— Бедная малютка, — сочувственно произнес мой друг. — Взгляни на нее! Косолапость. Как это неприятно для нее и окружающих! При надлежащем состоянии общества такие маленькие калеки были бы спокойно избавлены от их уродства еще в младенчестве.

— Представим, — сказал я, — как это могло бы выглядеть на практике. В конце концов, я не уверен, что мы стали бы от этого лучше или счастливее.

Они сидели вместе, в углу красивого общинного сада, Оливия и Кларенс, на мраморной скамье под поросшим мхом деревом, возле танцующего ручейка, подпрыгивающего на гальке; они сидели, рука об руку, подобно влюбленным, и чувствовали, как у каждого в груди присутствует какое-то странное, сладкое волнение, подобно двум глупеньким молодым людям старых асоциальных дообщинных дней. Возможно, это досталось им по наследству от предков; а возможно, — было следствием спокойного, мягкого августовского вечера и последних лучей заходящего солнца; или же — глубинной вибрацией сердец мужчины и женщины, возникающей с возрастом и волнующей до самых глубин неописуемым человеческим чувством. Они сидели, красивый, сильный мужчина в своем свободном хитоне, и прекрасная изящная девушка, в длинной белой мантии, глядя в глубину глаз друг друга, в тишине, сладостной и более красноречивой, чем какие-либо слова. Оливия, которая, вместе с другими девушками, занималась в общине домашним хозяйством, получила десятидневный праздничный отпуск; Кларенс, по договоренности со своим другом Жерменом, обменял свою декаду на этот тихий мильтоновский вечер, чтобы побродить по дорожкам сада со своей возлюбленной и откровенно поговорить с ней.

— Только бы община дала свое согласие, Кларенс, — наконец, сказала Оливия, слегка вздохнув, отняв руку и подобрав складки мантии с мрамора сиденья, — только бы община дала свое согласие, но у меня есть в этом сомнения. Правильно ли это? Разумный ли выбор мы сделали? Считают ли иерарх и старшие братья, что я достаточно сильна и подхожу для выполнения этой задачи? Мы знаем, что нет ничего важнее, чем вступить в связь друг с другом, ради исполнения обязанности отцовства и материнства. Я иногда чувствую, — прости меня, Кларенс, — иногда мне кажется, что в этом необыкновенно важном вопросе я позволяю себе следовать исключительно своему сердцу и своим желаниям, слишком много думаю о себе и о тебе (в конце концов, это определенная форма эгоизма) и слишком мало — о будущем благе общины… — Она слегка покраснела, поскольку женщина всегда остается женщиной, даже в общине. — О том, какую новую жизнь мы подарим общине. Ты помнишь, Кларенс, что сказал иерарх: мы в последнюю очередь должны думать о наших собственных чувствах, а прежде всего — о прогрессе и эволюции всего человечества.

— Я помню об этом, дорогая, — ответил Кларенс, нежно склоняясь к ней. — Я хорошо это помню, и, со своей стороны, насколько это доступно мужчинам (потому что, боюсь, мужчины гораздо менее искренни, чем женщины), стараюсь этому следовать. Однако, дорогая, я также думаю, что твои страхи сильно преувеличены; тебе следует помнить, что человечеству для его дальнейшего развития требуется нежность, и искренность, и любовь, и мягкость, но также сила и мужественность; но если ты слабее большинства твоих сестер, то, по крайней мере, как мне кажется (и, я верю, иерарху и моим братьям тоже), восполняешь это, даже в большей мере, достоинствами милой и привлекательной внутренней природы. Люди будущего не должны иметь неизменную стереотипную форму, их должно быть несколько, чтобы, сочетаясь, они создавали идеальное общество.

Оливия снова вздохнула.

— Я не знаю, — задумчиво ответила она. — Я не уверена. Надеюсь, я поступаю правильно. Я постоянно думаю об этом, и искренне надеюсь, что меня не сбивают с толку мои собственные чувства, потому что, — о, Кларенс, — я люблю тебя так сильно, так искренне, так самоотверженно, что боюсь, как бы моя любовь не заставила меня невольно сбиться с истинного пути. Я пытаюсь справиться с этим; я пытаюсь думать об этом так, как должна думать, ибо таковы слова иерарха; но в глубине своего сердца боюсь, что могу впасть в идолопоклонническую любовь старых дней, когда люди женились и выходили замуж только исходя из собственных чувств и привязанностей, не думая о развитии человечества. О, Кларенс, не презирай и не ненавидь меня за это, не отворачивайся от меня и не ругай меня, ибо я люблю тебя, люблю, люблю, — и, боюсь, люблю так, как любили прежде!

Кларенс медленно поднес ее маленькую белую руку к своим губам, таким естественным жестом настоящего рыцаря, какой был присущ всем без исключения молодым людям общины, и дважды пылко, но почтительно, поцеловал ее.

— Идем в музыкальную комнату, Оливия, дорогая, — сказал он, вставая. — Ты сегодня слишком грустна. Мы сыграем с тобой ту самую мелодию Мариана, какую ты так любишь, и это успокоит тебя, дорогая, ибо ты слишком всерьез задумываешься о слишком серьезных материях.

На следующий день, когда Кларенс закончил свою ежедневную работу в фруктовом саду (он был третьим садоводом в общине), он вернулся в свою комнату и написал небольшое уведомление, в требуемой форме, чтобы вывесить его во время обеда на двери трапезной: «Кларенс и Оливия сообщают об уходе из общины, чтобы заключить между собой свободный уговор о святом браке». Ручка слегка дрогнула в его руке, когда он писал эти обычные слова (странно, ведь он так часто читал подобные уведомления, не испытывая ни малейших эмоций, сейчас же они переполняли его; мы, мужчины, так эгоистичны!); после чего закрепил четырьмя маленькими бронзовыми гвоздиками на доске объявлений об отношениях, и без особой уверенности стал ждать окончательного результата совета общины.

