Путешествуя и странствуя в течение многих лет, я, конечно, сталкивался со многими странными вещами; но могу вас заверить, что самыми странными из всех были те самые двадцать четыре часа, которые я провел около года назад в великой пирамиде Абу-Йилла.

Странным было даже то, как я туда попал. Я приехал в Египет зимой, вместе с Фитц-Симпкинсом, с дочерью которого, Эдит, был в то время помолвлен. Вы, вероятно, помните, что старый Фитц-Симпкинс был партнером в знаменитой фирме Симпкинс и Стоки, почтенные виноделы; но когда старший партнер вышел из бизнеса, получив рыцарский титул, Геральдическая коллегия своевременно обнаружила, что его предки сменили свое прекрасное старинное норманнское имя на его нынешний английский эквивалент во времена правления короля Ричарда I; после чего незамедлительно потребовали от старого джентльмена вернуть имя и геральдику его уважаемых предков. Это действительно любопытно, поскольку в Геральдической коллегии не часто случаются подобные вещи.

Конечно, этот брак многое значил для меня, безземельного и не имеющего достаточно клиентов барристера, — все мое состояние заключалось в небольшом количестве южноамериканских ценных бумаг и крошечном заработке как писателя, — поскольку в перспективе я становился обладателем такой собственности, как Эдит Фитц-Симпкинс. Конечно, девушка не принадлежала к высшему обществу; но я знаю девушек гораздо более низкого происхождения, которых сорок тысяч фунтов превратили в леди, и если бы Эдит не влюбилась в меня, что называется, по уши, то, полагаю, старый Фитц-Симпкинс никогда бы не согласился на этот брак. Тем не менее, мы встречались так часто и так открыто во время сезона в Скарборо, что сэру Питеру было бы сложно ему воспрепятствовать; а потому я приехал в Египет вслед за своим ценным призом, сразу же за будущей тещей, легким которой требовался определенный климат, хотя, по моему личному мнению, ее здоровью мог позавидовать любой.

Тем не менее, общение наше оказалось не таким безоблачным, как этого можно было ожидать. Эдит нашла меня менее влюбленным, чем ей этого хотелось; а в самую последнюю ночь года между нами произошла ссора, поскольку я отправился, вместе с нашим переводчиком, тайно, на лодке, посмотреть выступления соблазнительных GhawАzi, девушек-танцовщиц, в соседний город. Как она об этом узнала, ведомо только Небу, поскольку я дал этому негодяю Димитрию пять пиастров, чтобы он держал язык за зубами; тем не менее, она все-таки узнала об этом и расценила как самое страшное преступление; как самый страшный смертный грех, искупить который было можно единственно тремя днями раскаяния и унижений.

В ту ночь я пристроился на палубе в гамаке, в расстроенных чувствах. Мы пришвартовались напротив Абу-Йилла, самой ужасной дыры между водопадами и дельтой. Москиты были ужаснее прочих москитов Египта, а это уже говорит о многом. Жара не спадала даже ночью, а запах лотосов казался осязаемым. Я сомневался, удастся ли мне удержать Эдит Фитц-Симпкинс. Я чувствовал себя несчастным, меня знобило; и все же перед глазами у меня постоянно возникала восхитительная маленькая Газия, исполнявшая изысканный, изумительный, чудесный, непередаваемо восточный танец, который я видел днем.

О Господи, каким же прекрасным созданием она была. Глаза как две полные луны; волосы подобны Мильтоновской Penseroso, а движения — поэмам Суинберна. Если бы Эдит хоть немного была похожа на нее! Кажется, я просто влюбился в танцовщицу!

Снова налетели москиты. Они гудели, не переставая. Я направляю ладонь к самой громкой, самой большой примадонне в их инфернальной опере. Я убиваю примадонну, но ее место сразу же занимает десяток других. Лягушки мрачно ворчат в зарослях. Ночь становится все жарче и жарче. Наконец, это становится невыносимым. Я встаю, одеваюсь полегче и отправляюсь на берег, чтобы найти способ хоть как-то провести время.

