Существует странная история, связанная с неким особняком, стоящим на одной из наклонных улиц Русского холма в городе Сан-Франциско, штат Калифорния.

Это трехэтажный дом с террасами на первом и втором этажах, с квадратной башней или куполом в старинном стиле на вершине. Он стоит на большом участке земли и представляет собой каркасную конструкцию, построенную в семидесятых годах.

Я узнала об этом, когда несколько лет назад наводила там справки о комнатах. Пока я ждала ответа на свой стук в дверь, старик с кислым лицом, сидевший на нижнем балконе с трубкой в руке, начал смеяться.

Озадаченная, я подумала, не смеется ли он надо мной, и повернулась, чтобы посмотреть на него. Он сказал:

— Я думаю, вы здесь надолго не задержитесь, мисс, если вы такая же трусиха, как и все остальные, кто приходит сюда.

— Что вы имеете в виду? — естественно, спросила я.

— Ну, — сухо ответил он, — я мог бы упомянуть о многих вещах, но на это нет времени. Заведение то и дело закрывается, поскольку все уезжают, а потом появляется какая-нибудь предприимчивая девушка, открывает его снова, и какое-то время все идет как по маслу, пока все снова не начинают разбегаться. Для меня это своего рода неприятность, потому что все эти вещи меня нисколько не беспокоят, но я ненавижу постоянно переезжать каждый раз, когда заведение переходит из рук в руки. Тем не менее, я всегда возвращаюсь и занимаю свою старую комнату каждый раз, когда оно открывается. Я вроде как люблю это старое место, привык сидеть на этой площадке, и, кажется, в городе нет другого такого подходящего для меня места.

— Но что заставляет людей покидать его? — спросила я. Мое любопытство было возбуждено.

И частично от него, а частично из других источников, которые я нашла в округе, а также из некоторых данных, полученных из полицейских архивов, — с которыми любой из вас может ознакомиться самостоятельно, — мне стало известно о следующих инцидентах:

В 1820–1836 годах группа русских поселенцев предъявила свои права на штат Калифорния. Их владения оспаривались индейцами, населявшими тогда эту часть Америки, которые в жестокой схватке перебили русских поселенцев. Место, где произошла эта трагедия, с тех пор известно, как Русский холм.

Старый особняк, известный как особняк Беллов, был построен на этом месте, на земле, где были похоронены многие русские. Один из небольших надгробных камней, или надгробных знаков, был извлечен из могилы и превращен в солнечные часы для сада. Это сооружение, хотя и сильно разрушенное, все еще стоит на давно опустевшей территории.

Оно сделано из черного оникса, и на нем изображен русский крест — стойка с двумя перекладинами вместо одной — и надпись (на русском языке). После того как два европейских каменотеса отказались осквернять это надгробие, превращая его в солнечные часы, нашелся третий, согласившийся выполнить эту работу; примечательно, что вскоре после завершения работы он внезапно скончался.

В этот особняк, построенный на месте старинного русского кладбища, человек по имени Белл (для которого он и был построен) привез свою невесту. Белл был человеком, заработавшим миллионы на добыче полезных ископаемых, и он скупил часть Русского холма вместе с другими землями.

В день своего приезда Белл и его невеста устроили большую вечеринку по случаю новоселья, и дом — тогда еще совершенно новый — весь сиял яркими огнями и движущимися фигурами. Из открытого окна доносился топот танцующих ног и завораживающая музыка, а темные террасы были освещены волшебным мерцанием японских фонариков. Это был незабываемый вечер — не только из-за полученного удовольствия, но и в гораздо большей степени из-за странного и трагического завершения вечеринки.

Ранним утром гости начали один за другим разъезжаться. Хозяин стоял на подъездной дорожке, прощаясь с последним гостем; слуги, приведшие лошадей, все еще толпились вокруг, и в данный момент сам особняк был пуст.

Сама невеста стояла на нижней террасе, наблюдая за отъездом своих друзей. Ее стройная фигурка вырисовывалась на фоне ярких газовых фонарей все еще освещенного здания, свет на крыльце создавал ореол из ее развевающихся волос. Затем внезапно, без предупреждения, свет на крыльце погас. Одновременно невеста издала пронзительный крик ужаса.

Белл и слуги, вбежав обратно в дом, обнаружили молодую женщину в гостиной, лежащую в беспорядке под огромной люстрой — мертвую. На ее лице застыло выражение ужаса, но на теле не было обнаружено никаких следов, которые могли бы указать на причину ее смерти. Свадебная фата, которая была на ней, оказалась сорвана с ее волос и отброшена в угол комнаты.

Белл, совершенно убитый горем, запер дом и вернулся к своим горным работам, чтобы заглушить воспоминания и облегчить свои душевные страдания. Он отдал строгие распоряжения о том, чтобы дом оставался таким, каким он был, и чтобы никто не входил и не беспокоил его. Но снаружи должны были дежурить патрули, чтобы предотвратить незаконное проникновение. Итак, хотя территория содержалась в хорошем состоянии, внутреннее убранство дома постепенно начало разрушаться.

В редких случаях Белла видели в городе, где он останавливался в отеле «Палас», и он тайком посещал старый дом. Тогда в окнах был виден свет, но никто никогда не заходил туда вместе с ним и не знал, чем он там занимался. По всей вероятности, он перебирал в памяти старые сцены и оплакивал потерю своей юной невесты.

Через несколько лет Белл умер, и между его родственниками разгорелась ссора из-за его завещания. Некоторые из его племянников и племянниц получили именно эту часть его собственности на Русском холме, некоторые из них переехали туда жить. Однако примерно через неделю они уехали, оставив после себя сообщения о том, что в комнатах были слышны странные крики и стоны, а также тихие шорохи, словно от присутствия невидимых существ, для чего не было найдено разумной причины. Один за другим назначались смотрители, каждый из которых уходил после непродолжительного пребывания.

Странным казалось то, что ни одна собака не могла там жить. Любую собаку, которую туда приводили, обязательно находили мертвой, а одна или две, известные своей преданностью, отказывались оставаться там со своими хозяевами, бросались наутек и убегали.

Наступила ночь, которая, насколько можно было судить, пришлась примерно на годовщину смерти невесты, когда несколько прохожих увидели свет во всем доме. Об этом случае, произошедшем в то время, когда в доме никого не было, сообщили в полицию, которая вошла в дом. Но свет немедленно погас, и не было обнаружено никаких признаков того, что здесь недавно был человек.

Один из смотрителей умер довольно необычным образом, когда попытался остаться там. У него вошло в привычку подниматься на квадратный купол, чтобы полюбоваться закатом над Золотыми воротами. Однажды утром его нашли лежащим на лужайке внизу, мертвого, с выражением ужаса на лице. Его смерть была квалифицирована как самоубийство, хотя совершенно очевидно, что он вряд ли мог выпрыгнуть из дома на то место, где его нашли, но, несомненно, упал бы на одну из нижних террас. Таким образом, можно предположить, что его выбросили. Однако, поскольку не имелось ни доказательств, ни каких-либо записей о том, что кто-то, кроме него самого, находился там в то время, вердикт гласил: самоубийство.

Женщина, обладавшая большей выдержкой, чем обычно, открыла этот дом как пансионат, но один за другим жильцы покидали его, и она была вынуждена его закрыть. Дом остался заброшенным и пришел в упадок. И все же, как ни странно, он остался стоять, несмотря на всю свою ветхость, даже во время землетрясения 1906 года и последовавших за ним пожаров.

Через разные промежутки времени он открывался и снова закрывался, и именно в один из таких промежутков, когда он был недавно отремонтирован и, казалось, в своем роде пользовался успехом, я подала заявку на небольшой номер люкс. Однако, могу добавить, что, узнав его историю, я перебралась в другое место!

Одна из последних трагедий, разыгравшихся в этом злополучном доме, произошла во время пребывания в нем русского постояльца. Тот факт, что он был русским, а дом был построен на русском кладбище, имел странное значение.

Этот русский часто жаловался тогдашнему арендатору дома на то, что ночью в его комнату заходили люди. Он слышал их совершенно отчетливо, но никогда не видел, потому что, когда включал свет, они исчезали. А затем, внезапно, в одно из воскресений, произошла трагедия. Русский, очевидно, обезумевший или охваченный каким-то страхом, ворвался в купол с винтовкой, дробовиком и двумя пистолетами в руках. Никто не осмелился последовать за ним, несмотря на то, что он был вооружен, и он стрелял во всех, кто пытался приблизиться к нему через окна.

Когда прибыла полиция, они увидели, что он повернулся и встал спиной к окну, очевидно, сражаясь с кем-то или с чем-то, кто пытался вытолкнуть его. Он выкрикивал что-то по-русски, чего никто не мог понять. Поскольку единственным способом усмирить этого явно сумасшедшего маньяка было застрелить его, в него выстрелили через окно, и он был убит.

Когда вломились в комнату, там не было ничего необычного, никаких признаков присутствия кого-либо, кроме него самого. И была замечена одна особенно странная вещь. Оказалось, что он был заперт в комнате снаружи, а ключ торчал снаружи двери!

Дом, снова запертый и заброшенный, начал разваливаться на части. Вокруг него вырос город, дети играли в его садах, но никогда по ночам. В конце концов дом был продан человеку, который сказал, что намерен привести его в порядок, поделить землю и продать. Он отремонтировал дом и снова использовал его как меблированные комнаты. Как ни странно, в доме несколько раз случались таинственные пожары — всегда начинавшиеся с того угла, куда была брошена фата невесты!

В некоторых случаях в доме находились жильцы, которые едва не сгорели заживо. В других случаях пожары происходили, когда в доме никого не было, и всегда начинались с одного и того же угла. Некоторые из тех, кто находился в той самой комнате, где была найдена мертвой невеста, рассказывали, будто ее туманная фигура показывалась им из угла, куда была брошена ее фата, и что она произнесла предостерегающие слова, приказывая им удалиться.

По-видимому, все сходятся во мнении, что, поскольку дом построен на земле, где были похоронены русские поселенцы, духи убитых бродят по этому помещению, беспокойные и несчастные, в поисках покоя; и что, в частности, русский, могила которого была осквернена, а из надгробия сделаны солнечные часы, либо жаждет мести, либо предупреждает всех, кто приезжает туда жить.

Предполагается, что русский, чья трагическая и необъяснимая кончина наступила в то роковое воскресенье, столкнулся с этой двойной злой судьбой из-за своей национальности — предполагалось, что он считался предателем своего народа за то, что жил на земле, столь безжалостно оскверненной, — земле, которая прежде была освящена для захоронения его собственных предков.

В тот день, когда я в последний раз взглянула на старый особняк Беллов, тогдашние жильцы уже начали разъезжаться, и казалось, старику с трубкой и качалкой на крыльце снова придется «встать и переехать», оставив это место в запустении.

Грохот канатных дорог в квартале от меня сотряс землю у меня под ногами, как мне показалось, в пророческом предостережении; от Золотых ворот поплыл туман и окутал старый дом как саваном.

Все, что осталось от старого Королевского театра, — располагавшегося, как помнят ветераны-театралы, к востоку от Мэдисон-сквер, — вот-вот исчезнет, но на момент его возведения, почти два поколения назад, это был самый красивый театр в Америке и в течение нескольких лет пользовался исключительным финансовым успехом; ему покровительствовали в основном известные люди Нью-Йорка. Однако, когда деловой центр города переместился на север от площади, театр утратил свою популярность и, после периода серьезных неудач, был превращен в склад. Недавно устаревшее строение было продано синдикату, который снесет его и построит на этом месте офисное здание.

Читая вышеизложенное в своей утренней газете, я погрузился в долгие размышления о прошлом этого древнего театра, с которым в период его расцвета был тесно связан, и, в частности, об одном событии, которое всегда сохраняло свежесть в моей памяти.

В результате этих размышлений я решил, наконец, нарушить сорокалетнее молчание и рассказать историю этого события, самого удивительного из всех, какие когда-либо происходили в стенах этого всемирно известного театра.

Но для начала я должен вернуться на сорок пять лет назад. В то время строительство Королевского театра близилось к завершению; владельцы решили посвятить его возрождению старых, наиболее известных пьес, особенно Шекспира, и через своих лондонских адвокатов заключили долгосрочный контракт с Уилбертом Лоуренсом, ведущим английским продюсером. Он должен был полностью руководить всеми производствами и иметь полную свободу действий в выборе труппы.

В то время, когда Лоуренс согласился поехать в Америку, он только что закончил серию постановок по Шекспиру в Лондоне, где Джон Фэйр, которого я всегда считал величайшим трагиком своего времени, играл главные роли. Я тоже был в труппе, работая ассистентом режиссера Лоуренса и исполняя роли персонажей, как и девятнадцатилетний сын Фэйра, Родни, необычайно умный юноша. Мы трое были одними из немногих, кого Лоуренс решил взять с собой в свое новое американское предприятие.

Здесь я должен сделать небольшую паузу в своем рассказе, чтобы дать представление о Фэйре и его сыне не только из-за ролей, которые им предстоит сыграть позже, но и потому, что у них были самые прекрасные отношения, какие я когда-либо видел. Мать юноши скончалась вскоре после его рождения, оставив заботу о нем своему мужу.

Из-за его профессии Фэйру было необходимо оставлять маленького Родни с родственниками. Но когда мальчику исполнилось пять лет, он взял его с собой, решив сразу же начать тренировать его, чтобы тот мог продолжить театральную традицию своего отца. И с тех пор они никогда не расставались.

Мы с Фэйром много лет работали в одних и тех же компаниях и жили в одном и том же помещении, когда выступали в Лондоне. Я был с этим парнем с тех пор, как умерла его мать, научился любить его, как родного сына, и знал, что его привязанность ко мне уступает только той, которую он испытывал к своему отцу.

Я никогда не встречал подростка, который бы так хорошо воспринимал происходящее, как он; и в возрасте семи лет он начал свою профессиональную карьеру и его успех был таков, что еще задолго до отправления со своим отцом в Нью-Йорк, он считался одним из лучших молодых актеров во всей Англии.

На премьере в Королевском театре мы имели огромный успех; после этого театр не только каждый вечер был полон восторженной публики, но Фэйр, Родни и некоторые другие актеры, которым нравилось развлекаться в обществе, стали желанными гостями в домах ведущих покровителей театра и сопровождали их в поездках на охоту, прогулках на яхтах и тому подобное. Мой протеже пользовался особым уважением, особенно среди молодежи. Если бы он захотел, думаю, он мог бы жениться на любой из нескольких богатых женщин, которые много для него значили. Но он никогда не поощрял их.

Эта приятная и благополучная жизнь труппы Лоуренса продолжалась более года. Затем случилась трагедия, какое-то время грозившая разрушить нашу организацию. Джон Фэйр, приехавший на выходные на яхту, исчез ночью с судна. Ее владельцы решили, что он заболел и, выйдя на палубу подышать свежим воздухом, упал за борт.

Я был первым, кто узнал о трагедии, но таким образом, что едва не лишился рассудка.

Мое удивительное приключение произошло в ту самую ночь, когда исчез Фэйр. Я проспал несколько часов, когда что-то внезапно разбудило меня, заставив сесть в постели, дрожа и обливаясь холодным потом. Прошло несколько секунд, прежде чем мои глаза привыкли к темноте. Затем я увидел фигуру Джона Фэйра, стоявшую в изножье моей кровати, неясную, но все же достаточно отчетливую, чтобы я сразу узнал его.

На мгновение мне показалось, что я стал жертвой ночного кошмара. Я протер глаза и посмотрел еще раз. Фигура все еще была там. Но пока я смотрел, пытаясь собраться с мыслями, она беспомощно вытянула руки и, казалось, приблизилась ко мне, словно плывя по воздуху.

Затем, — не знаю почему, ведь до того времени я никогда не верил в сверхъестественное, — мне пришла в голову мысль, что я не сплю, и вижу дух Джона Фэйра… потому что Джон мертв!

На следующее утро, когда пришла телеграмма с сообщением об исчезновении Фэйра, я уверил себя, что видел призрак моего старого друга; он пришел ко мне, чтобы попрощаться в последний раз. Однако я никому не сказал об этом, отчасти из-за боязни насмешек, а отчасти потому, что не хотел никого пугать, особенно Родни, заявлением, которое не мог подкрепить ничем, кроме своего слова.

Прошла неделя, прежде чем тело Фэйра выбросило на берег, и все это время Родни почти сходил с ума от страха и тревоги, хотя, как и некоторые другие, цеплялся за надежду, что его отца подобрало какое-нибудь судно.

Узнав тяжелую правду, юный Фэйр окончательно сломался и несколько месяцев провел в санатории, прежде чем оправился настолько, чтобы снова выйти на сцену. Затем он отказался вернуться в труппу, настаивая на том, что продолжение работы в театре, где все постоянно будет напоминать об отце, убьет его. Я действительно считаю, что он потерял бы рассудок, если бы остался в Америке, и, как бы мне ни было неприятно расставаться с ним, я чувствовал, будет лучше, если он вернется в Англию.

Конечно, труппа продолжала работать в Королевском театре, но, несмотря на то, что актер за актером пробовались на замену Фэйру, равного ему нам найти не удалось. Однако Лоуренс был мастером своего дела, и ему удавалось ставить такие великолепные спектакли, что мы не нуждались в платном покровительстве.

Человеком, которого продюсер в конце концов привез в Нью-Йорк в надежде заполучить еще одного участника, был Джеффри Стэндинг. Я пожалел об этом. Хотя я никогда не играл с ним, я был знаком с его репутацией. Несомненно, он был умным и опытным артистом, поскольку большую часть своих сорока с лишним лет провел на сцене, но рассказы о нем свидетельствовали о нем, как о человеке порочных страстей и неуправляемом, когда ему перечили.

Когда он наконец присоединился к труппе, я невзлюбил его больше, чем когда-либо. Хотя в гриме он выглядел не на свои годы и был по-настоящему красив, черты лица выдавали его, когда он забывал о своей обычной натянутой улыбке.

Лоуренс впервые назначил его на роль Макбета. Но, несмотря на то, что в его исполнении было много интересного, казалось, он не совсем подходит на эту роль. Мы с менеджером согласились, что он был бы намного лучше в других ролях, поэтому в конце концов решили поставить «Как вам это понравится», где Стэндинг сыграл бы Орландо.

Когда Джеффри узнал о плане Лоуренса, он внес предложение, которое впоследствии привело к беспорядкам, преступлениям и трагедии в Королевском театре. Продюсеру во что бы то ни стало нужно было заполучить Эдриенн Шелдон, которая произвела фурор в Лондоне, играя роли в шекспировских пьесах. Лоуренс видел выступление Эдриенн незадолго до приезда в Америку, запомнил ее как очень красивую и обаятельную молодую женщину, и когда я поддержал предложение Джеффри, отправил ей телеграмму с предложением, которое было принято.

Я никогда не видел эту девушку, но некоторое время играл с ее матерью перед ее смертью, поэтому мы со Стэндингом были на пирсе, чтобы встретить ее.

Она тепло поприветствовала его и от всего сердца поблагодарила за усилия ради нее. Она приветствовала меня как старого друга, сказав, что ее мать часто рассказывала обо мне и что, оставаясь в Америке, она будет обращаться ко мне за советом и наставлением. Я случайно взглянул на Стэндинга, когда она сделала это заявление, и его мрачный взгляд вызвал у меня одновременно изумление и беспокойство.

Сотрудничество Эдриенн с труппой было успешным с самого начала, поскольку она была столь же умна, сколь и красива, и вскоре стала такой же популярной среди наших почитателей, как и Джон Фэйр. Это меня очень порадовало, но больше заинтересовало то, что Стэндинг внимательно наблюдал за ней. В театре он не был таким навязчивым, чтобы раздражать ее. Но он настоял на том, чтобы сопровождать ее в театр и обратно, и, когда она соглашалась, приглашал ее на ужин после финального занавеса.

Конечно, он был не в состоянии помешать нам с Эдриенн время от времени видеться наедине. И хотя какое-то время я не задавал вопросов, а она почти ничего о нем не рассказывала, по брошенным время от времени замечаниям я понял, ей совсем не нравятся его попытки привлечь ее внимание. В конце концов, однако, его настойчивость стала раздражать ее до такой степени, что она решила взбунтоваться. Тогда она послала за мной и рассказала всю правду.

В те дни, когда она и Стэндинг играли вместе в Лондоне, он ухаживал за ней и часто просил ее выйти за него замуж. Но она не любила его и отказывала, в конце концов присоединившись к другой труппе, чтобы быть подальше от него. Потом Джеффри приехал в Америку, и по письмам, которые он ей писал, она думала, что его страсть остыла.

— Когда я приехала сюда, — сказала она, — то была очень благодарна ему за то, что он сделал для меня, и рассказала ему все. Но вскоре я поняла его истинную цель. Он возобновил свои ухаживания, не раз предлагал мне выйти за него замуж и сердился, когда я отказывалась, — так что я даже начинаю его бояться. Я начинаю думать, что мне лучше вернуться в Англию, пока он не создал каких-нибудь серьезных неприятностей.

— Я знаю, что у него ужасный характер, — ответил я, — но я не могу поверить, чтобы он действительно мог причинить вам вред…

— Что ж, — сказала она, — дайте мне подумать еще несколько дней, и, возможно, я придумаю какой-нибудь план, который облегчит ситуацию. Вы тоже можете подумать, если хотите, а я не буду предпринимать никаких решительных шагов, не посоветовавшись с вами.

Не знаю, что могло бы случиться, если бы внезапно не вмешалась Судьба. Но с того момента, как эта непостоянная леди решила принять участие в нашей труппе, в театре происходили одно неприятное событие за другим, пока не случилась трагедия, ставшая кульминацией безумного приключения, в котором участвовали Эдриенн и Джеффри.

Девушка сделала свой первый шаг, чтобы получить больше свободы, на следующий вечер, когда вышла из театра через парадную, а не через заднюю дверь, тем самым избежав Стэндинга. Когда Джеффри узнал, что она ускользнула от него, то пришел ко мне в комнату, неистовствовал и заявил, будто я использую свое влияние, чтобы настроить Эдриенн против него. Я прямо сказал ему, что ничего подобного не делал, и он ушел, продолжая бушевать.

У меня было срочное дело к Лоуренсу, который ждал меня в своем кабинете. Актеру, игравшему роль Жака, стало плохо во время представления, и я знал, что продюсер намеревался попросить меня взять на себя эту роль, а я не хотел этого делать.

Когда я толкнул дверь, у меня перехватило дыхание. Рядом с менеджером сидел Родни Фэйр. Черты его лица повзрослели, а в глазах застыло выражение трагической усталости. Если уж на то пошло, он стал еще красивее за те два года, что я его не видел. В одно мгновение мы оказались в объятиях друг друга. Затем он усадил меня в кресло и в ответ на мои расспросы сказал, что бродил по Англии. Но он скучал по нам. И наконец, когда с течением времени боль от смерти отца несколько притупилась, он решил вернуться в Америку. В заключение он заявил, что наблюдал за нашим выступлением с балкона, был особенно поражен красотой и способностями Эдриенн, а затем пришел к Лоуренсу, который немедленно пригласил его на роль Жака, роль, с которой он был знаком.

Продюсер объявил, что назначит репетицию на следующий день, и затем мы направились в мою комнату, которую, как я предполагал, Родни должен был разделить со мной. По дороге он говорил мало, и по выражению его лица я понял, что он занят какими-то тревожащими его мыслями. Однако, едва устроившись поудобнее, он посвятил меня в свои дела.

— Послушай, Джордж, и внимательно, потому что, как и в прошлом, у меня не будет от тебя секретов. Сегодня вечером я не сказал всей правды о том, почему я вернулся сюда.

Меня охватил внезапный приступ страха, от которого я весь похолодел.

— Буду краток, — сказал он. — Скажите мне, вы верите, что мертвые когда-нибудь возвращаются на землю?

В какой-то момент мне показалось, я понял, что он собирался мне сказать.

— Да, — хрипло прошептал я, — я уверен, что однажды видел призрака.

— Не хочу вас пугать, но я должен кому-то довериться, потому что больше не могу хранить свою тайну в одиночестве. Я вернулся в Америку, потому что так велел мне мой отец.

У меня участился пульс, я не мог говорить.

— Мой отец являлся мне трижды, — продолжал Родни, с огромным трудом сдерживая волнение, — и каждый раз он приказывал мне ехать в Нью-Йорк. В первый и во второй раз я подумал, что мне это приснилось. Но в последний раз все сомнения рассеялись, поскольку он появился передо мной в моей комнате днем, так близко, что я почти мог дотянуться до него. Его слова буквально врезались мне в память. «Возвращайся в Америку, — сказал он. — Там тебя ждут удача и счастье. И, хотя ты, возможно, никогда больше меня не увидишь, я всегда буду рядом».

Прошло некоторое время, прежде чем я обрел спокойствие, достаточное для того, чтобы рационально обсудить его откровение. Затем я заверил, что верю его словам, призвал забыть о своем великом горе и посоветовал не допускать, чтобы что-либо помешало ему добиться успеха. Возможно, если бы тогда я понимал, что последует за моими заверениями, я бы умерил свои предположения некоторыми словами предостережения.

На следующий день на репетиции Родни познакомился с Эдриенн, и, как показали дальнейшие события, их сразу же потянуло друг к другу. В тот вечер, после того как молодой Фэйр завоевал признание необычайно большой аудитории, собравшейся в театре из-за газетных сообщений о том, что он присоединился к труппе, Эдриенн похвалила его так, что это могла слышать вся труппа, и, к моему изумлению, предложила нам поужинать вместе, чтобы отпраздновать это событие.

Когда она это сделала, Стэндинг находился совсем рядом со мной, и на его лице отразился такой гнев, что я испугался. Я понял мотивы Эдриенн. Она была полна решимости избавиться от нежелательного внимания Джеффри и заняла такую открытую позицию в надежде пристыдить его и заставить по-настоящему осознать свое положение.

Однако он не сдавался. На следующее утро он пришел к ней домой, потребовал, чтобы она немедленно вышла за него замуж, а когда она отказалась, пригрозил убить любого мужчину, который добьется от нее обещания стать его женой. Она рассказала мне об этом, пообещав ничего не рассказывать молодому человеку.

Но, хотя я промолчал, другие предупредили Родни, чтобы он был настороже. В конце концов он обратился ко мне за советом. И тогда я тоже предостерег его. Ответ юноши был таким, какого можно было ожидать. Они с Эдриенн любили друг друга, и он никогда бы не позволил Стэндингу вмешиваться в их дела. Но он заверил меня, что не просил ее руки и не сделает этого, пока не сможет содержать ее.

Внешне Джеффри, казалось, воспринимал ситуацию как неподвластную его контролю. Он даже сделал вид, будто предоставляет молодым влюбленным полную свободу действий, избегая их, за исключением тех случаев, когда они были на сцене. Но я ему не доверял и был настороже при первых сигналах опасности.

Затем в наших делах наметился новый поворот. Лоуренс объявил, что вскоре поставит «Венецианского купца» с Родни в роли Шейлока, что снискало исключительную благосклонность его отца. Сначала молодой человек хотел отказаться от этой чести, но в конце концов передумал, когда я указал, что успех позволит ему жениться на Эдриенн без дальнейших проволочек. Во время репетиции она превзошла самое себя. Эдриенн была идеальной Порцией, Стэндинг — великолепен в роли Антонио, а я исполнял роль Грациано.

Вечер премьеры стал для Нью-Йорка торжественным событием, и задолго до открытия занавеса Королевский театр был переполнен.

Начиная с поднятия первого занавеса, мы приложили все усилия, чтобы спектакль имел успех. То есть, кроме Стэндинга. Хотя в прошлом он часто играл эту роль, его речам недоставало огня, а в жестах не было обычной резкости.

После первого и второго актов зрители были полны энтузиазма. Но после третьего стали вести себя крайне демонстративно, и под крики: «Браво, Фэйр, браво!» юная звезда была вынуждена выйти на сцену. Стэндинг, нарушив все правила театра, покинул сцену после первого выхода на бис.

После того, как занавес был окончательно опущен, остальные члены труппы столпились вокруг Родни, поздравляя его. Но он только счастливо рассмеялся, оставил нас болтать и поспешил в свою гримерку, чтобы переодеться к следующему акту. Когда я последовал за ним минуту или две спустя, то увидел, что он, без парика и бороды, спешит к задней части сцены. Решив, что он немного потрясен и вышел покурить, я молча направился в свою комнату.

Вскоре после этого, переодевшись, я отправился в комнату Родни. Его там не было, а его костюмер, который не смог его найти, оказался на грани срыва, поскольку звезде нужно было полностью переодеться. Меня охватил страх, и я вернулся в коридор, где обнаружил Лоуренса, Стэндинга и других артистов, ожидавших, чтобы проводить моего протеже на сцену. Когда я рассказал им о его исчезновении, они пришли в возбуждение, граничащее с паникой, и разошлись, чтобы продолжить поиски, начатые его костюмером.

Но нам не удалось найти его, хотя сторож заверил нас, что он вышел не через служебный вход. Ошеломленные и испуганные, мы сбились в кучу, высказывая всевозможные невероятные предположения о том, куда он мог деться. Занавес был поднят через десять минут, в то время как оркестр делал все возможное, чтобы унять нетерпение чрезмерно возбужденной публики.

Не знаю, что бы произошло, если бы напряжение продлилось еще несколько минут. Внезапно окрик рабочего сцены заставил нас обернуться, и, выйдя из-за кулис, мы увидели Родни, полностью одетого. Вокруг меня раздались вздохи облегчения, в то время как я ошеломленно недоумевал, как ему удалось проскользнуть в свою комнату и надеть парик и бороду так, что мы его не заметили.

— Давайте продолжим, — сказал он повелительным тоном. Затем вышел на сцену величественной походкой и с такой уверенностью в себе, что я невольно вспомнил об его отце. Лоуренс немедленно начал расставлять нас по местам, одновременно умоляя не нервничать. Затем прозвучал сигнал, заставивший оркестр замолчать, и занавес поднялся, открывая великолепную сцену в зале суда.

Родни вел себя так, словно ничего необычного не произошло, и по ходу представления я почти забыл, что меня окружает. Только мой актерский инстинкт позволял мне произносить свои речи в нужное время. Потому что, несмотря на мой многолетний опыт работы за кулисами, выступление Родни привело меня в восторг и завладело мной, словно я был околдован. Я и представить себе не мог, что этот юноша может так хорошо выступать. Конечно, на репетициях он проявлял себя, но ничего подобного я от него ожидать не мог. Он сотни раз видел своего отца в этой роли, и, несмотря на это, казалось невероятным, чтобы он смог запомнить манеру, в которой старший Фэйр играл эту роль, и воспроизвести, если не превзойти, его в этой роли!

Наконец, действие приблизилось к своей трагической кульминации, и Родни, казалось, больше не играл. Он вжился в роль. Он всю жизнь был сбитым с толку негодяем, лишенным всякой надежды на месть, хныкающим, пресмыкающимся, стонущим и визжащим от осознания того, что его окружают враги, которые не проявят к нему милосердия.

И тут случилась странная вещь. Я так увлекся, что мой мозг обманул меня, и на несколько минут я действительно вообразил, будто наблюдаю за отцом, а не за сыном. Но мой рассудок быстро вернулся к нормальному восприятию. Это был Родни, за которым я наблюдал, но такой, какого я никогда не знал. Если бы он мог продолжать в том же духе, он достиг бы актерских высот, которых никогда не достигал его отец.

Оглушительный взрыв аплодисментов вернул меня к действительности. Представление закончилось. Занавес опустился. Огромная аудитория поднялась со своих мест, мужчины и женщины хлопали в ладоши, приветствовали и выкрикивали его имя.

— Браво, Фэйр, браво!

Я повернулся, чтобы схватить своего друга за руку. Другие тоже направились к нему. Но не Стэндинг. Он застыл на месте, словно парализованный, с искаженным лицом и уродливыми глазами, горящими злобной ненавистью. Однако Родни ускользнул от нас и, когда поднялся занавес, махнул нам рукой, призывая вернуться, а затем несколько раз поклонился направо и налево, в то время как столпотворение за рампой, казалось, становилось все громче.

