — за тем, что казалось порожденным виски сном о будильнике с привидениями, может стоять реальная история.

Я не раз ездил в полицейской машине скорой помощи с доктором Фаркуаром, и он с улыбкой приветствовал меня, когда я приехал в больницу в восемь часов. Пять минут спустя я сидел у кровати Франсуа Фиркони в палате D.

— Дайте мне шанс поговорить с ним наедине, хорошо, док? — взмолился я.

— Пятнадцать минут, — ответил Фаркуар, дружелюбно махнув рукой, и отошел к другим койкам в палате.

У мужчины, лежавшего передо мной, была забинтована голова. Полиция грубо обошлась с ним, усмиряя его. Однако он находился в сознании, бодрствовал и был готов говорить.

— Я друг доктора Фаркуара, — начал я, используя подход, который мы планировали. — Доктор говорит, что вы иностранец, и у вас нет друзей в городе. Мы хотели бы стать вашими друзьями и помочь вам благополучно выпутаться из этой передряги, если вы нам это позволите. Я немного лучше ориентируюсь в подобных делах, чем доктор, поэтому зашел, чтобы узнать, могу ли я что-нибудь сделать. Я журналист.

— Вы правы — у меня нет друзей, — произнес хриплый голос из-под бинтов, частично закрывавших лицо мужчины. Его черные глаза сверкнули светом, который не казался естественным, когда он устремил на меня взгляд наполовину подозрительный, наполовину нетерпеливо-приветливый.

— В чем проблема? — спросил я.

Последовало долгое молчание, пока пронзительные черные глаза изучали мое лицо. Затем хриплый голос произнес, на достаточно хорошем английском, хотя и с легким иностранным акцентом.

— Мсье, я не сумасшедший. Я пережил достаточно, чтобы сойти с ума, но я не сумасшедший. То, что случилось со мной, звучит невероятно, но я знаю, что это произошло. Не виски навел меня на мысль о часах; это часы подтолкнули меня к виски.

— Расскажите мне об этом. Если у вас действительно проблемы, мы пройдем через это вместе, — пообещал я.

— Ах, мсье, это самое приятное слово, какое я слышал с тех пор, как приехал в этот великий город. Я расскажу вам, что произошло, и мне все равно, напишете ли вы об этом. Я уже сто раз рассказывал об этом полиции, а они смеялись и отправили меня сюда. Мсье, внутри моего будильника есть что-то живое, и оно переводит стрелки назад каждую ночь.

Я с трудом сдержал улыбку при этом заявлении, и это, должно быть, отразилось в моих глазах. У меня самого были будильники, в одержимость которых я легко мог поверить.

Черные глаза на забинтованном лице смотрели на меня почти свирепо. Мужчина, конечно, сейчас был трезв, но не было никаких сомнений в его убеждении, будто он прошел через настоящее и отвратительное испытание.

— Вы думаете, я лгу! — воскликнул он, подскакивая в постели и вцепляясь в одеяла напряженными руками. — О, Боже мой! Боже мой! Я думал, вы будете другом, но вы такой же, как все. У меня был ужасный опыт, но вы тоже считаете, что мне это померещилось! Вот уже неделю я сижу в темноте у этих часов, наблюдая за ними в слабом свете из окна и ожидая, когда пробьет два часа; и каждый раз, когда это наступало, стрелки на часах начинали двигаться не в ту сторону! Они переводили время на четыре, шесть, иногда восемь часов назад. Иногда они дергались вперед и назад, как будто с ними играл ребенок или сумасшедший, но примерно через пять минут все заканчивалось. Часы снова начинали свое равномерное тиканье, но стрелки всегда показывали неправильный час.

— Что заставляет вас думать, будто что-то движет стрелками? — спросил я. — Может быть, что-то не так с механизмом. — Это, конечно, была история, но ни одна газета не стала бы рассматривать ее как реальное событие. Они назвали бы это «смехотворным» и отнесли бы к тому же классу, что и заявления о вечном двигателе.

— За последние две недели у меня была дюжина часов, — воскликнул Франсуа Фиркони. — Сначала я тоже подумал, что это механизм. Это дешевые часы, и я покупал их одни за другими, чтобы попытаться купить хорошие. Со всеми происходило одно и то же; все они начинали показывать неправильное время между полуночью и утром. Однажды на этой неделе я лег спать и забыл завести часы. Было почти два, когда я лег спать. Я пролежал несколько минут, и, мсье, услышал, как часы начали подпрыгивать на столе! Я слышал удары, и я слышал звон колокольчика!

— Что вы сделали?

— Я подумал, что, должно быть, сплю, но встал и включил электрический свет. Часы висели в воздухе, в десяти дюймах над столом! В ту секунду, когда загорелся свет, они упали на стол набок, а стрелки переведены на четыре часа назад! Я говорю вам правду, мсье.

— Как вы думаете, что заставляет стрелки двигаться назад? — спросил я после паузы, во время которой немного поразмыслил.

Последовала еще одна долгая минута молчания. Франсуа смотрел на меня глазами, в которых возбуждение быстро перерастало в ужас.

— Здесь водятся привидения! — воскликнул он. — Здесь водятся привидения, говорю вам! Внутри что-то есть! Вы не представляете, мсье, каково это — пытаться заснуть в комнате в такой компании! — Внезапно тело бедняги напряглось, а глаза наполнились каменным блеском ужаса. Прежде чем я успел удержать его, он сбросил одеяло и начал неистово трясти меня за плечи.

— Возможно, это не внутри часов! — закричал он. — В комнате может быть что-то, чего я не вижу, что крадется и может наложить на меня лапы однажды ночью! О, мсье, я сойду с ума!

Шум, поднятый Франсуа, быстро привлек к его кровати полдюжины интернов и медсестер. Они силой уложили его обратно и пристегнули ремнями. Они не собирались больше рисковать.

— Вам придется уйти, — сказал мне доктор Фаркуар. — Я бы не удивился, если бы меня раскритиковали за то, что я вообще позволил вам говорить с ним. Мы наблюдали и делали заметки, и они будут полезны, но сейчас вам придется уйти.

Франсуа натягивал ремни и пытался кричать через алюминиевый колпачок глушителя, который был прикреплен к его рту.

— Позвольте мне сказать ему еще одно слово, пока вы здесь, — взмолился я. — Думаю, я смогу немного успокоить его.

— Хорошо, одну минуту, — сказал доктор.

— Послушайте, Франсуа, — сказал я, склонившись над ним. — Я буду вам настоящим другом. Не бойтесь. Поправляйтесь. Если вы будете вести себя тихо и хорошо и покажете, что у вас здравый ум, они скоро вас отпустят. Как только вы выйдете, я приеду и буду жить с вами, и я не уйду, пока мы не выясним, что это за напасть, и не прогоним ее. Вы понимаете?

Сопротивляющаяся фигура затихла, и блеск в горящих глазах угас.

— Вы меня слышали? — спросил я.

Забинтованная голова кивнула, и из алюминиевого колпачка глушителя, закрывавшего рот, который за мгновение до этого бесновался, донеслось обвинительное бормотание. Черные глаза посмотрели в мои, — как мне показалось, с верой и утешением, — а затем обратились к лицу доктора Фаркуара с выражением, которое, казалось, говорило: «Я не сумасшедший, просто напуган. Я покажу вам, что мне можно доверять, если вы только позволите этому человеку помочь мне».

— Мы позволим вашему другу навещать вас каждый день, пока вы здесь, если вы будете хорошо себя вести, — пообещал доктор, и когда мы вышли из палаты в коридор, он сказал мне: — Клянусь Небом, Билл! На мой взгляд, это не похоже на обычное сумасшествие. Интересно, что случилось с этим парнем. Вы действительно собираетесь пожить у него?

— Да, — ответил я. — Я пришел сюда сегодня вечером, чтобы узнать новости, но вместо эксцентричного персонажа нашел страдающую душу. Я собираюсь попытаться помочь ему. Не думаю, что он сумасшедший.

— Что ж, — сказал доктор Фаркуар, когда мы расставались, — я приберегу для вас койку здесь, на случай, если вы обнаружите, что работа вас сводит с ума. Вот вам мой совет: идите и поговорите с доктором Земаном. Он специализируется на так называемых экстрасенсорных исследованиях, и некоторые из его научных данных могут быть вам полезны. А пока, если вам понадобится скорая помощь, позвоните мне.

Пророческие слова!

Я навещал Франсуа в больнице каждый день, и он начал быстро поправляться под влиянием дружбы и надежды. Я также навестил доктора Земана, который уделил мне несколько часов своего времени и предоставил в мое распоряжение свою библиотеку. Я нашел значительные научные данные, оказавшие непосредственную помощь в решении моей проблемы.