Вон там, на равнине, находится великая пирамида Абу-Йилла. Завтра мы собираемся направиться туда; сейчас я прогуляюсь к ней на разведку. Я иду по освещенной луной равнине, в то время как душа моя по-прежнему разрывается между Эдит и Газией; я приближаюсь к величественной массе огромных, древних гранитных блоков, — черный силуэт на фоне бледного горизонта. Я устал, в полусне, меня знобит; но я бреду, с неопределенными мыслями, что, возможно, мне удастся случайно открыть секрет запечатанного входа, который не дает покоя и сбивает с толку столько проницательных исследователей и ученых-египтологов.

Оказавшись у ее подножия, я вспоминаю рассказ старика Геродота, подобный странице из «Арабских ночей», о том, как царь Рампсинит выстроил сокровищницу, в которой один камень поворачивался, подобно двери; и как строитель воспользовался этим хитроумным устройством, чтобы украсть золото из сокровищницы царя. Предположим, вход в пирамиду скрыт именно таким устройством. Было бы любопытно его обнаружить.

Я стоял, в лунном свете, около северо-восточного угла великой пирамиды, двенадцатый камень от угла. В голову мне пришла фантазия, что я могу сдвинуть этот камень, нажав на его левую сторону. Я надавил на него всем своим весом и попытался переместить вокруг воображаемого стержня. Кажется, он немного сдвинулся? Нет, это, должно быть, просто фантазия. Попробуем снова. Ну, конечно, он подается! Великий Осирис, он сдвинулся на дюйм, или даже больше! Мое сердце лихорадочно колотилось, я предпринял еще одну попытку. Столетняя ржавчина уступила, и камень круто повернулся, обнажив темный проход.

Должно быть, безумие привело меня к утерянному входу в одиночестве, без факела и спичек, в ночной час; тем не менее, я вошел. Проход был достаточно высок, чтобы человек мог идти по нему, не пригибаясь, и я, ощупав все вокруг себя, ощутил, что стены сложены из гладкого полированного гранита, а пол, под небольшим уклоном, ведет вниз. С бьющимся сердцем, на подкашивающихся ногах, я прошел по таинственному коридору сорок или пятьдесят ярдов, когда уперся в каменную плиту, преградившую мне путь. Открытий на одну ночь было вполне достаточно, и я уже собирался было вернуться назад, взволнованный до чрезвычайности, когда мое внимание было привлечено невероятным, совершенно чудесным фактом.

Каменная плита, закрывавшая проход, была слабо различима как квадрат, из-за света, проникавшего сквозь щели изнутри. Создавалось впечатление, что позади нее горит лампа или что-то еще. Что, если это была дверь, ведущая в помещение, где скрываются какие-то опасные изгои? Свет был явным свидетельством присутствия человека, хотя внешняя дверь поворачивалась так, будто ей не пользовались целую вечность. Я застыл в страхе, прежде чем отважился толкнуть плиту; затем повторил попытку и, наконец, окончательно потеряв голову, нажал на нее со всею силой. Она медленно повернулась, подобно внешней, и передо мной открылся центральный зал.

Никогда, пока я жив, мне не забыть того ощущения ужаса и изумления, охватившего меня, когда я вошел в зал, казавшийся зачарованным. Я увидел свет, исходивший от струй огня, поднимавшихся из чаш, расположенных ярусами вдоль колонн и стен помещения. Огромные колонны, украшенные красными, желтыми, синими и зелеными гирляндами, тянулись бесконечной последовательностью вглубь помещения. Пол из полированного сиенита отражал свет ламп и служил постаментом для сфинксов из красного гранита и темно-фиолетовых изваяний из порфира богини-кошки Баст, чье изображение было мне хорошо известно по Лувру и Британскому музею. Но глаз мой не остановился на этих чудесах, он замер на чуде из чудес: в царских одеждах, с митрой на голове, живой египетский фараон, окруженный своими подданными, восседал на троне перед столом, уставленном мемфисскими деликатесами!