Когда все закончилось, он улыбнулся, отступил в сторону и жестом пригласил нас принять следующий вызов, а сам поспешил за кулисы.

Зрители, однако, были разочарованы тем, что не увидели его, и снова выкрикивали его имя. Но когда мы начали его искать, он исчез. Поэтому Лоуренс распорядился, чтобы занавес оставался опущенным, полагая, как и я, что Родни ушел в свою гримерку, вероятно, на грани срыва от напряжения во время выступления.

Громкая мелодия оркестра, наконец, утихомирила шум в зале, и мы уступили место рабочим сцены, которые с нетерпением ждали, чтобы подготовить сцену к заключительному акту. Почувствовав, что что-то не так, Эдриенн подошла ко мне, в ее широко раскрытых глазах читался тревожный вопрос.

— Все в порядке, — ответил я, хотя меня прошиб холодный пот от дурных предчувствий; я боялся, сам не зная, чего. — Родни сегодня вечером был в страшном напряжении и отдыхает в своей комнате. Позже мы заберем его домой, только ты и я. Ему повезло, что у него больше нет выходов.

— Я сделаю, как вы хотите. Но я так хочу увидеть его сейчас, чтобы сказать ему, каким замечательным он был. Я с трудом могу поверить, что это был мой Родни. Если вы увидите его первым, передайте ему то, что я сказала: за одну ночь он добился большего, чем большинство из нас добивается за всю жизнь…

— Я знаю, какой главный приз он выиграл сегодня вечером, — перебил я ее с вымученной улыбкой. Она понимающе кивнула и отвернулась.

Я решил воспользоваться несколькими минутами, бывшими в моем распоряжении, чтобы повидаться с Родни в его гримерке, поскольку меня не покидало ощущение, что у него какие-то неприятности.

Пересекая сцену, я прошел мимо Стэндинга в задней части кулис и был поражен переменой в выражении его лица. Внезапно он показался мне очень старым и изможденным, а в его вытаращенных, невидящих глазах и подергивающихся губах мне почудился скорее мучительный страх, чем ненависть.

Но все мысли о нем почти сразу же вылетели у меня из головы. Толкнув дверь в комнату Родни, которая была приоткрыта, я обнаружил, что она пуста. Вернувшись в коридор, я столкнулась с Джейсоном, его костюмером.

— Вы ищете мистера Фэйра? — спросил он.

— Да. Где он?

Я не знаю. Несколько минут назад он сошел со сцены и прошел мимо меня, не сказав ни слова. Он казался очень встревоженным и спустился по лестнице. Я подумал, он вышел покурить через заднюю дверь, но потом вспомнил о его исчезновении после третьего акта и поспешил за ним, опасаясь, что он заболел.

— И…

— Не знаю, что и сказать, сэр. Хотя я видел, как он спускался по ступенькам, швейцар его не видел. И он утверждает, что не покидал своего поста ни на минуту. Слава Богу, мистер Фэйр не нужен в последнем акте!

В этот момент прозвучал сигнал к началу. Я был срочно нужен за кулисами. «Найдите его и держите здесь, пока я не вернусь», — хрипло прошептал я. Затем в моем затуманенном мозгу промелькнула мысль, что Стэндинг применил к нему насилие, и это еще больше напугало меня. Однако, ковыляя к своему месту, я вспомнил, что Джеффри оставался рядом со мной до самого занавеса, а потом, как мне показалось, держался рядом со сценой.

Эта мысль на мгновение ослабила мой страх. Но только на мгновение. Нечто неопределимое, постоянно предупреждавшее меня о том, что мой друг исчез не по своей воле, что ему нужна моя помощь, не ослабевало.

Каким-то образом мне удалось с трудом дотянуть до последнего акта, и я с огромным трудом вспомнил свои реплики. Но, несмотря на то, что пребывал в недоумении, я заметил, — Стэндинг был в еще большем замешательстве.

Едва опустился занавес, как он поспешил прочь. Я попытался догнать его, окликая по имени. Но он, не обращая внимания, захлопнул дверь у меня перед носом, и я услышал щелчок замка. Пожав плечами, я пересек узкий коридор и вошел в комнату Родни. Джейсон печально покачал головой и сделал многозначительный жест в сторону уличной одежды моего друга, все еще висевшей на стене.

В этот момент я услышал голоса Лоуренса, Эдриенн и других, которые, очевидно, пришли узнать, почему Родни избегает их. И, хотя мои нервы были на пределе, я решил предотвратить дальнейшее волнение в театре в тот вечер, предприняв смелую попытку.

— Заприте комнату и никого не впускайте, пока я не вернусь, — сказал я Джейсону; затем закрыл за собой дверь и повернулся к остальным.

— Не волнуйтесь, — сказал я, обращаясь ко всем, но сжимая холодную руку Эдриенн. — Родни очень устал, и мне сказали, что он ушел домой.

Рука, которую я держал, судорожно сжалась, и Эдриенн посмотрела на меня глазами, в которых читались сомнение и страх. Остальные выразили сожаление в сочетании с похвалой блестящему выступлению Родни. Затем все разошлись по своим гримеркам, кроме Эдриенн и Лоуренса.

— Давай не будем лукавить, Джордж, — сказал последний, когда остальные отошли за пределы слышимости. — Если бы Родни потерпел неудачу, у его странного поведения сегодня вечером имелась бы причина. Но он не потерпел неудачу. Он играл великолепно, это было величайшее выступление, какое я когда-либо видел, для впервые игравшего сложную роль. — Его тон стал сердитым. — Он не женщина, чтобы поддаваться чувствам. Боже правый, я и без этого пребываю в таком напряжении. И если он не сможет прийти завтра вечером… — Он в отчаянии воздел руки к небу.

Но хотя я не знал, что конкретно ему сказать, я не собирался делиться своими опасениями. Они выслушали мои доводы о том, что Родни, вероятно, незаметно выскользнул из служебного входа и доехал на такси до какого-нибудь отеля, где мог бы спокойно провести ночь, и согласились предоставить поиски мне.

Пока я переодевался, здравый смысл взял верх. Вне всякого сомнения, если бы Родни вышел на улицу в костюме, его бы увидел какой-нибудь полицейский, и мы знали бы об этом. Следовательно, он все еще должен быть где-то в театре. Мой окончательный вывод состоял в том, что он временно сошел с ума и с хитростью сумасшедшего спрятался в каком-то месте, которое мы проглядели.

Я подождал, пока за дверью моей гримерки все стихнет, затем нашел сторожа у служебного входа. Сказав ему, что собираюсь в последний раз поискать Фэйра, я одолжил у него фонарь и велел оставаться на месте на случай, если будут какие-нибудь новости.

Решив начать с чердака, где хранились декорации, я направился через захламленное пространство в задней части сцены к лестнице, ведущей наверх. В свете фонаря, отбрасывавшего крошечный круг света, я почти добрался до нее, когда меня остановило что-то, похожее на слабый стон. Дрожа всем телом, я прислушался. И снова уловил звук, доносившийся из-за груды декораций у моего локтя.

Я мгновенно вспомнил кое-что, о чем мы все забыли. За этими полотнищами скрывалась крошечная комнатка, в которой хранились связки рукописей и старые костюмы. Стараясь сдержать охвативший меня страх, я остановился и протиснулся к этой двери. Она поддалась под моим прикосновением, я шагнул внутрь и включил фонарь. И чуть не уронил его. Потому что на полу лежал Родни, связанный и с кляпом во рту. Но он был жив, и его глаза были открыты.

Что произошло сразу после этого, я так и не смог полностью вспомнить. Я знаю, что освободил его и поставил на ноги. Но воздержался от расспросов, потому что он привалился к моему плечу, и мне буквально пришлось тащить его в гримерную. Усадив его на сундук, прислонив спиной к стене, я зажег газ. И тут впервые заметил огромную шишку у него на голове.

— Ради всего святого, Родни, что с тобой случилось? — ахнул я.

— Это Стэндинг. Он полон решимости погубить меня, коварный дьявол, и ему это удалось!

— Стэндинг? Что ты имеешь в виду?

— После третьего акта я был не в себе, хотел побыть один. Я вышел в маленькую комнату покурить. Он последовал за мной. Когда я зажигал газ, то что-то услышал, обернулся и увидел его. Но прежде чем успел защититься, он ударил меня, лишив сознания. Когда я пришел в себя, было уже слишком поздно. Почему он, мерзавец, не применил какой-нибудь другой способ выплеснуть свою ненависть? Теперь на моей карьере можно поставить крест.

— Чепуха, — перебил я, полагая, что он еще не совсем пришел в себя. — Ты испытал сильное потрясение, но все было бы гораздо хуже, если бы он напал на тебя перед четвертым актом, до твоего триумфа, который…

— Не пытайтесь обмануть меня, Джордж, я все прекрасно понимаю. Я знаю, что разочаровал Лоуренса, критиков и Эдриенн. Что он сказал зрителям, когда я не появился в четвертом акте?

Я не ответил, так как полагал, что пережитое на время лишило его рассудка, и моей мыслью было немедленно доставить его в больницу. Но когда я попытался поднять его на ноги, он оттолкнул мои руки и повторил свой вопрос.

— Родни, ты должен успокоиться, — сказал я. — У тебя повреждена голова, и ты все забыл. Ты играл в четвертом акте!

— Не лгите мне! — хрипло прошептал он. Затем поднялся на ноги, и его лицо озарилось новым пониманием. — Скажите мне честно, Джордж, кто играл вместо меня четвертый акт?

— Родни, мальчик, неужели ты не помнишь? Это ты играл Шейлока! Но после четвертого акта мы не могли тебя найти.

Он протянул руки и сжал меня так, что я вздрогнул.

— Посмотрите на мой костюм! Это тот, в котором я был в третьем акте, вы это знаете. Я не переоделся. Но теперь мне все ясно. Я все понял. Думайте, думайте! Помните, я рассказывал вам, что заставило меня вернуться в Америку? Неужели вы не понимаете, кто играл мою роль, когда я беспомощно лежал в той маленькой комнате?

Я был так ошеломлен внезапной переменой в его поведении, что на мгновение не смог осознать значение его слов. Но, когда их смысл дошел до моего затуманенного сознания, я обессиленно прислонился к стене. Объяснение, которое он предложил, было слишком фантастичным, слишком невероятным, чтобы в него поверить. И все же — разве роль Шейлока в четвертом акте не заставила меня на какое-то время подумать, что я смотрю на отца, а не на сына?

Я попытался заговорить, сказать ему, что начинаю понимать. Но в этот момент дверь открылась и с грохотом захлопнулась, и перед нами предстал Стэндинг с пистолетом в руке и искаженным лицом. Я бросился вперед, но он остановил.

— Не вмешивайся в это, Малкольм, и я не причиню тебе вреда, — прорычал он. — Мне нужен только ты, — и он повернулся к Родни. — Я планировал погубить тебя сегодня вечером, не дав тебе появиться в четвертом акте, и случай был на моей стороне, когда ты отправился в маленькую комнату. Но ты оказался слишком умен для меня. Ты каким-то образом сумел освободиться; ты взорвал публику отвратительным подражанием своему отцу. Но ты не получишь Эдриенн, даже если станешь звездой за одну ночь. Потому что я собираюсь убить тебя — здесь и сейчас.

Произнося последнее слово, он поднял револьвер. Но так и не выстрелил. Как только я приготовился к прыжку, надеясь сбить его с ног, фигура Джона Фэйра — каким все мы знали его при жизни — казалось, буквально возникла из воздуха и встала между несостоявшимся убийцей и его сыном.

Стэндинг издал тихий крик, его глаза расширились от смертельного страха, губа отвисли. Затем пистолет выскользнул из его пальцев, он резко поднялся на цыпочки, развернулся и рухнул на пол.

Мой взгляд мгновенно переместился с него на то место, где я видел призрак Джона Фэйра. Тот исчез.

Но Родни держался прямо и уверенно, его лицо излучало счастье.

— Теперь, Джордж, вы понимаете, кто занял мое место? — вот и все, что он сказал.

— Это кажется невероятным, — выдохнул я, — но я больше не могу сомневаться. Дух твоего отца присматривал за тобой, как и обещал, — оберегал тебя в самые трудные минуты. Но, ради Бога, уйдем отсюда, пока я не сошел с ума!

Позже Родни сказал мне, что я лишился чувств и что они со сторожем долго возились со мной, прежде чем я пришел в себя настолько, что он смог отвезти меня домой в коляске. Джеффри умер — как выяснилось позже, от сердечной недостаточности.

Лоуренс закрыл театр на неделю из уважения к памяти Стэндинга. За это время мы с Родни достаточно оправились, чтобы возобновить нашу игру, а шесть месяцев спустя юные влюбленные поженились.

В течение практически всей своей жизни, посвященной экстрасенсорным исследованиям, я, естественно, сталкивался со всевозможными замечательными сверхъестественными — и оккультными — явлениями. Но я никогда не сталкивался ни с чем более поразительным, чем те два случая, о которых расскажу ниже. Ни одна сказка «Тысячи и одной ночи» не может превзойти их по невероятности случившегося.

В этих событиях ручаются компетентные наблюдатели, изучавшие эти темы в течение многих лет и утверждающие, что их наблюдения были достоверными и точными. Я не стану требовать, чтобы мои читатели поверили этим рассказам: это было бы слишком! На самом деле, я сам с трудом могу им поверить.

Тем не менее, описанное в них, случилось на самом деле. Я перескажу их в том виде, в каком они были рассказаны мне, прося читателя помнить, что свидетелями этих явлений были ученые — скептически настроенные, уравновешенные наблюдатели, привыкшие видеть нечто подобное каждый день своей жизни, хотя и в менее поразительной степени!

Первая история, в общих чертах, выглядит следующим образом.

Собралась обычная небольшая группа исследователей и, как обычно, осмотрела комнату и шкаф медиума. Ничего подозрительного обнаружено не было; комната для сеансов находилась в частном доме одного из исследователей.

Затем ввели медиума, молодого поляка, и тщательно обыскали. По завершении осмотра он лег на кушетку, приготовленную для него за пределами шкафа; шторы шкафа были задернуты, свет приглушен, и сеанс начался.

Пожалуйста, обратите внимание, что в этот памятный вечер медиум не приближался к шкафу. На протяжении всего сеанса он оставался на кушетке снаружи, где его могли видеть все присутствующие. В шкафу никого не было, что мог засвидетельствовать каждый. Комната освещалась красным фонарем, достаточным для того, чтобы сидящие могли видеть друг друга и медиума; ни разу не наступало полной темноты. Медиум ни разу не приближался к шкафу и ни разу не покидал своей кушетки во время материализаций, которые наблюдали все присутствующие.

В этих условиях произошло следующее экстраординарное событие.

Женская фигура, окутанная белой пленкой, — но, очевидно, это была женщина, — вышла из шкафа и вошла в комнату. Она оставалась видимой в течение нескольких секунд, а затем в красном свете, на глазах у всех присутствующих фигура несколько раз сменила свой пол, став сначала мужчиной, затем женщиной, затем снова мужчиной, и так далее, несколько раз подряд!

По завершении этого представления фигура мгновенно исчезла и дематериализовалась, не оставив ничего видимого. Осмотр шкафа показал, что он пуст. Медиум спал, погруженный в транс, на кушетке, где лежал на протяжении всего сеанса, видимый всем.

Что вы думаете о таком необычном повествовании?

Действительно, такое трудно себе представить! Допуская, в качестве аргумента, что в данном случае явление было подлинным, оно, безусловно, в некоторой степени подтверждает оккультное учение о подобных явлениях. То есть эти формы создаются на время силами, высвобождаемыми во время сеанса, и вовсе не представляют собой «духов умерших». Мы с трудом можем поверить, что призраки мужчины и женщины могли таким образом действительно слиться и становиться то тем, то другим, столь поразительным образом, по своему желанию!

Если, с другой стороны, призрачная форма в данном случае представляла собой всего лишь временное, мимолетное творение, каким-то образом созданное мыслями, образами, волей и неизвестными биологическими силами, которыми обладали живые люди, образующие круг, придавая форму пластичному веществу, исходящему из тела медиума, — тогда такое объяснение становится несколько более понятным.

Этот взгляд на проблему еще больше подтверждается вторым случаем, о котором я собираюсь рассказать, на относительно недавнем сеансе, где произошла еще более удивительная и невероятная вещь!

На этот раз медиумом была некая заслуженно прославленная француженка, чьи способности ставили в тупик всех континентальных ученых. Во время сеанса было видно, как со стороны медиума вырвался поток белой «плазмы», превратившийся в крошечную, но прекрасно сложенную маленькую женщину! Ростом она была около восьми дюймов, у нее были руки, ноги, голова, которая двигалась, живые глаза, которые смотрели на участников сеанса, и длинные черные волосы, доходившие ей до пояса! Это маленькое создание сидело на руках медиума. Затем Ева передала «ее» в руки ближайшего исследователя, где та просидела несколько секунд. Затем, чтобы доказать, что «она» действительно жива, маленькое существо совершило сальто в руках исследователя! После этого маленькая женщина была снова передана в руки медиума и мгновенно исчезла, не оставив после себя в комнате ни следа!

«Сплю ли я, вижу ли сны или всему виной духи?»

Действительно, давно пора задать себе этот вопрос!

Невероятность этого факта сама по себе не должна служить основанием для того, чтобы мы немедленно отвергли его только на этом основании. Безусловно, такое повествование подрывает нашу веру и нашу доверчивость. Как уже говорил ранее, я не прошу своих читателей поверить в это только потому, что об этом происшествии сообщил именно я. Я и сам с трудом могу в это поверить, хотя видел очень похожие материализации более крупных форм, во время которых руки, лица и части тел, несомненно, материализовывались и исчезали у меня в руках. Насколько же невероятным должен быть такой рассказ для того, кто не видел подобных вещей!

Мы не знаем, что возможно, а что нет. Решение об истинности этих событий должно быть оставлено на будущее.

На самом деле, мы не знаем, возможны ли такие формы жизни или нет. У нас очень мало доказательств этого, но, с другой стороны, нет и фактического опровержения. Возможно, в нашей вселенной существуют тысячи разнообразных форм жизни, о которых мы ничего не знаем, — существа с полуматериальными телами и разумом, совершенно отличающимися от наших собственных.

Мы знаем, что такие формы жизни существуют в животном мире, в воздухе и в море, поскольку разум и формы птиц, зверей и рыб совершенно не похожи на наши собственные. Мы знаем, что другие формы жизни, отличающиеся от всего существующего на нашей земле сегодня, существовали когда-то в прошлом на нашем земном шаре и могут существовать в будущем. Так что, возможно, — не исключено и не доказано, — но возможно, что сейчас на нашей земле могут существовать другие формы разумной жизни; и что мы все еще можем вступить с ними в контакт с помощью исследований оккультных явлений, а также реальных экспериментов, проводимых в комнатах для спиритических сеансов.

Однажды теплым, безмятежным июньским вечером мы с Гарри Першером рассуждали о садах, сидя на лужайке перед его домом и, в частности, о том пейзаже, который нас окружал. Першор Хаус, куда я приехал в тот день, располагался в самом центре маленького провинциального городка: фасад его дома в георгианском стиле выходил на главную улицу, но за ним совершенно неожиданно обнаруживался участок зеленой лужайки и цветочных клумб, окруженный со всех сторон высокими стенами из светлого кирпича, над которым виднелись крыши и дымоходы соседних домов. Мне, уставшему от жары и шума Лондона, было неописуемо приятно расположиться в прохладе этого зеленого места, пропитанного, по моему внутреннему ощущению, каким-то особенным спокойствием.

Точно так же, как у старых домов есть своя атмосфера, сформированная мыслями и личностями тех, кто в них жил, так и этот сад, как мне показалось, вобрал в себя всю суть досуга поколений, чьим убежищем был. Я заявил, что это было так, словно дух этого досуга пропитал погруженный в темноту сад, в котором мы сидели…

Гарри не одобрил столь сентиментальные высказывания.

— Действительно, очень мило, — сказал он, — но лично я нахожу твою теорию слишком причудливой.

— Ты можешь думать, что тебе угодно, — парировал я. — Но я не собираюсь отказываться от своей теории о том, что обитатели домов создают в них особую атмосферу. Стены и полы пропитываются ими, почему с газонами и цветочными клумбами должно быть иначе?

Он поднялся со своего места и подошел ко мне.

— Я совершенно с тобой не согласен, — сказал он. — Как дерево и камень могут обладать качествами, отличными от их собственных? Впрочем, у нас будет возможность проверить твои идеи, пусть они и ошибочны. Завтра в этот сад будет пронизан новой атмосферой, и мы посмотрим, окажет ли она какое-либо воздействие. Пойдем со мной, я покажу тебе, что собираюсь сделать.

Лужайка располагалась на пологом склоне, а на западе, там, где она спускалась по склону холма, тянулась одна из тех высоких кирпичных стен, которые придавали саду столь восхитительное уединение. Гарри приставил к ней лестницу, попросил меня взобраться на нее и посмотреть.

— Вторжение в личную жизнь моих соседей тебе не грозит, — заверил он меня, поэтому я поднялся и оперся локтями о стену.

Я обнаружил, что смотрю вниз, на небольшой квадратный участок дикой невозделанной земли, около восьмидесяти футов в поперечнике. Он густо зарос сорняками, дикими цветами и буйным разнотравьем, и, хотя располагался на склоне холма, сразу бросалось в глаза, что когда-то его, должно быть, выравнивали, поскольку он был совершенно плоским. Со всех четырех сторон его окружали высокие кирпичные стены, такие же высокие, как та, с которой я сейчас смотрел, и ни в одной из них не было ни дверей, ни каких-либо проемов: участок был полностью огорожен со всех сторон. Конечно, весь день его жарило палящее солнце, и ни малейшее дуновение ветерка не нарушало замкнутую атмосферу; сейчас я словно склонялся над печью, настолько горячим был воздух, поднимавшийся от земли. Несмотря на то, что место было открыто небу, это тепло не было похоже на то, какое бывает на открытом воздухе; в нем чувствовался какой-то неопределимый привкус, как в комнате, долго остававшейся запертой.

— Что это? — спросил я, спустившись. — Почему он полностью отгорожен?

— Дело довольно странное, — ответил он. — На прошлой неделе я рылся в коробке со старыми бумагами, которые мне давно следовало разобрать, и наткнулся на дневник моей матери, написанный выцветшими чернилами и посвященный давно забытым вещам. Она начала вести его более пятидесяти лет назад, вскоре после моего рождения. Я лишь мельком взглянул на него, поскольку он, казалось, был посвящена самым обычным событиям прошедших дней: сегодня она гуляла, в другой день — охотилась и так далее. Там были записи о прибытии гостей, останавливавшихся у нее и моего отца, и об их отъезде; а потом я наткнулся на одну, которая меня озадачила и заинтриговала. Она рассказала о строительстве стены в здешнем саду, что-то в таком роде: «Уверена, что это разумно, — записала она, — и, хотя сейчас она выглядит довольно неприглядно, скоро она зарастет лианами». Это показалось мне странным: я не мог понять, о какой стене она говорила.

Мы вернулись в дом и проследовали в гостиную. На столе лежала потрепанная тетрадь в телячьем переплете, и он указал на нее.

— Вот он, — сказал он. — Возможно, тебе захочется взглянуть на него, он очень атмосферный. Но я должен закончить свой рассказ: по одному из тех странных совпадений, которые ничего не значат, в тот самый день, когда я нашел этот дневник и заглянул в него, налетела один из летних бурь, оторвавшая большой побег вьющейся розы от стены, поверх которой ты только что смотрел. Мой садовник уже ушел домой, когда я заметил это, поэтому я взял лестницу, чтобы снова закрепить его.

— Естественно, — продолжал он, — никто не взбирается на стены и не заглядывает в сад соседа, а я всегда предполагал, что на месте этого участка расположен именно соседский сад. Но взобравшись на вершину стены и посмотрев вниз, я увидел то, что видел ты — небольшой квадратный заросший участок с высокими стенами, к которому ни с какой стороны не было доступа. Мне вспомнилось то, что я прочитал в дневнике моей матери о строительстве стены, а позже я нашел в той же коробке, в которой лежала тетрадь, старый план этого дома и сада. Он совершенно ясно указывал на то, что квадратный участок когда-то был частью сада, поскольку на плане стена, которая теперь отделяет его, полностью отсутствовала.

Я пригласил строителя, чтобы он осмотрел этот участок стены. Он сказал мне, что она определенно намного более поздняя, чем остальная ограда, и, вероятно, была построена пятьдесят или шестьдесят лет назад, поскольку он обнаружил на обоих ее концах прямую перпендикулярную линию в том месте, где она соединялась с более старыми стенами. Следовательно, дата указана верно, и, без сомнения, это та самая стена, о которой говорилось в дневнике моей матери. В конце концов, я посоветовался со своим хорошим другом, городским землемером, и он согласился, что квадратный участок, несомненно, является частью моего поместья.

— Значит, ты собираешься снести эту стену? — спросил я. — Именно отсюда та новая атмосфера, о которой ты говорил, должна проникнуть в твой сад?

— Да, — ответил он, — хотя я не буду разрушать стену полностью, а только проделаю в ней арочный дверной проем. Я устрою в этом месте маленький тайный садик; он абсолютно защищен, со всех сторон окружен высокими стенами, и, должно быть, здесь всегда много солнца. Посередине у меня будет небольшая лужайка, вокруг — дорожка из мощеного камня, а вдоль стен — цветочные клумбы. Это будет настоящая жемчужина, и уже завтра строители возьмутся за дело.

В ту ночь, ложась спать, я взял дневник матери Гарри и, чувствуя, что мне совершенно не хочется спать, довольно долго читал его. У меня сложилось очень благоприятное впечатление об этой женщине, в начале семидесятых годов считавшей свою жизнь, наполненную мелкими интересами, такой увлекательной.

Ей было всего восемнадцать, когда родился Гарри, ее единственный ребенок, и его замечательное раннее развитие вскоре стало почти ежедневной темой записей. Но потом я начал улавливать отдельные разрозненные фразы, которые, казалось, каким-то образом были связаны друг с другом: «прекрасное утро, но в саду ощущается что-то довольно неприятное…» — «Малыш ужасно плакал в саду сегодня утром, но был совершенно здоров, когда няня вывезла его в коляске на улицу…» — «Я посидела на маленькой квадратной лужайке на солнышке, но осталась не очень довольна. Мухи просто ужасны. Они постоянно жужжали вокруг меня, и все же я не могла их видеть…» — «Что-то заставило меня уйти из сада этим вечером; у меня было такое странное ощущение, будто что-то смотрит на меня с маленькой квадратной лужайки, и в то же время там никого не было. Дик говорит, что все это чепуха, но это не так…»

Затем, через некоторое время, появилась запись о строительстве стены, а затем та, о которой мне рассказал Гарри, — о ее уверенности в том, что это было разумно. После этого больше не упоминалось ни о новой стене, ни о неприятностях в саду. К этому времени меня уже клонило в сон от расшифровки этих выцветших строк, я погасил свет и заснул.

Конечно, сны — это всего лишь бессмысленная смесь полученных за последнее время впечатлений, или тех, которые при каком-то пробуждении подсознания всплывают, словно пузырьки, на поверхности спящих чувств, поэтому неудивительно, что после того, как я заснул, мне приснились смутные и тревожные приключения в саду. Казалось, я был там один, в сумерках; стена, через которую я заглядывал в тот вечер, исчезла, а в центре небольшой лужайки, раскинувшейся за ней, стояла высокая фигура, к которой я направлялся.

В этой густой полутьме я не мог разобрать, был ли это человек или какая-то каменная глыба в форме колонны. Но страх, начавший пробуждаться во мне, смешивался с любопытством, и я осторожно двинулся к нему. Он стоял абсолютно неподвижно и, будь то камень или существо из плоти и крови, казалось, чего-то ждал.

В воздухе, совсем рядом со мной, жужжали бесчисленные мухи; внезапно на меня обрушилось целое облако, оседая на моих глазах, забиваясь в уши и ноздри, отвратительно пахнущих и нечистых на ощупь. Ужас перед ними пересилил мою осторожность, я в бешенстве отбивался от них, по-прежнему не сводя глаз с безмолвной фигуры. Но мои движения прояснили мне его природу: там стояла не каменная колонна, потому что фигура медленно подняла руку и делала пассы, подзывая меня.

Я терял волю к сопротивлению, но паника перед кошмаром ворвалась в мой сон, и внезапно я очнулся сидящим в постели, задыхающимся и мокрым от ужаса. В комнате было спокойно и безмолвно; открытое окно, выходившее в сад, впускало лунный свет, а у моей кровати лежала закрытая тетрадь, вне всякого сомнения, ставшая причиной этого кошмара.

На следующий день рабочие начали пробивать арку в садовой стене, и к полудню мы смогли протиснуться внутрь через образовавшийся проем и более внимательно осмотреть скрытый прежде участок. На нем густо росли сорняки и травы, но у северной и западной стен к дикой растительности примешивалось множество выродившихся культурных растений, свидетельствовавших о том, что когда-то (как и было указано в дневнике) здесь располагались цветочные клумбы. В остальном дикая поросль бурно торжествовала, и, прежде чем можно было бы восстановить участок, потребовалась бы глубокая обработка почвы.

Это действительно было очень много солнца: стояла невыносимая жара; и, хотя на лужайке перед домом было достаточно приятно сидеть под открытым небом, благодаря постоянному северо-восточному бризу, здесь духоту не рассеивало ни малейшее движение воздуха. В этом жарком оцепенении чувствовалось что-то смертоносное и гнетущее; воздух был застоявшимся, как в сердце джунглей, и в нем витал слабый запах разложения, подобный тому, какой можно ощутить в густых лесах. Мне также показалось, будто я слышу жужжание больших мух, но, возможно, это было плодом воображения, порожденного страницами, которые я читал прошлой ночью, и которые превратились затем в самый яркий и неприятный сон.

Я не стал рассказывать об этом Гарри и, возвращая ему дневник, не упомянул о тех любопытных записях, которые обнаружил. У меня имелись на то свои причины, поскольку было ясно, его мать чувствовала что-то странное и сверхъестественное в том месте, где мы сейчас стояли, и я не хотел, чтобы какие-либо предположения об этом со стороны проникли в сознание Гарри.

Очевидно, в данный момент он не думал ни о чем подобном, поскольку был очарован заброшенным маленьким участком.

— Защищен просто чудесно, — сказал он. — Ни один восточный ветер не сможет проникнуть сюда. Здесь можно выращивать все, что угодно. И такой уединенный; ни крыши, ни дымохода не видно над стенами — ничего, кроме неба. Я люблю такие тайные места, как это! У меня будет дверь с засовом внутри, и никто не сможет меня потревожить. Что касается остального, то я все прекрасно продумал, и готов воплотить. Грядки, цветочные клумбы на месте старых, квадратик травы и круглая клумба в центре. Я ясно вижу это; все получится именно так, как я хочу.

На следующее утро, когда каменщики заканчивали отделку дверного проема, Гарри нанял пару человек в помощь своему садовнику, и они весь день вывозили тачки с сорняками и травой для сжигания. Было намечено расположение цветочных клумб и дорожки, но почву пришлось глубоко перекопать, чтобы избавиться от корней старой растительности, прежде чем можно было уложить тротуар и дерн на газоне. В тот день, когда я нежился на жарком солнце, Гарри, разгоряченный и перепачканный, поманил меня к себе.

— Иди сюда! — позвал он. — Мы наткнулись на странную вещь, и я не знаю, что это такое. Хочу воспользоваться твоими археологическими познаниями.