Франсуа выписали как вменяемого через неделю после моего первого визита, и я переехал жить к нему. У него была большая, хорошо обставленная комната на третьем этаже в районе меблированных комнат на Уэст-Вашингтон-стрит. Единственное изменение, которое мы внесли в его предыдущие договоренности, — это добавили раскладушку для меня рядом с его кроватью.

Франсуа работал официантом в одном из популярных ночных клубов Чикаго, в смену, с которой он возвращался домой в час ночи. Он был начитан, много путешествовал по Европе и хорошо говорил на нескольких языках. Его личность, хотя и тихая, обещала сделать наше общение приятным. Я устроил свои дела так, чтобы иметь возможность встречаться с ним каждый вечер, когда он заканчивал работу, и присоединяться к нему до его возвращения домой.

Первая ночь нашего общения началась спокойно, Франсуа казался уравновешенным и спокойным. Мы болтали примерно до половины второго ночи, а затем забрались в свои кровати. В комнате было темно, если не считать слабого света луны. Мы могли видеть смутные очертания маленького будильника на большом столе неподалеку.

Медленно приближался второй час. Я слышал, как дыхание Франсуа стало более учащенным и нервным, и увидел, что он сел в постели. За исключением слабого звука его дыхания и тиканья часов, в комнате стояла абсолютная тишина. Окно было распахнуто настежь.

Подул слабый ветерок, слегка колыхнув занавески. Они быстро вернулись в свое прежнее положение, но у меня возникло поразительное ощущение, будто ветерок все еще гуляет по комнате. Тут и там шуршали бумаги, висящая картина стукнулась о стену, а книга, которую я оставил стоять на книжном шкафу, с глухим стуком упала набок. Затем зазвенели часы!

Помимо моей воли мурашки пробежали у меня по спине! Я бросил быстрый взгляд на Франсуа и увидел, что он бросился ничком на кровать, закрыв лицо руками, и предоставил все это дело мне.

Я устремил взгляд на то место, где только что были часы. К моему изумлению, они больше не лежали на столе, а, казалось, парили в воздухе в ярде над ним, где перемещались иногда медленно, а иногда быстро, словно их трясла какая-то невидимая рука. Колокольчик часто звенел.

— Так не пойдет, — сказал я себе. — Здесь, вне всякого сомнения, что-то происходит, но я не узнаю, что именно, если буду неподвижно лежать в темноте и ждать, пока это объяснится само собой.

Соскользнув с койки, я тихо подполз на четвереньках к столу, где поднялся на ноги. Часы парили в воздухе на уровне моей груди, и, казалось, подпрыгивали. Я осторожно протянул руку и сжал их. Ничего не произошло. Я взял их под таким углом, чтобы отражение лунного света падало на циферблат, и я мог видеть, что стрелки переведены на шесть часов назад. Молча и осторожно, я правильно установил стрелки, а затем продолжил держать часы в воздухе, зажав пальцами винт настройки.

Лунный свет медленно расползался по полу, в комнате становилось светлее. Казалось, я был совершенно один за столом, и все же — внезапно — я отчетливо почувствовал пальцы на своих, пытающиеся повернуть винт настройки на задней панели часов! На ощупь они были похожи на пальцы, обмотанные ватой, но это безошибочно были пальцы.

«Неудивительно, что Франсуа стал взбалмошным, если ощущал что-то подобное много раз, — подумал я. — Это сверхъестественно».

Три-четыре-пять раз невидимые пальцы пытались повернуть винт, на котором покоилась моя удерживающая рука, а затем, казалось, оставили эту попытку. На мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тиканьем часов и дыханием Франсуа; в следующее мгновение я почувствовала, как чьи-то пальцы касаются моих плеч, рук, ног, осторожно и легко перемещаясь по моему телу.

По правде говоря, для меня это было уже слишком; я издал вопль отвращения и ужаса — и в тот момент, когда я издал этот вопль, в комнате началось столпотворение!

Что-то, казалось, бросалось во все стороны. Стулья опрокидывались, картины падали со стен, внезапно мне показалось, будто кто-то перебежал через стол передо мной. Книги и бумаги посыпались на пол, настольная лампа опрокинулась, разбив стекло, а затем и сам стол полетел на пол с треском ломающегося дерева. Что-то похожее на сигаретный дым, подхваченный сквозняком, вылетело в открытое окно, а затем наступила глубокая тишина.

Я включил настенный светильник. Франсуа скорчился на своей койке, в его глазах снова вспыхнул прежний огонек безумной паники. Я думаю, именно этот взгляд придал мне уверенности, потому что я сам был готов снова закричать.

Я поставил часы на книжный шкаф и сел рядом с Франсуа.

— Что это было, мсье? — спросил он хриплым шепотом.

— Не знаю, Франсуа, — ответил я. — Здесь что-то не так. Ты не ошибся. Есть нечто, чего мы не видим, что проникает в эту комнату ночью. Я пережил этот опыт сегодня в темноте, поскольку это был единственный способ, которым я сам мог выяснить, на что были похожи действия этого Существа. Но, Франсуа, я не верю, что этот посетитель охотится за тобой. Какова бы ни была его цель, его, похоже, мало заботят люди в комнате. На самом деле, кажется, что он боится людей. Его действия кажутся странной смесью любопытства, робости, свирепости и сверхъестественной силы. Если бы такое было возможно, я бы сказал, он так же нервничал из-за присутствия в этой комнате, как и мы из-за того, что это произошло здесь.

— Тогда почему, во имя всего святого, оно приходит сюда? — простонал бедняга, кладя свою трясущуюся руку мне на плечо.

— Не знаю, — честно ответил я. — Оно ведет себя так, как будто никогда раньше не видело часов, и было очаровано ими. Однако мы выясним причину этих визитов и положим им конец. Теперь ты можешь спокойно идти спать. Сегодня ночью это больше не повторится. Я посижу и посмотрю при включенном свете. Повернись спиной к свету и ложись спать.

Выкурив сигарету, он сделал, как я велел. Через пять минут он уже спал, а я сидел в его единственном большом мягком кресле, готовый провести остаток ночи в размышлениях о странном опыте, который мы только что пережили. Когда рассвело, я все еще сидел там, выкурив две пачки сигарет, но с некоторыми новыми идеями. Затем я заснул и проспал до полудня.

Проснувшись, я обнаружил, что Франсуа ушел, а хозяйка стучит в дверь комнаты.

— Хорошенькое дело! — воскликнула она, осматривая сломанный стол и беспорядок в комнате. — Вот что я скажу вам, молодой человек: я не думала, что вы выглядели надежной компанией, когда пришли вчера. Если вы собираетесь устраивать в этой комнате еще какие-нибудь дикие вечеринки, можете уходить прямо сейчас. Как я уже говорила мистеру Кристенсену, пианисту с первого этажа, этим утром…

— Я знаю, знаю, — перебил я. — Мне очень жаль, миссис Скори. Однако у нас не было бурной вечеринки — той, которую вы имеете в виду. Мы проводили кое-какие эксперименты, и я знаю, что наделали слишком много шума. Поможет ли вам эта двадцатидолларовая купюра возместить ущерб?

Миссис Скори с достоинством приняла двадцатидолларовую купюру.

— Как я сказала мистеру Кристенсену, — продолжила она, — может быть, те два джентльмена на третьем этаже репетируют пьесу, где они должны убить друг друга, и мистер Кристенсен говорит: «Ну, я надеюсь, что они…» Остальное я не поняла, потому что была на полпути вниз по лестнице.

В тот день я установил в комнате дополнительную электропроводку, и когда закончил, у меня было двадцать крошечных голубых лампочек, горящих в матовых шарах. Они были расположены так, чтобы ночью наполнить комнату равномерно рассеянным голубым светом. Затем я убрал из комнаты всю мебель, все картины и украшения, кроме наших двух кроватей.

В час ночи мы с Франсуа снова начали наше дежурство.

— Для чего все эти маленькие голубые огоньки? — спросил он.

— Франсуа, мы собираемся попытаться понаблюдать за тем, что посещает эту комнату ночью, — ответил я. — Даже пар, который нельзя увидеть невооруженным глазом, при правильном освещении будет отбрасывать желтую тень. Рассеянный синий свет, через который сбоку проходит желтый, заставит каждый предмет в комнате отбрасывать желтую тень. Посмотрите на пол у своих ног.

Он сделал, как я ему сказал.

— Моя тень стала желтой! — воскликнул он.