Я застыл в восхищении и изумлении, мой язык и мои ноги отказывались мне служить, моя голова кружилась, как в тот момент, когда я сдавал экзамены в Кембридже. Я взирал на открывшуюся мне картину в совершенном замешательстве, совершенно не способный ни о чем думать и ничего не понимая. Я видел фараона в центре зала, на троне из гранита, инкрустированном золотом и слоновой костью; на его голове возвышалась митра Рамзеса, его волосы ниспадали на плечи. Я видел по обеим сторонам жрецов и воинов, одетых в костюмы, которые я видел в наших музеях; в то время как у женщин, с бронзовой кожей, подобно как на изображениях, недавно обнаруженных в Карнаке и Сиене, руки и ноги были наполовину обнажены. Я видел дам, с головы до ног облаченных в окрашенные льняные одеяния, сидящих за отдельным столом; в то время как танцовщицы, по мнению моих друзей — нынешние GhawАzi, извивались перед ними в странном танце, под музыку четырехструнных арф и длинных прямых труб. Короче говоря, я видел, как во сне, повседневную жизнь египетского фараона, явившуюся моим глазам во всей своей реальности.

Постепенно, глядя на них, я осознал, что египтяне были не менее удивлены появлением анахроничного гостя, чем сам гость. Через мгновение музыка и танцы прекратились; обед прервался, фараон и его придворные с нескрываемым удивлением поднялись, глядя на странного нарушителя.

Прошло несколько минут, прежде чем обозначилось какое-то движение. Молодая девушка, величественного вида, странно похожая на Газию из Абу-Йиллы, и одновременно на смеющуюся девушку на переднем плане великого холста мистера Лонга из Академии, вышла вперед.

— Могу я спросить тебя, — сказала она на древнеегипетском, — кто ты, и зачем пришел сюда, побеспокоив нас?

Никогда прежде, насколько мне известно, я не понимал и не говорил на языке иероглифов; и, тем не менее, обнаружил, что не испытываю ни малейшего затруднения понимая ее и отвечая ей. Честно сказать, древнеегипетский, хотя и чрезвычайно трудный язык, если иметь в виду расшифровку иероглифов, становится легким и приятным, как любовь, если на нем говорит прекрасная древнеегипетская принцесса. Он похож на английский, произнесенный быстрым и несколько невнятным шепотом, опустив гласные звуки.

— Приношу десять тысяч извинений за свое вторжение, — извиняющимся тоном произнес я, — но я не знал, что эта пирамида обитаема, иначе я не посмел бы так грубо нарушить ваше уединение. Что касается остального, чего вы хотите узнать, то я — английский турист, и вы найдете мое имя вот на этой карточке.

Сказав так, я протянул ей визитную карточку, одну из тех, которые, к счастью, положил в карман, с подчеркнутой вежливостью. Принцесса внимательно взглянула на нее, но, очевидно, не поняла, что это такое.

— В свою очередь, — продолжал я, — могу ли я спросить вас, чье уединение я невольно нарушил?

Вперед вышел судебный чиновник, который ответил официальным тоном:

— Великого фараона, брата Солнца, Тутмоса двадцать седьмого, представителя восемнадцатой династии.

— Приветствуй Владыку Мира, — добавил другой чиновник таким же тоном.

Я поклонился фараону. По-видимому, мой поклон не соответствовал древнеегипетским понятиям о вежливости, потому что из рядов бронзовокожих женщин донеслось сдержанное хихиканье. Однако фараон улыбнулся, и, обращаясь к царедворцу, заметил голосом, полным неподдельного величия:

— Этот незнакомец, Омбос, вне всякого сомнения, очень любопытен. Внешностью он не напоминает ни эфиопского, ни какого-нибудь другого дикаря, он также не похож на белолицых моряков, которые приходят к нам из-за моря, из земли, именуемой Ахейя. Черты его лица сильно отличны, а его странный и необыкновенно уродливый наряд говорит о том, что он принадлежит к какой-то другой варварской расе.

Я оглядел себя и обнаружил, что одет в обычный туристический костюм, грязно-серого цвета, который портной с Бонд-стрит прислал мне прямо перед моим отъездом, как последний шедевр искусства шитья. Очевидно, у этих египтян были проблемы с художественным вкусом, если их не привел в восхищение наш изящный стиль мужской одежды.

— Если горстке пыли под ногами вашего величества дозволено будет сказать, — ответил царедворец, к которому обращался фараон, — я бы предположил, что этот молодой человек, вероятно, прибыл сюда из северных земель, которых совершенно не коснулась цивилизация. Головной убор, который он держит в руке, свидетельствует об этом весьма недвусмысленно.