Это была действительно довольно странная находка: квадратная колонна из черного гранита высотой около четырех футов и шириной около восемнадцати дюймов. По форме она чем-то напоминала один из тех алтарей, какие нередко встречаются среди римских памятников. Но это, конечно, не было римской работой; она была гораздо более грубой и больше походила на что-то друидическое. И вдруг я вспомнил, что видел в каком-то музее древних британских памятников нечто в точности похожее: его описывали как жертвенный алтарь из древнего британского храма. Действительно, не могло быть никаких разумных сомнений в том, что этот камень имел то же происхождение.

Гарри пришел в восторг от своей находки.

— Как раз то, что я хотел бы видеть в центре своей клумбы посреди лужайки, — сказал он. — Я отметил место, давай сразу же перенесем его туда. Я думаю, этот камень может послужить основой для солнечных часов.

В тот вечер я прогуливался по саду, ожидая, когда выйдет Гарри. Солнце только что скрылось за грядой грозовых облаков на западе, и когда я подошел к арке, ведущей на новый участок, где еще не висели двери, она выглядела так, словно была освещена каким-то собственным светом. Высокий черный алтарь, стоявший в центре, сиял, словно был сделан из раскаленного докрасна железа, и пока я стоял в дверном проеме, удивляясь этому зловещему сиянию, я почувствовал, как что-то пронеслось мимо меня, едва коснувшись моего плеча и левого бока.

Я ничего не увидел, зато сразу же услышал — на этот раз без всяких сомнений — звонкое жужжание множества мух. Оно, несомненно, доносилось из нового сада, но в воздухе их не было видно.

И одновременно с этим я внезапно внутренне содрогнулся, как будто оказался в присутствии какой-то злой силы. Ощущение пришло и ушло: оно длилось не дольше мягкого прикосновения невидимого существа, задевшее меня в дверном проеме, а с ним и жужжание мух.

Потом появился Гарри, — он вышел из дома и позвал меня на нашу обычную вечернюю игру в пикет, которую оба любили.

Разбивка газона и восстановление старых клумб велись с большим усердием: на свежевскопанную почву были уложены полоски дерна, привезенного с холмов, они были разровнены и политы водой, у стен Гарри посадил подсолнухи, георгины и маргаритки, а на клумбе вокруг камня — шалфей.

Это заняло пару дней, и однажды вечером мы отправились туда в сумерках, поражаясь тому, как хорошо приживается дерн и какими сильными и стойкими выглядели молодые растения…

В ту ночь шел сильный ливень; сквозь стекла моих окон я видел вспышки молний, раздавались отдаленные раскаты грома, а позже, в жаркой темноте, мне пришлось встать, чтобы закрыть окно, поскольку дождевые капли падали на ковер. Закрыв окно, я застыл на несколько мгновений, вглядываясь в сгущающийся полумрак и прислушиваясь к шипению струй дождя на кустах за окном. И тут увидел нечто, странным образом встревожившее меня.

В тот день была установлена дверь в новый сад, но она оставалась открытой. Таким образом, арка была видна из моих окон, и сейчас выделялась в темноте, как будто внутри горел свет. Затем очень яркая вспышка прочертила зигзаг по небу, и я увидел, что в дверном проеме стоит фигура, закутанная в черное.

Казалось маловероятным, что в сад проник человек: зачем кому-то в плаще стоять там во время грозы? Если преступник задумал кражу со взломом, то зачем ему было ожидать снаружи, ведь в доме уже давно царила тишина? И все же, если утром обнаружится, что кто-то вломился в дом, я буду выглядеть очень глупо, если, заметив его до того, как будет нанесен какой-либо ущерб, спокойно вернусь в постель, ничего не предприняв.

Но на самом деле я не верил, чтобы это был злоумышленник. Как же мне следовало поступить? Я решил, что не буду будить Гарри, пока сам не проведу расследование, и начал спускаться вниз. Но когда я проходил мимо двери Гарри, то увидел под ней полоску света, затем под моей ногой скрипнула незакрепленная половица, и в следующий момент он вышел в коридор.

— Что это? — сказал он. — Ты тоже это видел? Кто-то шел по лужайке со стороны нового сада? Сделаем так: я выйду через заднюю дверь в сад, а ты пройдешь через столовую. Тогда он окажется между нами. Возьми с собой кочергу или большую палку.

Я подождал, пока он отойдет к черному ходу, а затем, отодвинув занавеску в столовой, отпер дверь, ведущую в сад. Дождь прекратился, и теперь сквозь грозовой покров над головой пробивался слабый свет затянутой облаками луны. Там, в центре лужайки, стояла фигура, которую я видел в проеме арки, и в этот момент я услышал щелчок замка задней двери.

Был ли это всего лишь живой человек, стоявший сейчас в десяти ярдах от меня? Услышал ли он, как отпираются две двери? Во всяком случае, он двинулся — и быстро — через лужайку к арке, где я впервые увидел его. Затем я услышал голос Гарри:

— Быстрее, мы его поймаем! — крикнул он, и пока он бежал по дорожке, я поспешил через лужайку к дверному проему, за которым исчезла фигура. Когда мы добрались туда, было достаточно светло, чтобы разглядеть, что он стоит в центре сада; казалось, алтарь составляет с ним единое целое. Затем близкая и яркая вспышка молнии вырвалась из-за пелены над головой и осветила каждый уголок участка, обнесенного высокой стеной. Там было абсолютно пусто, но тишину нарушало жужжание бесчисленных мух. Затем начался дождь, сначала упало несколько крупных горячих капель; затем хляби небесные разверзлись, и не успели мы вернуться домой, как промокли до нитки.

Из всех людей, которых я когда-либо знал, Гарри Першер больше прочих не верил в «невидимое и бессознательное»; за те несколько минут разговора перед тем, как мы снова легли спать, и за завтраком на следующее утро он все еще продолжал утверждать, — то, что мы оба видели, было реальным и осязаемым, а не призрачным.

— Это был мужчина, — сказал он, — потому что иначе и быть не могло; и, в конце концов, стены не так уж неприступны для спортивного человека. Конечно, нам обоим показалось, будто мы видели его в центре сада. Но свет был тусклым и сбивал с толку, и у меня нет ни малейшего сомнения, что мы оба смотрели на алтарь, пока он поднимался на стену. Пойдем и посмотрим.

Мы вышли из дома. В саду были отчетливо заметны следы ночного дождя, но шалфей, посаженный накануне на клумбе вокруг алтаря, был опален, словно по нему прошло пламя. Свежевысаженная трава также пожухла, хотя и не так сильно обгорела, а подсолнухи и маргаритки поникли и пожелтели. Казалось, что вместо теплой ночи с обильным дождем над ними вовсю полыхал тропический день; или, скорее, словно от алтаря исходил какой-то испепеляющий луч, сжигающий все, что находилось близко к нему. Но это только усилило упрямство Гарри, когда я спросил его, какое объяснение он может предложить.

— Господи, ну откуда мне знать! — сказал он. — Но совершенно очевидна связь между человеком, который перелез через стену, и моими бедными увядшими растениями. Вот что я сделаю. Я принесу подстилку и плед и переночую здесь, и посмотрим, не придет ли снова кто-нибудь с грелкой. Нет, не пугайся, я не собираюсь просить тебя составить мне компанию. Это все испортило бы, потому что ты мог бы каким-то образом заразить меня своей чепухой. Я предпочитаю револьвер. Ты наверняка думаешь, что в этом есть что-то оккультное и страшное. Давай, выкладывай начистоту. Каково твое объяснение?

— Я могу объяснить это не лучше, чем ты, — ответил я. — Но верю, что здесь, в этом саду, присутствует что-то странное, какая-то сила, связанная, как я полагаю, с тем алтарем, который ты нашел. Твоя мать тоже считала, что здесь что-то странное, и посчитала разумным обнести это место стеной. Ты снова открыл его и выпустил эту сущность на свободу; я предполагаю, она значительно усилилась из-за того, что ты раскопал похороненное прежде.

Он рассмеялся.

— Понимаю, — сказал он. — Наглядный пример твоей теории о том, что материальные объекты могут поглощать и отдавать силу, которую получили от живых людей…

— Или много лет назад от мертвых, — добавил я.

Он снова рассмеялся.

— Думаю, нам не стоит говорить об этом, — сказал он. — Я не могу затевать спор по поводу такой чудовищной чепухи. Для меня это не имеет большого значения.

В течение дня я предпринял несколько попыток отговорить его от этого плана, но все они оказались совершенно бесплодны. На самом деле я и сам начал задумываться, не стал ли жертвой нелепого воображения, и не вернулся ли мой разум к былым верованиям и суевериям первобытного человека.

Каменная глыба, — этот алтарь, — была всего лишь каменной глыбой. Как она могла обладать свойствами и могуществом, подобными тем, какие я был склонен приписывать ей? Конечно, та фигура, которую мы оба видели, с трудом поддавалась рациональному объяснению; так же, как и то иссушающее и обжигающее пламя, которое пронеслось над садом. Но предположение о том, что грубо отесанный гранитный блок имеет к ним какое-то отношение, было всего лишь предположением, совершенно ничем не подкрепленным.

Мои страхи и дурные предчувствия отступали и таяли, пока не улеглись глубоко в моем сознании, окутанные тьмой, которую распространил вокруг них здравый смысл, став не более чем тлеющей там крошечной искоркой. Так и получилось, что, когда около одиннадцати вечера Гарри вышел из дома со своими подушками, одеялом и подстилкой, с револьвером в руке, чтобы провести ночь на лужайке, я вскоре отправился спать.

Дверь из столовой в сад Гарри оставил незапертой, поскольку ночное небо снова было затянуто густыми облаками, грозившими дождем, и он со смехом заявил, что, хотя с радостью встретил бы огонь сил тьмы, обычный ливень наверняка заставил бы его бежать в укрытие. Распахнув окно, я выглянул в ночь и в тишине услышал, как Гарри закрыл и запер на засов дверь, ведущую в маленький сад.

Я сразу же уснул и, несмотря на отсутствие сновидений, внезапно проснулся с ощущением ужаса и неминуемой опасности. Не став одеваться, я сбежал вниз по лестнице и пересек лужайку, направляясь к двери в стене.

Я остановился снаружи, прислушиваясь и удивляясь, почему выбежал в таком виде, ведь вокруг было совершенно тихо. Затем, стоя там, я услышал голос — не Гарри — доносившийся изнутри. Я не мог различить ни слова, а звуки были ровными, словно голос пел какую-то молитву, и, прислушиваясь, я увидел, как над стеной постепенно разгорается тусклое красное свечение.

Все это произошло в одно мгновение, и, поддавшись внезапному приступу паники, я громко окликнул Гарри и схватился за ручку двери. Но он запер ее изнутри на засов. Я еще раз постучал в нее и закричал, но мне по-прежнему отвечал только этот монотонный голос. Затем, напрягая все свои силы, я навалился на дверь: она поддалась, засов щелкнул, и она открылась внутрь. Меня встретил поток горячего воздуха, пропитанного каким-то неприятным запахом, вокруг меня жужжали полчища мух.

Гарри, обнаженный по пояс, стоял на коленях перед алтарем. Рядом с ним возвышалась фигура в черном одеянии; одна из ее рук схватила его за волосы, откинув голову назад, а другая, вытянутая, размахивала каким-то предметом. Прежде чем ко мне вернулась способность двигаться, я обрел дар речи.

— Силою Всемогущего Господа! — воскликнул я и начертил в воздухе крестное знамение.

Я услышал, как что-то звякнуло, упав на алтарь; красный свет рассеялся в предрассветных сумерках, и мы с Гарри остались одни. Он покачнулся и упал боком на траву, я поднял его и вынес сквозь разбитую дверь, еще не зная, жив он или мертв. Но он все еще дышал, а вскоре вздрогнул и пошевелился, как человек, выходящий из глубокого транса, и тут увидел меня.

— Ты! — воскликнул он. — Но что произошло? Как я здесь оказался? Я заснул, и мне приснилось нечто ужасное. Священник, жертвоприношение… Что это было?

Я не стал рассказывать ему о случившемся, кроме того, что я ощутил беспокойство за него, вышла и позвала, но, не получив ответа, ворвался в дверь и обнаружил его лежащим на траве. Больше он ничего не узнал, но по какой-то причине ему перестал нравиться алтарь. Полагаю, где-то в темных уголках своего подсознания он связал это с тем самым ужасным «сном», который мог вспомнить лишь смутно, и сказал, что уберет его: камень на самом деле выглядит отвратительно. Когда мы осматривали его на следующее утро, он поднял с него что-то, лежавшее сверху.

— Как, черт возьми, это сюда попало? — сказал он. — Это ведь один из древних кремневых ножей, не так ли?

В прошлом году мисс Хелен Кон из Лондонского университета, выступая перед Национальной лабораторией оккультных исследований, рассказала замечательную историю. Мисс Кон поразила собравшихся рассказом о своем юном племяннике Дамодаре Кеткаре, индусе, которого ее сестра усыновила, когда ему было четыре года.

У этого десятилетнего мальчика, живущего в Пуне, Индия, есть неразлучный спутник — призрак! Не злобный или вредный призрак, а веселый, добрый — по крайней мере, на настоящий момент.

— Но, — сказала мисс Кон, — было время, когда казалось, что этот таинственный дух покушается на жизнь мальчика.

Предметы разбивались так быстро, что это невозможно было объяснить естественными причинами, и Дамодара пришлось кормить вручную, а все стеклянные вещи убрать подальше от него, чтобы мальчик не пострадал.

Однако по какой-то причине поведение призрака изменилось, таинственно и необъяснимо. Первым признаком перемен стал подарок.

— Банкнота в пять рупий, — рассказала мисс Кон, — внезапно появилась в воздухе во время званого обеда. Никто на нее не претендовал, поэтому она была помечена и убрана в сундук. Когда мы начали ее искать, она исчезла, и ее больше не нашли.

Еще более странным является следующий случай, о котором рассказала мисс Кон:

— Однажды Дамодар приготовил несколько фруктов для своего спутника-призрака. Через несколько мгновений фрукты исчезли, а затем в него из ниоткуда полетела кожура со следами зубов.

Не прошло и шести недель после начала моей практики в провинции, как меня вызвали в соседний город, чтобы проконсультировать местного врача по поводу очень опасной болезни одного его пациента.

Моя лошадь упала вместе со мной после долгой скачки прошлой ночью и поранилась гораздо сильнее, чем ее владелец. Лишенный услуг животного, я отправился к месту назначения в дилижансе (железных дорог в то время еще не было) и надеялся вернуться обратно ближе к вечеру тем же способом.

После консультации я отправился в главную гостиницу города, чтобы там дождаться дилижанса. Когда он прибыл, то оказалось, что он забит, внутри и снаружи. У меня не оставалось иного способа, кроме как добраться домой, наняв дешевую двуколку. Однако цена, запрошенная за это средство передвижения, показалась мне настолько грабительской, что я решил поискать гостиницу с более скромными претензиями и узнать, не смогу ли заключить более выгодную сделку.

Вскоре я нашел вполне приличный дом, тихий и невзрачный, со старомодной вывеской, которую, очевидно, не красили уже много лет. Домовладелец был не прочь получить небольшую прибыль, и как только мы пришли к соглашению, он позвонил в колокольчик, чтобы отдать соответствующие распоряжения.

— Роберт еще не вернулся? — спросил хозяин слугу, открывшего дверь.

— Нет, сэр.

— Что ж, тогда разбуди Айзека.

— Разбуди Айзека! — повторил я. — Звучит довольно странно. Ваши конюхи спят днем?

— Этот — да, — ответил хозяин с довольно странной улыбкой.

— Спит и видит сны, — добавил слуга. — Никогда не забуду, как я вздрогнул, когда услышал его в первый раз.

— Забудь об этом, — сказал хозяин. — Иди и разбуди Айзека. Джентльмену нужна двуколка.

Манеры хозяина и слуги говорили о чем-то гораздо большем, чем было сказано на словах. Я начал подозревать, что, возможно, напал на след чего-то профессионально интересного для меня, как для врача, и решил взглянуть на конюха, прежде чем слуга разбудит его.

— Подожди минутку, — вмешался я. — Мне бы хотелось увидеть этого человека до того, как ты его разбудишь. Я врач, и, если его странный сон и сновидения вызваны каким-то расстройством в мозгу, я, возможно, смогу дать вам совет, что с ним делать.

— Я скорее думаю, вы обнаружите, что его жалоба не поддается лечению, сэр, — сказал хозяин, — но, если вы хотите его увидеть, пожалуйста.

Он провел меня через двор к конюшням, открыл одну из дверей и, оставшись снаружи, предложил мне войти.

В конюшне имелось два стойла. В одном из них лошадь жевала овес, в другом на подстилке спал старик.

Я остановился и внимательно посмотрел на него. У него было морщинистое, измученное лицо. Брови были болезненно сведены, уголки рта плотно сжаты. Впалые щеки и редкие седеющие волосы свидетельствовали о каком-то перенесенном горе или страдании. Пока я смотрел на него, он судорожно втянул воздух и через мгновение начал говорить во сне.

— Проснись! — услышал я быстрый шепот сквозь стиснутые зубы. — Просыпайся! Убивают!

Он медленно поднял худую руку, пока она не легла ему на горло, вздрогнул и повернулся на соломе. Затем рука снова двинулась, вытянулась в ту сторону, куда он повернулся, и словно бы попыталась за что-то ухватиться. Я увидел, как зашевелились его губы, и наклонился еще ниже. Он продолжал говорить во сне.

— Светло-серые глаза, — пробормотал он, — и слегка опущенное левое веко; льняные волосы с золотисто-желтой прядью — да, мама, — красивые белые руки с пушком на них — ручки маленькой леди, с красноватым оттенком. Нож — всегда этот проклятый нож — сначала с одной стороны, потом с другой — ага! Ты, дьяволица, где нож?

Когда он произносил последнее слово, голос его стал громче, он вдруг забеспокоился. Я увидел, как он вздрогнул; его иссохшее лицо исказилось, он вскинул обе руки. Они ударились о ясли, под которыми он лежал, и это разбудило его. У меня было достаточно времени, чтобы выскользнуть в дверь и закрыть ее, прежде чем он успел открыть глаза и полностью прийти в себя.

— Вы знаете что-нибудь о его прошлой жизни? — спросил я хозяина гостиницы.

— Да, сэр, я знаю ее довольно хорошо, — последовал ответ, — и это на редкость странная история. Большинство людей в нее не верят, но это правда, — продолжил он, снова открывая дверь конюшни. — Бедняга! Он так измучен своими бессонными ночами, что уже снова погрузился в сон.

— Не будите его, — сказал я. — Я не тороплюсь. Подождем, пока вернется другой кучер, а пока, может, я перекушу и выпью бутылочку вина, а вы поможете мне справиться с этим?

Как я и предполагал, сердце моего хозяина потеплело от выпитого им вина. Вскоре он разговорился, и мало-помалу я вытянул из него всю историю человека, спавшего в конюшне. Какими бы экстравагантными и невероятными ни казались эти события, я привожу их именно так, как слышал, и именно так, как они происходили.

Несколько лет назад в пригороде большого портового города на западном побережье Англии жил человек скромного достатка по имени Айзек Скэтчард. Средства к существованию он добывал любой работой, которую мог получить в качестве конюха, а иногда, когда для него наступали хорошие времена, в качестве помощника конюха в частных домах.

Хотя Айзек был уравновешенным и честным человеком, в своей профессии он не преуспел. Среди соседей его невезение вошло в поговорку. Он всегда упускал хорошие возможности не по своей вине и всегда дольше всех служил у милых людей, не выплачивавших своим слугам жалованье пунктуально. Его прозвали «Невезучий Айзек», и никто не мог сказать, чтобы он этого не заслуживал.

Несмотря на то, что на долю Айзека выпало гораздо больше невзгод, чем полагается обычному человеку, у него имелось утешение, способное поддержать его, — но и оно самого мрачного свойства. У него не было жены и детей, которые могли бы усилить его беспокойство и горечь от различных жизненных неудач.

Возможно, это виной тому была простая бесчувственность, а может быть, великодушное нежелание вовлекать других в свои несчастья, но факт, несомненно, заключался в том, что он достиг среднего возраста, так и не женившись, и, что гораздо более примечательно, ни разу не дав повода заподозрить, — с восемнадцати до нынешних тридцати восьми, — чтобы у него была возлюбленная.

Когда он оказывался не у дел, то жил один со своей овдовевшей матерью. Миссис Скэтчард, занимая положение в низах, тем не менее, выделялась среди прочих как своим умом, так и манерами. Она, как говорится, знавала лучшие времена, но никогда не упоминала об этом в присутствии любопытных; и, хотя была безукоризненно вежлива со всеми, кто к ней обращался, не поддерживала дружеских отношений со своими соседями. Она едва сводила концы с концами, удовлетворяя свои скромные потребности грубой работой у портных, и всегда умудрялась содержать в порядке дом, в который мог бы вернуться ее сын, когда Фортуна в очередной раз отворачивалась от него.

Однажды пасмурным осенним утром (Айзеку было уже под сорок и он, как обычно, не по своей вине, чувствовал себя не в своей тарелке), он отправился из материнского дома в дальний путь, в поместье одного джентльмена, где, как он слышал, требовался помощник конюха.

Через пару дней ему должно было исполниться сорок, и миссис Скэтчард, со свойственной ей нежностью, перед уходом взяла с него обещание, что он вернется вовремя, чтобы отпраздновать эту дату вместе с ней настолько торжественно, насколько позволят их скудные средства. Ему было бы легко выполнить эту просьбу, даже если предположить, что в дороге он дважды заночует — по пути туда и обратно.

Он должен был выйти из дома в понедельник утром и, независимо от того, получит работу или нет, вернуться на праздничный ужин в среду в два часа.

Прибыв в понедельник вечером в пункт назначения слишком поздно, чтобы обратиться за местом помощника конюха, он переночевал в деревенской гостинице, а во вторник рано утром явился в дом джентльмена.

Но неудача преследовала его так же неумолимо, как и прежде. Прекрасные рекомендации, которые он смог представить, ничем ему не помогли. Его долгий путь оказался напрасным; всего за день до этого место помощника конюха было отдано другому.

Айзек принял это новое разочарование безропотно и как нечто само собой разумеющееся. От природы он соображал медленно, не отличался чувствительностью, и был флегматичен и терпелив. Он поблагодарил управляющего джентльмена со своей обычной спокойной вежливостью и откланялся без каких-либо признаков огорчения в лице или манерах.

Прежде чем отправиться домой, он навел кое-какие справки в гостинице и узнал, что на обратном пути сможет сэкономить несколько миль, если пойдет другой дорогой. Получив подробные указания, которые ему несколько раз повторили, относительно различных поворотов, он отправился домой и шел весь день, лишь раз остановившись, чтобы перекусить хлебом и сыром.

Едва стемнело, пошел дождь, поднялся ветер, и, что еще хуже, он обнаружил, себя в совершенно незнакомой ему местности, хотя и знал, что находится примерно в пятнадцати милях от дома. Первым домом, который он встретил, собираясь узнать дорогу, оказалась одинокая придорожная гостиница, стоявшая на окраине густого леса. Какой бы уединенной ни выглядела, она казалась гостеприимным пристанищем для заблудившегося человека, который к тому же был голоден, хотел пить и промочил ноги. Хозяин был вежлив и выглядел достойно, а цена, запрошенная за кровать, достаточно разумной. Поэтому Айзек решил остановиться здесь на ночь.

По природе он был человеком умеренным. Его ужин состоял из двух ломтиков бекона, куска домашнего хлеба и пинты эля. После скромного ужина он не сразу отправился спать, а засиделся с хозяином, рассказывая о долгой череде неудач, и перейдя от них к лошадям и скачкам.

Ни он сам, ни хозяин, ни несколько забредших выпить пива рабочих не сказали ничего такого, что могло бы хоть в малейшей степени пробудить очень слабую и неразвитую способность к воображению, какой обладал Айзек Скэтчард.

В начале двенадцатого гостиница была закрыта. Айзек обошел здание вместе с хозяином и держал свечу, пока запирали двери и нижние окна. Он с удивлением отметил прочность засовов, решеток и окованных железом ставен.

— Видите ли, мы живем здесь довольно одиноко, — сказал хозяин. — К нам еще никто не пытался вломиться, но всегда стоит быть начеку. Когда здесь нет постояльцев, я единственный мужчина в доме. Мои жена и дочь робки, а служанка похожа на свою госпожу. Впрочем, бояться нечего. Еще стаканчик эля перед сном? Нет? Не могу понять, как такой трезвый человек, как вы, может оказаться не у дел. Спать вы будете вот здесь. Вы сегодня наш единственный постоялец, и я думаю, вы согласитесь, моя хозяйка сделала все возможное, чтобы вам было удобно. Вы уверены, что не выпьете еще стаканчик эля? Ладно. Спокойной ночи.

Часы в коридоре показывали половину двенадцатого, когда они поднялись в спальню, окно которой выходило на лес за домом.

Айзек запер дверь, поставил свечу на комод и лег спать. Холодный осенний ветер все еще дул; его торжественный, монотонный, нарастающий вой в лесу был тосклив и ужасен, когда доносился сквозь ночную тишину.

Айзек испытывал странную бодрость. Ложась в постель, он решил не гасить свечу, пока его не начнет клонить в сон, ибо было что-то невыносимо гнетущее в самой мысли о том, чтобы лежать без сна в темноте, слушая унылые, непрекращающиеся завывания ветра в лесу.

Сон овладел им незаметно. Его глаза закрылись, прежде чем он подумал о том, чтобы погасить свечу.

Первое, что он ощутил, погрузившись в дремоту, была странная дрожь, внезапно охватившая его с головы до ног, и ужасная щемящая боль в сердце, какой он никогда прежде не испытывал. Дрожь нарушила его сон, боль мгновенно разбудила его. В одно мгновение он перешел из состояния сна в состояние бодрствования — его глаза были широко открыты, — его разум внезапно прояснился, словно чудом.

Свеча догорела почти до конца, верхушка фитиля отвалилась, на мгновение осветив маленькую комнату.

Между изножьем кровати и закрытой дверью стояла женщина с ножом в руке и смотрела на него.

От ужаса он потерял дар речи, но не утратил необычной ясности ума и не сводил глаз с женщины. Она не произнесла ни слова, пока они смотрели друг другу в глаза, а затем начала медленно приближаться к левой стороне кровати.

Он продолжал смотреть на нее. Это была белокурая, привлекательная женщина с желтовато-льняными волосами и светло-серыми глазами, с опущенным левым веком. Он едва успел заметить все это и запечатлеть в памяти, как она подошла к краю кровати.

Безмолвно, с ничего не выражающим лицом, ступая бесшумно, она подходила все ближе и ближе, наконец, остановилась и медленно подняла нож. Он прижал правую руку к горлу, прикрывая его, но, увидев опускающийся нож, резко выбросил руку вправо и повернулся в ту же сторону как раз в тот момент, когда нож вонзился в матрас в дюйме от его плеча.

Его взгляд остановился на ее руке, когда она медленно вытаскивала нож из кровати: белая, красивой формы рука, с нежным пушком, слегка покрывающим светлую кожу, — изящная женская рука, венцом красоты которой был розовый румянец под ногтями и вокруг них.

Она вытащила нож и медленно вернулась к изножью кровати, остановилась там на мгновение, глядя на него, затем пошла дальше — по-прежнему безмолвная, по-прежнему без выражения на красивом лице, по-прежнему беззвучно ступая крадущимися шагами, — и подошла с правой стороны, где он сейчас лежал.

Приблизившись, она снова подняла нож, и он развернулся влево. Как и прежде, удар ножа пришелся в матрас.

На этот раз его взгляд переместился с нее на нож. Он был похож на большие складные ножи, какими, как он часто видел, рабочие режут хлеб и бекон. Ее изящные маленькие пальчики закрывали не более двух третей рукояти, которая, как он заметил, была сделана из оленьего рога, такого же чистого и блестящего, как и лезвие.

Во второй раз вытащив нож, она спрятала его в широком рукаве своего платья и застыла у кровати, наблюдая. Какое-то мгновение он видел ее, стоящую в этой позе, затем фитиль погасшей свечи упал. Пламя погасло, и в комнате стало темно.

Прошло мгновение, фитиль вспыхнул в последний раз. Его глаза все еще жадно всматривались в правую сторону кровати, но ничего не различили. Светловолосая женщина с ножом исчезла.

Уверенность в том, что он снова один, ослабила ужас, до сих пор лишавший его дара речи. Сверхъестественная острота, которую сила его паники таинственным образом придала его мыслям, внезапно покинула его. В голове у него помутилось, сердце бешено забилось, уши впервые с момента появления женщины услышали горестное, непрекращающееся завывание ветра в кронах деревьев.

Будучи полностью уверен в реальности того, что видел, он вскочил с кровати и с криком: «Убивают! Проснитесь! Проснитесь!» — бросился через темноту к двери.

Она была крепко заперта, точно так же, как он оставил ее, ложась спать.

Его крики переполошили весь дом. Он услышал испуганные, растерянные возгласы женщин; он увидел, как по коридору приближается хозяин дома с горящей свечой в одной руке и ружьем в другой.

— Что случилось? — спросил хозяин, затаив дыхание.

Исаак смог ответить только шепотом.

— Женщина с ножом в руке, — выдохнул он. — В моей комнате… светловолосая женщина. Она дважды ударила меня ножом.

Бледные щеки хозяина стали еще бледнее. Он пристально посмотрел на Айзека в мерцающем свете свечи, и его лицо снова начало краснеть; голос его изменился, как и цвет лица.

— Кажется, она дважды промахнулась, — сказал он.

— Я уворачивался от ножа, когда он опускался, — ответил Айзек все тем же испуганным шепотом. — Каждый раз он пронзал кровать.

Хозяин дома отправился в спальню. Не прошло и минуты, как он снова вышел в коридор в сильном возбуждении.

— Черт бы побрал вас и вашу женщину с ножом! На постельном белье нигде нет никаких следов. О чем вы думали, придя сюда и напугав тех, кто в доме, до полусмерти из-за своего кошмара?

— Я ухожу, — слабым голосом произнес Айзек. — На дороге, в темноте, под дождем, где угодно, это все равно лучше, чем вернуться обратно в комнату, после того, что я там увидел. Дайте мне свечу, чтобы я мог собраться, и скажите, сколько я вам должен.

— Сколько вы мне должны! — проворчал хозяин, с мрачным видом направляясь в спальню со своим фонарем. — Вы найдете ваш счет записанным на доске, когда спуститесь вниз. Я бы не пустил вас даже за все те деньги, какие у вас есть, если бы знал, что вы способны устроить из-за дурного сна. Взгляните на кровать. Где вы видите на ней следы от ножа? Взгляните на окна — задвижка, по-вашему, сломана? Взгляните на дверь (я сам слышал, как вы ее запирали), она взломана? Женщина-убийца с ножом — в моем доме! Вам должно быть стыдно!

Айзек не ответил ни слова. Он быстро собрался, и они с хозяином вместе спустились вниз.

— Двадцать минут третьего! — сказал хозяин, когда они проходили мимо часов. — Самое подходящее время для того, чтобы пугать честных людей до полусмерти!

Айзек заплатил по счету, и домовладелец выпустил его через парадную дверь, с презрительной усмешкой спросив, отодвигая крепкие засовы, не этим ли путем проникла внутрь женщина-убийца.

Они расстались, не сказав друг другу ни слова. Дождь прекратился, но ночь была темной, а ветер еще более пронизывающим. Темнота, холод или неуверенность в том, как добраться домой, мало что значили для Айзека. Даже гроза была облегчением после того, что он пережил в спальне гостиницы.

Кем была та прекрасная женщина с ножом? Существом из сна или явлением из неведомого мира, которое люди называют призраком? Он не мог разгадать эту тайну — даже когда наступил полдень среды и он, после того как много раз сбивался с пути, наконец снова оказался на пороге своего дома.

Мать вышла ему навстречу. По его лицу она сразу поняла, что что-то не так.

— Я не получил это место, но такова уж моя удача. Прошлой ночью мне приснился дурной сон, мама, или, может быть, я увидел привидение. Как бы то ни было, это напугало меня до полусмерти, и я до сих пор не пришел в себя.