— Предполагается, что красный свет, используемый так, как я использую эти синие, сделает оккультное присутствие видимым невооруженным глазом, но в данном случае это имеет недостаток. Красный — это цвет, который регистрируется в сознании проявления. Существо знало бы, что за ним наблюдают. Синий цвет не зафиксируется в его сознании, точно так же, как синий цвет не фиксируется на фотографической пластинке. Если мои планы сработают так, как я ожидаю, мы сможем наблюдать за передвижениями нашего посетителя по его желтой тени сегодня вечером, в комнате, которая для нас будет освещена, и все же Существо, которое посетит нас, будет считать, что за ним никто не наблюдает, и оно находится в темной комнате.

— Зачем вы передвинули мебель?

— Просто для того, чтобы ничто не мешало нам видеть желтую тень.

Франсуа уставился на свою тень, лежавшую у его ног, словно лужица желтой жидкости; затем, вздрогнув, повернулся ко мне.

— Уже почти два часа, — прошептал он.

— Выключите большую лампу на потолке и ложитесь на свою койку, — прошептал я в ответ, ложась на свою.

Как я и ожидал, крошечные голубые лампочки в матовых шарах наполняли комнату слабым голубым сиянием, в то время как единственная приглушенная желтая настенная лампа в достаточной степени нарушала баланс рассеяния, чтобы можно было отбрасывать четко различимую тень.

— Мсье! Окно! — донесся шепот Франсуа.

— Не двигайтесь, — тихо сказал я. — Что бы ни случилось, что бы ни делал наш посетитель или я, не двигайтесь, пока я вам не скажу.

Кружевная занавеска на окне слегка колыхнулась, когда я замолчал, словно сквозь него подул ветерок, а затем — по подоконнику скользнула желтая тень. Тумана не было видно, только эта желтая тень, и она была огромной. Должно быть, потребовалось не меньше секунды, чтобы эта желтая тень бесшумно перелезла через подоконник и проникла в комнату.

На мгновение тень сжалась в центре пола, словно озадаченная каким-то новым состоянием, которое не могла идентифицировать. Я был уверен, что синее освещение не могло быть причиной этого, и пришел к выводу, — скорее всего, причина в отсутствии мебели в комнате.

Неподвижно лежа на своей койке и наблюдая сквозь полуприкрытые веки, я следил за желтой тенью на полу, которую не отбрасывало ничто вещественное. Мгновение она оставалась неподвижной, словно прислушиваясь, а затем неуверенно двинулась к тому месту, где только что были стол и часы. Явно взволнованная тем, что не нашла этого знакомого предмета, желтая тень, казалось, начала систематический обыск всей комнаты, но в поисках ли часов или какого-то другого предмета, который мог быть причиной ее посещений, я, конечно, сказать не мог.

Желтая тень металась по стенам все быстрее и быстрее. На мгновение она остановилась возле койки Франсуа, а затем частично растеклась по его ногам. Я видел, как бедняга вздрогнул, но с его губ не сорвалось ни звука. Наконец тень остановилась рядом с моей койкой и частично растеклась по моим ногам и телу. Когда тень коснулась меня, я отчетливо почувствовал давление тех же невидимых пальцев, которые прошлой ночью пытались убрать мои руки с винта часов.

Наконец, словно убедившись по моему неподвижному телу, что я, должно быть, сплю и что, следовательно, ее никто не потревожит и не обнаружит, желтая тень, казалось, внезапно начала действовать по определенному плану. Она двинулась прямо через комнату и замерла на полу рядом со стеной, временами слегка и рывками двигаясь, как могла бы двигаться тень человека, имеющего дело с чем-то, висящим на стене. Она оставалась там так долго, что я тоже сосредоточил свой взгляд на стене рядом с тем местом, где стояла тень, и впервые увидел выступающую стальную ручку настенного сейфа, которая ранее была скрыта картиной.

Движениями пальцев и глаз я спросил Франсуа, заперт ли сейф. Он кивнул, подтверждая это; тогда, — мысленно помолившись о том, чтобы он смог пережить это испытание, — я жестом велел ему пересечь комнату туда, где была желтая тень, и отпереть сейф.

Когда Франсуа приблизился к выполнению этой миссии, желтая тень на полу дико задвигалась, словно в гневе или страшном нетерпении, и когда, наконец, дрожащий человек встал перед сейфом, тень отбежала в ближайший угол комнаты и съежилась на полу, как будто наблюдая.

Быстрыми, хотя и дрожащими пальцами Франсуа набрал простую комбинацию замка сейфа, а затем с побелевшим лицом и покрытым испариной телом подскочил к моей койке и бросился рядом со мной. Я никогда не видел примера такого мужества, с каким он открыл этот сейф.

Едва дверца сейфа открылась, как желтая тень выскочила из своего угла и помчалась к сейфу. Еще через мгновение из него на пол посыпался небольшой ливень бумаг, словно их достали и уронили, а затем — мои пораженные глаза увидели, как из сейфа показалось нечто похожее на маленького идола из слоновой кости. Предмет на мгновение повис в воздухе, словно его держали дрожащими руками, а затем стремительно полетел к открытому окну. Под ним — на полу — в такт его стремительному движению — перемещалась желтая тень! Когда она прошла мимо моей койки, я был почти ошеломлен ужасным запахом, похожим по интенсивности на аммиак.

Когда тень достигла окна, я нажал выключатель на удлинителе, который держал в руке. Мгновенно все огни в комнате погасли, а на их месте вспыхнул ярко-красный прожектор, направленный прямо на подоконник.

Желтая тень исчезла, но на ее месте — стоящая прямо на подоконнике и слабо материализованная в красном свете — застыла фигура гигантского мужчины. Она замерла там всего на долю секунды, раздался глухой, отдающийся эхом вопль то ли торжества, то ли испуга, то ли гнева, а затем тень и идол из слоновой кости растворились в ночи.

Прохладный ночной ветерок, пахнущий каким-то стоящим поблизости цветочным ящиком, проник в комнату через все еще открытое окно, и с его приходом ужасный запах желтой тени улетучился.

Франсуа потерял сознание. Я ничего не мог сделать, чтобы привести его в чувство. Я проскользнул в коридор к настенному телефону, через мгновение позвонил в окружную больницу и попросил позвать доктора Фаркуара. Двадцать минут спустя, благодаря скорой помощи, Франсуа лежал на больничной койке, тяжело дышал, но в сознании, а его нервный и почти каталептический припадок прошел.

— Что это был за маленький идол из слоновой кости? — спросил я, когда он смог говорить.

— Я не знаю, — слабо ответил он. — Несколько месяцев назад я работал в Кейптауне, Южная Африка, официантом в тамошнем английском кафе. Однажды днем несколько английских исследователей, которые были на охоте во внутренних районах страны и ждали свой корабль, зашли в кафе. Обслужив их, я стоял и наблюдал за группой носильщиков-туземцев на улице. У одного из них я купил этого идола. Он утверждал, что сделал его во время охоты. Это была грубая работа, с неровными краями, словно отломанная от большего куска.

Когда я приехал в Чикаго, то положил идола в стенной сейф, который какой-то предыдущий жилец установил в комнате, не потому, что считал его ценным, а потому, что он казался необычным.

— Я охотно признаю, что он был необычным! — воскликнул я. — Однако волнение прошло, и вас больше не посетит то, что хотело заполучить этого идола.

Мое предсказание сбылось, поскольку ужасный ночной бродяга больше никогда не посещал комнату, в которую мы вернулись той ночью и где мы разговаривали часами, пока я писал эту рукопись.

Южная Африка — вуду — охотники за головами — прочие ужасы!.. Мог ли наш свирепый гость иметь какое-либо отношение к кому-либо из них? Было ли движение стрелок часов назад просто проявлением любопытства какого-то дикаря? Что означал этот ужасный запах? Было ли это дыхание джунглей?

Мы не смогли получить ответа на наши вопросы, и на следующий день я отправил эту рукопись Тексу Грэнтхэму в качестве материала для его газеты. Он прочитал ее без комментариев.

Закончив читать, он сказал:

— Билл, я не могу опубликовать эту статью. Я признаю, что все это правда, но оккультизм — это то, чего современная газета касаться не будет. Однако чтобы показать вам, что мое решение продиктовано политикой, а не недоверием, я собираюсь показать вам кое-что, как кажется, имеющее такое поразительное отношение к тому, через что вы прошли, что у меня от этого мурашки по коже.

Он нажал кнопку звонка на своем столе и через несколько минут вручил мне расшифрованный пресс-релиз от представителя газеты в Лондоне, Англия. В нем говорилось следующее:

Прошлой ночью в антропологическом отделе Национального исторического музея в Южном Кенсингтоне случилось загадочное событие.

Исследовательская экспедиция Саффолка в Центральную Африку недавно подарила музею скелет гигантской гориллы, идеальный, за исключением недостающего фрагмента кости одной руки. В течение месяца директора обсуждали, следует ли заменять эту недостающую часть искусственной, но когда музей открылся сегодня в девять часов утра, отсутствующая часть предплечья гориллы была обнаружена зажатой в одной руке скелета.