Я инстинктивно снял свою круглую войлочную шляпу в первый же момент, как только увидел странное собрание, и держал ее у себя перед грудью, подобно щиту.

— Пусть незнакомец наденет его, — сказал фараон.

— Варвар, явившийся сюда незваным, надень свой головной убор, — воскликнул царедворец. Я успел заметить, что фараон не обращался ни к кому, кроме высших царедворцев возле себя.

Я выполнил его пожелание и надел шляпу.

— Какая неудобная и неразумная форма тиары, — сказал великий Тутмос.

— В отличие от вашей благородной и внушающей благоговение митры, Лев Египта, — отозвался Омбос.

— Спроси у незнакомца его имя, — продолжал фараон.

Было бесполезно предлагать другую карточку, поэтому я назвался.

— Звучит грубо и почти непроизносимо, — сказал фараон управляющему двором. — Эти дикари говорят на незнакомых языках, сильно отличающихся от плавного наречия Мемнона и Сезостриса.

Управляющий двором согласно ответил тремя низкими поклонами. Я начал немного смущаться от этих замечаний, и мне кажется (хотя мне и не хотелось бы упоминать об этом), мои щеки зарделись румянцем.

Прекрасная принцесса, неподвижно стоявшая рядом со мной, подобно изваянию, неожиданно вмешалась в разговор.

— Дорогой отец, — произнесла она с подобающим уважением, — вряд ли незнакомец, варвар, испытывает что-нибудь кроме смущения, слыша подобные высказывания о своей внешности и наряде. Разве не лучше было бы, если бы он ощутил на себе деликатность и изящество египетского обращения? В таком случае, вернувшись в свои дикие северные места, он мог бы донести туда слабые отголоски нашей великой культуры.

— Это невозможно, Хатасу, — с раздражением ответил Тутмос XXVII. — У дикарей нет чувств, они не способны оценить египетскую культуру, подобно тому, как ворона не способна понять величие священного крокодила.

— Ваше величество ошибается, — сказал я, постепенно восстанавливая самообладание и сознавая себя как англичанин перед судом восточного деспота, хотя, должен признаться, чувствовал себя менее уверенно, чем обычно, поскольку в пирамиде не имелось британского консула. — Я английский турист, представитель цивилизации, культура которой превосходит грубую культуру раннего Египта; я привык к уважительному отношению со стороны других национальностей, как гражданин первой военно-морской державы мира.

Мой ответ произвел впечатление.

— Он говорит с Братом Солнца, — с явным возмущением воскликнул Омбос. — Должно быть, он принадлежит к царской крови в своем племени, иначе он никогда не посмел бы так говорить!

— В противном случае, — добавил человек, которого я, по его наряду, узнал как жреца, — он немедленно должен быть принесен в жертву Амону-Ра.

Как правило, я говорю правду, но ввиду исключительных обстоятельств, я с нарочитой смелостью отважился сказать неправду.

— Я младший брат нашего царствующего короля, — заявил я, не моргнув глазом; никто не мог вывести меня на чистую воду, и я попытался успокоить свою совесть тем, что приписал себе родство с вымышленным персонажем.

— В таком случае, — более благожелательным тоном произнес Тутмос, — ваше обращение не может считаться неприличным. Не желаете ли вы занять место за пиршественным столом рядом со мной, чтобы мы могли общаться, не прерывая обеда, который должен быть продолжен несмотря ни на какие обстоятельства? Хатасу, дорогая, ты можешь сесть рядом с варварским принцем.

Я сел по правую руку фараона. Присутствующие заняли свои места, бронзовокожие женщины перестали стоять, как солдаты на параде, чаши снова пошли по кругу, а милая служанка вскоре принесла мне мясо, хлеб, фрукты и вино.

Я сгорал от любопытства, желая узнать, кто мой странный хозяин, и как ему удалось сохраниться в течение стольких веков в запертой пирамиде; но я был вынужден дожидаться, пока фараон расспросит меня о моем народе, о способе, которым мне удалось проникнуть в пирамиду, о положении дел в мире в настоящий момент и задать еще пятьдесят тысяч вопросов подобного рода. Тутмос не желал верить моему повторному утверждению о том, что существующая цивилизация намного превосходит египетскую.