— Айзек, выражение твоего лица пугает меня. Входи, садись у камина и расскажи матери обо всем.

Ему так же не терпелось рассказать о случившемся, как ей услышать его рассказ. Всю дорогу домой он надеялся, что мать, с ее более живым умом и обширными знаниями, сможет пролить свет на загадку, которую сам он разгадать не смог. Он помнил сон вполне отчетливо, хотя мысли его совершенно путались.

По мере того как он рассказывал, лицо его матери становилось все бледнее и бледнее. Она ни разу не перебила его ни единым словом; но когда он закончил, она придвинула свой стул поближе к нему, обняла его за шею и сказала:

— Айзек, в ночь на среду тебе приснился дурной сон. В котором часу ты увидел прекрасную женщину с ножом в руке?

Айзек вспомнил то, что сказал хозяин гостиницы, когда посмотрел на часы, спускаясь по лестнице. Он постарался поточнее прикинуть время, которое должно было пройти между отпиранием двери его спальни и оплатой счета непосредственно перед уходом, и ответил:

— Где-то около двух часов ночи.

Мать отпустила его и в отчаянии всплеснула руками.

— В эту среду у тебя день рождения, Айзек, и ты родился в два часа ночи.

Айзек был недостаточно сообразителен, чтобы уловить оттенок суеверного страха своей матери. Он был поражен и даже немного ошарашен, когда она внезапно встала со стула, открыла старый письменный стол, взяла перо, чернила и бумагу, а затем сказала ему:

— У тебя плохая память, Айзек; теперь, когда я состарилась, моя память ненамного лучше. Я хочу, чтобы через много лет все, что касается твоего сна, мы могли вспомнить так же хорошо, как и сейчас. Расскажи мне еще раз все, что сказал минуту назад, когда описывал, как выглядела женщина с ножом.

Айзек повиновался и очень удивился, увидев, как его мать аккуратно записала на бумагу каждое слово, которое он произносил.

«Светло-серые глаза, — писала она, — левое веко опущено; льняные волосы с золотистыми прядями; белые руки с пушком на них; маленькие женские ручки с красноватым оттенком под ногтями; складной нож с рукояткой из оленьего рога, выглядевший как новый». К этим сведениям миссис Скэтчард добавила год, месяц, день недели и час, когда таинственная женщина явилась ее сыну. Затем она аккуратно убрала записи в письменный стол.

Ни в тот день, ни в последующие сын не смог уговорить ее вернуться к теме сна. Мать упорно держала свои мысли об этом при себе и даже отказалась говорить о записях, лежавших в ее письменном столе.

Вскоре Айзеку надоело пытаться заставить ее нарушить столь решительное молчание, а время, которое рано или поздно все сглаживает, постепенно стерло и само впечатление, произведенное на него этим сном. Поначалу он стал вспоминать его как нечто незначительное, а потом перестал вспоминать вообще.

Это становится тем более понятным, если принять во внимание, что вскоре после той ужасной ночи в гостинице в его жизни случились некоторые важные перемены. В конце концов, он получил награду за свои долгие и терпеливые страдания от невзгод, — отличное место, которое занимал в течение семи лет, а после смерти своего хозяина оставил его не только с отличной характеристикой, но и солидной рентой, завещанной ему в награду за спасение жизни его хозяйки, когда случилась дорожная авария.

Вот так и получилось, что Айзек Скэтчард вернулся к своей престарелой матери через семь лет после того, как ему приснился сон в гостинице, имея в своем распоряжении ежегодную сумму денег, достаточную для того, чтобы оба они жили в достатке до конца своих дней.

Мать, в последние годы здоровьем не отличавшаяся, благодаря уходу и избавлению от денежных забот, когда наступил день рождения Айзека, смогла спокойно сесть вместе с ним за стол.

В тот день, ближе к вечеру, миссис Скэтчард обнаружила, что бутылочка с лекарством, которое она обычно принимала и в котором, как ей казалось, еще оставалась доза или даже больше, оказалась пустой. Айзек немедленно вызвался сходить к аптекарю и наполнить ее снова. Стояла такая же дождливая и унылая осенняя ночь, как и в тот памятный прошлый раз, когда он заблудился и заночевал в придорожной гостинице.

Когда он входил в аптеку, мимо него торопливо прошла бедно одетая женщина. Ее лицо, увиденное мельком, поразило его, и он оглянулся, когда она спускалась по ступенькам.

— Вы обратили внимание на эту женщину? — спросил ученик аптекаря, стоявший за прилавком. — По-моему, с ней что-то не так. Она просила настойку опия от зубной боли. Хозяина вышел на полчаса, и я сказал ей, что мне запрещено продавать яд в его отсутствие. Она странно рассмеялась и сказала, что вернется через полчаса. Если она ожидает, что хозяин обслужит ее, то, думаю, она будет разочарована. Она наверняка задумала самоубийство, сэр.

Эти слова усилили внезапный интерес к женщине, который Айзек почувствовал при первом взгляде на ее лицо. Наполнив пузырек лекарством, он с тревогой огляделся в поисках девушки, как только оказался на улице. Она медленно прогуливалась взад-вперед по противоположной стороне улицы. К его собственному удивлению, сердце Айзека учащенно забилось, когда он перешел дорогу и заговорил с ней.

Он спросил, не случилось ли с ней чего-нибудь плохого. Она указала на свою порванную шаль, поношенное платье, смятую шляпку; затем встала под фонарем так, чтобы свет падал на ее строгое, бледное, но все равно очень красивое лицо.

— Я выгляжу довольной, счастливой женщиной, не правда ли? — сказала она с горьким смешком.

Она говорила с такой чистотой интонацией, какую Айзек никогда прежде не слышал из уст других женщин. В малейших ее движениях чувствовалась легкая, небрежная грация знатной дамы. Несмотря на бледность, свойственную бедности, ее кожа была такой нежной, словно она всю жизнь наслаждалась всеми удобствами, какие только можно приобрести за деньги. Даже ее маленькие, изящной формы руки, несмотря на отсутствие перчаток, не утратили своей белизны.

Мало-помалу, слушая ответы на свои вопросы, он узнал печальную историю этой женщины. Нет необходимости пересказывать ее здесь; подобные ей снова и снова возникают на страницах полицейских отчетов, там, где говорится о попытках самоубийства.

— Меня зовут Ребекка Мердок, — сказала женщина, закончив свою историю. — У меня осталось девять пенсов, и я подумала потратить их в аптеке напротив, чтобы обеспечить себе переход в мир иной. Вряд ли там для меня будет хуже, чем здесь, так зачем откладывать неизбежное?

Помимо естественного сострадания и грусти, вызванных в его сердце тем, что он услышал, Айзек все время, пока женщина говорила, ощущал внутри себя какое-то таинственное воздействие, совершенно спутавшее его мысли и почти лишившее дара речи. Все, что он мог сказать в ответ на ее последние безрассудные слова, — он не позволит ей совершить покушение на свою жизнь, даже если ему придется преследовать ее всю ночь. Его грубая серьезность, казалось, произвела на нее впечатление.

— Я не доставлю вам таких хлопот, — ответила она, когда он повторил свою угрозу. — Вы подарил мне надежду на жизнь, говоря со мной по-доброму. Я не стану ничего обещать вам, можешь поверить мне и без этого. Приходите завтра в двенадцать на Фуллер-Медоу, и вы найдете меня живой. Нет! Денег не нужно. Моих девяти пенсов хватит, чтобы обеспечить мне тот ночлег, какой я захочу.

Она кивнула и ушла. Он не сделал попытки последовать за ней — у него не возникло и тени подозрения, что она его обманывает.

— Странно, но я не могу не верить ей, — сказал он себе и, сбитый с толку, направился домой.

Когда Айзек вернулся, его разум все еще был поглощен случившимся, и он не обратил внимания на то, что делала его мать, когда он вошел лекарством. В его отсутствие она открыла старый письменный стол и теперь внимательно читала лежавшую в нем бумагу. С тех пор как она записала подробности его сна из его собственных уст, у нее вошло в привычку на каждый день рождения Исаака перечитывать эту бумагу и размышлять над ней наедине.

На следующий день он отправился в Фуллерс-Мидоу.

Он поступил совершенно правильно, безоговорочно поверив женщине. Она была там. Последняя слабая защита в сердце Айзека от очарования, которое непостижимым образом начинали оказывать на него ее слова или взгляд, рухнула и исчезла навсегда в то памятное утро.

Когда мужчина, ранее нечувствительный к женскому обаянию, в зрелом возрасте начинает испытывать привязанность, случаи, когда он оказывается способным освободиться от тирании этой страсти, чрезвычайно редки.

Очарование того, что с тобой с нежностью и благодарностью разговаривает женщина, чей язык и манеры все еще сохранили достаточно былой утонченности, намекающей на высокое социальное положение, которого она лишилась, было бы опасно для такого мужчины, как Айзек, в возрасте двадцати лет. Теперь же для него было неминуемой гибелью то, что его сердце открылось новой привязанности в тот зрелый период жизни, когда всякого рода сильные чувства, однажды зародившись, наиболее прочно укореняются в натуре мужчины.

Еще несколько свиданий после того первого утра в Фуллер-Медоу, — и менее чем через месяц после того, как впервые встретил Ребекку Мердок, Айзек Скэтчард дал ей новый интерес к жизни и шанс вернуть утраченное, пообещав сделать ее своей женой.

Она завладела не только его чувствами. Он доверился ей целиком. Она руководила им во всем — даже научила, как лучше всего сообщить матери о своей предстоящей женитьбе.

— Если ты сначала расскажешь ей, как мы познакомились, и кто я такая, — сказала хитрая женщина, — она перевернет небо и землю, чтобы помешать нашему браку. Скажи, что я сестра одного из твоих приятелей. Попроси ее встретиться со мной, прежде чем вдаваться в подробности, и предоставь мне сделать все остальное. Я хочу, чтобы она полюбила меня так же, как тебя, Айзек, прежде чем узнает, кто я на самом деле.

Мотив обмана прозвучал для Айзека достаточно убедительно. Предложенная хитрость избавила его от тревоги и успокоила его совесть по поводу матери. И все же ему чего-то не хватало для полного счастья, чего-то, что он не мог осознать, чего-то таинственно неуловимого, постоянно дававшего о себе знать. Не тогда, когда Ребекка отсутствовала, а, как ни странно, когда она находилась рядом!

По отношению к нему она была сама доброта. Она никогда не давала ему почувствовать свою грубость и дурные манеры. Она всячески старалась угодить ему в мелочах, но, несмотря на всю эту заботу, он никогда не мог чувствовать себя с ней вполне непринужденно. При их первой встрече, когда он взглянул ей в лицо, к его восхищению примешалось слабое, невольное чувство тревоги, действительно ли это лицо было ему незнакомо. И последующие встречи не оказали ни малейшего влияния на эту необъяснимую, томящую неуверенность.

Скрывая правду, как ему было велено, он поспешно и смущенно объявил своей матери о помолвке в тот день, когда она состоялась.

Бедная миссис Скэтчард выказала свое полное доверие к сыну, обвив его шею руками и радуясь, что он наконец нашел в сестре одного из своих товарищей женщину, которая будет утешать его и заботиться о нем после смерти матери. Ей не терпелось увидеть ту, которую выбрал ее сын, и для представления был назначен следующий день.

Стояло ясное солнечное утро, маленькая гостиная коттеджа была залита светом, когда миссис Скэтчард, счастливая и преисполненная ожидания, одетая по такому случаю в воскресное платье, сидела в ожидании своего сына и будущей невестки.

Точно в назначенное время взволнованный Айзек поспешно ввел свою будущую жену в комнату. Его мать поднялась, чтобы встретить ее, с улыбкой сделала несколько шагов вперед, посмотрела Ребекке прямо в глаза и внезапно остановилась. Ее лицо, за мгновение до этого румяное, в одно мгновение побелело. Ее глаза утратили прежнее выражение мягкости и доброты и приобрели выражение полного ужаса. Ее вытянутые руки упали, она, пошатываясь, отступила на несколько шагов, тихо вскрикнув, и обратилась к сыну.

— Айзек, — прошептала она, крепко схватив его за руку, когда он встревоженно спросил, не заболела ли она, — Айзек, лицо этой женщины тебе ничего не напоминает?

Прежде чем он успел ответить, прежде чем он успел оглянуться туда, где в дальнем конце комнаты стояла Ребекка, удивленная и рассерженная оказанным ей приемом, его мать нетерпеливо указала на свой письменный стол и протянула ему ключ.

— Открой его, — произнесла она быстрым, прерывистым шепотом.

— Что это значит? Почему со мной обращаются так, словно меня здесь нет? Твоя мать хочет оскорбить меня? — сердито спросила Ребекка.

— Открой его и дай мне листок, который лежит в левом ящике. Скорее! Скорее, ради Бога! — сказала миссис Скэтчард, в ужасе отпрянув еще дальше.

Айзек протянул ей листок. Она с минуту жадно разглядывала его, затем последовала за Ребеккой, которая теперь надменно поворачивалась, чтобы выйти из комнаты, и, схватив ее за плечо, резко приподняла длинный свободный рукав ее платья и взглянула на ее кисть. Что-то похожее на страх появилось на сердитом лице Ребекки, когда она высвободилась из рук старухи.

— Сумасшедшая! — сказала она себе. — И Айзек мне ничего об этом не сказал. — И она вышла из комнаты.

Айзек поспешил за ней, когда мать обернулась и остановила его. У него защемило сердце, когда он увидел страдание и ужас, написанные на ее лице.

— Светло-серые глаза, — произнесла она тихим, печальным, исполненным благоговения голосом, указывая на открытую дверь, — опущенное левое веко; льняные волосы с золотисто-желтыми прядями; белые руки, покрытые пушком; руки маленькой леди с красноватым оттенком на кончиках — Женщина из сна, Айзек, Женщина из сна!

Слабое, терзающее его сомнение, от которого он так и не смог избавиться в присутствии Ребекки Мердок, разрешилось. Тогда, семь лет назад, в свой день рождения, в спальне уединенной гостиницы, он видел ее лицо.

— Будь осторожен! О, сын мой, будь осторожен! Айзек, Айзек, пусть она уйдет, а ты останься здесь, со мной. Пожалуйста!

Окно гостиной потемнело, когда были произнесены эти слова. Внезапно по спине у него пробежал холодок, и он взглянул на окно. Ребекка Мердок вернулась. Она с любопытством смотрела на них сквозь опущенные жалюзи.

— Я обещал жениться, мама, — сказал он, — и я должен жениться; я женюсь.

Слезы навернулись ему на глаза, когда он говорил это, и затуманили зрение, но он смог разглядеть, как роковое лицо снова отодвигается от окна.

Голова его матери поникла.

— Тебе плохо? — прошептал он.

— У меня разбито сердце, Айзек.

Он наклонился и поцеловал ее. В этот момент тень вернулась, и роковое лицо снова с любопытством смотрело в него.

Три недели спустя Исаак и Ребекка стали мужем и женой. Все, что было безнадежно упрямого в натуре этого человека, казалось, объединилось вокруг его роковой страсти и прочно поселилось в его сердце.

После того первого разговора в гостиной коттеджа никакие соображения не заставили бы миссис Скэтчард снова увидеться с женой своего сына или даже говорить о ней, когда Айзек после свадьбы изо всех сил пытался защитить ее.

Такое поведение ни в коей мере не было вызвано осознанием того, какой жизнью жила Ребекка прежде. Между матерью и сыном об этом не было сказано ни слова. Ничто не имело значения, кроме пугающе точного сходства между живой женщиной и призраком из сна Айзека.

Ребекка, со своей стороны, не испытывала и не выражала ни малейшего сожаления по поводу того, что между ней и ее свекровью установились столь странные отношения. Айзек, ради сохранения мира, никогда не опровергал ее первоначальную мысль о том, что возраст и продолжительная болезнь повлияли на рассудок миссис Скэтчард. Он даже позволил своей жене упрекнуть его в том, что он не признался ей в этом до их помолвки.

Между тем, время избавления от иллюзий — жестокое и печальное время — было не за горами. После нескольких спокойных месяцев супружеской жизни, когда лето подходило к концу, а год приближался к месяцу его рождения, Айзек обнаружил, что отношение жены к нему изменилось.

Ребекка стала угрюмой и надменной.

Она завела знакомства самого неподходящего рода, несмотря на его возражения, просьбы и приказы. И, что хуже всего, вскоре, после каждой новой размолвки с мужем, она научилась искать забвение в выпивке.

Мало-помалу, после первого печального открытия, что его жена водит компанию с пьяницами, Айзека охватила шокирующая уверенность в том, что она сама стала алкоголичкой.

Но и за некоторое время до того, как случились эти семейные неурядицы, он пребывал в крайне подавленном состоянии. Здоровье его матери, в чем он мог отчетливо убедиться каждый раз, навещая ее в коттедже, быстро ухудшалось, и втайне он винил себя как причину тех телесных и душевных страданий, которые она испытывала.

Затем к его раскаянию из-за матери добавились стыд и страдание, вызванные открытием падения его жены, и он пал жертвой этого двойного испытания; он начал быстро меняться и стал выглядеть тем, кем и был на самом деле, — человеком, сломленным духом.

Его мать, все еще мужественно боровшаяся с болезнью, которая в конце концов свела ее в могилу, была первой, кто заметил печальную перемену в нем, и первой, кто услышал о его изменившихся отношениях с женой. Она могла только горько расплакаться в тот день, когда он сделал свое унизительное признание, но в следующий раз, когда он пришел навестить ее, она приняла решение, сославшись на его семейные неурядицы, которое удивило и даже встревожило его. Он застал ее одетой для выхода и, спросив о причине, получил такой ответ:

— Мне недолго осталось жить на этом свете, Айзек, — сказала она, — и я не буду чувствовать себя спокойно на смертном одре, если не сделаю все, что в моих силах, чтобы мой сын был счастлив. Я намерена отбросить свои страхи и чувства, пойти с тобой к твоей жене и посмотреть, не смогу ли я что-нибудь сделать, чтобы образумить ее. Дай мне свою руку, Айзек, и позволь мне сделать последнее, что я могу в этом мире, чтобы помочь моему сыну, пока еще не слишком поздно.

Он не мог ослушаться ее, и они вместе медленно направились к его жилищу. Был только час пополудни, когда они добрались до коттеджа, где он жил. Настало время обеда, и Ребекка была на кухне. Таким образом, он смог незаметно отвести мать в гостиную, а затем подготовить жену к беседе. К счастью, в этот ранний час она выпила совсем немного и была не такой угрюмой и капризной, как обычно.

Он вернулся к матери в довольно спокойном расположении духа. Вскоре его жена последовала за ним в гостиную, и встреча между ней и миссис Скэтчард прошла лучше, чем он смел ожидать. Однако он с тайным опасением заметил: его мать, несмотря на то, что прекрасно контролировала себя в других отношениях, не могла смотреть в лицо его жене, когда разговаривала с ней. Поэтому он испытал облегчение, когда Ребекка начала накрывать на стол.

Она расстелила скатерть, принесла хлеб, отрезала кусок для мужа, а затем вернулась на кухню. В этот момент Айзек, все еще с тревогой наблюдавший за матерью, был поражен, увидев, как в ее лице произошла та же ужасная перемена, которая столь сильно изменила его в то утро, когда она впервые увидела Ребекку. Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она прошептала с выражением ужаса на лице:

— Уведи меня обратно — назад, домой, Айзек. Пойдем со мной и никогда больше не возвращайся сюда.

Он побоялся спросить, что случилось. Он мог только сделать ей знак молчать и быстро проводить ее до двери. Когда они проходили мимо подноса с хлебом на столе, она остановилась и указала на него.

— Ты видел, чем твоя жена отрезала тебе хлеб? — спросила она шепотом.

— Нет, мама, я не обратил внимания; чем?

— Смотри!

Он посмотрел. Рядом с хлебом на подносе лежал новый складной нож с рукояткой из оленьего рога. Он с дрожью потянулся, чтобы взять его. Но в это время на кухне послышался шум, и мать схватила его за руку.

— Нож из сна! Айзек, я теряю сознание от страха. Уведи меня, пока она не вернулась.

Он и сам едва держался на ногах. Видимая, осязаемая реальность ножа повергла его в панику и полностью уничтожила все слабые сомнения, какие он, возможно, питал до этого времени в отношении таинственного сна-предупреждения, увиденного почти восемь лет назад.

Последним отчаянным усилием он собрал все свои силы, чтобы помочь матери выйти из дома — так тихо, что Женщина из сна (теперь он называл ее именно так) не услышала, как они ушли.

— Не возвращайся, Айзек, не возвращайся! — взмолилась миссис Скэтчард, когда он повернулся, чтобы уйти, благополучно доведя ее до дома и усадив в кресло.

— Я должен забрать нож, — прошептал он. Мать попыталась остановить его, но он, не сказав больше ни слова, поспешил уйти.

Вернувшись, он обнаружил, что жена обнаружила их тайный уход. Она была пьяна и пребывала в ярости. Обед отправился в камин. Скатерть со стола в гостиной была убрана.

Где был нож?

Он неразумно спросил об этом. Она была только рада возможности разозлить его, которую давала ей эта просьба. Ему нужен нож, вот как? Не мог бы он объяснить ей, зачем? Нет? Тогда он не получит его, даже если встанет на колени и попросит об этом.

Дальнейшие расспросы привели к тому, что она заявила: она купила нож по дешевке и считала его своей собственностью. Айзек понял бесполезность попыток заполучить нож честным путем и решил поискать его позже в тот же день тайно. Поиски не увенчались успехом. Наступила ночь, и он вышел из дома, чтобы побродить по улицам. Теперь он боялся спать с ней в одной комнате.

Прошло три недели. Все еще злясь на него, она не отдавала нож, а он по-прежнему боялся спать с ней в одной комнате. По ночам он бродил по улицам, или дремал в гостиной, или сидел у постели матери. Она умерла за десять дней до дня рождения сына. Она мечтала дожить до этой годовщины. Айзек присутствовал при ее смерти, и ее последние слова в этом мире были обращены к нему:

— Не возвращайся, сын мой, не возвращайся!

Он был вынужден вернуться, хотя бы для того, чтобы присмотреть за своей женой. Доведенная до крайности его недоверием к ней, она в отместку попыталась усугубить его горе в последние дни болезни его матери, заявив, что у нее есть право присутствовать на похоронах.

Несмотря на все, что он мог сделать или сказать, она с дьявольским упорством сдержала свое слово и в день, назначенный для похорон, разгоряченная и бесстыдная от выпитого, явилась к мужу, заявив, что пойдет в похоронной процессии к могиле его матери.

Эта последняя выходка, сопровождавшаяся самыми оскорбительными словами и взглядами, на мгновение вывела его из себя. Он ударил ее.

И тут же раскаялся в этом. Она молча присела в углу комнаты и пристально посмотрела на него. Этот взгляд остудил его горячую кровь и заставил задрожать. Но времени думать о том, как искупить вину, не было. Оставалось ждать, пока не закончатся похороны. Был только один способ удержать ее дома. Он запер ее в спальне.

Когда он вернулся через несколько часов, то увидел, что она сидит у кровати, сильно изменившаяся, со свертком на коленях. Она встала, спокойно посмотрела ему в лицо и заговорила со странной невозмутимостью и спокойствием.

— Ни один мужчина никогда не ударил меня дважды, — сказала она, — и у моего мужа также не будет этой возможности. Открой дверь и дай мне уйти. С этого дня мы больше не увидимся.

Прежде чем он успел ответить, она прошла мимо него и вышла из комнаты. Он видел, как она шла прочь по улице.

Вернется ли она?

Всю ту ночь он ждал и выглядывал в окно, но тишину снаружи ничто не нарушало. На следующую ночь, измученный усталостью, он лег в постель прямо в одежде, запер дверь, ключ оставил на столе, а свечу оставил зажженной. Его сон не был потревожен. Прошла третья ночь, четвертая, пятая, шестая, но ничего не произошло. На седьмую ночь он лег, все еще одетый, дверь была заперта, ключ лежал на столе, свеча горела, но на душе у него стало легче.

Он заснул, но его покой был нарушен. Он дважды просыпался, но при этом его никто не тревожил. Но в третий раз испытал ту же незабываемую ночную дрожь в уединенной гостинице, ту же ужасную щемящую боль в сердце, которая в одно мгновение снова разбудила его.

Он перевел взгляд на левую сторону кровати и увидел, что там стоит…

Снова Женщина из сна? Нет! Его жена, живая и реальная, с лицом призрака из сна, в позе призрака из сна, с поднятой белой рукой, сжимающей нож в изящной белой ладони.

Он бросился к ней почти сразу, как только увидел, но все же недостаточно быстро, чтобы помешать ей спрятать нож. Не последовало ни слова с его стороны, ни единого крика — с ее; он усадил ее на стул. Одной рукой он пошарил у нее в рукаве, — его жена спрятала нож там же, где его прятала Женщина из сна — нож с рукояткой из оленьего рога, который выглядел как новый.

В тот отчаянный, страшный момент его разум был тверд, а сердце спокойно. Он пристально посмотрел на нее, держа нож в руке, и произнес:

— Ты сказала мне, что мы больше не должны видеться, но ты вернулась. Теперь моя очередь уйти, и уйти навсегда. Я говорю, что мы больше не увидимся, и мое слово не будет нарушено.

Он оставил ее и вышел в ночь. Часы пробили четверть, и он спросил первого попавшегося полицейского, который час.

Тот сонно взглянул на часы и ответил: «Третий». Четверть третьего ночи. Какой день месяца только что начался? Он отсчитал от даты похорон своей матери. Роковая дата была очевидна: это был день его рождения!

Избежал ли он смертельной опасности, о которой предупреждал его сон? Или он всего лишь получил второе предупреждение?

Когда зловещее сомнение овладело им, он остановился, поразмыслил и снова повернул в сторону города. Он по-прежнему был полон решимости сдержать свое слово и никогда больше не показываться ей на глаза. Но теперь у него мелькнула мысль о том, чтобы наблюдать за ней. Нож был у него, весь мир лежал перед ним, но новые опасения — смутный, невыразимый, суеверный страх — овладели им.

— Я должен знать, куда она пошла, раз она думает, что я ее бросил, — сказал он себе, устало пробираясь к своему дому.

Было еще темно. Он оставил свечу гореть в спальне, но, когда посмотрел в окно, света там не было. Он осторожно подкрался к двери в дом. Он помнил, что, уходя, закрыл ее за собой. Попробовав открыть ее сейчас, он обнаружил, что она не заперта.

Он подождал снаружи до рассвета. Затем рискнул войти в дом, прислушался и ничего не услышал, осмотрелся и ничего не обнаружил; наконец поднялся в спальню — там было пусто. У двери лежала отмычка, с помощью которой она проникла сюда ночью. Это был единственный ее след.

Куда она ушла? Этого не мог сказать ни один смертный. Темнота скрыла ее бегство.

Перед тем как навсегда покинуть дом и город, он дал указание друзьям и соседям продать мебель и на вырученные деньги нанять полицию, чтобы разыскать ее. Указания были честно выполнены, деньги потрачены, но розыски ни к чему не привели. Отмычка на полу спальни осталась последним бесполезным свидетельством присутствия Женщины из сна.

На этом месте повествования хозяин остановился и, повернувшись к окну комнаты, в которой мы сидели, посмотрел в сторону конюшенного двора.

— Пока, — сказал он, — я рассказывал вам то, что было сказано мне. То немногое, что остается добавить, основано на моем собственном опыте. Примерно через два-три месяца после событий, о которых я только что рассказал, Айзек Скэтчард пришел ко мне, увядший и состарившийся раньше времени, такой, каким вы видели его сегодня. У него были с собой рекомендации, и он попросил работу здесь.

Зная, что он и моя жена были дальними родственниками, я устроил ему испытание, принимая во внимание эти отношения, и он мне понравился, несмотря на его странные привычки. Что же касается его беспокойства по ночам и того, что днем он проводит все свободное время во сне, то кого это удивит, если знать его историю? Кроме того, он никогда не возражает, когда его будят, если он нужен, так что, в конце концов, жаловаться не на что.

— Полагаю, он боится возвращения того ужасного сна и пробуждения от него в темноте?

— Нет, — ответил хозяин. — Этот сон возвращается к нему так часто, что к этому времени он уже смирился с ним. Это его жена не дает ему спать по ночам, как он часто говорил мне.

— Как? Неужели о ней по-прежнему никто не слышал?

— Нет. Сам Айзек думает, что она жива и ищет его. Уверен, он не позволил бы себе заснуть в два часа ночи ни за какие коврижки. Он считает, что когда-нибудь она найдет его в два часа ночи. Два часа ночи — это время, когда ему больше всего хочется быть уверенным, что складной нож надежно спрятан.

Он не против побыть один, пока бодрствует, за исключением ночи перед своим днем рождения, когда он твердо уверен, что его жизни угрожает опасность. С тех пор, как он здесь, его день рождения был только один раз, и тогда он засиделся вместе с ночным портье. «Она ищет меня, — это все, что он говорит, когда кто-нибудь заговаривает с ним о причине его беспокойства. — Она ищет меня».

— Возможно, он прав. Возможно, она ищет его. Кто знает?

— Кто знает? — повторил я.

Я работаю санитаром в морге городской больницы. Возможно, вам покажется, что это неинтересная работа, но я ничего не имею против нее. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из умерших поднимался и разговаривал со мной, за исключением… ну, это тот самый странный случай, о котором я хочу вам рассказать.

Наш город в Массачусетсе расположен так, что через него можно добраться до Белых гор на севере, Беркшира на западе и Кейп-Кода и бостонских курортов на востоке. Из-за этого у нас много аварий на шоссе — слишком много.

В тот воскресный день, о котором идет речь, морг городской больницы — единственный на много миль вокруг — был переполнен, и я был так занят плачущими родственниками и всем прочим, что не знал, в какую сторону обратиться. Так что без всякой милой улыбки поднял глаза и увидел, как худенькая медсестра просунула голову в дверь, и услышал ее хриплый шепот:

— Эту женщину видели снова!

— Какую женщину? — нетерпеливо спросил я.

— Ту самую, странную, которая в последнее время бродит по коридорам.

Я разозлился.

— Послушайте, сестра, — сказал я, стараясь держать себя в руках, — сейчас не время для шуток. Я занят. Если вам и остальным в больнице нечем заняться, кроме как сочинять истории о привидениях, разгуливающих по коридорам, вам лучше поискать работу в другом месте. Меня вы не испугаете.

— Но я говорю серьезно, — возразила она. — Ее видели минуту назад, высокую и статную, с седыми волосами и очаровательной улыбкой. Она никому ничего не сказала, но бесшумно скользила по коридору, не издавая ни звука!

— Уходите, сестра, — мотнул головой я. — У меня сейчас нет времени. Зайдите в другой раз и расскажите что-нибудь еще.

Она бросила на меня полный отвращения взгляд и ушла. И примерно в это время подъехала «скорая» с новой жертвой. Ее сопровождал рослый полицейский, дежуривший в машине скорой помощи.

— Ах, какая жалость, — сказал он, громко сморкаясь. — Всего лишь ребенок, и хорошенькая, как картинка. Такая молодая, чтобы умереть. Я… глядя на нее, думаю: «Хотел бы я, чтобы у меня была такая дочь…»

— Положи ее вон туда на стол, Майк, — быстро сказал я. — Холодильник полон.

Он в ярости повернулся ко мне.

— Неужели у тебя нет ни капли уважения к мертвым? — рявкнул он на меня, распаляясь. — Неужели ты так долго пробыл здесь, старый черт, что стал холодным и бессердечным?

— Я не имел в виду ничего такого, Майк, — ответил я. — Сегодня я устал до полусмерти, и вдобавок ко всему медсестры и интерны пытались разыграть меня, утверждая, будто по коридорам ходит привидение.

Затем я спросил его, нет ли в машине скорой помощи хирурга.