Поверхность куска кости была грубо вырезана в виде идола, но зазубренные концы идеально подходили к сломанной части руки животного.

«Через несколько часов после его смерти произошла одна весьма примечательная вещь. В окне дома появился яркий свет, который трижды загорался и гас. Один из наших отцов увидел вспышку, как и несколько наших мужчин, которые немедленно вышли на улицу: одни, чтобы посмотреть, не загорелась ли часть нашего дома, другие, чтобы посмотреть, не молния ли это. Не найдя никаких следов огня, они поверили, что Бог возвещал через это явление свет, которым наслаждалась душа, только что покинувшая нас. Дикари, жившие в хижине покойного, увидели этот свет в лесу, куда они удалились, и это напугало их еще больше, поскольку они подумали, будто это предзнаменование будущих смертей в их семье.

Я был тогда примерно в сорока лье от Кебека, в хижине братьев покойника, и этот свет появился там в одно и то же время и в один и тот же час, как мы, — отец Бребеф и я, — установили, сравнивая наши записи. Мой хозяин, брат покойного, заметив его, в ужасе выбежал вон; а, увидев, что он повторяется, так вскрикнул от изумления, что все дикари, и я вместе с ними, выбежали из наших хижин. Застав своего хозяина совершенно растерянным, я попытался сказать ему, что этот свет был всего лишь молнией и что ему не нужно бояться; он очень метко ответил мне, что молния появлялась и исчезала в одно мгновение, но этот огонь некоторое время двигался у него перед глазами.

— Кроме того, — сказал он мне, — видел ли ты когда-нибудь молнию или гром при таком пронизывающем холоде, какой мы чувствуем сейчас? — Действительно, было очень холодно. — Это, — сказал он, — дурное предзнаменование; это знак смерти. — Он добавил, что Маниту, или дьявол, питался этим пламенем.

Попытка натуралистического объяснения, за которой немедленно следует построение теории, очень интересна.

Сообщается, что у другого дикаря, которого окрестили Джозефом, был опыт, который в разговорной речи мы должны описать как „видение призрака“.

— Поскольку я упомянул этого человека, — говорит Ле Жен (Jesuit Relations, VIII, 137), — я расскажу о памятном событии, которое произошло с ним после его крещения. Дьявол явился ему в образе одного из его умерших братьев. Войдя в свою хижину без всякого приветствия, он сел по другую сторону огня напротив нашего нового христианина и долгое время молчал. Наконец, заговорив, он сказал ему: „Как же теперь, брат мой, ты хочешь покинуть нас?“

Наш Иосиф, который еще не был достаточно подготовлен к этой войне, ответил: „Нет, брат мой, я не хочу покидать тебя; я не покину тебя“. Говорят, тогда этот фальшивый брат начал ласкать его. Тем не менее, с тех пор он несколько раз заявлял, что желает попасть на Небеса.

Другой человек, как можно было бы предположить, страдал паранойей. Он был сыном вождя и проиграл в игре в соломинки меховую мантию и несколько сотен бус. Он был меланхоличным человеком, который услышал голос, приказывающий ему повеситься, что он, в конце концов, и сделал — точно так же, как наши современные самоубийцы слышат голоса, подстрекающие их к преступлению».

Я, которая любила жизнь, но смеялась над ней, поклялась, что она должна быть моей рабыней. Я бы всегда делала то, чего хотела — никогда не сгибалась, чтобы не сломаться.

Я помню, как сказала это, когда мне было шестнадцать, доброй женщине, возглавлявшей эксклюзивную школу для девочек, которую я посещала. Она оглядела мою стройную юную фигуру — с тоской, как мне показалось. В ее глазах был страх, она позволила жизни напугать себя.

— О, Рита, Рита! — вздохнула она. — Ты такая красивая маленькая сумасбродка. Надеюсь, для тебя найдется какое-нибудь странное спасение — возможно, ангел-хранитель…

— Вы знаете, что я не верю ни в ангелов, мисс Острандер, ни в дьяволов, — ответила я. — Я забочусь только о счастье — это мой бог — и я найду его по-своему — найду, несмотря ни на что…

Я шла по стопам своего красивого молодого отца, преклоняясь перед его смеющимся высокомерием — его бесстрашием. И при этом всегда соблюдала закон — абсолютно безупречно.

Наша семья была старинной в этой молодой стране — более ста пятидесяти лет в Америке — с хорошо зарекомендовавшей себя историей, насчитывающей три столетия, и легендарным происхождением, уходящим корнями в средневековье. Трагическая, страстная гонка Мартинесов, действие которой разворачивается в окружении мрачных старых замков в горах Южной Европы.

Во время учебы моего отца в колледже он провел два отпуска в доме наших предков. Он привез с собой сборник странных историй: история и легенды слились в грубоватое повествование о семье Мартинес и Черном Призраке, который шел по ее следу, нанося тяжелые потери все, кому не повезло родиться или полюбить Мартинес.

Столетия назад, согласно истории, которую он со смехом рассказал, семья Ромеро наложила свое проклятие на Мартинесов. Чтобы отомстить за незначительную обиду, — Мартинес украл прекрасную дочь своего врага. Тогда все живые и умершие предки «украденной принцессы, белоснежного ребенка» прокляли семью Мартинесов — как тогда, так и навсегда, до тех пор, пока Мартинесы снова не приведут в мрачный старый замок такое же прелестное и белокурое дитя, какое они украли. До этого времени любого, кто полюбит Мартинеса или выйдет за него замуж, будет ожидать ужасная участь.

Он весело шутил о тех ужасных вещах, которые раскопал о наших предках в горах Испании. В качестве примера он привел мою симпатичную, спокойную мать — разве у какой-нибудь женщины было более легкое существование, чем у нее?

Как и папа, я любила и ласкала маму — но именно к нему я всегда обращалась со своими девичьими проблемами — и именно он научил меня моему кодексу поведения.

— Бери, что хочешь, Рита, — сказал он. — Жизнь коротка — не позволяй ничему встать у тебя на пути. Ничего не бойся, но всегда уважай благородную слабость. Никогда не беги от сражения с противником, который сильнее тебя. Дух победит. Сражайся честно, но получай от жизни то, что хочешь. Если ты потерпишь поражение от лучшего бойца, не плачь — никогда не хнычь и не сдавайся — никогда.

Я выросла с этим кодексом — кодексом мужчины — и я была всего лишь маленьким человеком, нежным почти до хрупкости, но во мне присутствовал весь тот огонь, который был присущ Мартинесам на протяжении бесчисленных поколений.

После того, как овладела всеми знаниями и польским языком, которые смогла усвоить в школе-интернате мисс Острандер, я вернулась домой. Домом был старый особняк на окраине южного городка. Я сразу же решила попытаться очистить свой мозг от пыли учебы, выбирая как можно более веселые развлечения. Я была первой девочкой в нашей группе, которая научилась водить машину — конечно, папа купил ее мне. Я носилась по округе на своем ярком, блестящем родстере с такой скоростью, что пожилые женщины качали головами и предсказывали какую-нибудь ужасную катастрофу.

Папе не хотелось расставаться со своими лошадьми, — у него была конюшня, полная действительно отличных лошадей, — и на мое семнадцатилетие он подарил мне прекрасную гнедую кобылу. Я сразу же припарковала машину в сарае рядом с амбаром и начала кататься верхом. Все младшие члены моей группы много катались верхом, я каталась с ними — когда они мне надоели, я каталась одна — и, наконец, я помогла себе добраться до папиной конюшни и попросила одну из девушек, с которыми несколько раз встречалась в магазине одежды Клокара, покататься со мной.

Именно благодаря этой девушке, Винни Бейкер, я узнала кое-что, державшееся от меня в секрете. Когда мы проезжали по дороге недалеко от дома, то говорили об этом месте — о крыле дома, закрытом в течение многих лет.

— Нет, я не знаю, почему оно закрыто, — сказала я в ответ на ее вопрос.

— Разве ты не знаешь, что там произошло? — удивленно спросила она. — Им никто не пользовался с тех пор, как повесилась твоя бабушка. Местные жители говорят, что в нем водятся привидения — что там странные огни.

— Я не знала, что моя бабушка покончила с собой. Еще одна из тех несчастных, которые любили Мартинеса, — сказала я.

— О нет, — искренне заявила Винни, — она не любила своего мужа. Она была влюблена в другого — боялась твоего дедушки. Это ее родители заставили ее выйти за него замуж — он был Мартинесом, богатым и могущественным. Однажды вечером, когда твоего дедушки не было дома, она пошла на вечеринку и несколько раз танцевала с парнем, за которого хотела выйти замуж. Ее муж пришел в ярость, когда услышал об этом; он поклялся, изобьет этого парня, и в ярости вышел из дома. Когда час спустя он вернулся, огорченный и пристыженный, она повесилась. Моя собственная бабушка была там, шила первое маленькое цветное платье для твоего отца. Она видела, как твоя бабушка висела на высокой кровати.