— Потому что, — сказал он, — я вижу по твоему наряду, что ваш народ совершенно лишен вкуса и чувства красоты.

Но при этом он с большим интересом выслушал мой рассказ о современном обществе, паровом двигателе, судебной системе, телеграфе, палате общин, управлении колониями и других достижениях нашей цивилизации, а также краткое изложение европейской истории от начала развития греческой культуры до русско-турецкой войны. Наконец, его вопросы исчерпались, и у меня появилась возможность задать свои.

— А теперь, — сказал я, обращаясь к очаровательной Хатасу, которую считал более приятным информатором, чем ее августейший отец, — мне хотелось бы узнать, кто вы.

— Разве ты не знаешь? — удивленно воскликнула она. — Мы — мумии.

Она сделала это поразительное заявление так обыденно, как будто сказала: «мы — французы», или «мы — американцы». Я огляделся и заметил за колоннами то, на что не обращал внимания до сих пор, — вдоль стен располагалось большое количество пустых саркофагов; их крышки были небрежно прислонены рядом с ними.

— Но что вы здесь делаете? — с недоумением спросил я.

— Возможно ли, — сказала Хатасу, — что ты не знаешь цель бальзамирования? Хотя по манерам можно судить, что ты — образованный и хорошо воспитанный молодой человек, но на самом деле, прошу простить мне мои слова, ты ужасно невежествен. Становясь мумиями, мы обретаем бессмертие. Раз в тысячу лет мы просыпаемся на двадцать четыре часа, обретаем плоть и кровь и устраиваем пиршество из яств, погребенных вместе с нами в пирамиде. Сегодня — первый день тысячелетия, и сегодня мы проснулись в шестой раз с той поры, когда были забальзамированы.

— В шестой раз? — с недоверием спросил я. — В таком случае, вы должны быть мертвы шесть тысяч лет.

— Именно так.

— Но цивилизованный мир не существует так долго, — воскликнул я, испытывая естественный ужас.

— Прошу прощения, князь варваров. Это первый день триста двадцать седьмого тысячелетия.

Я ощутил шок. Однако я привык к геологическим расчетам и был согласен с возрастом человека; поэтому я воспринял эти ее слова без возражений. Кроме того, если бы такая очаровательная девушка, как Хатасу, попросила меня в тот момент стать магометанином или поклониться Осирису, я сделал бы это без малейших колебаний.

— То есть, вы просыпаетесь на один день и одну ночь? — спросил я.

— Только на один день и на одну ночь. После этого мы возвращаемся в небытие еще на тысячу лет.

«До тех пор, пока не станете топливом для Каирской железной дороги», — мысленно добавил я, а вслух произнес: — Но каким образом вы зажигаете свет?

— Пирамида построена над месторождением легковоспламеняющегося газа. В одной из боковых камер у нас имеется резервуар, в котором он собирается в течение тысячи лет. Когда мы просыпаемся, то открываем кран и зажигаем его с помощью спичек.

— Скажите, пожалуйста, — пробормотал я. — Я и не знал, что древним египтянам были известны спички.

— Известны. «Есть многое на свете, Сефрен, что и не снилось нашим мудрецам», как сказал наш поэт Фила.

Чем дальше, тем больше секретов раскрывала пирамида, тем интереснее для меня было в ней находиться. Наконец, пиршество окончилось, поднялся верховный жрец и торжественно протянул маленький кусочек мяса священному крокодилу, неподвижно застывшему возле своего пустого саркофага, после чего объявил, что каждый волен праздновать ночь воскресения, как ему вздумается. Все поднялись со своих мест, разошлись по длинным коридорам и боковым проходам, и, в свете блестящих газовых светильников, сбились в небольшие, оживленно беседующие группы.