— Нет, — коротко ответил он. — Сегодня все заняты. Мне пришлось выезжать одному. Ее сбили, когда она переходила улицу. Я узнал ее имя — Мэри Спарлинг. Бедный ребенок. Я попрошу доктора прислать отчет позже.

Большой Майк вышел, оставив свою печальную ношу, и у меня была минутка, чтобы взглянуть на девушку. Я не винил Майка за то, что он набросился на меня из-за, казалось бы, случайной фразы. Девушке было, на мой взгляд, около двадцати, с мягкими каштановыми волосами, собранными в небольшой узел на затылке, и лицом, после смерти напоминавшим лицо одной из мраморных богинь в музее. На ней было скромное, свободное платье тех цветов, которые носили все молодые девушки.

Но лицо… такое милое и светлое. Как сказал Майк, она была именно такой, какой вы хотели бы видеть свою дочь. Длинные, изящные пальцы, которые должны лежать на клавишах пианино или на красивом серебряном чайном сервизе.

Я уже почти уложил ее на стол и накрыл простыней ее милое личико, потому что холодильник — извините, но мы называем его в морге «морозильником» — был полон, когда дверь, ведущая непосредственно в больницу, распахнулась и вошли двое мужчин. Оба они были сильно взволнованы, а старший из них, казалось, близок к помешательству.

— Есть ли у вас… есть ли у вас… — он с трудом выговорил это, — молодая женщина по имени Мэри… Мэри Спарлинг? Полиция сказала…

Видит Бог, я стараюсь облегчить людям жизнь. Я не такой бессердечный, как вы могли подумать. Мне приходится встречаться с ними, когда трагедия еще свежа, и это непросто.

— Мне очень жаль сообщать, что она здесь, мистер Спарлинг, — сказал я, потому что сразу узнал в нем ведущего корпоративного юриста нашего города. — Вам будет нелегко, сэр. Она была очаровательной девушкой.

Он с минуту смотрел на меня. Думаю, мое сочувственное обращение застало его врасплох, но это дало ему возможность взять себя в руки.

— Спасибо, дружище, — просто сказал он.

Затем я подвел его к столу и открыл ее лицо. Он долго смотрел на нее, прежде чем издал тихий стон, который, казалось, вырвался из самой его души. Лицо его исказилось, пальцы сжимались и разжимались.

— Это… это моя Мэри, — хрипло произнес он через некоторое время. — О, Господи!

Он повернулся, доковылял до стула и закрыл лицо руками. Я на минуту оставил его в покое, а затем положил руку ему на плечо.

— Мне ужасно жаль, мистер Спарлинг, — сказал я. — Смерть иногда приходит ко всем нам вот так, и мы не знаем, почему. Нам не всегда дано это понять — во всяком случае, не сразу. Мне очень жаль, сэр.

Он с благодарностью посмотрел на меня и сжал мою руку.

— Спасибо, — повторил он. — Да благословит вас Бог. Я пришлю кого-нибудь, чтобы позаботиться о теле.

Он встал, собираясь уходить. Но внезапно повернулся и заговорил, словно хотел хоть на мгновение облегчить душу.

— Вы не представляете, как это ужасно, — горячо сказал он. — Она — все, что у меня было, — мой единственный ребенок. Ее мать, такая же милая, как Мэри, ушла от нас, умерла два года назад. Тогда я думал, что не смогу жить дальше. Но я старался — ради Мэри. Теперь… теперь ее нет. Моя жена там, на кладбище. — Он указал в окно на крошечное старое кладбище через дорогу, затерявшееся в гуще растущего города. Странное маленькое старое кладбище, которым до сих пор пользуются несколько семей.

Внезапно мужчина издал крик, похожий на крик раненого животного. Затем глубоко вздохнул, усилием воли беря себя в руки.

— Эта больница навеки останется для меня печальным воспоминанием, — медленно проговорил он.

— Ваша жена… она умерла здесь? — спросил я.

— Да. Там, в больнице. Мы… мы думали, что все идет хорошо. Она… она умерла внезапно. За мной послали, но она… она умерла прежде, чем я смог добраться сюда. О Господи!

Все это время молодой человек стоял у стола, не сводя глаз с лица девушки. Он не произнес ни слова, но его лицо казалось почти таким же бескровным, как у неподвижно лежащей девушки.

— Кто он, мистер Спарлинг? — спросил я.

— Она… ее возлюбленный. Генри Брент. Они были помолвлены и собирались пожениться. Отчаянно влюблены друг в друга. Боже, я думаю о себе, как эта смерть поразила меня. Но взгляните на него! Бедняга!

Юный Брент ошеломленно уставился на девушку. Он был как в тумане. Его челюсти были сжаты так, что можно было подумать, они никогда не разожмутся. Весь ужас, все горе мира были написаны на его лице. Он был симпатичным парнем, до того, как… Не думаю, чтобы когда-либо видел у кого-нибудь такое страдальческое выражение лица.

Спарлинг подошел и взял его за руку. Молодой человек двигался как деревянный. Он не сопротивлялся. Он смотрел перед собой невидящим взглядом. Спарлинг двинулся с ним к двери. Но вдруг снова застонал и повернулся ко мне.

— Я бы отдал все на свете, чтобы вернуть ее, — воскликнул он. — Неужели нет никакой силы, здесь или за пределами этого мира, которая вернула бы ее? — простонал он. — Господи! Почему она должна лежать там… мертвой? Разве нет… какого-нибудь способа?

Я печально покачал головой.

— Это случится со всеми нами, — пробормотал я.

Взяв юного Брента за руку и ведя его за собой, как ребенка, Спарлинг вышел из комнаты, опустив голову на грудь. Я смотрел им вслед, и мое сердце переполняла жалость к ним.

Трагедия. Мой мир полон ими. Но почему-то эта задела меня больше, чем какая-либо из тех, которые я когда-либо видел. И когда я вернулся и накрыл простыней прекрасное лицо мертвой девушки, мне показалось, будто я сам потерял друга или родственницу — свою собственную прекрасную дочь. Я почувствовал, как защипало глаза…

В этот момент в двери снова появилась медсестра с широко раскрытыми глазами и раскрасневшимся лицом.

— Ее снова видели — эту странную женщину, которая ходит по коридорам, — сказала она.

И поскольку мне нужно было как-то выплеснуть свои чувства, я накричал на нее:

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери и прекратите нести эту чушь! Если вы еще раз придете сюда и попытаетесь подшутить надо мной, говоря об этой женщине, я пожалуюсь на вас начальству. А теперь проваливайте!

Она бросила на меня обиженный взгляд и исчезла.

Мне захотелось разразиться чередой самых ужасных проклятий.

Наступили летние сумерки, я включил свет. Несколько человек подошли ко мне, спрашивая о пропавших родственниках, но у меня их не было. День выдался тяжелый, я устал. У меня было время до полуночи, когда меня сменит другой дежурный, и я смогу пойти домой.

Я присел на стул в углу комнаты, чтобы минутку передохнуть. Может быть, я задремал; скорее всего, так оно и было. Но внезапно, вздрогнув, я пришел в себя. У меня было ощущение, что в комнате кто-то есть, — не звук, а именно ощущение.

Я открыл глаза и заморгал. Конечно же, рядом с телом Мэри Спарлинг стояла женщина, высокая и статная, с седыми волосами, одетая во что-то темное! Простыня была откинута, и женщина стояла там; ее лицо было в тени, так что я не мог как следует разглядеть ее черты.

Что ж, сэр, я был поражен. Обычно посетители, которые ищут пропавшего человека, сначала спрашивают меня, прежде чем начать осматриваться и стаскивать простыни с покойников. Я не знал, что с этим делать.

Затем меня внезапно охватило другое странное чувство. Я словно приклеился к стулу. Мои ноги словно онемели и стали бесполезными, а когда я попытался встать, то не смог. Сначала я подумал, что они онемели, как и все остальное во мне. Но дело было не в этом. Я не ощущал покалывания. Они просто были как свинцовые, такие тяжелые, что я вообще не мог ими пошевелить.

Тем временем женщина стояла, не отрывая взгляда от лица девушки. Она не прикасалась к телу. Она стояла, сцепив руки перед собой, и пристально смотрела на меня. У меня по спине без всякой причины пробежал странный холодок. Я испугался. Я почувствовал, что мне хочется убежать из этого места. Я хотел спросить женщину, кто она такая.

Но и этого я не мог сделать. Я был парализован! Я вдруг обнаружил, что онемел весь — кроме мозга. Я мог думать. Но это было все. Остальной части меня словно не существовало.

И эта женщина! Она смотрела на девушку так, словно пыталась загипнотизировать ее или вернуть к жизни. Но у нее ничего не получилось. Девушка была мертва, это точно. Серьезная рана за ухом была достаточной причиной. Бледная, без пульса, без дыхания — она была мертва, и все, что могла придумать эта странная женщина, было бы бесполезно.

Затем внезапно она испустила глубокий вздох — вздох удовлетворения, как мне показалось. Он был негромким. Вздох был похож на дуновение ветра в кронах деревьев или на слабый шепот, донесшийся из какого-то дальнего угла пустого дома. Затем она отодвинулась, и ее движение заставило меня невольно опустить взгляд на пол у ее ног.

Если до этого я был неподвижен, то на этот раз я не просто окаменел и совершенно лишился дара речи — исчезли даже мысли.

Поскольку я обнаружил нечто такое, что повергло меня в ужас!

В свете электрической настенной лампы, расположенной прямо за столом, я мог видеть тень, отбрасываемую самим столом и телом девушки на нем. Вокруг другого стола были тени от других предметов, тележки на колесиках, угла ящика с инструментами. Но там, где стояла женщина — там, где должна была быть ее тень, — она отсутствовала!

Прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, женщина снова повернулась к девушке и уставилась на нее; и я снова был заворожен этим странным чувством, охватившим меня подобно невидимой силе. И когда я наблюдал за этой женщиной, мне показалось, будто она передавала девушке какую-то силу от себя, словно бы силой воли приказывала ей встать со стола и идти!

По сей день я не знаю, что произвело на меня такое впечатление, если не напряженность этой женщины. Но так же верно, как если бы я видел это собственными глазами, мне показалось, что нечто неосязаемое — какая-то сила, какой-то жизненный элемент — перешло или, скорее, перетекло из фигуры женщины в фигуру девушки.

Затем снова раздался тихий, прерывистый вздох; женщина внезапно отодвинулась и, не сказав ни слова и не взглянув на меня, вышла из комнаты. Она скорее плыла, чем шла. Она издавала звуков не больше, чем если бы была собственной тенью, даже когда пересекала комнату.

Некоторое время я смотрел на дверь, за которой она исчезла в коридоре. Затем, все еще недоумевая, оглянулся на девушку.

Поверьте мне, в тот момент я бы не удивился, если бы ящики на стене распахнулись и все мои мертвые подопечные вышли наружу.

Потому что, когда я, пошатываясь, подошел посмотреть на девушку, она дышала!

Мои глаза меня не обманывали. Мой разум не обманывал меня. В свете лампы я мог видеть, как медленно поднимается и опускается ее грудь. Не сильно, как вы понимаете. Не быстро. Сначала я даже не заметил этого. Но она все равно дышала.

Она дышала, а это означало, что она жива! Через секунду я увидел, как ее горло судорожно сжалось и расслабилось, когда она сглотнула. Затем ее левая рука, свисавшая с края стола, медленно начала подниматься. Боже, у меня мурашки побежали по коже! И все же она поднялась, но не как автомат, а медленно, словно набираясь сил, и пальцы коснулись раны у нее за ухом, как будто в своем бессознательном состоянии она чувствовала боль там и старалась уменьшить ее.

Я видел странные вещи в морге. Я слышал, как тела хрипят и стонут от газов, в них образующихся. Я видел, как мышцы сокращаются и расслабляются, вызывая гротескные движения, которые заставили бы нервного человека выпрыгнуть из окна.

Но никогда ничего подобного. Девушка не была мертва. Она была жива — жива! Это было так же очевидно, как и то, что я тоже жив.

Мне не потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Я подскочил к кнопке на стене и нажал на нее большим пальцем. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появился санитар.

— Ради Бога, позовите врача, — крикнул я, — и перенесите эту девушку со стола в постель. Она жива!

Санитар уставился на меня и ухмыльнулся.

— Черт возьми, Джек, — сказал он. — Ты сходишь с ума. Успокойся. Иначе скоро окажешься в палате для умалишенных.

Я не мог вынести никаких подтруниваний со стороны юного нахала, особенно в такое время.

— Будь ты проклят, идиот, — заорал я на него. — Позови врача, говорю тебе, и побыстрее, или, клянусь небом, я…

Его глаза открылись, словно он решил, что я действительно сошел с ума. Он убежал. Он не стал больше ждать. Он отправился за врачом, думаю, больше из-за меня, чем потому, что думал, будто кто-то еще в морге нуждается в нем.

Доктор, молодой парень, пришел сразу же с серьезным выражением лица. Не знаю, что ему сказал санитар. Но у доктора был вопросительный взгляд, когда он вошел в своей безукоризненно белой униформе и спросил:

— В чем дело? Что случилось?

— Эта девушка, — задыхаясь, произнес я, указывая на нее. — Ее привезли мертвой. Полицейская «скорая». Но она жива. Посмотрите на нее. Посмотрите на нее — она дышит!

Врач немедленно подошел к ней. Взял ее за руку и пощупал пульс.

— Кто ее осматривал? — резко спросил он.

— Никто, — ответил я. — Полицейский хирург был занят. Полицейский подобрал ее и доставил в больницу. Он сказал, что отчет поступит позже.

— Как долго она здесь находится? — рявкнул врач.

— Час или полтора.

Он подал знак санитару.

— Немедленно отведите ее в женское отделение, — приказал он. — Скажите медсестре, чтобы она раздела ее и уложила в постель.

Мы помогли поднять ее со стола и перенести на тележку. Санитар быстро вывез ее за дверь и повез по коридору, сопровождаемый доктором.

Я остановился посреди комнаты и провел рукой по лбу, размышляя, не сошел ли я с ума, и спрашивая себя, не было ли это сном. И как раз в этот момент увидел кое-что еще, что заставило меня вздрогнуть.

Там, в коридоре, было темно. Где-то в другом конце виднелся свет, но перед моей дверью его было очень мало. И пока я бездумно смотрел туда, промелькнула тень. Мне показалось, будто кто-то прошел мимо — высокая, статная женщина с седыми волосами — та самая, которая была в комнате!

Я хотел поговорить с ней. Я хотела спросить ее, имеет ли она какое-либо отношение к состоянию той девушки. Я подбежал к двери.

— Подождите минутку, пожалуйста… — начал я.

И тут у меня отвисла челюсть. Я снова почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Коридор был пуст!

Где-то далеко, за углом, я слышал удаляющиеся шаги санитара и доктора и приглушенный рокот тележки. Но больше не было слышно ни звука — и никого не было видно! Поблизости не имелось никаких дверей, через которые женщина могла бы выйти, поскольку коридор представлял собой просто длинный проход.

— Боже мой! — сказал я себе. — Ты что, сходишь с ума? Работа тебя достала?

Пошатываясь, я вернулся в палату и чуть не упал на стул. Не успел я толком прийти в себя, как вернулся доктор.

— Что вам известно об этом случае? Вам наверняка известно больше, чем вы мне рассказали, — сказал он.

Я собрался с мыслями и подробно рассказал ему, что произошло: как Майк принес девушку, как она лежала на столе, по-видимому, мертвая, как я проснулся и увидел, что там стоит женщина, и у меня сложилось впечатление, будто между ними действует какая-то сила.

Доктор не засмеялся — ничего подобного. Он просто задумчиво стоял, пытаясь осознать то, что я говорил.

— Как девушка? — спросил я через некоторое время.

— Она жива, все в порядке, — сказал он. — Ее состояние вызывает серьезные опасения, и неизвестно, выживет она или нет. Я думаю, что выживет. Но нам пришлось прибегнуть к переливанию крови.

В течение некоторого времени он больше ничего не говорил, а затем:

— Эта женщина… — начал он. — Что вы о ней думаете? Вы слышали о женщине, которая часто появлялась в коридорах этой больницы в последние дни?

Я кивнул.

— Сразу после того, как девушку привезли, сюда вошла медсестра и сказала, будто женщину видели снова. Я наорал на нее и сказал, чтобы она занималась своими делами. Я подумал, что она шутит. Вы знаете, они часто так делают. Они пытаются заставить меня нервничать и бояться.

— Знаю, — сказал он. — Но эта женщина?..

— Что с ней? — спросил я, когда он замолчал. — Она выводит меня из себя. Боже, она ненастоящая! Она не может быть настоящей, ведь она не отбрасывала тени. Скажите, что, черт возьми, в ней такого?

Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Внезапно он, казалось, уступил, как это делает молодой человек перед старшим.

— Клянусь, я не знаю. — Он покачал головой. — Я в этом новичок. У меня не было такого уж большого опыта, и я не настолько квалифицирован, чтобы вам ответить. Но… — Казалось, он пытается подобрать нужные слова, — в медицинских книгах написано много странных вещей, — случаев, которые трудно понять, — записанных врачами, к которым нас приучили относиться чертовски серьезно. Это записи о силах, о которых мы ничего не знаем и которые не понимаем. Люди, которые пишут о них, тоже не понимают их и не пытаются объяснить. Они просто описывают их как странные переживания. Они рассказывают о влияниях, которые, кажется, приходят ниоткуда — если только это не потусторонний мир. Они рассказывают о том, что мертвые, кажется, возвращаются, и ты начинаешь сомневаться, не сошли ли все они с ума окончательно. А потом появляется что-то вроде этого, и ты снова начинаешь удивляться.

Он замолчал, поигрывая карандашом, который достал из кармана.

— Женщина, которая не отбрасывает тени, — вслух размышлял он. — Женщина, которая бродит по коридорам — высокая и статная, с седыми волосами. Она не причиняет никакого вреда. В данном случае она, похоже, ждала, когда девушку привезут сюда, и, по-видимому, сделала что-то хорошее. Если бы не она, та девушка могла быть похоронена заживо или погибла бы от укола иглы бальзамировщика. Что ж, — добавил он, повернувшись ко мне, — держите это при себе, Джек. Посмотрим, что из этого выйдет.

Было уже поздно, и я с облегчением подумал, что скоро мне можно будет уйти, поскольку придет мой сменщик. Но всего через несколько минут дела снова пошли вкривь и вкось!

Только я успел откинуться на спинку стула, когда в коридоре послышались торопливые шаги, и, прежде чем я успел что-либо подумать, в комнату ворвался мистер Спарлинг. Он находился в ужасном состоянии. Он постарел на много лет за час или около того с тех пор, как я видел его в последний раз.

— Ради Бога, скажите мне! — вырвалось у него. — Где она? Говорят, она жива. Где она?

— Она жива! — воскликнул я, вскакивая на ноги, радуясь возможности успокоить его. — Это была ошибка. Она жива. Но очень серьезно ранена. Ее отвезли в женское отделение, и врач думает, что она будет жить. Разве вы не рады?

Он обмяк и прямо-таки упал на стул. Закрыл лицо руками. Только что он благодарил Бога, а в следующую секунду, что самое удивительное, заплакал, как ребенок. Я не мог этого понять. Я видел, как мужчины плакали от радости. Но это было совсем другое дело. Этот мужчина плакал от горя и разочарования, а в следующее мгновение благодарил Бога за то, что его дочь жива. На мгновение я подумал, что у него помутился рассудок. Я подошел к нему; он поймал мою руку, сжал ее и снова заплакал, как ребенок.

— Прекратите, мистер Спарлинг, — резко произнес я. Иногда строгость идет на пользу. — Прекратите. Разве вы не рады за свою дочь?

Он боролся с собой. Наконец перестал плакать, но, когда поднял на меня глаза, все еще цепляясь за мою руку, его лицо было серым от горя и ужаса.

— Конечно, я рад, — прошептал он. — Вы не представляете, как я рад за нее! Но случилось кое-что еще. Мальчик — Генри Брент. Он не мог вынести мысли о том, что Мэри лежит здесь мертвая! В нем что-то сломалось. Он пытался покончить с собой. Он бросился под грузовик. Я только что отвез его в больницу на своей машине. Он… он жив, но… о Господи!

Он снова закрыл лицо руками, то всхлипывая, то почти смеясь, как истеричная женщина.

Что ж, сэр, это была трагедия!

Девушка, которую считали погибшей, теперь жива, и у нее есть все шансы выздороветь. Но мальчик, который был жив, теперь серьезно ранен и находился на грани смерти.

Сказать было нечего. Я просто позволил старику сидеть и плакать. Учитывая, что его нервы были на пределе, я подумал, так будет лучше всего.

Я оказался прав. Через несколько минут он почувствовал себя лучше. С трудом поднялся и снова взял меня за руку, чтобы пожать ее.

— Спасибо за все, что вы сделали для Мэри, — медленно произнес он. — Я… я ценю это. Большое спасибо.

— О, все в порядке, — вот и все, что я мог сказать.

Устало сгорбившись, опустив голову на грудь, он тяжелыми шагами пересек комнату и вышел в длинный коридор.

И, будь я проклят, если недалеко от него я снова не увидел тень той женщины! Но когда я подошел к двери и выглянул наружу, там не было ни души, кроме старика, устало пробиравшегося по коридору к палатам, где лежали его дочь и ее возлюбленный, каждый из которых был очень близок к смерти.

В течение нескольких дней после этого я ничего не слышал о пациентах, кроме того, что они цеплялись за жизнь. Я был занят своими делами. Я также ничего не слышал и не видел той странной женщины, которая бродила по коридорам. Я стал много думать о ней — кем она была, где скрывалась и почему не отбрасывала тени.

Я также вспомнил о том маленьком кладбище через дорогу и подумал, не могла ли эта женщина быть… Но какого черта! Ты ведь не принимаешь такие вещи всерьез!

Время от времени заходил молодой врач, и мы болтали о странных происшествиях, какие случаются в медицинской профессии, и о том, можно ли все это объяснить логически, если только знать, как. Так проходили недели.

И вот в один прекрасный осенний день, когда в воздухе повеяло прохладой, ко мне зашел доктор и сообщил новость. Он сказал, что девушка и юноша достаточно окрепли, чтобы вернуться домой. Они уезжали в то утро. Я, конечно, был рад это услышать. Я бы хотел сказать вам, что они были здоровы, и все такое прочее, и что никому из них не стало хуже после пережитого. Но не могу. Такое бывает только в романах. По словам доктора, с девушкой все было в порядке. Но юноша так легко не отделался. Грузовик, под который он бросился, оторвал ему левую руку по локоть. Пришлось ампутировать. И было совершенно очевидно, что он останется хромым на правую ногу.

Жаль, конечно. Но отец сказал, что ему все равно. Он сказал, что если мужчина любит его дочь настолько, что готов умереть вместе с ней, то он будет жить ради нее, несмотря на все свои страдания. Что касается девушки, то это не испортило ей настроения. Молодые люди были влюблены друг в друга даже больше, чем прежде. И однажды утром, подняв глаза, я увидел ее в дверях; она нервно улыбалась, глядя на стол, на котором лежала.

Она пришла поблагодарить меня, сказала она через минуту. Очевидно, никто не сказал ей ни слова о странной женщине, поэтому я тоже промолчал.

— Но на самом деле я пришла, — объявила она, мило краснея, несмотря на больничную бледность, — чтобы пригласить вас на нашу свадьбу. Мы с Генри собираемся пожениться на следующей неделе. Папа говорит, вы так много для меня сделали, и я хочу, чтобы вы пришли.

— Большое спасибо, — ответил я, — но, думаю, нет. Вы, конечно, все поймете, но, если ваши гости узнают, что на вашей свадьбе присутствует смотритель морга, это может внести неловкость и испортить праздник. Спасибо, но, думаю, мне лучше держаться подальше.

Но она не приняла «нет» в качестве ответа.

— Если вы так считаете, — заявила она, — мы ничего не скажем о вашей… работе. Но я все равно хочу, чтобы вы были. Пожалуйста! О, пожалуйста, скажите, что придете.

Забавный ребенок. Она не унималась, пока я не пообещал. Сказала, что любой, кто спас ее от смерти, должен быть рядом, чтобы оказать свое влияние на долгую и счастливую супружескую жизнь.

В конце концов я согласился. Мне пришлось это сделать. Все еще немного бледная, она была похожа на красивую картинку. Я не мог сделать ничего другого, кроме как пообещать.

В тот вечер я попросил своего напарника прийти пораньше. Я переоделся и привел себя в порядок настолько, насколько это было возможно для седовласого старика. Затем вышел из морга, намереваясь быть на свадьбе около девяти часов, как раз вовремя, чтобы увидеть, как выдают невесту, и услышать, как священник произносит слова, которые соединят молодых воедино.

Я дошел до конца коридора, намереваясь выйти через парадный вход, как вдруг резко остановился, ахнув.

Прямо передо мной, в темном углу коридора, стояла та самая незнакомая женщина, которая склонялась над девушкой. Она была высокой и статной, с роскошными седыми волосами. Теперь я мог совершенно отчетливо разглядеть ее черты, — она была очень привлекательной женщиной. Не помню, как она была одета, — в ее одежде отсутствовали какие-либо определенные детали. Она была просто темной.

Но больше всего меня поразило ее лицо. Оно казалось каким-то сияющим, словно на него откуда-то падал луч прожектора. Свет, казалось, исходил от ее лица и проникал в волосы, а затем, поднимаясь от них, образовывал вокруг ее головы нечто вроде ореола. И это было еще не все. Каким-то образом все ее тело, казалось, светилось, как будто ее освещал другой прожектор, позади нее.

И будь я проклят, если этот свет, казалось, не исходил от нее! Все, о чем я мог думать, — это об ангеле, стоящем, «в ярких одеждах», как говорится в Книге книг.

Я хотел что-то сказать, но горло у меня сжалось. Я уставился на нее, а по спине у меня побежали мурашки. Я хотел спросить, кто она такая, почему стоит здесь и почему выглядит такой яркой и сияющей. Но я не мог ничего сказать. Я сглотнул. Пот выступил у меня на лбу.

Не то чтобы я испугался. Скорее, я был просто поражен. Нет, на самом деле, глядя на нее, невозможно было испугаться, какой бы удивительной она ни казалась, поскольку на ее лице сияла самая очаровательная, самая добрая улыбка, словно она наконец-то получила то, чего хотела больше всего.

Я снова попробовал заговорить, но снова сглотнул, и у меня вдруг возникло огромное желание вести себя так, будто ее присутствие здесь меня совершенно не касается. Что я и сделал.

Я просто продолжил идти, прямо по коридору. Перед тем как открыть дверь, которая должна была вывести меня на территорию больницы, я оглянулся. Женщина все еще стояла там. Но она, казалось, таяла, растворялась, словно туман, уплывающий в темноту. Я смутно видел ее, но мне казалось, она была далеко, а не в каких-то пятидесяти футах от меня.

Я выскочил за дверь и быстро захлопнул ее. Я поправил галстук — который в этом не нуждался — и одернул жилет — также в этом не нуждавшийся. Всю дорогу я не мог выбросить из головы эту странную сцену.

До этого времени, как вы понимаете, я воспринимал так называемые сверхъестественные явления как полную чушь, полагая, что всему есть объяснение, как и сказал доктору. Но после того, что он рассказал мне о странных, необъяснимых вещах, с которыми приходится сталкиваться в медицинской профессии, я начал думать, что, возможно, был слишком скептичен.

В любом случае, свадьба была прекрасной и прошла без сучка и задоринки. Молодая пара выглядела великолепно, хотя все еще была немного бледной после выздоровления. Но их, как положено, осыпали рисом, и они убежали, взявшись за руки, под смех, слезы и добрые пожелания гостей.

Когда все закончилось, Спарлинг догнал меня и схватил за руку.

— Вы… э-э… что-нибудь попробуете? — спросил он.

Ну, я не совсем понял, что он имел в виду под «чем-то», но мне хотелось это выяснить. Он повел меня наверх, в свой кабинет, и, когда бокалы и сигары были расставлены, он, казалось, расслабился и разговорился.

— Кстати, Рэндалл, — начал он через некоторое время, и я понял, он говорит о том, что его больше всего волновало, — вы что-нибудь узнали о той странной женщине, которая стояла над Мэри там, в морге?

— Хотел бы ответить вам утвердительно, мистер Спарлинг, — сказал я. — Но… я так ничего и не узнал; более того, то, что я увидел сегодня вечером, сделало ее более реальной, чем прежде.

— Что это было? — резко спросил он, отставив свой стакан и глядя на меня с новым интересом.

Я рассказал ему о том, что видел перед уходом.

Он долго сидел, глубоко задумавшись.

— Как давно вы слышите об этой женщине? — спросил он. — Это правда, что ее уже видели раньше, не так ли?

— Я проработал в больнице около полутора лет, — ответил я, — и впервые услышал о ней за несколько дней до того, как привезли вашу дочь. Затем начали говорить, что ее иногда видели в коридорах — люди внезапно натыкались на нее. Они думали, что она немного не в себе, что, возможно, потеряла родственника, умершего в больнице, и время от времени появлялась там, чтобы найти его. Но когда они начали говорить о ней что-то таинственное, я подумал, что они просто разыгрывают меня, чтобы заставить понервничать на моей работе — призраки и все такое прочее, знаете ли.

Он кивнул, продолжая задумчиво курить.

— Вы работаете там примерно полтора года?

Он задумался.

— Да, — кивнул я. — Но кому-то показалось, будто они узнали в ней бывшую пациентку, хотя и не были уверены.

— Интересно, — заметил он. — Значит, если бы она была пациенткой, то попала бы в больницу, скажем, два года назад или около того?

— Возможно, — согласился я.

— …действительно возможно? — прошептал он, словно разговаривая сам с собой.

— Что именно? — спросил я.

Внезапно он отложил сигару и вскочил на ноги, словно приняв какое-то решение.

— Вы смогли бы узнать ее снова? — спросил он, пристально глядя на меня.

— Ну, думаю, что да, — сказал я. — Сегодня вечером я довольно хорошо разглядел ее лицо.

Он быстро подошел к своему столу, открыл его и достал роскошную рамку с крышкой на шарнирах. Он открыл ее, с минуту рассматривал и протянул мне. Внутри была фотография.

— Вы когда-нибудь видели эту женщину раньше?

Боже милостивый! У меня снова мурашки побежали по коже. С этой фотографии на меня смотрело лицо женщины, которую я видел в коридоре всего два часа назад, — женщины, которая стояла там, окруженная странным сиянием, как ангел!

С минуту я не мог вымолвить ни слова. Я просто уставился на фотографию, руки у меня дрожали, на лбу снова выступил пот.

— Это… это… — Я не мог сказать, что хотел. — Значит… это…

Он не стал дожидаться, пока я скажу. Он взял фотографию из моих дрожащих рук, благоговейно закрыл обложку и положил ее обратно в свой стол. Когда он снова посмотрел на меня, его лицо было бледным и изможденным.

— Как вы думаете, если бы я вернулся с вами в больницу, — спросил он, как бы умоляя: — Как вы думаете, она все еще могла бы быть там?

Казалось, он так сильно хотел, чтобы я сказал «да», что я не мог ответить иначе. Он всей душой ждал моего ответа. Поэтому я кивнул.

— По крайней мере, мы можем попытаться, — предложил я.

Он вызвал свою машину, и мы отправились в путь. Я знал, что он напряжен как струна. Я чувствовала это, когда он сидел рядом со мной. Но он не произнес ни слова и только глубоко затягивался сигарой, пока его шофер лавировал в потоке машин. Я подумал, не напрасно ли мы едем. Это было бы очень плохо, потому что Спарлинг, очевидно, всем сердцем хотел увидеть эту женщину. И если бы ее там не было…

Бедняга! Его дочь ушла. Теперь она принадлежала другому мужчине. Можно сказать, он остался совсем один на свете. Чувствовал себя ужасно одиноким в эту ночь из ночей, только что отдав свою дочь. Хотел бы он почувствовать руку своей жены в своей — хотя бы в этот раз…

Мы направились ко входу в больницу. Я провел его по коридору, хотя ему и не требовалось особого руководства, поскольку он очень хорошо знал это место. Когда мы подошли к двери, которая должна была вести в здание морга, — двери, которая вела в тот длинный коридор, на повороте которого я видел странную женщину, она была не заперта.