— Ну, — сказала я, — это что-то новенькое — я такого не слышала.

— Мне не следовало ничего говорить, — нервно пробормотала она. — Но я предположила, что ты, должно быть, слышала разговоры негров — они до смерти боятся этого крыла вашего дома.

— Домашние слуги всегда говорят о привидениях — они такие трусы. Я презираю их, — сказала я.

— Бабушка говорит, что с теми, кто любит Мартинесов, случается что-нибудь ужасное, — продолжила она.

— Обычно есть много людей, которые, кажется, готовы искушать судьбу, — небрежно прокомментировал я, меняя тему.

Но в своем сердце я чувствовала странный холод — пустоту. «Отличались ли мы от других людей?» — задавалась вопросом я.

Вскоре после того, как мне исполнилось восемнадцать, я встретила Джина Уотсона. Он приехал на юг ради скачек. Поскольку отели в нашем маленьком городке были полностью или частично обанкротившимися, папа, который встречался с Джином раньше, пригласил его погостить у нас.

Джин был северянином — в отличие от молодежи, среди которой я выросла. Это был мой первый бурный роман. Перед его отъездом мы обручились.

Папа почти ничего не говорил, но я чувствовала, что он надеялся, роман умрет естественной смертью — и еще он чувствовал, что чем меньше скажет, тем будет лучше.

Вечером перед отъездом на Север Джин сказал:

— Рита, ты с моей мамой самые замечательные женщины на свете — я хочу, чтобы вы полюбили друг друга. Ты полюбишь ее, не так ли, моя милая?

— Я не могу обещать, что буду любить кого-либо, Джин, — честно ответила я. — Я люблю тебя, но любовь — это не та вещь, которую можно обещать легкомысленно.

Однако мне было легко уважать и восхищаться очаровательной женщиной, которая вскоре приехала с Джином. По настоятельному приглашению моих родителей они провели с нами несколько недель. Джин хотел, чтобы папа взял его с собой на рыбалку в лагуны в сентябре.

Миссис Уотсон была восхитительной гостьей. Она, казалось, любила нашу страну и проводила много дней, катаясь верхом по холмам, собирая предметы ручной работы, какими славились женщины гор. Хижина старой тети Салли Харрисон была ее любимым местом встреч — лоскутные одеяла тети Салли отличались тонкостью работы и поразительными рисунками.

В начале сентября папа уехал с Джином на неделю порыбачить. Несколько дней спустя миссис Уотсон объявила о своем намерении снова пойти к тете Салли, чтобы узнать, не удастся ли уговорить ее продать несколько лоскутных одеял.

— Я уже пыталась, — сказала она мне. — Я уверена, что на самом деле ей нужны деньги на еду, но она не может с ними расстаться. Возможно, — рассмеялась она, — если я буду слушать ее достаточно долго, то смогу расположить к себе, и она продаст мне что-нибудь из них.

В тот день она вернулась с пятью очень ценными одеялами тети Салли, но в ее поведении не было того удовлетворения, которого я ожидала. Она отвечала на мои вопросы странным, безжизненным тоном.

— Вам пришлось сегодня выслушать какие-то странные истории? — спросила я.

Она слегка вздрогнула.

— Да, дорогая. Необъяснимо, но я нашла их чрезвычайно удручающими. Обычно я не обращаю особого внимания на бабушкины сказки. Но… — Она не продолжила, и весь вечер казалась озабоченной и беспокойной.

Меньше чем через сорок восемь часов Джин утонул. Вечером он уплыл один, пока папа ходил в деревенский магазин. Когда тот не вернулся к полуночи, отправились на его поиски. На рассвете нашли его перевернутую лодку там, где ее прибило к берегу.

Папа пришел домой, чтобы сообщить нам новость. Я сидела ошеломленная. На лице миссис Уотсон появилось странное выражение; ее серые глаза расширились.

— О Боже, мой мальчик, мой мальчик! Черный призрак Мартинесов — о, если бы я только послушала тетю Салли раньше…

После того, как исчезла всякая надежда найти тело Джина, мы с папой отвезли миссис Уотсон обратно к ней домой. На протяжении всех тех утомительных дней, что она оставалась с нами, она была сама собой — после своей первой дикой вспышки. Но в глубине души я чувствовала, что она боялась нас — возможно, ненавидела — как убийц своего сына.

Спустя несколько месяцев вернулся домой Дин Грегори — большой, смеющийся Дин, единственный сын Грегори, владевших плантацией, примыкавшей к папиной. После смерти родителей он проводил большую часть своего времени, скитаясь по странным уголкам мира — Аляске, Южной Америке и Сибири. Богатый, утонченный, красивый, он был радушно принят дома. Я улыбнулась про себя, вспомнив свою девичью страсть к нему, которую лелеяла втайне. Он был на восемь лет старше меня — это делало его для меня почти божеством. Я была еще совсем маленькой, когда он приезжал домой в последний раз.

Все развлекались, но я не принимала участия в веселье, потому что смерть Джина повергла меня в подавленное состояние духа. Дин несколько раз приходил домой повидаться с папой, но, хотя всегда спрашивал обо мне, я держалась вне его поля зрения.

Был чудесный весенний вечер, когда я впервые увидела его. Я отводила свою лошадь в конюшню после прогулки верхом. Мои родители начали настаивать, чтобы я снова вышла. Когда я вела Рамблера через ворота, то услышала веселый оклик.

— Привет, Маленький человек! Где ты пряталась всю зиму?

Я удивленно огляделась и увидела, что Дин Грегори смотрит через забор.

— Привет, Дин, — ответила я. — Я только что думала о тебе.

— Что ж, я, конечно, рад снова тебя найти, — сказал он, подходя ко мне. — Я начал опасаться, что твое уединение стало постоянным. Откуда такое стремление к секретности, Рита? — Он схватил меня за обе руки. — Тебе не кажется, что твои старые друзья хотят тебя видеть? Чем ты занималась?

— Пытаюсь избавиться от призрака…

— Ужаса Мартинесов. Он тебя достал, Рита? — спросил он.

— Разве ты его не боишься, Дин Грегори? — потребовала ответа я.

— Ни в коем случае, Рита. Я очень хочу поболтать с хорошим шустрым призраком. Сказать по правде, юная особа, я вернулся домой, потому что увидел твою фотографию в разделе журналов нью-йоркской газеты. Она была очаровательно озаглавлена наброском пером и тушью озорного призрака, который преследует тех, кто осмеливается любить Мартинесов. И, кстати, Рита, фотография и наполовину не отдала тебе должное — ты действительно прекрасна. После третьего взгляда на фотографию я точно понял, что влюбился в Мартинес, поэтому сразу же поспешил домой, чтобы найти тебя и попытаться заставить полюбить меня. Я подумал, что лучше сразиться с призраком на его собственной территории. Не могу же я просить его изнурять себя, обегая полмира. Он стар.

Я посмеялась над глупостями Дина. Но прошло совсем немного времени, прежде чем поняла, то, что я раньше считала любовью, было ничем по сравнению с обожанием, которое я испытывала к Дину Грегори. Он встретил мое бесстрашное высокомерие с такой же силой. Я никогда не могла найти в нем слабости. В конце концов, я прекратила попытки и остепенилась, чтобы провести остаток своей жизни, поклоняясь ему.

Затем я проснулась с новым страхом — за Дина. Предположим, то, что говорили о нас, на самом деле было правдой — что с ним что-то должно случиться! Мне стало почти плохо.

Дин посмеялся над моими страхами.

— Старушечьи штучки, Рита, дорогая. Несомненно, ты слишком свободна, слишком бесстрашна, чтобы позволить подобным вещам волновать тебя.

Возможно, это сказки старых женщин, но, тем не менее, на протяжении трехсот лет горькая легенда была связана с нашим именем. Я бы не согласилась с желанием Дина о скорейшей свадьбе.

Тем летом папа, Дин и я отправились в горный район крайнего Запада на охоту и рыбалку. Мы в изобилии находили дичь. Чтобы заполнить часы досуга, мы занимались разведкой полезных ископаемых. Однажды вечером, совсем недалеко от нашего лагеря, я обнаружила то, что Дин объявил богатым запасом золота. Мы застолбили за собой обширную территорию вокруг него. Осенью было уже слишком поздно что-либо с этим делать, поэтому мы подали заявки на добычу, а затем отправились домой.

— В следующем году, — сказали мы, — мы вернемся и посмотрим, что можно сделать для извлечения золота.