Что касается меня, я отвел Хатасу к наименее освещенным колоннам, и мы присели рядом с фонтаном посреди бассейна из порфира, в котором плавало несколько рыб (великие боги, как уверила меня принцесса). Как долго мы там сидели, сказать не могу, но, помню, мы много говорили о рыбах, богах, египетских обычаях, философии, и, конечно, любви. Последнюю тему мы нашли наиболее интересной, и когда занялись ее обсуждением, ничто уже не могло отвлечь нас от него. Хатасу обладала прекрасной фигурой, она была высокой, как и подобает принцессе, с гладкими темными руками и шеей цвета полированной бронзы; ее большие черные глаза были полны нежности, ее длинные волосы увенчивались ярким египетским головным убором, приятно гармонировавшим с ее лицом и одеянием. И чем больше мы разговаривали, тем сильнее я влюблялся, и тем меньше обращал внимания на то, что связан обязательствами с Эдит Фитц-Симпкинс. Сейчас она была не более чем некрасивая дочь богатого и вульгарного новоиспеченного рыцаря, — я имею в виду, в присутствии принцессы крови египетского фараона, которая принимала знаки внимания с моей стороны с подобающей скромностью.

Я говорил довольно много, Хатасу — наоборот, пока, наконец, не обнаружились первые признаки болезни сердца, также именуемой любовью, насколько это возможно для двух молодых людей при первом знакомстве. Поэтому, когда Хатасу достала часы — еще одно изобретение, в котором ученые отказывали древним египтянам, — и заявила, что у нее осталось всего три часа до следующего тысячелетнего небытия, я сбился, совершенно неожиданно достал носовой платок и разрыдался, подобно пятилетнему ребенку.

Хатасу была глубоко тронута. Этикет запрещал ей утешать меня; но она отважилась аккуратно отнять платок от моего лица и сказала, что есть способ, благодаря которому мы могли бы получить больше времени для общения друг с другом.

— Для этого, — тихо сказала она, — ты должен стать мумией. Тогда ты будешь, подобно нам, просыпаться каждую тысячу лет, и, единожды попробовав, ты найдешь, что спать тысячелетие — то же самое, что проспать восемь часов.

Такой способ был в новинку, и несколько сбивал с толку, поскольку я привык мыслить категориями дней и месяцев; кроме того, у меня оставалось смутное сознание того, что мои отношения с Эдит налагают на меня моральное обязательство возвращения во внешний мир, вместо того чтобы стать тысячелетней мумией. Кроме того, имелся шанс превратиться в топливо и рассеяться дымом до пришествия следующего дня воскрешения. Но я взглянул на Хатасу, чьи глаза заволокло слезами, — и этот взгляд решил все. Я решил оставить Эдит, плюнуть на свою настоящую жизнь и моральный долг, — и превратиться в мумию.

Нельзя было терять ни мгновения. Оставалось всего три часа, а процесс бальзамирования, даже самый быстрый, занимает порядка двух. Мы поспешили к главному жрецу, который отвечал за мумификацию. Он одобрил мое пожелание и принялся кратко объяснять, как именно они обращаются с телом.

Услышав это слово, я пришел в ужас.

— С телом! — воскликнул я. — Но ведь я жив. Вы не можете отнять у меня жизнь.

— Можем, — ответил жрец. — Мы все сделаем под хлороформом.

— Хлороформом! — Я в очередной раз был удивлен. — Я и понятия не имел, что вы, египтяне, знакомы с хлороформом.

— Невежественный варвар! — сказал жрец, поджав губы. — Вы мните себя умнее, чем учителя мира. Если бы ты был хоть немного осведомлен о мудрости египтян, то знал бы, что хлороформ — самое простое обезболивающее средство.

Я отдал себя в руки жреца. Он взял ткань, смоченную хлороформом, уложил меня на мягкую кушетку в центральном зале и положил ткань мне на лицо. Хатасу держала меня за руку, с тревогой наблюдая за моим дыханием. Я увидел, как жрец наклонился ко мне с маленьким сосудом в руке, и ощутил слабый запах мирры и нарда. Затем на некоторое время я потерял сознание, а когда снова пришел в себя, жрец держал обагренный кровью маленький нож из зеленого камня, и почувствовал, что в моей груди появилась рана. Затем они снова смочили ткань хлороформом; я почувствовал, как Хатасу нежно сжимает мою руку; наконец, я забылся и проспал, как кажется, вечность.