Будет ли она все еще там? Получит ли этот человек, переживший столько печальных событий, а теперь попрощавшийся со своей дочерью, награду за свои поиски? Мне не хотелось открывать дверь, поскольку я знал, его разочарование было бы ужасным, если бы ее там не оказалось.

Наконец, я толкнул ее. Мой взгляд скользнул по коридору. Была ли это та самая женщина? Или это просто тень в темном углу? Я моргнул. Я потрясл головой, чтобы прочистить мозги, затем потянулся назад и взял его за руку.

Она стояла там, как мне показалось, с едва заметной приветливой улыбкой на лице.

С тихим радостным возгласом он бросился к ней.

— Мэри! — позвал он. — Мэри! Любимая! Моя дорогая жена!

Он опустился на одно колено перед этой странной фигурой, словно рыцарь, ожидающий ее одобрения или благословения. По-моему, он потянулся к ее руке. Не знаю, пожал он ее или нет — в том углу все было таким расплывчатым и темным. Кроме того, мне почему-то казалось, что это слишком священное действо, чтобы при нем присутствовать. Я повернулся в другую сторону, пошел обратно к двери и стал ждать.

Прошло, как мне показалось, немало времени, прежде чем я снова взглянул на него. Если в том углу и было чье-то присутствие, то оно постепенно исчезало, снова сливаясь с тенями. Спарлинг поднялся на ноги. Когда он подошел ко мне, на его лице появилось выражение отрешенного счастья, столь редко встречающееся у нас, смертных. Он положил руку мне на плечо.

— Это была Мэри, моя жена, — произнес он с благоговением в голосе. — Она умерла здесь, в больнице, два года назад. Я не смог прибыть вовремя — кажется, я как-то рассказывал вам об этом. Я всегда хотел попрощаться с ней. Нет, не попрощаться; сказать — до свидания.

— Так или иначе, — он поколебался, а затем расправил плечи, — теперь я могу продолжать жить. Сегодня ночью мне стало лучше. Я могу продолжать смотреть в лицо миру, снова счастливый, терпеливо ожидая того момента, когда смогу пойти к ней. Никакого самоубийства, как это пытался сделать мальчик. Ждать, жить полной жизнью, пока не придет время уходить. Не могли бы вы… не хотели бы вы пойти со мной… туда?

Я, конечно, пошел. На маленьком церковном кладбище было очень тихо. Мы шли, пока не наткнулись на камень с надписью «Мэри Спарлинг».

Может быть, вы решите, все это было миражом. Может быть, вы скажете, что мы, двое стариков, загипнотизировали себя, заставив поверить во все происшедшее, и что от эмоционального напряжения у нас в голове возникли разные видения. Называйте это как хотите, но я излагаю факты такими, какими они мне тогда представлялись.

Мороз опалил листву, резкое дуновение ветра свидетельствовало о том, что зима не за горами. Но на могиле Мэри Спарлинг в свете соседнего уличного фонаря была видна маленькая зеленая виноградная лоза, ползущая вверх по камню, с крошечным розовым цветком, полностью раскрывшимся. Спарлинг наклонился, поднял его и благоговейно спрятал в бумажник.

— В память о ней, — сказал он почти извиняющимся тоном.

Он выпрямился и повернулся.

— Пойдемте? — спросил он. — Мэри закончила свои дела на земле. Я с радостью подожду, пока не придет время идти к ней. Мы… мы попрощались… до новой встречи. Мы… мы ее больше не увидим.

И мы действительно больше не видели ее. Странную женщину, бродившую по коридорам.

Весной 1929 года я приехал в Соединенные Штаты из Парижа и привез картины моего друга, покойного Брюса Глендона, в его любимую страну. Я сохранил для себя одно полотно, незаконченное на момент его смерти десять лет назад.

История трагического конца Глендона на дуэли с искусствоведом Жаном Фаншоном даже сейчас известна лишь тем немногим, тем, кто был его самыми близкими друзьями. И среди них, конечно же, Дениз Латур, изысканной модели, из-за которой он стрелялся и погиб тем утром в уединенном месте Булонского леса.

В отчетах парижской полиции его смерть приписывается случайному выстрелу, который он сделал сам. Даже этот эпизод забыт всеми, кроме меня и Жана Фаншона. У нас двоих есть причины помнить об этом.

Именно тогда, утром в понедельник, 18 июля, когда я готовился к возвращению в Европу, в «Нью-Йорк таймс» появилась заметка «Ассошиэйтед Пресс» с захватывающими новостями.

В этом удивительном сообщении говорилось, что призрак Джона Сингера Сарджента, великого американского художника-портретиста, как полагают, вернулся в свою старую студию в лондонском районе Челси. Эта история заинтриговала меня по нескольким причинам.

Во-первых, я сам в некотором роде художник, и в молодости мне посчастливилось быть неофициально знакомым с Сарджентом. К этому, конечно, добавлялась возможность того, что в том туманном подземном мире дух моего друга Брюса Глендона, возможно, наконец-то соприкоснулся с духом гения, которым так восхищался при жизни.

Репутация «Нью-Йорк таймс», как и «Ассошиэйтед Пресс», настолько хорошо известна и общепризнана, что даже самый закоренелый скептик вряд ли стал бы подвергать сомнению сообщенное ими по столь важному вопросу.

Например, я знал, что в телеграмме говорилось о незаконченном портрете принцессы Мэри, над которым Сарджент работал до своей смерти. И по естественной ассоциации идей живо вспомнил полотно, которое Глендон оставил не вполне законченным.

Сообщение из Лондона взволновало меня до глубины души. Но его истинное значение не было для меня понятно, пока я не приехал в Париж, чтобы узнать больше о жизненном величии Глендона, да и позже тоже…

Я уже говорил, что я художник. Но при этом — никому не известный неудачник. Тем не менее, я продолжал содержать студию в Нотр-Дам-де-Шам на левом берегу Сены, где Глендон разделял со мной богемную жизнь, характерную для таких, как мы.

Соответственно, когда мой корабль бросил якорь в Шербуре, я немедленно поспешил в места, столь памятные мне.

Меня встретил знакомый беспорядок. Глендон всегда разбрасывал свои вещи с той очаровательной небрежностью, которая была неотъемлемой частью его характера. Его последний холст стоял на мольберте, накрытый занавеской. Я отодвинул пыльную ткань и отступил на шаг, чтобы рассмотреть изображение. Значение этой сцены было пронзительным, наполненным сочувственным пониманием, — главным достоинством Глендона.

Я вспомнил его слова в то утро, когда он умер. Мы стояли вместе перед холстом, требовавшим завершающих штрихов его волшебной кисти. Он иронично озаглавил его — «Мир».

— Я видел это однажды во Фландрии, Пол, — сказал Глендон. — Женщина вела себя странно. Ее муж погиб на фронте. У нее был дом, — точнее, то, что от него осталось, — и ребенок.

Я с новым интересом взглянул на картину. На переднем плане была изображена женщина, засевающая полоску бесплодной земли. У нее была янтарная кожа, а в ее карих глазах отражался особый свет, который Глендон придал масляным краскам. Крестьянское платье не могло скрыть изящества ее тела, а скромное занятие не могло затмить величия ее духа.

На заднем плане в лучах солнца стояла лошадь с плугом. Борозды, которые вспахала женщина, были свежими. Неподалеку росло дерево, ствол и ветви которого были гротескно обрублены, как и у многих других во Франции после 1914 года. Там был крытый соломой дом с покосившимися балками, в крыше которого зияла дыра от снаряда. На куче соломы играл ребенок.

Я вспомнил, как у меня перехватило дыхание, когда я впервые увидел ее.

— Дениз Латур была идеальной моделью, Брюс, не так ли?

Он тихо рассмеялся.

— Странно, — снова донесся до меня его голос, — что у нее было именно такое выражение глаз — то же трагическое мужество.

Когда я впервые вошел в студию по возвращении, там было тепло, как в июльском Париже. И вдруг, пока я стоял перед полотном Глендона, в комнате стало странно прохладно. Я полуобернулся.

Из темноты донесся голос, похожий на шепот, принадлежавший Глендону. Я ахнул и резко обернулся.

— Спокойно, старина. Не нужно пугаться.

Глендон вышел ко мне из темноты.

— Боже мой! — воскликнул он. — Брюс… ты… этого не может быть!

Он поднял руку знакомым жестом.

— Это я, Пол. Моя работа, как ты понимаешь, еще не закончена.

— Но…

Мой голос дрогнул. Я задрожал всем телом и почувствовал смутный стыд за охвативший меня жуткий страх. Возможно, подумал я, история Сарджента всплыла в моем сознании, и это было безумием.

— Да, — раздался в неподвижном воздухе ровный голос, — с Сарджентом, моим другом, случилось то же самое. Он тоже оставил работу незаконченной. Но я… — Он странно замялся, — мне нужно позаботиться не только о картине.

Я все еще не мог вымолвить ни слова.

— Ты можешь помочь мне, Пол.

Темная фигура приблизилась и остановилась в дюжине футов от холста.

— Я… я сделаю все, что в моих силах, — сумел выдавить я.

— Хорошо. — Голос зазвучал громче. — Ты можешь начать здесь, с того места, на котором я остановился. — Он указал на незаконченную картину.

— Я? — Мой голос дрогнул. — Брюс, я бы все испортил. У меня нет таланта.

Он жестом отмел мое возражение.

— Начинай, я помогу тебе. Позже, — он посмотрел на меня большими мрачными глазами, — у меня будет задание поважнее. Это поможет тебе понять суть дела, мой друг.

Я машинально принялся за работу. Неясная тень стояла у меня за плечом; голос постепенно погрузил меня в некое подобие комы, в которой мои руки и глаза странным образом координировали работу.

— Немного сепии на тень женщины, Пол.

Наконец я закончил. Я повернулся, почти ожидая увидеть пустоту и понять, что сошел с ума. Но высокая фигура оставалась на месте. Она серьезно кивнула.

— Теперь подпись.

— Но, Брюс, тут должно стоять твое имя. Я не могу…

— Просто помни о длинном штрихе буквы «Г». У тебя все получится.

Я повиновался и наклонился. Кисть быстро прошлась по холсту. Я уставился на подпись Глендона, сделанную моей рукой. Она была идеальной. Ее не смогли бы поставить под сомнение даже самые искушенные ценители искусства в Европе.

— Превосходно.

В спокойном голосе звучало теплое одобрение.

— Не нужно ничего говорить, Пол. — Он стоял рядом со мной, дружелюбно глядя на законченную работу. — Я скоро вернусь — с более важной целью.

— Брюс, — я уронил кисть и с трудом поднял ее. — Скажи мне…

Но призрачное видение растаяло в тенях и исчезло. Я был один, вглядываясь в безмолвные глубины студии. Я подошел к кушетке у стены и бросился на нее, измученный ужасом.

Проснувшись, я быстро подошел к мольберту. Законченная картина и безупречная подпись были убедительным доказательством того, что мне это не приснилось. Я решил выставить это полотно как последнюю работу Брюса Глендона, обнаруженную спустя десять лет после его смерти.

Вряд ли мне нужно напоминать тем, кто знаком с искусством, что полотно Глендона «Мир» произвело в Париже настоящую сенсацию. Критики, за единственным исключением, были единодушны в своих щедрых похвалах.

Единственный несогласный голос принадлежал Жану Фаншону.

— Тема, — коротко заявил он, — оказалась слишком грандиозной для руки, которая водила кистью. К сожалению, покойный Брюс Глендон свел ее до заурядности мелодрамы. Его картина утомительна и скрупулезна.

Я читал эти слова сквозь туман ярости. Несправедливость нападки Фаншона была чудовищной. Мои мысли перенесли меня к сцене в Булонском лесу тем утром — к дуэли между Брюсом и Фаншоном. В какой-то отчаянный момент я подумал о том, чтобы самому бросить вызов Фаншону.

Внезапно, как и в тот первый раз, в моей студии внезапно стало холодно и страшно. В ней появилось что-то неземное, и я снова принялся озираться.

— Ты не должен принимать это так близко к сердцу, Пол.

Высокий призрак стоял между мной и камином, но сквозь его неясную фигуру я мог разглядеть железные стойки.

— Я знаю способ получше, мой друг.

Я вспомнил его характерный жест, когда он пожал плечами.

— Меня не интересуют высказывания Жана Фаншона. — Голос глухо звучал в моих ушах. — Но то, что он думает, это совсем другое дело!

Моя ярость, направленная против Фаншона, придала мне сил. Я резко произнес:

— Он чудовище, Брюс. Его следует заставить страдать.

Призрак Брюса Глендона подошел ко мне. Я знал, зачем, и приготовился к тому, что произойдет.

— Да, — пробормотал голос, — он чудовище.

Наступила короткая тишина, такая напряженная, что мое сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь в ушах.

— Он нашел Дениз Латур. Это то, что вернуло меня назад.

Я вздрогнул.

— Я убью его, Брюс!

Изможденное лицо было опущено, так что я мог видеть задумчивые глаза и морщинистые щеки. Он медленно покачал головой.

— Нет, Пол, только не это. Есть способ получше.

Я молча ждал.

— Завтра вечером, — сказал он, — я приду к тебе в это же время. Тогда мы и начнем. Поставь холст на мольберт, Пол. Почисти мои старые кисти. Мы проведем эксперимент.

В его голосе послышались нотки торжества, почти похожие на радость, которая всегда звучала в прежние времена, когда Брюс рассказывал о своей работе.

— Подумай о прошлом, — тихо сказал он мне. — Вспомни, как мы с Фаншоном поссорились впервые — и почему. Завтра, Пол, у меня будет для тебя работа, — отличная работа, — а позже я расскажу тебе историю, о которой ты никогда не слышал.

Я в ужасе отшатнулся.

— Ты хочешь сказать, Брюс, что я должен снова взяться за твою работу? Говорю тебе, я не могу…

Но фигура уже исчезала, расплывчатая, как дуновение тумана на ветру. Голос донесся откуда-то издалека.

— Ах, ты можешь, мой друг. Я позабочусь об этом.

Я опустился в кресло у мольберта. Что он имел в виду, спрашивал я себя, говоря о необходимости вспомнить прошлое? Я, конечно, знал, что Брюс считал эту девушку, Дениз Латур, второй ценностью своей жизни после своей работы. Вот почему он никогда не ухаживал за ней. Более того, ей тогда было всего семнадцать лет.

— Она всегда будет на втором месте после моей работы, — сказал он мне. — Ничто не может сравниться с ней. Так что ты понимаешь, старина, я не мог подвергнуть ее такому испытанию. Этого недостаточно — у женщины должно быть все.

Он задумчиво, с грустью подумал, а затем горячо добавил:

— Но я бы сделал все, чтобы спасти ее от Фаншона!

Вскоре после этого наступил кульминационный момент. В кафе на бульваре ходили слухи, когда Брюс и Дениз появлялись вместе. Это были гнусные слухи, безосновательные, порожденные чьим-то злым умом. Затем, в один из таких тихих вечеров, что казалось невозможным существование ненависти, Глендон и Фаншон встретились лицом к лицу.

— Вы лжец, Фаншон, — резко сказал Пол. — А еще вы жалкий неудачник.

Добродушный критик улыбнулся.

— Конечно, — последовал его резкий ответ, — вряд ли можно считать Дениз Латур большой потерей.

— Не произносите больше ее имени. Не смейте! — Глаза Глендона сверкали, как острия штыков на солнце. — Если я еще раз услышу, что вы упомянули ее имя, я задам вам настоящую американскую трепку.

Это стало началом трагического конца. Те, кто видел и слышал это, передали мне факты в том виде, в каком я их описал.

— Ба, — усмехнулся Фаншон, — вы забываетесь — вы и ваша модель.

Глендон нанес быстрый удар. Его раскрытая ладонь оставила багровый след на щеке критика. Фаншон отступил назад, его прищуренные глаза сверкали.

— Джентльмен, — сказал он, дотрагиваясь до своего лица, — не дерется со свиньей. Он ее забивает.

И тогда Глендон сказал загадочную вещь. Я не понял этого в то время, когда мне об этом рассказали, но теперь понимаю.

— Возможно, — ответил он, улыбаясь, — вы вспомните свинью, ползающую по грязи.

Утром Фаншон вызвал его на поединок. Я был ошеломлен. Он был экспертом в обращении с пистолетом и прославился владением рапирой.

— Брюс, — взмолился я, — это возмутительно. Мы живем в двадцатом веке. Давай посмеемся над ним и забудем об этом.

Но Глендон вместо этого посмеялся надо мной.

Нас было пятеро, включая врача, помощь которого не понадобилась. Фаншон, уверенный в себе и улыбающийся, его секундант — мужчина, с которым я не был знаком, — Глендон и я, встретились в уединенном месте Булонского леса на рассвете.

Мы приняли меры предосторожности, чтобы избежать встречи с полицией. Было решено, что тот из двоих, кого ранят, будет быстро доставлен в свою квартиру. Если потребуются объяснения, будет сказано, что выстрел произошел случайно.

Все закончилось быстро. По сигналу Фаншон развернулся и выстрелил. Казалось невероятным, чтобы он мог прицелиться. Брюс на мгновение застыл на месте, улыбаясь.

Затем он отбросил пистолет в сторону и упал лицом вперед. Я подхватил его и опустил на землю. Его глаза уже были подернуты пеленой приближающейся смерти. Он умер у меня на руках прежде, чем врач успел обработать рану.

В моем сердце не было и мысли о работе, когда я ждал возвращения изможденной тени из потустороннего мира. Я стоял перед чистым холстом, охваченный страхом. Это было почти то же самое, как когда я сидел без дела за столом или у телефона. Я вдруг поймал себя на том, что провожу мелками по белому холсту. Это делалось подсознательно, без всякой мысли о сюжете.

От верхней части холста к центру я длинными изогнутыми штрихами провел горизонтальную дугу тени. Под ней я написал более плотную темноту, теперь уже перпендикулярными мазками, что создало иллюзию черной ямы в нависшем ночном мраке.

В моей студии царил полумрак в желтом свете газовой горелки, прерывисто мерцавшей над моим мольбертом. Холодное дыхание ночи коснулось моей спины. Было сыро, как в тумане над Сеной. Из тени позади меня я услышал голос.

— У тебя получилось, Пол. Ты должен сделать тени на переднем плане более глубокими. Свет должен исходить сверху.

Я невольно обернулся. Ничего не было видно, но комната была наполнена его присутствием. Затем постепенно появился Брюс. Сегодня вечером он был в своем старом рабочем халате.

— Спокойно, старина. Ты отлично начал. Продолжай, я буду наблюдать за тобой.

Голос звучал успокаивающе.

Я повернулся к холсту. Моя рука была достаточно тверда, хотя нервы были на пределе, а мозг кипел.

Изучая изображение, я внезапно понял, что представляет собой скопление теней, нарисованных мелками. Эти размашистые горизонтальные линии превратились в неспокойное небо. Более глубокие тени, нанесенные перпендикулярными штрихами, образовали неровный шрам на церкви.

— На заднем плане забор из колючей проволоки, Пол. Просто предложение, знаешь ли.

Моя рука отреагировала сама.

— Теперь фигуры.

Властный голос звучал, казалось, откуда-то издалека, и я снова почувствовал на своей спине холод.

— Следи за освещением, Пол. Ты помнишь, как блестит штык — высоко поднятое лезвие. Опусти тени пониже — вот и все. У тебя получилось!

Я не доверял себе. Как человек, находящийся под воздействием гипноза, я работал всю ночь. Пот градом катился с моего тела. Ноги у меня дрожали, но рука, как ни странно, была тверже, чем когда-либо, когда я пытался изобразить свои собственные идеи. В мелках было что-то волшебное, и все это время голос продолжал описывать сцену, а я воспроизводил ее штрих за штрихом.

— Отличное начало, Пол. Это будет потрясающая вещь.

Я обернулся. Глендон задумчиво стоял, подперев подбородок рукой. Я проследил за его взглядом. Хотя набросок и казался грубым, я увидел, что детали были выше пределов моего таланта.

— Фигуры, — задумчиво произнес он, — не совсем верны. Одна должна быть инертной — не предпринимать никаких действий.

Казалось, жизнь проникла в мои пальцы, я внезапно все понял.

— Здесь разбросаны бумаги, — продолжал голос. — Мужчина, стоя на коленях, просматривал их. На одной нарисована карта — схема нашего сектора.

Я обнаружил, что вживаюсь в сцену с невероятным мастерством.

— Все верно, Пол. Ты уловил атмосферу. Теперь — цвета.

— Боже мой! — воскликнул я. — Цвета! Ты ожидаешь, что я правильно выберу цвета при ночном свете?

Голова в тени быстро наклонилась.

— Сегодня вечером у тебя есть нечто большее, чем просто человеческая сила. Продолжай. Вся сцена выполнена в цветах индиго и зелени. Даже свет пропитан ими.

Движимый странной силой, взялся за палитру и кисти. Я работал так, как никогда в жизни. Мои глаза горели, а ноги подкашивались. По мере того, как сгущались последние серые сумерки приближающегося рассвета, настойчивый голос звучал все ближе.

— Этот голубой цвет идеален. И зеленые блики тоже. У тебя удивительно яркий цвет, тот самый.

Он склонился над моим плечом, изучая фигуры в яме.

— Теперь, — он медленно выпрямился, — завершающий штрих.

Я вернулся к работе. С гениальностью, никогда мне не присущей, я нарисовал лицо коленопреклоненного солдата. Внезапно я вскрикнул и отскочил в сторону.

— Брюс, Брюс, Боже мой! Я схожу с ума. Я нарисовал твое лицо!

— Совершенно верно, Пол. И сходство тоже хорошее. Теперь другой.

Какая-то тайная сила разлилась по моим венам, и я снова склонился над холстом. Наконец я выпрямился. Мои нервы трепетали от какого-то гротескного ужаса, который я не мог понять.

Никогда еще я не прикасался кистью к холсту с такой ловкостью, с такой уверенностью в мельчайших деталях. Никогда до этого момента мне не удавалось превратить кусок натянутой ткани и мазок масла в живое существо.

— Эти лица, — произнес голос Брюса Глендона, — портреты в миниатюре. Ты написал их такими, какими они были, Пол.

Я уставился на нарисованные лица. Коленопреклоненная фигура, вне всякого сомнения, принадлежала Глендону. Другой, также на голубом горизонте Франции, был, к моему изумлению, Фаншон!

— Пол, — ахнула я. — Это картина… предательства! Ты сделал его… предателем!

— Да, — тихо произнес голос. — Я назову это «Светом истины».

Мои руки безвольно опустились.

— Никто не поверит, что это написал я, — произнес я вслух, и голос прозвучал не так, как мой собственный.

— А, твоя подпись — в левом нижнем углу.

Я машинально повиновался.

Вот оно, творение преисподней, удивительная вещь, превосходящая все, что когда-либо вдохновляло меня. И все же оно носило мое имя, и моя рука создала его. Я нашел в себе силы встретиться с ним лицом к лицу.

— Это — правда, Брюс? Что мне теперь делать?

Он продолжал изучать картину. И тут же повернулся ко мне.

— Попроси Фаншона прийти сюда сегодня вечером, Пол. Скажи, что ему следует ознакомиться с одним документом. И проводи его сюда. Я вернусь.

Я опустился на стул, не в силах вымолвить ни слова.

— До свидания, друг мой. Ты хорошо поработал — во имя благородного дела. — Голос сорвался. — Ты знаешь, Пол, как сильно я любил ее.

Голос затих, когда из-за башенок Нотр-Дама забрезжил слабый розовый рассвет.

Поздно вечером я очнулся от сна, вызванного усталостью. Несмотря на то, что был изможден, я вышел на Пон-Неф. Подозрительный таксист с сомнением посмотрел на меня, когда я назвал ему адрес Фаншона на Елисейских полях. Вскоре меня впустили в роскошные апартаменты. В гостиной меня встретил сам Фаншон. Он вопросительно посмотрел на меня, удивленный моим видом.

— Вы хотели меня видеть, мсье?

Его тон был холодным и надменным.

— Вынужден пригласить вас в свою студию, — ответил я. — Вам следует ознакомиться с одним документом. Я безоружен.

Я развел руки в стороны, предлагая ему возможность обыскать меня, поскольку видел, что он считает меня безумцем.

— Вы можете взять свое собственное оружие. Я не причиню вам вреда, — добавил я.

Выражение его лица изменилось. Он внимательно изучал меня.

— Документ, — повторил он. — Какой интерес он может представлять для меня?

— Он будет представлять, мсье.

— Хорошо, идемте.

Мы вернулись в мою мансардную студию в машине Фаншона, которую вел его шофер. Он не доверял мне и не желал оставаться наедине со мной. Карман его пальто оттопыривался настолько, что были видны очертания пистолета. По дороге мы молчали. Я видел, ему было очень любопытно и немного не по себе.

Я вошел в свое убогое жилище первым. Наступила ночь, и в комнате царил полумрак. Пахло застоявшимся табаком и кофе. Фаншон остановился на пороге. Его взгляд быстро скользнул по сторонам, чтобы убедиться, что мы одни. Его шофер ждал снаружи, в пределах досягаемости.

— Где документ? — коротко потребовал он.

— Здесь, — ответил я ему, — сейчас.

Он пристально смотрел на мольберт, на который я накинул выцветшую восточную шаль. Голос Брюса Глендона, казалось, звучал у меня в голове, хотя его смутного образа нигде не было видно.

— Убери покрывало, Поль. Покажи мсье Фаншону свой шедевр.

Я невольно пошевелился. Фаншон тоже был поражен, но его волнение было вызвано моим внезапным жестом. Я быстро сдернул шаль с мольберта.

Фаншон застыл перед ним как вкопанный. Его тело напряглось. Долгую минуту он стоял, как изваяние. Я видел, как его взгляд скользнул по холсту от яркого белого света в небе цвета индиго вниз, к затененной земле и, наконец, к воронке, которая была воронкой от снаряда. Когда он уставился на лица фигур, бледные в зеленоватом сиянии этого странного света, у него перехватило дыхание.

Его взгляд упал на разбросанные бумаги рядом с коленопреклоненной фигурой. Его руки сжались в кулаки, а лицо превратилось в маску страдания. Он наклонился, чтобы рассмотреть мельчайший рисунок карты на одном из разбросанных листов, — настолько детально был проработан каждый элемент. Его рот открылся, когда он уставился на лицо коленопреклоненного солдата, на котором не было ни страха, ни боли, а только презрение.

Внезапно Фаншон поднял руку и закрыл ею глаза. Он пошатнулся и, выставив вперед другую руку, оперся о стену.

— Это… ужасно! — воскликнул он. — Боже мой, это просто ад!

— Я считаю, это очень хорошая работа, мсье, — тихо произнес я. — Надеялся, что вы, как критик, согласитесь со мной.

Но Фаншон не мог произнести ни слова. Он прислонился спиной к стене, и его маленькие глазки переместились с холста на мое лицо.

Внезапно он указал на мою подпись.

— Это сделал Глендон.

Его голос задрожал.

— Нет, — возразил я. — Это мое.

— Вы! — В его голосе послышались нотки страдания. — Как вы могли… это сходство… эта сцена…

— Уверяю вас, мсье, это мое.

Его плечи поникли, он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Его горло судорожно сжималось. Я снова услышал голос Глендона, как будто он звучал у меня в голове.

— Предупреди его, Пол. Сейчас самое время. Скажи ему, что он никогда больше не должен видеть Дениз Латур.

Фаншон внезапно опустился на колени, уставившись на странные фигуры, написанные маслом. Он поднял руку и прикрыл глаза. Я наклонился и коснулся его дрожащего плеча.

— Мсье, — тихо сказал я, — хочу вас предупредить.

Он посмотрел на меня, не пытаясь подняться. Я никогда не видел человека в таком жалком состоянии.

— Вы никогда больше не должны видеть мадемуазель Латур. Вы мне это обещаете?

Прошло мгновение, прежде чем до него дошел смысл моих слов. Затем он с трудом поднялся на ноги.

— Тогда вы уничтожите это? — Он указал на холст.

Я колебался.

— Да, — произнес голос Брюса Глендона.

Я кивнул.

Фаншон схватил меня за руки. Его лицо исказилось в мучительной судороге.

— Ах, мсье, я сделаю все, что угодно, только уничтожьте это! — воскликнул он.

— Вы позволите Дениз Латур всегда идти своей дорогой? — настаивал я.

— Клянусь честью.

Я саркастически улыбнулся.

— Хорошо, идите.

Он продолжал держать меня за руку.

— А теперь, мсье, умоляю вас, уничтожьте это.

— Я дал вам слово, — строго сказал я ему, — и я его сдержу.

Он опустил голову и выпрямился. Тяжело направился к двери.

— Это он, — пробормотал он. — Это… сделал Глендон.

Я остался один. Странное сияние, исходившее от картины, казалось, излучало что-то смутно нечестивое. В лицо мне повеяло сыростью. Я уставился в темные глубины и снова увидел задумчивые глаза Глендона.

— Пол, — послышался слабый голос, — ты все сделал правильно. Теперь я навсегда обрету покой.

— Он сдержит свое слово? — устало спросила я, слишком измученный, чтобы что-либо испытывать.

— Да, — в его тоне была убежденность. — Он это сделает.

Я прислонился к стене, как это сделал Фаншон, не совсем уверенный, что сам не стал жертвой какого-то ужасного кошмара.

— Я обещал рассказать историю, — добавил голос. — Историю нашей картины.

— Да, — выдохнул я, опускаясь в кресло.

Последовало долгое молчание, прежде чем он заговорил снова.

— Ты, конечно, знал, что Фаншон был лейтенантом в моем полку?

— Да.

Я вспомнил, что в начале 1914 года Брюс стал сержантом французской пехоты.

— Естественно, — продолжал он, — у нас было много общего. Он знал об искусстве все. Я возлагал большие надежды на то, что выберусь из этой передряги с целыми руками и глазами. Это было еще до того, как Штаты вступили в войну.

Я наблюдал за его лицом в тени. Его голова была опущена, он казался старым и измученным воспоминаниями.

— Я был на посту подслушивания один. — Казалось, он снова оказался среди грохота артиллерии, резкого стрекотания пулеметов и адской обстановке на линии фронта. — Ты помнишь, как это было там, Пол. Все, что ползало, мгновенно привлекало твое внимание.

Я быстро кивнул, вспоминая.

— Ну, — продолжал он, — я услышал, как что-то ползет. Я наблюдал при «том самом» ярком освещении и сразу же увидел его.

Воздух в студии вибрировал, пока я ждал, когда он продолжит.

— Этот парень полз на животе, как ящерица. Он направлялся к позициям противника. Он был так густо покрыт грязью, что я не мог разглядеть его форму. Это мог быть немец, возвращавшийся в свою траншею, или один из наших людей, проводивший разведку.

Он снова сделал паузу.

— В любом случае, — продолжил он, — он был вне моей достижимости. Я увидел вспышку, — его заметил снайпер. Он покатился по грязи и завизжал. Я вылез, чтобы спасти его, увидеть, кто это.

Я поднял глаза и встретился взглядом с его горящими глазами.

— Это был Фаншон. Мне удалось затащить его в воронку от снаряда. Но пока я это делал, в меня попал снайпер. Впрочем, рана была несерьезной. Я разорвал блузку Фаншона, чтобы осмотреть его рану. Он был ранен в грудь. Из его кармана выпали какие-то бумаги.

Я увидел, как плечи презрительно дернулись. Голос зазвучал снова.