Человек полагает — Судьба располагает. Кто может предвидеть будущее?

В длинных гостиных большого старого дома, который мой прадед Мартинес построил сто лет назад, мы с Дином поженились на Рождество. Даже мама была довольна. Твердая молодая рука Дина успокоила — стабилизировала — беспокойный дух ее девочки. Честно говоря, отец приветствовал Дина как сына.

Нам не хотелось проводить медовый месяц по обычаю в Европе, а для нашего горного путешествия было еще слишком рано; поэтому мы отправились по нехоженым тропам Американской пустыни на юго-западе. Здесь мы несколько месяцев бродили по Нью-Мексико, Аризоне, Мохаве и даже по Долине Смерти в Калифорнии.

На Пасху мы решили вернуться домой, поскольку я узнала, что у нас должен был родиться ребенок. Мы были в восторге.

— Такой сын, как ты, мой муж, — сказала я. — Такой же красивый, мудрый и добрый. Или это слишком большая просьба к богам? Я больше ничего не прошу. Я готова обойтись без роскоши, которую знала, готова работать, дорогой, своими руками — усердно работать — ради жизни с тобой, ради таких сыновей, как ты.

Он крепко обнял меня.

— Дорогая маленькая красавица, я молюсь, чтобы жизнь была такой прекрасной, такой чудесной, какой ты заслуживаешь — всегда. Пусть будет от горя, от боли какое-нибудь странное избавление.

Я вздрогнула от этих слов. Где я слышала их раньше?

Мы поехали домой. Дин ремонтировал старый дом Грегори. Он должен был быть готов к нашему возвращению. Папа хотел, чтобы мы пожили у них — там было достаточно места для нас. Но я не хотела этого делать — возможно, призрак не последовал бы за нами в другой дом.

У Дина был офис в городе, и он заинтересовался общественными делами. Он выяснил, как живет «другая половина», узнал отвратительную бедность работников фабрики, и что молодые люди ходят по злачным местам, что им больше некуда пойти. Он начал пытаться помочь. Мы начали с того, что превратили некоторые из наших задних участков в площадки для тенниса и крокета для молодых людей, которые в них нуждались.

Затем родился наш маленький сын — великолепный здоровый малыш. Год или два жизнь протекала счастливо. Затем, словно молния, грянула трагедия. Папа был в командировке. Ночью поднялся ветер, и мать разозлилась из-за неплотно закрытой ставни в неиспользуемом крыле дома. Она попросила одного из негров починить ее на следующий день. Излишне говорить, что он этого не сделал. На второй день она пришла навестить меня и заговорила о ставне.

— Он действует мне на нервы, Рита, — сказала она мне, — когда я одна. Кажется, кто-то взволнованно стучит.

— Останься с нами на ночь, мама, — сказала я. Но она не могла, так как папа собирался вернуться домой ночью. Я знала, что уговаривать ее бесполезно, поэтому сказала: — Я пришлю Дина, чтобы он починил ее, мама, как только он вернется. — Я была уверена, что она никогда не смогла бы заставить кого-либо из испуганных негров войти в эту часть.

Но, добравшись до дома, она решила, что легко сможет сама починить ее. Она высунулась слишком далеко, потеряла равновесие и упала во внутренний дворик внизу. Час спустя она умерла.

Горько плача, я отвернулась от кровати, на которой она лежала. Проклятие унесло еще одну жертву — мою собственную бедную маленькую маму.

Прошел год. Наступил октябрь — почти пятая годовщина моей свадьбы. Годы великолепного счастья, омраченные трагедией, которая оборвала жизнь моей матери, не дожившей до своего сорокового дня рождения. Мы снова планировали рождение ребенка — дочери, как мы надеялись. Даже папа казался более жизнерадостным, чем был долгое время.

Октябрь в нашем климате — самый чудесный месяц в году; однажды Дин вернулся домой в полдень — это было двадцатого числа. Он заказал выровнять еще один участок для дополнительного теннисного корта. Наше предприятие оказалось настолько успешным, что не хватало места для тех, кто пришел поиграть.

— Не хочешь пойти попозже, посмотреть, как продвигается работа? — спросил он после того, как поцеловал меня.

— Конечно. Я ленилась все утро, Дин. Я так рада, что ты пришел меня немного расшевелить. Только посмотри, сколько крошечных стежков я наложила на это маленькое платьице — ты бы заподозрил, что я способна на такую работу? — спросила я, поднимая крошечное платье.

Мой муж взял его и внимательно осмотрел.

— Прекрасно, Рита, — сказал он. — Да, моя дорогая, я знал, что ты сделаешь хорошо все, что решила сделать.

Мы медленно шли по длинному двору, часто останавливаясь, чтобы полюбоваться особенно яркой листвой или поздним цветком, распустившимся в саду. Шалфей, астры и хризантемы были великолепны.

— Рита. — Рука Дина снова обвилась вокруг меня. Он редко дарил свои ласки там, где имелся шанс быть замеченным. — Рита, жизнь так прекрасна, так счастлива, что иногда я почти боюсь. Я провел так много одиноких лет. Даже сейчас мне кажется, что я погрузился в счастливый сон — что скоро я проснусь и обнаружу пустоту… ничто… — Он поежился, несмотря на теплое, яркое солнечное сияние, заливавшее мир.

Я оставила его у ворот и вернулась в дом. Полчаса спустя я подошла к новому теннисному корту, ведя за руку своего маленького мальчика. Я прибыла как раз вовремя, чтобы стать свидетельницей самой ужасной трагедии в моей жизни.

Огромную бетономешалку перетаскивали на новый корт от строящегося неподалеку дома, и Дин стоял к ней спиной, делая пометки. Внезапно я увидела, что мягкая земля осыпается под колесами — что тяжелая машина вот-вот опрокинется на моего мужа! Ужас того момента лишил меня дара речи. Я не могла даже закричать, чтобы предупредить. В одно мгновение это произошло — машина упала на бок, придавив его к земле.

К счастью, он умер сразу — ему не пришлось страдать.

Перед тем, как его похоронили, родилась наша маленькая девочка. Я назвала ее именем, которое выбрал Дин, Стефани.

Как я ненавидела жизнь — землю, солнце, все! Только тот факт, что меня воспитывали в презрении к слабым, — а еще я знала, что Дин этого не хотел бы, — удержала меня от того, чтобы покончить с собой, со своей жизнью и жизнью детей. Жизнь означала бы для них только страдание — ведь разве они не были рождены под проклятием? Не предпочтительнее ли была бы смерть, милостивое забвение?

Но пришел сводящий с ума страх — была ли хоть какая-то уверенность в спасении через смерть? Нас прокляли не живые, а мертвые — старые, престарые мертвецы. Даже на Пути Забвения не было уверенности в том, что Черный призрак не настигнет нас.

Весной мы с отцом, маленьким Дином и малышкой Стефани переехали на Тихоокеанское побережье. Мы поселились в красивом месте высоко на холме, откуда открывался вид на море. Там я приступила к работе над потрепанной тканью своей жизни. Папа делил свое время между нами и работой на наших шахтах.

Со дня своего рождения моя малышка обладала красотой — необыкновенной красотой, чуждой и Грегори, и Мартинесам. Люди неизменно восхищались ею. Но всегда, когда я смотрела на нее, в моем сердце возникал странный, мучительный страх. Мой сын был замечательным малышом. Я восхищалась его внешностью, но в малышке Стефани было что-то неземное, причинявшее жестокую боль. Я хотела просто милого ребенка, на которого могла бы изливать свою любовь, — что-то, что помогло бы мне забыть о мучительном одиночестве жизни без моего мужа.

Однажды утром папа зашел в детскую, когда я одевала малышку. Он взял ее на руки, когда я закончила.

— Рита, — спросил он, — где я мог видеть кого-то, в точности похожего на этого ребенка? Я ломал голову над этим несколько недель. Иногда я думал, что это твоя мать, иногда — моя собственная мать. Но это ни та, ни другая. Где-то — когда-то — я видел кого-то, на кого она похожа, но на кого?

— О, папа, — воскликнула я, — пожалуйста, не говори так. Я тоже это заметила, и это пугает меня. О! Я хочу, чтобы она была просто обычной маленькой толстенькой малышкой. Но…

— Дитя, — сказал он, — ты нервничаешь. Нет причин, по которым она не должна быть красивым ребенком; и ты, и ее отец… — Он странно замолчал, положил ребенка мне на колени, провел руками по глазам.

Внезапно в мое сердце проникло роковое знание. Я знала — о, я знала слишком хорошо! Мой ребенок был изображен на картине «Украденная принцесса». Давным-давно в галерее в Мадриде мы с отцом увидели картину одного из величайших художников мира…

Я подняла полные ужаса глаза на папу, встретила его пораженный взгляд и с ужасающей мукой поняла, что он осознал правду так же, как и я.