Когда я снова очнулся, мои первые впечатления заставили меня поверить в то, что закончилось первое тысячелетие бессмертия, что я снова вернулся к жизни, чтобы приветствовать Хатасу и Тутмоса в пирамиде Абу-Йилла. Но вскоре я понял, что нахожусь, кажется, в спальне отеля Шепарда в Каире. Вместо главного жреца надо мной склонилась медсестра; но я не заметил никаких признаков присутствия Эдит Фитц-Симпкинс. Когда же я попытался расспросить о своем местонахождении, то получил предупреждение о том, что должен молчать, поскольку, едва очнувшись от приступа лихорадки, лишними разговорами могу создать опасность собственной жизни.

Несколько недель спустя я узнал о своих приключениях той ночи. Фитц-Симпкинс, не обнаружив меня утром на борту лодки, подумал поначалу, что я, возможно, отправился на берег прогуляться перед завтраком. Но завтрак прошел, а затем — обед и ужин; он встревожился, и меня принялись разыскивать. Один из феллахов, проходя мимо пирамиды, заметил повернутый камень около северо-восточного угла, открыв доселе неизвестный проход. Позвав на помощь нескольких человек, — поскольку боялся заходить внутрь в одиночку, — он прошел по коридору в центральный зал. Там феллах и обнаружил меня, лежавшего на полу, с кровоточащей раной в груди, в последней стадии малярии. Меня отнесли на лодку, и Фитц-Симпкинс сразу же отправил меня в Каир, для медицинского осмотра и надлежащего ухода.

Поначалу Эдит была убеждена, что я пытался покончить жизнь самоубийством, поскольку не смог вынести ее справедливых упреков, а потому заботилась обо мне во время моей болезни. Но вскоре обнаружила, что мои бредовые замечания, помимо частого упоминания о принцессе, с которой у меня было что-то интимное, связаны с нашим casus belli, то есть, танцовщицами из Абу-Йиллы. Возможно, она смогла бы это перенести, приписав мое моральное падение усиливающейся болезни, но некоторые замечания, касавшиеся ее внешнего вида, а также сравнение, не в ее пользу, с неведомой принцессой — этого она простить не могла. Она покинула Каир вместе с родителями и отправилась на Ривьеру, оставив мне записку, в которой осуждала мое вероломство и бесстыдство со всей силой женского красноречия. С того дня я больше ее не видел.

По возвращении в Лондон, я хотел предложить свой рассказ Обществу антикваров, но мои друзья отговорили меня по причине его очевидной невероятности. Они заявили, что я, должно быть, в бредовом состоянии отправился к пирамиде, случайно обнаружил вход и свалился, добравшись до внутреннего зала. В ответ, я указал им на три факта. Во-первых, я, несомненно, отыскал неизвестный вход в пирамиду, за что впоследствии был награжден золотой медалью Общества хедива, и, в отличие от последовавших событий, сохранил четкое воспоминание о том, что происходило внутри. Во-вторых, у меня в кармане нашлось кольцо Хатасу, которое я снял с ее пальца перед тем, как подвергнуться воздействию хлороформа; это был ее подарок. И, в-третьих, у меня на груди имелась рана, которую, — я сам это видел, — нанес мне жрец ножом из зеленого камня, и этот шрам сохранился до сих пор. Абсурдную гипотезу моих друзей-медиков, что я, падая, нанес себе рану, ударившись об острый край камня, — я сразу же признал за недостойную какого-либо внимания.

Моя собственная теория заключается в том, что у жреца не было времени завершить операцию, или что приход феллахов Фитц-Симпкинса напугал мумий и заставил их вернуться в небытие раньше положенного срока. Во всяком случае, когда феллахи вошли в зал, там никого, кроме меня, не было.

К несчастью, правда моего рассказа может подтвердиться только спустя тысячу лет. Но, поскольку копия этой книги будет сохранена для потомков в Британском музее, я торжественно призываю человечество направить делегацию археологов в пирамиду Абу-Йилла в последний день декабря две тысячи восемьсот семьдесят седьмого года. Если они не найдут в центральном зале Тутмоса и Хатасу, пирующих описанным мною образом, я готов признать, что история новогоднего вечера, проведенного среди мумий, — пустая галлюцинация, недостойная доверия со стороны научного сообщества.