— Он что-то бормотал по-немецки. Думал, что он у них. Я просмотрел бумаги при «том самом» освещении. Там была карта нашего сектора. Список наших сил и все такое. На мгновение я подумал о том, чтобы выпустить в него еще одну пулю, но не стал. Я уничтожил бумаги.

Теперь призрачный голос звучал отдельными фразами, отрывисто и резко.

— В конце концов, он был моим другом. Я потащил его назад. Наконец мы перебрались через реку. Я потерял сознание, когда мы споткнулись о мешки с песком.

Я уставился на него, потрясенный осознанием этого.

— Фаншон и я оказались в одном госпитале на базе, — добавил он. — Дениз Латур, — он запнулся на имени, — была студенткой-медсестрой.

Он снова пожал плечами.

— Остальное ты знаешь, Пол. Я никогда никому не рассказывал. Теперь ты понимаешь, почему Фаншон так стремилась убрать меня с дороги.

— Боже мой! — сорвалось с моих губ. — Но скажи мне, — взмолился я, — почему ты защищал его все эти десять лет и раньше?

— Потому что, друг мой, это была оплошность. Он больше не был предателем. И сначала я думал, что он просто любит Дениз. Я знал, как ты понимаешь, что она никогда не будет моей. Я не хотел предавать его и губить ее. Ты понимаешь?

Медленно понимание затопило мой мозг.

— Значит, только когда ты понял, что он собирался причинить ей вред, ты сделал это? — Я указала на холст.

— Вот именно, Пол. И именно поэтому Фаншон сдержит свое слово. Он знает, что его написал я.

Воцарилось молчание.

— И это, — устало произнес голос, — все. Ты оказал мне огромную услугу, Пол. А теперь, друг мой, прощай…

Я уставился в непроницаемый мрак. Я попыталась заговорить, но слова застряли у меня в горле. Мои глаза внезапно наполнились слезами. Призрачная фигура исчезла.

Затем я очень осторожно взяла с подноса нож. На его сверкающем лезвии отразился зеленоватый свет, лившийся с картины. Я провел лезвием по холсту и ударил сверху вниз.

С тех пор я больше не писал.

Я пощупал пульс Фернандо Чэмпиона, и его рука безвольно упала на белую простыню. Он говорил с огромным трудом.

— Валяй, док, говори все, что можешь мне сказать.

Я задумчиво посмотрел на него.

— Да, Чэмпион, — согласился я, — я могу сказать тебе кое-что. Ты проживешь час, может быть, два, но это все. В твоем организме достаточно щавелевой кислоты, чтобы убить тебя дважды. Однако, зная тебя так, как знаю я, с трудом могу поверить, что ты способен на подобное — совершить преднамеренное самоубийство.

— Самоубийство? — В голосе Чэмпиона прозвучали саркастические нотки. — Что ж, возможно. Ты говоришь, что я проживу час. Тогда послушай и реши для себя, самоубийство это или… ну, слушай…

Моя история начинается с туза пик и на нем заканчивается. Только тузе пик — единственной карте из пятидесяти двух. Для любого другого это просто хорошая карта, которую можно оставить, или деньги в банке, если к нему прикупить двух других, но для меня это просто лопата. Лопата, которой можно копать, которой можно разгребать. Каждый раз, переворачивая карту, я слышу, как первая лопата земли падает на крышку моего гроба. Но, слава Богу, сегодня это в последний раз.

Как вы знаете, я азартный игрок. Я жил так всю свою жизнь, до первого появления туза пик, и так же умру. Не было никого более ловкого в обращении с колодой карт, чем я; и так же ловко я управлялся с оружием. Это были те далекие времена, когда Невада была пыльной пустыней, а вокруг каждого источника воды располагались притоны для азартных игр.

Меня называли «Счастливчиком» Чэмпионом. Мне везло. Госпожа Фортуна улыбалась мне, поддерживала мои блефы, заставила других парней пасовать. И если иногда я немного искушал судьбу, — ну и что из этого? Слишком поздно сожалеть.

Старожилы помнят те времена, когда Мино представлял собой ветхие, пыльные, обглоданные блохами лачуги, каждая из которых была посвящена нечестивой троице — картам, выпивке и женщинам. Здесь всегда много играли. Хотя ставки никогда не были чрезмерно высокими, играли довольно регулярно, и всегда находился какой-нибудь новичок, приезжавший в город со свежей порцией золота.

Мне было вполне комфортно. «Счастливчик» Чамбино пребывал в полном восторге. Целый день я ничем не занимался, кроме как слонялся по барам и опрокидывал стаканчик в перерывах между разговорами. А когда это надоедало, проще всего было свернуть за угол, к соседнему ряду домов, и там развлечь девочек несколькими карточными фокусами. Они глядели, разинув рты и вытаращив глаза, и все они мне нравились.

В течение двух лет я зарабатывал деньги, тратил их, и у меня все еще оставалось немного. Довольно регулярно моя сумма в сейфе «Экспресс Офис» росла. По мере того как ставки росли, а удача «Счастливчика» Чамбино становилась притчей во языцех, мне становилось все труднее и труднее уговорить парней сыграть против меня.

— Ты слишком везучий, — говорили они.

Однажды вечером все шло довольно скверно. Я сидел за столом и перебирал карты пальцами. Несколько раз разделял колоду, после чего резким, четким, отрывистым движением складывал две половинки вместе. Но наживка никого не привлекала к моему столу, и я уже решил, что пришло время вытаскивать колья и сворачивать палатку, когда это случилось.

Вращающиеся двери медленно распахнулись, и в комнату бесшумно вошла высокая, изможденная, похожая на труп фигура. В глубокой тишине то тут, то там раздавались вздохи, по мере того как мужчины узнавали его. Нервно хихикнула танцующая девушка. Кто-то уронил покерную фишку, и последовавший за этим щелчок прозвучал как раскат грома. Бармен вытер лоб салфеткой из-под пива. Симпкинс, которого мы все еще называли «Шерифом», потому что он был им пятнадцать лет назад, потянулся за пистолетом, замер и хрипло произнес:

— Это Свенсон, или… или его призрак.

Высокий незнакомец приоткрыл свою челюсть, похожую на челюсть скелета, и заговорил. Его голос был монотонным, как скрежет.

— Да, — проскрипел он. — Это Свенсон, вернувшийся из могилы.

Его голос звучал именно так.

И снова бывший шериф нарушил гробовое молчание.

— Ты умер пятнадцать лет назад, Свенсон, когда я потерял тебя в пустыне.

Смех Свенсона прозвучал как эхо в сырой пещере.

— Может, так оно и было, а может, и нет. В любом случае, у меня есть немного золота.

Он подошел к стойке и опрокинул в себя огненную жидкость, которую поставил перед ним бледный бармен.

Оскар Свенсон был шведом. Одним из старожилов. Последние двадцать лет он проводил разведку в пустынях Невады, и никто не знал их бездорожья лучше, чем он. В свое время он был плохим человеком и, преследуемый по пятам шерифом с двумя пистолетами и отрядом линчевателей, отправился пешком по огромному песчаному участку, не имея с собой ничего, кроме пинты едкой воды. Шериф потерял троих своих людей в ослепительной, пылающей пустыне, прежде чем отказался от охоты на Свенсона как от безнадежного дела.

Да, все считали Свенсона мертвым. Со временем его имя стало лишь воспоминанием, традицией. И вот в ту ночь, годы спустя, он спокойно вышел из пустыни и зашел в наш бар.

Никто не знал, где он был… Никто не знал, как ему удалось выбраться из этого пекла. Но он был здесь — высокий, худой и истощенный. И он принес с собой в глубоких карманах своей рубашки золото, самые прекрасные самородки, какие я когда-либо видел.

Это был его первый визит, и с тех пор он приходил и уходил беспрепятственно. Он отсутствовал дни и недели, а затем так же внезапно возвращался. И всегда приносил с собой все больше и больше этих тусклых желтых самородков.

В те далекие времена нашлись люди, которые пытались раскрыть его секрет, и Свенсон, казалось, не возражал. Он знал, что они не смогут последовать за ним. Он обладал особым знанием неизведанных песков пустыни. Многие упорно шли за ним, чтобы вернуться через день или около того, испытывая отвращение, растерянность и разочарование. Они рассказывали странные, фантастические, невероятные истории. Это солнце, это потрясающее солнце! Ни один человек не смог бы выдержать этого. Когда люди наступали ему на пятки, Свенсон терялся, словно проваливался в песок.

Тот вечер, о котором я рассказываю, стал поводом для одного из периодических возвращений Свенсона.

Как только он переступил порог, все столпились вокруг него, чтобы еще раз увидеть, какого цвета его сокровище. Царили веселье и радостное предвкушение, поскольку прихлебатели по многолетнему опыту знали, что Свенсон скоро расстанется со своим богатством.

Он их не разочаровал. Он покупал и покупал, и никто из тех, у кого хватало духу заговорить, не испытывал жажды. Казалось, требовались целые галлоны неразбавленного виски, чтобы смыть пыль, застрявшую в горле Свенсона.

У меня было достаточно времени заметить, что Свенсон вернулся с гораздо большим запасом золота, чем обычно. Выпивка зашла слишком далеко. Настала моя очередь получить свою долю добычи. Я подошел к бару, пропустил с ним несколько стаканчиков, а затем предложил угостить его. Он согласился. После этого мне не потребовалось много времени, чтобы усадить его за столик.

Первые полчаса игра шла довольно ровно. Я проследил за тем, чтобы другие игроки выиграли несколько долларов. Я не хотел, чтобы игра закончилась из-за отсутствия денег или интереса с их стороны. Золото Свенсона было тем, чего я хотел.

Мне не потребовалось много усилий, чтобы пробудить в нем страсть к азартным играм. Ставки выросли, и я выложил свои карты по полной.

Постепенно мой запас золота увеличивался, а волосатая рука Свенсона снова и снова исчезала в темном углублении какого-нибудь потайного кармана, чтобы выложить на стол все больше и больше самородков.

Над столом висел густой дым отвратительного табака, и по мере того, как ставки росли, игроков охватывало мрачное, молчаливое напряжение. Они придвинули свои стулья поближе к столу, и их негромкие, отрывистые фразы прерывались только хрустом карт и соблазнительной музыкой, с которой стопка фишек перебиралась пальцами нервного игрока.

Удача была ко мне благосклонна. Я выиграл. Тяжело. Никогда раньше у меня не было такого вечера. Время от времени я намеренно проигрывал небольшой банк кому-нибудь из других игроков. Свенсон проигрывал все крупнее и крупнее, и предпринял глупую попытку испытать судьбу, играя отчаянно. Но этим он только ускорил свое падение.

Наконец случилось неизбежное. Последняя раздача.

Карты были розданы. Свенсон посмотрел на свои и, двинув рукой по столу, сказал, что играет. Я посмотрел свои и обнаружил, что у меня на руках комбинация, на которой можно было сыграть. Мне нужен был валет. Я принял вызов. Остальные трое игроков сбросили карты. Я поднял ставку. Поскольку у Свенсона больше не было золота, мы немедленно открыли свои карты. Как я и ожидал, у него тоже был стрит, но у меня были старшие карты.

Долгое время Свенсон пристально смотрел на карты. Не было произнесено ни слова. Обе руки так и остались лежать на столе ладонями вниз. Затем Свенсон медленно поднял голову и посмотрел прямо на меня. Его глубоко посаженные горящие глаза нашли мои и не отрывались от них. Я чувствовал, что он может заглянуть мне в самую душу. Я неловко дернулся и опустил глаза. Я все еще чувствовал, как его пронзительный взгляд проникает в мой мозг. Затем скрипнул стул, когда один из игроков нервно поднялся.

Сквозь двери на востоке виднелось бледно-серое небо. Желтая масляная лампа над головой чадила в натопленной комнате, и когда ее яркий свет падал на пепельное лицо Свенсона, он выглядел похожим на вурдалака. Я содрогнулся. Скрипнул еще один стул. Свенсон по-прежнему не двигался. Я начал складывать в карман свой выигрыш, когда меня остановил его хриплый, надтреснутый голос.

— Подожди, — сказал он.

Я замер.

— Подожди, — повторил он, о чем-то напряженно думая. Наконец он отвел от меня взгляд и, не говоря больше ни слова, полез в карман и вытащил скомканный клочок пергамента. Все почувствовали, что в воздухе витает что-то важное. Пристально глядя на меня, Свенсон медленно развернул бумагу и разложил ее на столе лицевой стороной вверх. Он сразу же прикрыл ее своей большой рукой, но не раньше, чем каждый из нас увидел, что это какая-то карта.

Одна и та же мысль одновременно овладела всеми нами. Вот в чем заключался секрет золотой жилы Свенсона! Этот клочок пергамента сулил удачу его владельцу.

Он, должно быть, прочитал наши мысли.

— Да, — сказал он. — Это и есть секрет.

Все сидящие за столом затаили дыхание. Все взгляды были прикованы к руке Свенсона.

— Сыграем на это?

Это был вопрос, и Свенсон адресовал его мне.

Мое сердце забилось быстрее, когда я медленно кивнул. Вот, наконец, и удача — настоящая удача, несметное богатство, которое должно было оказаться в моих руках, если выпадут нужные карты.

Мы договорились выложить две карты на стол рубашкой вверх, чтобы та, которая старше, выиграла все. В комнате воцарилась гнетущая, зловещая тишина. У меня вспотели ладони, когда я приготовился к самой высокой ставке, на которую когда-либо играл. Танцовщицы и завсегдатаи столпились вокруг стола. Напряжение, повисшее в воздухе, стало буквально физическим. Один только Свенсон оставался невозмутимым. Он смотрел прямо перед собой — мимо нас — сквозь стену за стойкой.

— Договорились, — сказал я. — Старшая карта выигрывает.

Свенсон кивнул.

Шериф перетасовал колоду и положил ее перед Свенсоном.

Швед, не отрывая пристального взгляда от стены, снял карту.

— Десятка бубен, — сказал он. Я вздрогнул. Он даже не взглянул на карту!

Я нервно потянулся через стол и снял короля. Тишина становилась все более зловещей.

— Сдавай, — сказал Свенсон.

Я собрал всю свою волю в кулак, чтобы успокоить непослушные пальцы. Перетасовал и сдал карты.

Тройка бубен досталась Свенсону. Мне достался червовый валет. Свенсон вытащил даму, а я — червового туза. На четвертой карте у Свенсона не было пары, так как старшей картой была дама. Моим козырем был туз.

Воздух был наэлектризован, а мой пульс бился на частоте сто шестьдесят ударов в минуту.

Последней картой Свенсона была тройка треф. Удача ускользала из моих рук. Я нервно перебирал карты. Свенсон не обращал на меня внимания и изучал свою пару треф. Ловким движением, неуловимым для самого зоркого глаза, я бросил на стол третьего снизу туза пик и быстро огляделся. Заметил ли кто-нибудь?.. Свенсон все еще изучал свою пару. Я был в безопасности. Он даже не смотрел, как я сдаю.

Напряжение спало, когда я едва слышно выдохнул.

— Ты выиграл, — сказал мне бывший шериф.

Свенсон по-прежнему не отрывал взгляда от стола.

— Это не так, — произнес он голосом, который проник мне в душу. — Он жульничал.

У меня голова шла кругом. Как он узнал, что я жульничал? Он даже не смотрел на меня.

Он потянулся через стол и взял туза пик.

— Это, — продолжал он, — была третья карта снизу.

Меня охватила паника. Был ли тот, кто сидел передо мной, человеком? Бывший шериф с сомнением посмотрел на меня. Я инстинктивно потянулся за пистолетом.

— Скажи, что ты солгал, — закричал я в страхе и гневе, — или я убью тебя.

— Ты не можешь убить меня, — сказал Свенсон, но его рука легла на рукоятку его пистолета.

Мой палец нажал на спусковой крючок прежде, чем Свенсон успел выстрелить. Он мертвым упал на стол.

Я опустился на стул, ослабев от напряжения.

— Не могу убить тебя? — торжествующе пробормотал я. — Что ж, я сделал это.

Но — сделал ли?

— Док, — сказал Чамбино, пристально глядя на меня, когда я снова приподнял его запястье, — ты видел смерть. Как ты ее определяешь?

— Когда сердце перестает биться, — сказал я, — мы объявляем человека мертвым. Когда человек мертв, он не может умереть снова. Сможет ли он ожить… — Я закончил фразу, пожав плечами.

— Док, — сказал Чампион, и в его глазах мелькнула странная тень, — я видел живого мертвеца. Мертвый Свенсон жил со мной с той ночи, когда упал на стол. Но убил ли я его тогда? Был ли он жив, чтобы я мог его убить?

Наступило молчание, во время которого мужчина на кровати, казалось, изо всех сил старался проникнуть в неизвестность — в ту черную бездну, в которую вскоре должен был погрузиться его слабеющий пульс.

Какое-то мгновение он колебался на грани вечности, затем его пульс выровнялся, и он снова заговорил.

В ту ночь я рано лег спать. Я был измучен. Некоторое время я ворочался на кровати, а затем провалился в беспокойный сон. Не знаю, как долго я проспал, но проснулся с ощущением удушья в горле и странным звуком в ушах. По спине у меня побежал холодок, и все же тело горело в лихорадке, а простыни, на которых я лежал, были влажными.

Что меня разбудило? Смутные очертания мебели, которую я так хорошо знал, внезапно стали незнакомыми. Я оглядел комнату и с ужасом увидел в углу два круглых горящих шара. Вздрогнув, я отодвинулся к краю кровати.

Затем, в мгновение ока, понял, что это моя кошка, но никогда прежде я не видел ее глаз такими сияющими и жуткими. Ее спина была выгнута дугой. Каждый волосок на ее спине стоял дыбом. Мои охваченные паникой глаза увидели, как изгиб ее спины поднялся еще выше, пока, казалось, позвоночник под жесткими волосами не треснул.

Затем кошка издала демоническое шипение. Только так это и можно назвать. Отвратительный звук вырывался из ее горла и нарастал. И пока я наблюдал, ее тело увеличивалось вместе с этим — расширялось вместе с нарастающим рычанием, пока не стало казаться, что громкость этого звука должна полностью уничтожить ее. Затем из ее горла вырвался испуганный человеческий крик, пронзивший меня до мозга костей. Я никогда этого не забуду! Я с усилием оторвал от чудовища напряженный взгляд.

Ты скажешь, что я очнулся от тревожного сна и увидел испуганную кошку. Ты скажешь, то, что последовало за этим, было безумной фантазией убийцы. Но говори, что хочешь! Верь, во что хочешь! Я — знаю.

В ту ночь Оскар Свенсон переехал жить ко мне. И с тех пор он живет со мной.

Той ночью он был в моей комнате, уверяю тебя. Кошка знала об этом. Я тоже. Я видел его. Зверь в углу снова завизжал. И, вскрикнув, кошка бросилась прямо на него. Она прыгнула на него и прошла прямо сквозь него, шипя и царапая. Затем из моего раздутого горла вырвался крик. Она приземлилась на мою обнаженную грудь и вцепилась в нее. Один коготь оставил на моей плоти жгучую царапину. Но даже тогда я и пальцем не мог пошевелить, чтобы отстранить ее.

Удивительно, что я не умер в безумии того момента. С тех пор я много раз молил Бога о том, чтобы это произошло. Но неумолимое существо, каким был Оскар Свенсон, поддерживало во мне жизнь и ужас, что делает до сих пор.

Оскар Свенсон приблизился к моей кровати. Я скорее почувствовал, чем увидел, как серая пленка плывет в мою сторону. Меня охватило мужество мучительного отчаяния, я отшвырнул от себя визжащую кошку и попытался подняться… убежать…

Затем наступил кульминационный момент ужаса. Каждый мускул моего тела был парализован. Веки моих глаз были широко открыты над расширившимися зрачками.

Оскар Свенсон стоял рядом со мной. Где-то в сером ужасе был туз пик! Зажатый в невидимых пальцах, он медленно и верно давил на меня. Одинокое черное пятнышко росло, приближаясь ко мне, и казалось, что его сгущающаяся чернота вот-вот накроет меня, сотрет с лица земли…

Но даже в забвении мне было отказано. Оскар Свенсон заговорил. В его голосе звучал холодный гул могилы.

— Чамбино, — сказал он, — Туз пик будет красоваться на твоей груди. Ты пронесешь его через всю жизнь… и после…

Выпала карта смерти. И хотя точка на ней была черна, как несгоревший уголь, жгучий огонь обжег мою грудь.

— Ну вот, Чамбино, — сказал Оскар Свенсон, и его голос, казалось, затихал, пока он говорил. — На тебе клеймо.

Я долго лежал неподвижно после того, как понял, что он ушел. Предрассветные сумерки заслонили лунный свет, прежде чем я осмелился пошевелить сначала одним пальцем, потом другим.

В комнате кто-то всхлипывал, глубокими, мучительными рыданиями изнеможения. Я долго прислушивался, прежде чем понял, что рыдания исходят из моих собственных уст.

Постепенно рыдания стихли и прекратились. Я мог двигаться. Я был жив. Может быть, все это ужасный сон?

Я почувствовал что-то теплое на своей груди. Кровь! Невольно я выкрикнул это слово. Кровь!

Одним прыжком я вскочил с постели. Я чиркал спичкой за спичкой, прежде чем мне удалось зажечь лампу, а затем, пошатываясь, подошел к треснувшему зеркалу над умывальником.

Боже, это было правдой! Я смахнул несколько капель свернувшейся крови под сердцем и застыл, завороженный тем, что увидел.

Ты скажешь, меня поцарапала перепуганная кошка, а остальное сделало мое воспаленное воображение. Именно это я и пытался внушить себе. Я оторвал взгляд от стекла и увидел кошку, распростертую в углу, куда я ее швырнул. Я долго стоял, глядя на нее. Неужели эти окоченевшие когти оставили тот ужасный шрам? Неужели какой-то злой ум побудил обезумевшего зверя выцарапать мне на груди идеальную копию…

Я вернулся к зеркалу и долго стоял перед ним с закрытыми глазами…

Затем посмотрел еще раз. На моей груди, словно выжженный, безупречный по очертаниям, был изображен туз пик! Это не были царапины испуганной кошки. Это был знак Оскара Свенсона.

Длинные, худые пальцы Чэмпиона теребили одеяло у него под подбородком, — обычный жест человека, обреченного на смерть, — но глаза его горели.

— Ты не веришь? — спросил он. — Смотри!

И он сорвал с себя постельное белье, обнажив на груди отметину, которую, клянусь, я не заметил, когда осматривал его, — идеальное изображение туза пик, выжженное на плоти.

Чамбино заметил зарождающийся ужас в моих глазах.

— Ах, — воскликнул он, — наконец-то ты начинаешь верить.

(Я не мог сказать ему, что заметил то, чего он не мог видеть — края этого клейма у него под сердцем чернели. Я, врач, знал, что разложение после смерти не могло поразить его тело, пока оно не остыло, и все же невозможное было у меня перед глазами.)

Я отвернулась, и он натянул одеяло.

— А как насчет шахты Оскара Свенсона? — спросил я. — Неужели ты никогда?..

— Ах, шахта, — вздохнул Чамбино. — Нет, ее так и не нашли — если она когда-либо существовала в этом мире.

На несколько дней после той ужасной ночи Оскар Свенсон оставил меня в покое. Я начал верить, что смогу сбежать. Я строил планы. Передо мной открылась перспектива несметного богатства. Я отправил двух людей, которым доверял, в пустыню с картой, которую выиграл у Оскара Свенсона тузом пик.

Прошли недели. Оскар Свенсон вернулся ко мне, но от моих людей не было никаких известий. Я не мог играть в карты. Я проиграл, и проиграл крупно. Черви, бубны, трефы — все это на моих горящих глазах превращалось в туза пик.

Месяц проходил за месяцем. Иногда Оскар Свенсон покидал меня. Тогда надежда возвращалась, и я был безмерно счастлив при мысли о том, что двое моих людей могут вернуться в любой момент, нагруженные золотом. Они так и не вернулись, но вернулся Оскар Свенсон.

Их нашли вскоре после того, как я сбежал из Мино. Их нашли в пустынной местности, с лежавшей между ними колодой карт, и верхней картой был тот проклятый туз.

— Совпадение, — скажешь ты. Но было ли совпадением, что Оскар Свенсон стоял за моим плечом, а он часто там стоял, — было ли совпадением, что у меня всегда был туз пик — и я проигрывал?

Было ли это совпадением, но я устал, слишком устал, чтобы рассказать, как он неотступно следовал за мной из города в город, от игры к игре. Когда-то я был Счастливчиком Чэмпионом. Теперь я стал Чэмпионом Несчастным.

Полоса неудач никогда не покидала меня. Надежды не было. Я старел. Периоды, когда Оскар Свенсон бросал меня и отправлялся Бог знает куда, становились все реже и реже. Было время, когда осознание того, что его нет рядом, приносило благословенное облегчение — давало шанс на надежду. Теперь дни и ночи, когда я оставалась одна, были долгими, мучительными часами страха.

И у меня на груди был этот ужасный шрам. Он обладал для меня зловещим обаянием. Я мог ходить целыми днями, отказываясь признать его существование, но потом неизбежно наступал момент, когда я должен был его увидеть.

Так было и с Оскаром Свенсоном. Я бросил ему вызов, обыграл его, этого живого мертвеца. Я говорил сказал себе, что это не так, что он никогда им не был. Затем, набравшись храбрости, я готов был рискнуть. Я ставил на кон все, что у меня было, — и проигрывал. Потому что Оскар Свенсон стоял у меня за плечом.

Я перепробовал все. Я поместил свои деньги в банк. Он обанкротился. Я открыл бар и вылетел в трубу. Я выращивал пшеницу, но ее погубила ржавчина. Я купил землю, но обнаружил, что она под водой. Я сдался. Я бросил все. Я потерял самообладание. Я опускался все ниже и ниже.

Остальное ты знаешь. Меня подобрали на улице как бродягу. Я умирал от голода, поэтому меня отправили сюда, в больницу. Ты был добр ко мне, накормил меня, и я немного восстановил утраченные силы. Призрак Оскара Свенсона больше не беспокоил меня. У меня появился слабый проблеск надежды, и я подумал, что уже достаточно настрадался и что проклятие наконец-то будет снято.

Затем какой-то дьявол побудил меня попросить колоду карт, чтобы скоротать время. Это был конец. Призрак Свенсона приходил сюда каждую ночь и преследовал меня. Вот в чем секрет моих беспокойных бессонных ночей. Ты думал, это из-за канализационных стоков под полом в этой комнате так темно и холодно; из-за этого в ней стоит такой специфический затхлый запах. Нет, говорю тебе, нет! Это призрак Оскара Свенсона!

Лежа здесь этой ночью, я с ужасом думал о предстоящих часах, полных страха. Если Свенсон придет со своим издевательским смехом и мстительным взглядом, я знал, что сойду с ума. Но даже сильнее, чем страх смерти, был страх безумия.

Я собрался и пришел к решению. Я решил сыграть в азартную игру со смертью.

Дьявол, несомненно, мог читать мои мысли, потому что, пока я составлял свои планы, материализовалась серая светящаяся пленка, к которой я испытывал отвращение. Это был Свенсон, на его пепельных, безжизненных губах играла насмешливая усмешка.

Усилием воли я удержался от крика и заговорил.

— Свенсон, — сказал я. — Я сыграю с тобой в азартную игру, я разложу пасьянс. Если я его сложу, ты должен поклясться, что оставишь меня навсегда. Если я проиграю, я покончу с собой и присоединюсь к тебе.

Губы призрака ужасно искривились.

— Рискни, — произнес он низким хрипловатым голосом, который, казалось, был отягощен вековым злом. — Рискни, Чэмпион, в последний раз. Но все твои умения, ловкость и обман будут бесполезны.

— Я буду играть честно, — ответил я. — Ты согласен с условиями? Моя жизнь, если я проиграю. Свобода от тебя, если я выиграю?

Его глаза горели, как тлеющие угли.

— Согласен, — сказал он все тем же хриплым шепотом. — Но сначала сделай, как я сказал. Прислуга ужинает. Аптекарская открыта. Иди туда. На второй полке, как только войдешь, ты найдешь бутылку щавелевой кислоты. Возьми ее, а потом играй. Если выиграешь, выбрось ее в окно и будешь свободен. Если проиграешь, выпей — и наш счет будет сведен.

Видение медленно растворилось в белизне стены и исчезло.

Мгновение я ждал, стараясь отдышаться. Затем встал и пошел в аптекарскую. Как и сказал Свенсон, там, на второй полке, стояла бутылка. Я взял ее и вернулся к себе. Поставив ее на маленький больничный столик рядом с собой, я медленно перебрал карты и пересчитал их, чтобы убедиться, что колода полная. Пятьдесят две. Я перетасовал карты. Я отложил колоду и повернулся, чтобы отрегулировать лампу. Когда я снова развернулся к столу, то уставился на него в изумлении. Карты были сняты. Вместо одной стопки, которую я оставил, были две стопки поменьше. Призрак Оскара Свенсона снял карты!

Борясь со своими взвинченными нервами, я принялся раскладывать семь карт для пасьянса. Медленно и неуклюже, как самый настоящий новичок, я, Фернандо Чэмпион, играл свою последнюю партию — со смертью.

Сначала мое сердце сильно забилось в предвкушении. Шансы на выигрыш казались почти равными. Я продолжал играть, медленно, осторожно, ничего не упуская из виду. Но, по крайней мере, пики были моей погибелью. Двойка, тройка и другие карты были под рукой, ожидая, когда их разыграют. Но этот мрачный, невезучий туз так и не выпал. Разыгрывая последнюю карту, я задрожал. Это была шестерка пик — бесполезная без туза!

Я играл со смертью и проиграл — я бросил карты на стол и взял бутылку. Оскар Свенсон наконец-то выиграл.

Почему-то я был совершенно спокоен. Я принял смерть, прекрасно понимая, что она подарит мне покой, какого я не знал на земле двадцать лет, с той памятной ночи, когда обманул Свенсона. Я поднес бутылку к губам и сделал большой глоток. Затем я расслабился на подушке, глядя на карты и пытаясь примириться с Богом.

Каким-то образом я почувствовал облегчение и триумф. Туз пик не смог обмануть мою смерть. На этот раз я справился с этим ужасным символом. В качестве последнего жеста я потянулся через стол, намереваясь разорвать карту на тысячу кусочков, прежде чем умру.

Я перевернул карты, которые все еще лежали рубашкой вверх, и уставился на них, как громом пораженный. Туза пик там не было. Я насчитал пятьдесят одну карту. Туза не было.

Он обманул меня! Он обманул меня, говорю вам! Точно так же, как я обманул его двадцать лет назад. Он забрал этого туза, зная, что без него мне не выиграть. Я проклинал его и бесновался, но было слишком поздно. Я знал это еще до того, как послал за тобой.

Ты думаешь, это бред сумасшедшего, человека, который умирает и у которого сдали нервы. Очень хорошо. Пересчитай эти карты. Пересчитай их, прежде чем я умру. Потому что, когда меня не станет, он подложит этого туза. Пересчитай их!

Чамбино приподнялся на локте, с безумными глазами, как у умирающего лунатика. Больше для того, чтобы ублажить умирающего, чем чтобы оценить фантастическую историю, я взял карты и пересчитал. Их было пятьдесят одна, отсутствовал туз пик.

— Видишь, я был прав! Ты мне веришь? — выдохнул он.

— Ты был прав, Чамбино, — согласился я, мысленно сделав оговорку, что туз упал на пол во время его неуклюжей раздачи.

Он откинулся на подушку.

— Я пытаюсь умереть как игрок, док, — хрипло сказал он. — Пытался умереть…

Его голос оборвался ужасным хрипом, и он откинулся на подушку. Я наклонился и приложил руку к его сердцу. Оно было неподвижно.

Прежде чем успел выпрямиться, я вдруг почувствовал, как в комнате резко похолодало. Я с опаской обернулся. Мой взгляд упал на карты. Там, на столе, рубашкой вверх, где, готов поклясться, его не было менее двух минут назад, лежал туз пик!