— Папа, — закричала я, — что это значит? Что будет с моей малышкой! Почему она отмечена проклятием Мартинесов? О! — Я неудержимо задрожала. — Я так боюсь, так боюсь!

Мой отец пытался утешить меня, но я знала, что им овладел страх. После смерти матери, после ужасной боли от потери Дина я боролась — отчаянно боролась — за самообладание, уравновешенность. Я знала, что должна продолжать. Маленький Дин, малышка Стефани, — им я была обязана правом на счастливое, бесстрашное существование.

Я была сломлена духом и телом из-за сходства моей маленькой девочки с тем другим ребенком, которого я видела давным-давно. Я отчаянно цеплялась за обоих детей. Ни на мгновение не выпускала их из виду. Я спала на кушетке, поставленной между их кроватями, и каждую ночь боролась со сном как можно дольше.

В двадцать шесть лет я стала измученной, старой и изможденной. С каждым днем маленькая Стефани становилась все больше похожей на картину. Каждый взгляд на нее терзал мое сердце — и все же я не могла ни на мгновение потерять ее из виду.

Однажды бурной октябрьской ночью, Ночью Всех душ, я сидела одна в доме. Слуги, Рейчел и Эльза, приехавшие со мной на запад, отправились на бал, который давали местные негры. Я боялась оставаться одна, но знала, что они скучают по своим родным и друзьям, и поэтому отпустила их.

Далеко внизу я слышала дикий плеск волн и странный крик ветра. Я ощущала нарастающее чувство ужаса — обреченности — по мере того, как ярость шторма усиливалась. Я подошла к окнам, опустила жалюзи — но стало еще хуже. Стук дождя по окнам был похож на постукивание маленьких пальчиков. Я поспешно снова опустила жалюзи.

Я простояла так час или больше. Снова и снова я пыталась забыться. На другом конце комнаты мой маленький мальчик зашевелился во сне. У меня перехватило дыхание от испуганного всхлипывания.

— О, если бы только кто-нибудь был здесь, со мной! Дин, где ты? Не мог бы ты вернуться на землю на один маленький час?

В течение нескольких месяцев ничто не казалось реальным. Что-то — какая-то ужасающая сила — разрывало мою душу в клочья. Малышка Стефани не принадлежала мне. Она была пешкой судьбы, с помощью которой я должна выплатить долг Мартинесов перед Ромеро.

Я пыталась бороться с уверенностью, что у меня нет выхода. Конечно, я была сумасшедшей. Горе свело меня с ума. Ничто — ни одно живое существо — не могло заставить меня отказаться от моего ребенка.

— Ни одно живое существо! — Где-то в ночи мою мысль подхватили и прокричали мне в ответ. Стоя, прижавшись лицом к стеклу, я неизбежно осознавала, что это не живое существо в конечном итоге заставит меня пожертвовать моим ребенком. Это было в тысячу раз сильнее земной силы. Это были поколения умерших и ушедших из жизни Ромеро — ужасный легион — которые в эту ночь, когда души снова обретут свободу искать свои земные пристанища, найдут свой путь ко мне! Они шли — требовать мою прекрасную девочку!

Откуда-то я услышал бой часов — очень медленный. Звук, словно удар молота, отразился в моем сердце. Второй — медленный, ужасный. Я снова попыталась оторваться от окна — вернуться к постели Дина и Стефани. Возможно, если бы я смогла прикоснуться к их теплым маленьким телам… Три! Я не могла пошевелиться. Удары колокола все продолжались и продолжались. Милостивые Небеса, позвольте мне отвернуться от черной ночи — в теплый свет комнаты!

Двенадцать! Сквозь черноту ночи я увидела их — этих старых-престарых мертвецов. Лица, лица, лица! Неужели процессия никогда не закончится? Молодые, прекрасные лица — старые — суровые, жестокие лица!

— Боже! Боже! — Я закричала от ужаса.

Затем, словно лепесток цветка, плывущий по течению во время шторма, — Ребенок — на руках у милой девушки-матери с печальным лицом. Когда она приблизилась, то улыбнулась задумчиво, нежно и, казалось, заговорила.

Я кричала, но мои крики были такими же беззвучными, как и та странная процессия. Мое тело, казалось, обмякло — я обрела покой в милосердном забвении.

Рейчел нашла меня так, когда пришла в два часа. Врач, которому она позвонила, сказал, что я страдаю от шока; настаивал, чтобы я поехала в санаторий отдохнуть. Но я бы не бросила своих детей. Малышка Стефани будет моей еще совсем недолго — я знала это. Либо я должна подчиниться этим неслышимым голосам, либо они заберут ее.

Доктор Грей расспрашивал меня о том, что стало причиной моего шока, но я не могла ему сказать. Я знала, что он назовет меня сумасшедшей. В глубине души я хотела, чтобы это было правдой. Так все было бы намного проще. Только своему отцу я могла рассказать обо всем, что произошло.

— И, — устало закончила я, — бороться бесполезно — я должна вернуть своего ребенка — Ромеро. Это единственный способ спасти моих детей от жизни, подобной нашей — такой, как моя. Я выдержу все — все, что угодно, — если смогу спасти их. Я не знаю, почему должна это делать, но прошлой ночью я поняла, что пришел конец. Я боролась с уверенностью с тех пор, как Стефани исполнилось четыре месяца — я пыталась думать, что горе вывело меня из душевного равновесия, о, папа, хотела бы я думать, что дело было только в этом…

— Я бы тоже этого хотел, Рита, но знаю, что это не так. Мы должны вернуться на землю наших предков, на землю басков — нашего народа, дочь…

Месяц спустя мы добрались до земли Мартинесов, прекрасной долины в горах. Последний Мартинес умер пять лет назад, сказал нам старый хозяин гостиницы. Ромеро?

— Мартинесы и Ромеро были старейшими семьями во всей Долине, но их больше нет. — Он печально покачал головой. — Из Ромеро осталась только одна. Она была замечательной женщиной — такой же красивой, как и доброй. Но сейчас она умирает. Она была святой — на земле. Прошло почти два месяца с тех пор, как с ней, ее мужем и маленькой девочкой произошел несчастный случай. Ребенок погиб на месте. Молодой господин почти не пострадал, но наша госпожа лежит при смерти — от полученных травм и от горя по своему потерянному ребенку. Врачи, которые приезжают из города внизу, говорят, что она была бы жива, если бы не потеря ребенка. Это печальное событие для Долины. Если молитвы спасут ее, то за нее будут молиться как живые, так и мертвые.

Со сдавленным рыданием я отошла от словоохотливого старика. Я знала — о, я знала, что и живые, и мертвые пытались спасти Любимую Леди. На следующее утро я с моим ребенком отправилась в Верхнюю долину.

Мы петляли по поместью, окружавшему ветхий дом, построенный почти на том месте, где когда-то располагался замок Ромеро. Все погрузилось в мрачную тишину. Когда мы постучали огромным дверным молотком, вышел старик.

— Вас ждут? — спросил он.

— Я… я не знаю, — сказал я. — Я должна увидеть вашу хозяйку.

— Мне жаль — наша госпожа умирает.

— Я должна увидеть ее, говорю вам. Я проделала долгий путь из Америки.

Маленькая Стефани, которая лежала у меня на руках, внезапно подняла свое прелестное, раскрасневшееся ото сна личико.

Старик громко воскликнул: — Где вы взяли нашу малышку? Вы вернули ее обратно! Но… но… она мертва. — Он уставился в недоумении.

— Мы должны увидеть вашу хозяйку, — повторила я. Внезапно я осознала чье-то присутствие на балконе прямо надо мной. Я услышала хриплый крик — мужчина с дикими глазами сбежал вниз по лестнице.

— Мой ребенок — где вы взяли моего ребенка? — Его дыхание перешло в хриплые, задыхающиеся всхлипывания. Он вырвал ее из моих рук.

— Нет, нет — она моя! Но я принесла ее к вам.

С этими словами к нему, казалось, вернулась его врожденная вежливость.

— Тысяча извинений, мадам, — сказал он, кланяясь. — Я вне себя от горя. Мы потеряли нашего ребенка — совсем недавно. Ваш ребенок так похож на нашего, что я забыл об этом.

У него был восхитительный голос.

— Вы не войдете в дом? Нам сегодня грустно. Моя жена… — Его голос дрогнул, надломился. — Но вы… вы должны войти и отдохнуть.

— Да, — машинально сказала я, — мы должны войти. Мы проехали семь тысяч миль, чтобы найти вас. Я многое должна сказать, прежде чем уйду…

Когда мы были внутри, я сказала: — Я Мартинес — из этой долины.

Я ждала, что он скажет.

— Мартинес — одна из нас! — Я увидела, как на его лице появилась первая улыбка. — Ах! Я приветствую вас дома. Для меня большая честь, что вы выбрали мой дом для посещения. Мартинесы были великолепной семьей. Я надеюсь, вы вернулись именно для того, чтобы остаться.

Его слова были произнесены небрежно, но его глаза не отрывались от лица маленькой Стефани. Ему было интересно, очень интересно.

— Нет! О, нет! — Я вздрогнула. — Вы добры, но, конечно, вы знаете, что Мартинесы прокляты Ромеро. Подождите, пока не услышите все. — Я быстро обрисовала трагедию нашей жизни. — Итак, вы видите, чтобы спасти мою малышку, я теряю ее — возвращаю ее Ромеро.

Он сказал:

— Вы бедное дитя, вы бедная девочка! Мне очень жаль вас — из-за боли в вашем сердце. Но я верю, что ваш приход сейчас может спасти мою замечательную жену. Я бы никогда, никогда не забрал вашего прекрасного ребенка. Мне пришлось потерять такого же прекрасного ребенка — я знаю боль, одиночество. Но, если вы будете так добры и одолжите ее нам ненадолго — моя жена подумает, что это наша собственная Ларли — в своей слабости. Когда она наберется сил, то будет бороться до конца. Она очень храбрая. Она будет продолжать жить, когда снова станет нормальной. И вы — вы, добрая соседка, — вы принесете жизнь и исцеление последнему из Ромеро. Тогда Черный призрак простит — и род Мартинесов продолжится, как подобает такому замечательному роду.

Итак, некий Мартинес принес в дом врага девочку, такую же прекрасную, как Украденная принцесса. И этот ребенок дал убитой горем молодой матери душевный покой — достаточно сил, чтобы справиться с кризисом ее болезни. В конце концов, она встала с кровати — здоровой и сильной.

Сегодня у нее есть еще одна маленькая девочка и двое крепких сыновей. Однако моя маленькая девочка Стефани, кажется, всегда так же близка ее сердцу, как и любой из ее собственных детей. Я тоже, наконец, обрела покой. Благодаря моей дружбе с Ромеро я провожу часть каждого года в этой стране. Несколько раз она и ее муж навещали нас здесь, в Америке. Дин с каждым днем становится все больше похожим на своего отца — таким же красивым, бесстрашным и счастливым. Как радуется мое сердце, когда я наблюдаю за двумя моими здоровыми, беззаботными молодыми людьми! Ибо теперь я, кажется, знаю, что долг перед Ромеро выплачен — что Черный призрак позволит нам жить в мире — вечно.

«Мсье С. де Ш. пришел проконсультироваться со мной сегодня в 4 часа дня, 8 января 1886 года, по поводу легкого нервного недомогания. Он очень озабочен судебным процессом и инцидентом, о котором я рассказываю ниже.

26 декабря 1879 года, прогуливаясь по Парижу, он увидел вывеску на двери: мадам Ленорман, некромантка. Побуждаемый бездумным любопытством, он вошел в дом, и его провели в довольно темную комнату. Мадам Ленорман подошла к нему и усадила за стол. Она вышла и вернулась, а затем, посмотрев на его ладонь, сказала:

„Вы потеряете своего отца через год с этого дня. Вы скоро станете солдатом (ему было девятнадцать лет), но ненадолго. Вы рано женитесь, родите двоих детей и умрете в двадцать шесть“.

Мсье де Ш. поделился этим поразительным пророчеством с некоторыми из своих друзей, но не воспринял его всерьез. Однако когда его отец умер после непродолжительной болезни 27 декабря 1880 года, ровно через год после визита, он стал менее недоверчивым. И когда он стал солдатом всего на семь месяцев, был женат, имел двоих детей и приближался к своему двадцать шестому дню рождения, то не на шутку встревожился и подумал, что жить ему осталось всего несколько дней. Вот почему он пришел посоветоваться со мной, надеясь, что я смогу помочь ему избежать его участи… В этот и последующие дни я пытался погрузить мсье де Ш. в глубокий гипнотический сон, чтобы рассеять убеждение, будто он умрет 4 февраля, в свой день рождения. Мадам Ленорман не назвала дату, но он был так взволнован, что я не мог заставить его заснуть.

Однако, поскольку было абсолютно необходимо избавиться от его убеждения, чтобы оно не подтвердилось самовнушением, я изменил свою тактику и предложил ему проконсультироваться с одним из моих сомнамбул, стариком лет семидесяти или около того, прозванным „Пророком“, потому что он точно предсказал свое собственное излечение от суставного ревматизма четырехлетней давности и излечение его дочери, случившегося в результате его внушения. Мсье де Ш. с готовностью принял мое предложение.

Когда я установил контакт с сомнамбулой, его первым вопросом было:

— Когда я умру?

Спящий, догадываясь о положении дел, ответил после паузы:

— Вы умрете… вы умрете через сорок один год.

Эффект был изумительный. Молодой человек воспрянул духом, и когда минуло 4 февраля, он счел себя в безопасности.

Я совсем забыл обо всем этом, когда в начале октября получил приглашение на похороны моего несчастного пациента, умершего 30 сентября 1886 года на двадцать седьмом году жизни, как и предсказывала мадам Ленорман… С тех пор я узнал, что он проходил лечение от желчных камней и умер от перитонита, вызванного внутренним разрывом».

«Мистер Роберт Браунинг рассказывает мне, что несколько лет назад, когда он находился во Флоренции, один итальянский дворянин (граф Гуинази из Равенны), гостивший во Флоренции, был приглашен в его дом без предварительного представления близким другом. Граф утверждал, что обладает большими гипнотическими или ясновидческими способностями, и заявил в ответ на откровенный скептицизм мистера Браунинга, что он возьмется, так или иначе, убедить его в своих силах.

Затем он спросил мистера Браунинга, есть ли у него при себе что-нибудь, что он мог бы ему передать, — вещь каким-либо образом являющуюся реликвией или памятным сувениром. Мистер Браунинг подумал: это, возможно, объясняется тем, что он обычно не носил никаких безделушек или украшений, даже наручных часов, и поэтому могло оказаться безопасным испытанием. Но случилось так, что по странной случайности у него под рукавами пиджака оказались золотые запонки, которые он совсем недавно начал носить, за отсутствием (по ошибке портнихи) обычных пуговиц на запястьях. Он никогда раньше не надевал их ни во Флоренции, ни где-либо еще и нашел в каком-то старом ящике стола, где они пролежали забытые много лет. Одну из этих запонок он вынул и протянул графу, который некоторое время держал ее в руке, пристально глядя в лицо мистеру Браунингу, а затем сказал, как будто был очень впечатлен:

„C'e qualche cosa che mi grida nell' orecchio, 'Uccisione, uccisione!“

(Здесь есть что-то, что кричит мне в ухо: „Убийство, убийство!“)

— И действительно, — говорит мистер Браунинг, — эти самые запонки были сняты с мертвого тела моего двоюродного деда, жестоко убитого в своем поместье на Сент-Китсе почти восемьдесят лет назад. Они, вместе с золотыми часами и другими ценными личными вещами, были представлены в суде в качестве доказательств того, что целью резни, совершенной его собственными рабами, не было ограбление. Их передали моему дедушке, на них были выгравированы его инициалы, и он носил их всю свою жизнь. Их вынули из ночной рубашки, в которой он умер, и отдали мне, а не моему отцу. Могу добавить, что я пытался заставить графа Гуинази использовать свое ясновидение и в отношении прекращения права собственности; он почти наткнулся на что-то подобное, упомянув кровать в комнате, но ему не удалось описать комнату, положение кровати по отношению к окнам и двери. Из всех людей во Флоренции об убийстве моего двоюродного деда знал только я, как, несомненно, и о том, что запонки перешли в мое владение.

Мистер Браунинг в письме от 21 июля 1883 года подтверждает, что приведенный выше отчет „верен во всех деталях“, добавляя: „Мое собственное объяснение этого вопроса состояло в том, что проницательный итальянец нащупал свой путь с невольной помощью моих собственных глаз и лица. Предположение, каким бы оно ни было, оказалось верным“».

Мы думаем, что в этом предположительном объяснении прославленный автор «Сорделло» не вполне отдает должное своей способности скрывать свои мысли; мы полагаем, что его непроизвольная прозрачность выражения не позволила бы коварному итальянцу «нащупать путь» к убийству. Но, конечно, такие случаи более полны, когда агент и перципиент находятся на расстоянии, исключающем непроизвольные намеки.

Следующая история была прислана нам Эллой М. Бактон, ручающейся за ее подлинность.