Быстрые корабли и эфирные волны развеяли многие былые страхи морских глубин, но бесшумно скользящие корабли-призраки все еще бороздят семь морей. Независимо от того, предвещают ли они неминуемую катастрофу или вовремя предупреждают, чтобы предотвратить беду, корабли-призраки прежних дней все еще видимы, и осторожные моряки прислушиваются к их предупреждениям.

В октябре прошлого года об одном из таких морских призраков сообщалось у берегов Ирландии. Рыбацкое судно из Инишборина, Голуэй, отправилось однажды ночью в одну из своих обычных осенних экспедиций. Странный корабль-призрак бесшумно подплыл к берегу, и никто не откликнулся на робкие оклики рыбаков. Несмотря на неоднократные попытки оторваться от него, призрачное судно оставалось рядом с рыболовецким судном всю ночь и исчезло только тогда, когда рыбаки вернулись на берег, потому что, несмотря на беспокойство, которое временами сменялось ужасом, мужчины продолжали заниматься своей работой. Но когда они вышли на берег, вся команда отказалась снова выходить в море, истолковав появление корабля-призрака по старинному морскому обычаю как знак надвигающейся катастрофы.

И они не ошиблись. Буквально на следующей неделе на западные побережья Ирландии и Великобритании обрушился ужасный шторм, унесший множество жизней рыбаков. Три флотилии у берегов Голуэя и Мейо были разбиты, в результате чего погибло семнадцать лодок и много людей. Крошечные лодки ирландских рыбаков, многие из которых сделаны из просмоленной парусины и приводятся в движение веслами, разбились о скалы на глазах у семей рыбаков. Во время всего этого ужасного шторма, одного из самых сильных за многие годы, люди, которых посетил корабль-призрак, благополучно оставались на берегу.

Недавняя смерть в рыбацкой гавани Джона Уинтерса, последнего члена экипажа глостерской шхуны «Чарльз Хаскелл», напоминает о другом корабле-призраке с еще более зловещим предзнаменованием. Уинтерсу было почти сто лет, когда он умер, и долгие годы он хранил леденящее кровь воспоминание о настойчивом корабле-призраке, который, по его словам, преследовал «Хаскелла» до тех пор, пока он бороздил просторы моря.

Уинтерс рассказывал, что во время сильного шторма в марте 1869 года «Хаскелл» протаранил салемскую шхуну. Шхуна и вся ее команда погибли. На следующий год, когда «Хаскелл» находился недалеко от Восточного мыса в устье Глостерской гавани, какое-то жуткое судно пронеслось по ветру вдоль ее борта. Странного вида команда карабкалась по снастям шхуны, выглядя при этом как призраки.

И эти призраки, которые, как они сами признались, кричали охваченной ужасом команде «Хаскелла», что они — духи салемских рыбаков, плывущих на затонувшем корабле, который был покрыт белым от киля до основания мачт, словно пеной.

В следующий рейс многие члены экипажа «Хаскелла» отказались выходить в море. Была отправлена новая команда. Эти люди вернулись с той же историей о призрачном судне. С посеревшими лицами они отнесли сошли на берег, в безопасное место на суше, чтобы остаться там. Во время третьего рейса произошло то же самое, и была нанята четвертая команда. Но безрезультатно. Каждая команда приходила в порт с одной и той же историей о корабле-призраке и призрачной команде. Так что «Хаскеллу» в конце концов пришлось отказаться от рыбной ловли и стать судном для перевозки песка. С того момента, как он покинул море, о пропавшем корабле из Салема больше не сообщалось. Призраки перестали появляться.

Немногие сообщения о появлении корабля-призрака имеют такую же силу, как слова короля. Однако в «Путешествии на „Вакханке“», составленном на основе личных дневников принца Альберта Виктора и герцога Йоркского (ныне короля Англии Георга V), служившими гардемаринами на «Вакханке» в период с 1879 по 1882 год, сообщается именно о таком случае.

Запись от 11 июля 1881 года, когда они были у мыса Горн, рассказывает о «странном красном свете, словно корабль-призрак весь пылал, и в этом свете отчетливо выделялись мачты, рангоут и паруса брига, находившегося в 200 ярдах от них, когда он появился слева по борту».

Согласно отчету, это видели тринадцать человек, и, конечно, им не повезло. Вахтенный, первым заметивший корабль-призрак, упал с фок-мачты и, как говорится в записи, «разлетелся на атомы».

Некоторым из пораженной команды показалось, что они увидели знаменитого «Летучего голландца», давно известного морякам Семи морей. Но если это было правдой, то он сильно сбился с курса, потому что «Вакханка» находилась далеко от мыса Доброй Надежды, где бедняга Вандердеккен и его «Летучий голландец» предупреждали многие обреченные суда о надвигающейся катастрофе.

История о Летучем голландце имеет множество вариантов. Наиболее распространенная версия гласит, что капитан Вандердеккен, столкнувшись с неблагоприятной погодой у мыса Доброй Надежды, с которой тщетно боролся, поклялся обогнуть штормовой мыс вопреки Богу и дьяволу. Но его команда была поражена чумой, и когда Вандердеккен попытался причалить к берегу, ему это не удалось. Все порты отказывали его пораженному чумой кораблю. То, что произошло с ним на самом деле, по-видимому, затерялось в морских легендах, но каждый моряк-путешественник знает, что «Летучий голландец» был обречен на вечные скитания, когда пытался обогнуть мыс Доброй Надежды. У него это так и не получилось. Бедствие постигает всех, кому он покажется, и есть много историй о кораблях, с которых видели его и шли навстречу своей гибели. Других, которым удалось избежать крушения, наверняка ожидают серьезные аварии. Многие верят, что, когда смерть приближается к моряку, он один из всей команды может увидеть судно-призрак, подобное этому.

В основу одной из опер Вагнера положен «Летучий голландец», и знаменитый капитан Мэрриэт в «Корабле-призраке» рассказал о безуспешных поисках Филипом Вандердеккеном своего странствующего отца и его корабля-призрака.

В городке Медфорд, штат Массачусетс, существует мрачная легенда, восходящая ко временам испанской войны. Когда пираты тех давних отважных дней еще бороздили моря в поисках добычи, маленький корабль, груженный золотом, отплыл из Медфорда, направляясь в Вест-Индию. Через несколько дней после того, как он вышел в море, ветер стих. Запасы продовольствия и воды подошли к концу, поскольку судно попало в штиль, и в конце концов вся команда погибла ужасным образом.

Вскоре после этого судно обнаружил пират. Он перекинул на него канат и первым перебрался на его борт. Но не успел он это сделать, как поднялся сильный ветер, разорвавший канат и унесший прочь корабль с мертвецами и единственным живым человеком на борту. В сгущающихся сумерках пиратский корабль не смог сблизиться с судном, на которым не было огней, гонимым ветром, и вскоре оно растворилось в темноте.

Оставшись один на борту и не имея ни малейшего шанса на спасение, капитан пиратов сошел с ума. С тех пор он обречен бороздить Карибское море, командуя своим ценным, но ужасным призом. Говорят, этот корабль и по сей день бороздит морские просторы, но, поскольку он не является таким знаменитым призраком, как «Летучий голландец», о нем редко сообщают. Возможно, когда-нибудь по радио будет слышен голос безумного пирата, тщетно взывающего о помощи.

В Карибском море и Вест-Индии произошло много ужасных кораблекрушений, и не одно из погибших судов поднялось из глубин, чтобы отправиться в плавание в качестве корабля-призрака. Такова история американского угольщика «Циклоп», чье необъяснимое исчезновение во время мировой войны является одним из самых необъяснимых в истории военного времени, и быстро приобретающее легендарные масштабы. Возможно, когда-нибудь о ней заговорят на морях между Вест-Индией и Хэмптон-Роудс.

На каждом морском побережье есть свои пропавшие корабли, и многие из них сохранились в песнях и преданиях. История о посещении Катскиллских гор Генри Гудзоном и его командой была сохранена Вашингтоном Ирвингом в неизменном виде. Но историки, изучающие призраков, хорошо знают, что в благоприятные ночи можно увидеть «Полумесяц», медленно плывущий по реке Гудзон, с поднятыми парусами, сверкающими неземным серебряным блеском.

Кроме того, существует легенда о лодочнике-призраке, которого можно увидеть штормовыми ночами, пробирающимся через Адские врата Ист-Ривер при странном освещении вспышек молний.

Лонгфелло в «Корабле мертвых» рассказывает о судне, которое в полном снаряжении отплыло из Нью-Хейвена в 1647 году, и о котором больше никто ничего не слышал, кроме как о корабле, исчезнувшем в ночи.

Уиттьер пел о шхуне «Бриз», превратившейся в морской призрак, и о корабле-призраке из Салема, «с мертвецами в саванах».

Хотя многие рассказывали об этих кораблях-призраках, лишь немногие имели памятные вещи, которыми можно было бы дополнить историю. Но неподалеку от Куодди-Хед когда-то жил старый скрипач, чья белая скрипка была подарком призрака с затонувшего корабля. Вот история, которую он рассказал.

Однажды туманной лунной ночью у берегов Гранд-Бэнкса шхуна, похожая на призрак, внезапно появилась перед носом брига и была почти разрезана пополам посередине. Бриг остановился как можно скорее, помощник капитана спустил шлюпку и вернулся к месту катастрофы, но шхуна затонула, как камень. Корабль и вся его злополучная команда бесследно исчезли.

Наконец лодка вернулась к бригу, но по пути помощник капитана увидел маленький белый предмет, качавшийся на волнах. Это оказалась скрипка, мостик которой был сорван и волочился по воде. Возможно, ее белизна была обусловлена длительным погружением в соленую воду, но, возможно, она была сделана из совершенно белого дерева.

Энди Холлистер был единственным человеком на борту, который умел на ней играть, и «призрачная скрипка» быстро перешла к нему по общему согласию. Из-за своего суеверия и необычного появления он поначалу немного побаивался ее, но вскоре принял как личный подарок от пропавшего — и, возможно, призрачного — моряка.

Когда он оставил морскую службу, то обнаружил, что скрипка, столь неожиданно доставшаяся ему в наследство, приносит неплохой доход. Он мог позволить себе роскошь, которая была невозможна в те дни, когда он плавал в открытом море. Так что, по крайней мере, для него морское привидение оказалось дружелюбным, а его «призрачная скрипка» украсила многие собрания моряков.

Но, должно быть, одной из самых странных историй о «таинственных кораблях», когда-либо рассказанных, является история о судне, которую заметил капитан французского парусника «Эмили Галлин».

В 1922 году этот капитан, огибая мыс Горн, столкнулся с полем айсбергов. Казалось, что найти безопасный выход практически невозможно, и только когда штурман снова выбрался в открытые воды, он заметил гигантский айсберг, такой огромный, что, казалось, он превосходил все остальные. Но не только его размеры заставили капитана застыть в ужасе на мостике. Вот что он увидел, когда его взгляд устремился вверх, к возвышающемуся айсбергу.

В расселине на его вершине, примерно в ста двадцати футах над поверхностью моря, застыла большая трехмачтовая шхуна!

Судно выглядело целым и невредимым, и, хотя ни одна из его шлюпок не пропала, ни на корабле, ни на айсберге не было замечено ни одного человека.

Подходящим дополнением к этой странной встрече является рассказ китобоя из Питерхеда. Проходя по Баренцеву морю, наблюдатель заметил странное, потрепанное на вид судно. Все его шлюпки исчезли, но, когда китобои поднялись на борт, на полу каюты было обнаружено тело молодой и очень красивой женщины, прекрасно сохранившееся от холода. Рядом с ней застыло тело молодого человека, сохранившееся таким же образом. Он стоял на коленях и все еще держал в руках кремень и огниво, которыми, казалось, собирался развести огонь.

Никаких фактов, объясняющих эту загадочную находку, найдено так и не было.

Не так давно, однажды вечером, мы выходили на сцену вашингтонского театра, и мимо нас прошла пара — две женщины средних лет, возвращавшиеся с представления.

Они говорили о нашем фокусе с чтением мыслей.

— Поверьте мне, — энергично заявила самая толстая из женщин, — если бы эта женщина научила меня этому трюку, я бы продала свою виктролу, чтобы заплатить ей. Если бы я могла иногда читать мысли моего старика, когда он сидит и смотрит на меня, у меня были бы основания для развода. Интересно, как ей это удается!

— Угу, — ответила ее спутница. — А если наши мужья научатся читать наши мысли? Господи, если мой старик когда-нибудь узнает, что я о нем думаю, он меня пристрелит! Может, нам лучше оставить все как есть?

Мы склонны разделить мнение, высказанное младшей из двух дам, относительно желательности чтения мыслей в целом. Возможно, это к лучшему, что мы не знаем мыслей тех, кто нас окружает, или что наши самые близкие друзья должны оставаться в неведении о том, что время от времени непрошеным образом проникает в святилище наших умов.

Однако в настоящее время это может стать очень серьезной проблемой. Когда-нибудь перед наукой может встать новая задача — необходимость изобретения устройства для защиты сознания, которое защитит наши мысли от назойливого вмешательства любопытных соседей. Скоро чтение мыслей может стать таким же распространенным занятием человечества, как сегодня телефон и электрическое освещение.

И все это несмотря на то, что мы, как водевильные телепаты, не делаем прямых заявлений относительно природы явлений, которые ежедневно демонстрируем публике. Когда вы приходите в театр, где мы выступаем, вы совершенно свободны в своих собственных выводах, и, хотя мисс Стэнтон на сцене с завязанными глазами, а Фрескотт в зале, демонстрируют связь мыслей, мы ни на что не претендуем. Вы вручаете мистеру Фрескотту игральную карту; он молча держит ее в руках, а мисс Стэнтон называет ее вслух со сцены так четко и правильно, как будто она находится у нее перед глазами.

На этот счет мы не выдвигаем никаких претензий. Если это настоящая телепатия, то ученые, перед которыми мы проводили тесты, подтвердят это. Если это трюк, то настолько хороший, что его еще предстоит обнаружить.

Что мы хотим прояснить, — независимо от того, является ли наша демонстрация подлинной или нет, — это мы оставляем на усмотрение ученых, — наши собственные интересы непосредственно связаны с психологическими аспектами вопроса. В подлинно научном духе мы провели длительное исследование и готовы утверждать, что чтение мыслей — это не дар особо одаренных людей. Это достояние каждого человека с нормальным мозгом. Любой может научиться практиковать телепатию с высоким процентом успеха; те, кто будут этим заниматься, могут добиться почти одинакового успеха.

Наша цель в этой статье — предложить читателю несколько экспериментов, которые он может провести дома. С помощью этих средств жена действительно может читать мысли своего мужа — и наоборот. Эти тесты сугубо практичны, и, если их опробовать, они откроют воображению новые горизонты научной истины.

Однако, прежде чем рассказать об этих экспериментах, было бы неплохо сделать замечание об отношении науки к этому предмету. Было время, когда на все, что касалось необъяснимых явлений, и особенно на телепатию, авторитетные ученые смотрели с нескрываемой враждебностью и подозрением. По их мнению, все телепаты были шарлатанами, а чтение мыслей — фальшивкой. С большим ликованием они наблюдали за разоблачением старых трюков и других методов, с помощью которых Роберт Хеллер и некоторые из его современников и преемников дурачили общественность.

Позже это отношение несколько изменилось. Покойный Фрэнк Подмор, писавший пятнадцать лет назад, очень остроумно заметил, что «в то время как спиритуализм все еще был чуждой наукой, телепатия опубликовала свои первые документы о натурализации». Сегодня вполне можно было бы сказать, что телепатия получила полное гражданское право. И хотя есть старомодные ученые, не обращающие внимания на пришельца, вторгшегося в их сферу деятельности, новичком занялись некоторые из наших лучших специалистов, в том числе Томас Эдисон.

Возможно, вас удивит, что тот же Томас Эдисон, который изобрел граммофон, электрическое освещение, кинофильмы, полностью поддержал телепатию как установленный наукой факт.

Это произошло после серии экспериментов, которые мистер Эдисон провел со знаменитым частным телепатом. Мистер Эдисон наблюдал, как этот человек проводил телепатические тесты, используя некоторых своих сотрудников в качестве испытуемых и добиваясь замечательных результатов.

— И тогда, — рассказывает мистер Эдисон, — я попросил его позволить мне поставить эксперимент. Я зашел в другое здание и записал слова: «Есть ли что-нибудь лучше гидроксида никеля для щелочной аккумуляторной батареи?»

В то время я экспериментировал со своей аккумуляторной батареей и немного сомневался в том, что нахожусь на правильном пути. Тем временем, складывая листок, я обдумывал проблему и продолжал работать над ее решением, чтобы он не смог, читая мысли, расшифровать то, что я написал на листке бумаги, и вернулся в комнату…

В тот момент, когда я вошел в комнату, он сказал: «Нет ничего лучше гидроксида никеля для щелочной аккумуляторной батареи».

Мистер Эдисон добавил, что на его вопрос был дан правильный ответ и что по сей день он убежден, что нет ничего лучше гидроксида никеля.

Согласно публично выраженной точке зрения мистера Эдисона, «психические силы» — это просто слова для обозначения совершенно естественных явлений, которые мы пока не понимаем. Наш опыт убедил нас в этом. Однако, когда он говорит: «Человеческий мозг, без сомнения, будет делать в будущем многое из того, на что он не способен сейчас», мы чувствуем, отдавая должное тому, что уже продемонстрировано, он должен добавить, что каждый день приносит новые доказательства увеличения и развития возможностей человеческого мозга.

Прежде чем покинуть мистера Эдисона, мнение которого разделяют многие известные ученые Америки и Европы, позвольте нам процитировать еще одну его фразу, которая прекрасно выражает наши собственные взгляды. Вот что говорит мистер Эдисон в ходе дискуссии о будущем психических явлений и их изучении:

«Великие силы уже действуют и существуют вокруг нас, но мы не можем распознать их с помощью наших пяти органов чувств».

Курсив наш.

Что мы хотим подчеркнуть, — ясновидение, или чтение мыслей, в котором мы лично так глубоко заинтересованы, и некоторые практические эксперименты, о которых мы намерены рассказать здесь, никоим образом не связаны с пятью чувствами. Впечатления, полученные в ходе телепатической практики, — впечатления, которые читатель может проверить сам, — приходят по новому каналу. Их нельзя ни увидеть, ни услышать. Они не доходят до нашего сознания посредством осязания; мы не ощущаем их вкус или запах.

Мы считаем, что, развивая в себе способность читать мысли другого человека, читающий на самом деле развивает новое чувство. Правы мы в этом утверждении или нет, оставим на усмотрение ученых, исследующих суть этого явления, и на усмотрение читателя. И это подводит нас к главному вопросу статьи — как среднестатистический здравомыслящий человек может к собственному удовлетворению доказать истинность телепатии. Мы сразу же сталкиваемся с вопросом:

— Все ли умеют читать мысли? Может ли какой-нибудь прозаичный бизнесмен или рабочий — или его жена — развить себя настолько, чтобы получать и передавать идеи без использования такого грубого средства, как устное или письменное слово?

Ответ на этот вопрос однозначен — да.

Конечно, это не означает, что кто-то может надеяться немедленно повторить наш подвиг передачи имени с помощью мысленных волн — вашего имени, чьего угодно имени; имени, которое мы никогда раньше не слышали в своей жизни. Естественно, существует огромная пропасть между потенциальным состоянием, в котором живет большинство из нас, и достигнутым совершенством эксперта. Но сегодня нет ни одного мужчины или женщины, которые в то или иное время не были бы «приемником» или «передатчиком» телепатического эксперимента.

Давайте объясним это более определенно.

Иногда это могло быть совершенно неосознанно; в других случаях источник мог смутно угадываться; с другой стороны, это могло быть полностью осознано, но приписано старому удобному изобретению — совпадению. Например, человек разговаривает с другом; он умолкает, и когда его друг отвечает, то понимает: он заранее знал, что именно его друг собирается сказать, и точно знал слова, в которые тот облечет свой ответ.

Все мы испытывали это день за днем, много раз.

Опять же, у нас в голове может прочно засесть мысль о ком-то, кто побывал в долгом путешествии, и вдруг, неожиданно, путешественник возвращается, или мы получаем от него весточку. Мы снова отмечаем это совпадение. При всей нашей западной хитрости мы еще не поняли, что такого понятия, как совпадение, не существует.

И снова — нам снится кто-то, кого мы знаем и от кого давно ничего не слышали. На следующее утро мы получаем письмо от этого человека и думаем: «Как интересно!» Ничего интересного. Вполне естественно, если бы мы только знали, как установить естественный контакт с помощью законов телепатии.

То есть телепатия работает в нашей повседневной жизни автоматически, беспорядочно, независимо, но тем не менее эффективно. Чем больше человек изучает этот предмет, тем больше убеждается в том, что для успеха в ее сознательной практике необходимо, чтобы два разума были тесно связаны. Когда у вас абсолютная гармония, обычно вы добиваетесь абсолютного успеха.

Влюбленные, или жены и мужья, являются идеальными партнерами в экспериментах по чтению мыслей. Если же это жена и муж, любящие друг друга, неудача невозможна. Такие случаи, о которых я упоминал, наиболее часто встречаются между супругами. И это естественно, поскольку из всех людей в мире мужья и жены наиболее тесно связаны между собой самыми дорогими и нерушимыми узами. «Два разума, объединенные одной мыслью; два сердца, бьющиеся как одно целое» — это действительно идеальное выражение идеи; это, можно сказать, философия телепатии, кристаллизованная в этих словах.

Муж и жена, или любые два человека, души которых находятся в полной гармонии, могут чудесным образом развить свои телепатические способности путем постоянных проб и экспериментов. Вот один из практических примеров того, как можно развить эти способности.

Подождите, пока ваш муж, например, будет спокойно читать, скажем, покуривать трубку или сигару и позволит своему разуму полностью расслабиться. Затем встаньте рядом с ним, но не для того, чтобы привлечь его внимание или произвести на него впечатление своим присутствием. Сконцентрируйте свой разум на одной-единственной идее. Твердо зафиксируйте ее перед своим мысленным взором. Решите, что эта единственная идея должна быть спроецирована в его сознание.

Различные факторы могут помешать немедленному успеху. Но продолжайте. Концентрируйтесь. Представьте, будто он делает то, чего вы от него хотите. Представьте, что он встает со стула, подходит к вашему стулу и целует вас. Если он не делал этого годами, вам, возможно, придется повторить эксперимент несколько раз, прежде чем он увенчается успехом. Но в конце концов он увенчается успехом. Если он поклялся не целоваться, он нарушит свою клятву и подчинится этому мысленному приказу.

Это, конечно, только начало, но это очень практичное начало, возможности которого можно очень легко оценить путем простого испытания. Теперь опишем гораздо более удивительный эффект — прямую передачу сообщения — в условиях тестирования. Мы говорим это в отличие от предыдущего экспертного заключения, потому что оно, по-видимому, полностью соответствует условиям тестирования, обычно устанавливаемым в научных исследованиях.

Выберите для проведения этого эксперимента одного из ваших самых сдержанных друзей. Если это будет ваша жена или муж, тем лучше. Вы не должны выбирать человека с сильным, напористым характером, который всегда добивается своего. Если вы это сделаете, ваш эксперимент провалится. Выбирайте спокойного, сдержанного человека, который готов сотрудничать с вами. Не будьте легкомысленны, так как это наверняка испортит эксперимент. Прежде чем вы сможете надеяться на получение хороших результатов, вы должны быть искренны, серьезны и желать добиться успеха.

Посадите этого восприимчивого человека, которого мы можем назвать «экстрасенсом», в одном конце комнаты. Завяжите ему глаза, как это делают с мисс Стэнтон во время наших выступлений на сцене. Попросите экстрасенса сложить руки на коленях и постараться настроиться как можно более пассивно и восприимчиво. Попросите его просто ждать и наблюдать за развитием событий.

Теперь перетасуйте колоду карт и выберите одну из них, следя за тем, чтобы ни одна из карт не была видна, даже мельком. Перетасуйте их рубашкой к себе и не смотрите на них. Это важно, поскольку не позволяет отвлекающим изображениям мешать вашим попыткам сосредоточиться.

Тщательно перетасовав свои карты, положите их на стол рубашкой вверх и достаньте одну карту.

Это единственная карта, которую вы должны позволить себе увидеть во время эксперимента.

Положите выбранную карту вертикально на какой-нибудь предмет, чтобы она была видна вам самим, но не вашему собеседнику. Предположим, что выбранная вами наугад карта — это семерка бубен.

Поскольку мы давно обучены телепатии, мы можем определенно сказать здесь, что произойдет дальше. Если вы, сидящий перед картой, сосредоточитесь на ней и мысленно решите, что ее изображение должно быть передано экстрасенсу, — если вы действительно сосредоточите всю свою ментальную энергию на этом объекте, исключив все другие идеи, — результаты последуют быстро.

Экстрасенс видит перед своими закрытыми и перевязанными бинтами глазами движущуюся хаотичную картину. Она сплетается, скручивается и извивается, но в конце концов принимает такое положение, при котором ее можно ясно увидеть — словно невидимая рука прекратит движение. Мысленный образ может принимать различные формы. Это может быть изображение карты. Или же он может принять какую-то образную или символическую форму, например, семь платиновых колец, украшенных бриллиантами. Но в одном вы можете быть уверены — при соблюдении всех условий экстрасенс получит ваше сообщение.

Это мы хотели бы предложить в качестве начального эксперимента, потому что это самый простой вариант. Позже, когда вы приобретете большую способность к концентрации, после года или даже большего количества практики, вы достигнете стадии, когда процесс станет мгновенным; когда он не будет зависеть от времени, места или условий; когда тишина, уединение, темнота не будут необходимы; когда телепатические волны станут добровольными орудиями смертных, занимающихся своими повседневными делами.

Но это, конечно, займет много времени, как мы можем убедиться из реального опыта. Сначала вам удастся проецировать только отдельные имена, и только спустя значительное время — скажем, пять или десять минут.

Однако, что мы хотим особо подчеркнуть, неуправляемые проявления телепатии можно преодолеть, натренировать и, так сказать, заставить работать в упряжке, подобно электричеству и другим известным явлениям. Те, кто следил за усилиями ученых, направленными на достижение этого результата, возможно, помнят, что, когда Ф. Мейерс, Э. Герни и Фредерик Подмор находились в самом разгаре своих исследований, Мейерс заявил, что «логическое обоснование передачи мыслей мы понимаем не совсем; бесчувственность и близкое приближение смерти, по-видимому, являются одними из наиболее важных факторов эффективных условий».

Мы полагаем, что мистер Мейерс намеренно вставил слово «по-видимому».

Мы привыкли думать, что только когда люди умирали, а их близкие были далеко, они набирались достаточной духовной и ментальной силы, чтобы передать послание по воздуху и предупредить о приближающемся конце. Но для того, чтобы телепатия могла принести человечеству хоть какую-то практическую пользу, она должна быть доведена до такой абсолютной достоверности, что «бесчувственность и приближение смерти» должны быть устранены как необходимые условия; связь должна быть настолько простой, чтобы мысли можно было передавать из головы в голову при любых обстоятельствах, без произнесения слов, в любом месте и в любое время.

Мы считаем, что путь к достижению этого идеала для мужчин и женщин заключается в том, чтобы начать прямо сейчас с таких экспериментов, которые мы описали.

Может, однако, возникнуть возражение, что проецирование мысли посредством преднамеренного эксперимента, предварительно согласованного, — это еще не все, что нужно для чтения мыслей. Как уже говорилось, эксперименты требуют, чтобы два человека согласились провести эксперимент. Наш ответ заключается в том, что это необходимо с самого начала и является единственным известным нам методом, с помощью которого можно получить результаты. Но должно быть очевидно, что по мере того, как это развивается и продолжается в течение длительного периода, операция выполняется со все большей и большей легкостью, пока, наконец, между двумя заинтересованными людьми не устанавливается почти постоянная связь.

По мере продолжения экспериментов вы будете удивлены растущей восприимчивостью к впечатлениям, которые каждый из вас будет испытывать по отношению к другому. Вы начнете понимать мысли друг друга еще до того, как они будут высказаны, не просто время от времени, по-видимому, случайно или по совпадению, а осознанно. Тогда вы окажетесь на пути к тому, чтобы стать настоящим телепатом, но к тому времени вы уже кое-что откроете для себя; некоторые психические секреты, которые мы не осмеливаемся раскрывать здесь для всеобщего ознакомления, и которые открываются только тем, кто платит цену за посвящение и развитие психической силы.

Между тем, нам нравится пророчески мечтать о том времени, когда разум будет общаться с разумом посредством телепатии. Но мы должны откровенно признать, что это время еще очень далеко.

Как только эксперимент, о котором мы рассказали, будет успешно проведен, его практика может быть значительно расширена. Следует приложить усилия для развития мысленной проекции — передачи мысленного сообщения по воздуху без предварительного уведомления человека, которому оно адресовано, как, например, жена посылает сообщение мужу, не сообщая ему о своих намерениях. Это, конечно, более высокая ступень в развитии телепатических способностей и как таковая заслуживает тщательного описания.

Тем не менее, тот, который провел уже описанный эксперимент с чтением по карточкам и обнаружил, что в конечном итоге он может добиться желаемого эффекта, не сочтет следующий этап слишком сложным.

Что должен делать начинающий телепат после того, как он достиг эффекта чтения по картам?

Главное, что нужно сделать, — это сохранить желание всегда быть в гармонии. Когда установится эта гармония, возможны многие странные вещи. Без нее ничего невозможно. Когда духовная связь симпатии не нарушается, муж и жена могут двигаться вперед с полной уверенностью в успехе. Будучи, таким образом, застрахована от неудачи при условии полного духовного согласия, жена, которой непосредственно адресована эта статья, может продолжать эксперименты, не сообщая своему мужу о своих намерениях. Пока он находится в офисе, а она у себя дома, пусть она начнет концентрироваться на одной главной идее.

В таких сложных экспериментах, как этот, концентрация чрезвычайно важна. Как вы помните, в эксперименте с чтением по картам мы советовали вам видеть только одну карту. Это было сделано для того, чтобы предотвратить появление любого постороннего и мешающего изображения другой карты. Тот же принцип применим и к эксперименту более высокого порядка, который мы сейчас описываем.

Выбросьте из головы все другие мысли. Помните, что вы не сможете донести свою мысль до окружающих, если будете думать о счетах модистки или отметках, которые ваш маленький сын принес домой из школы. Абсолютное спокойствие, полная уравновешенность и отстраненность, а также непосредственная концентрация на сиюминутной мысли, возникающей в уме, исключая все остальные мысли, надежды или устремления, абсолютно необходимы. Задержите эту мысль как можно дольше, зафиксируйте ее в своем сознании, а затем сознательно сделайте так, чтобы она покинула ваш мозг, как птица на крыльях, — прямо в сознание вашего мужа.

Поначалу этот эксперимент не увенчается успехом. За исключением редких случаев, такое развитие событий наступает только после продолжительных и целенаправленных усилий. Однако, если настойчивость сочетается с концентрацией, результаты будут несомненными. Муж придет домой и скажет, что в течение дня он думал о чем-то определенном, и эта конкретная вещь, о которой он думал, будет идеей, пришедшей в голову его жене.

Как только это произойдет, это будет повторяться все чаще и чаще, пока муж и жена не поймут, что находятся в постоянном контакте, и после этого передача мыслей между ними действительно станет чрезвычайно легким делом.

Подводя итог, можно сказать, что чтение мыслей, насколько это известно науке, является скорее пассивной, чем активной операцией. Вы не можете силой воли проникнуть в мысли вашего мужа и узнать, о чем он думает — против его воли. Но вы можете так натренировать себя, что, когда ослабите напряжение и усилия, приведя себя, насколько это возможно, в гармонию с ним, мысли из его головы будут проникать в ваши; и он может научиться, с помощью того же процесса, познавать ваше лучшее и глубинное «я», каким вы сами его знаете.