— Ага! — сказал сам себе иерарх с мягкой улыбкой, проходя в тот же день мимо доски объявлений. — Все к тому и шло. Я так и думал, я был в этом уверен. Оливия — хорошая девушка, искренняя, простая, привлекательная, она сделала разумный выбор; поскольку Кларенс должен уравновесить свою природу, как это надлежит делать всем женщинам и мужчинам. Насколько был разумен Кларенс, выбрав ее, это другое дело. Что касается меня, я полагал, что она присоединится к сестрам-одиночкам и возьмет на себя заботу о детях и больных. Это ее естественная функция, занятие, для которого она подходит лучше всего, и мне хотелось бы, чтобы она выбрала его. Но, в конце концов, задача общины состоит не в том, чтобы чинить препятствия отдельным ее членам, препятствовать их естественным, не несущим вред, наклонностям и желаниям, а наоборот, мы должны позволить каждому юноше и каждой девушке свободно следовать их собственным личным вкусам и суждениям во всех возможных вопросах. Наше сообщество, как я всегда говорил, должно вмешиваться только для предотвращения неправильных и аморальных поступков, таких, как брак с человеком, обладающим плохим физическим здоровьем, или с нарушенной психикой, или явно дурными чертами характера. Разумеется, такие вещи недопустимы, как недопустима лень или брак с родным братом или сестрой. Оливия вполне здорова, у нее всего лишь не очень сильная конституция, но это не страшно; Евстафий, наблюдавший, как медик, за ней в раннем детстве, говорит, что она идеально подходит для возложенной на нее обязанности. Хорошо, хорошо; не сомневаюсь, что они будут счастливы; и, надеюсь, вся община пожелает им того же, чего желаю им я.

Все знали, что вне зависимости от того, что сказал или подумал иерарх, вне всякого сомнения, его мнение будет единодушно одобрено всей общиной. Не то, чтобы он был диктатором или деспотом, наоборот; просто его образ мыслей совпадал с образом мыслей каждого в общине; а его близкое знакомство, в результате осуществления духовных функций, с мыслями и идеями каждого ее члена, мужчины или женщины, делало его надежным проводником решений совета по всем трудным и деликатным вопросам, поступавшим к нему на обсуждение. Поэтому, когда на первом Собрании, старшие братья приступили к рассмотрению вопроса Кларенса и Оливии, иерарх сказал просто: «На мой взгляд, никаких возражений нет», с чем все согласились, и спустя час возле двери трапезной, на доске объявлений, появилось объявление: «Община одобряет решение Кларенса и Оливии и желает счастья им и их священному союзу во благо человечества».

— Вот видишь, дорогая, — сказал Кларенс, впервые целуя ее в губы (как требовал того неписанный закон), теперь, когда их просьба получила одобрение решением общины, — вот видишь, в нашем союзе не может быть ничего плохого, поскольку старшие братья одобрили его.

Оливия улыбнулась, глубоко вздохнула и прильнула к своему возлюбленному, подобно тому как плющ приникает к обвиваемому им крепкому дубу.

— Дорогой, — прошептала она ему на ухо, — если это тебя утешит, я больше не буду бояться, и мы изо всех сил постараемся своим союзом поспособствовать развитию и благу всего человечества.

Четыре декады спустя, ярким сентябрьским утром, они встали, рядом друг с другом, возле алтаря человечества, и с трепетом услышали голос иерарха, произносящего торжественные слова:

— Во имя прошлого, настоящего и будущего, настоящим призываю вас, Кларенс и Оливия, в священное общество Отцов и Матерей, Объединенной Авондейлской Общины, во имя человечества, проводниками которого вы являетесь. Сможете ли вы использовать и развить то, что получено вами от ваших предков, и передать далее, незапятнанным и улучшенным, вашим самым дальним потомкам?

— Если благодать пребудет с нами, сможем, — смиренно и благоговейно, в один голос, ответили Кларенс и Оливия.

Брат Евстафий, физиолог общины, выглядевший печальным и хмурым, пришел из Комнаты Матерей в Разговорную, чтобы увидеться с иерархом.

— В общине родился ребенок, — мрачно произнес он; и выражение его лица придавало глубокий и суровый смысл произнесенным им простым словам.

Иерарх поспешно поднялся и вопросительно взглянул в его темные глаза.

— Что-то случилось? — нетерпеливо, с бесконечной нежностью в отцовском голосе спросил он. — Не говори мне этого, Евстафий. Нет… это ведь не ребенок, которому община не может позволить остаться жить! Нет, Евстафий, надеюсь, он не идиот! Я ведь дал свое согласие; я дал свое согласие на рождение милой маленькой Оливии! Небо свидетель, что я не мог отказать ей, потому что люблю ее, Евстафий, люблю как родную дочь.

— Мы все любим детей общины, Кириак, мы — старшие братья, — серьезно ответил физиолог, невольно улыбаясь этому проявлению чувств старого мира в иерархе, чьим долгом было прививать высшие правила и мысли. — Нет, он не идиот, и не нездоров, Кириак, и вовсе не безнадежен, но случай очень серьезный и тревожный. Этот дорогой нам, маленький ребенок, косолап. Она останется калекой на всю жизнь, и я боюсь, этому ничем нельзя помочь.

На мягкие серые глаза иерарха непроизвольно навернулись слезы.

— Косолапость, — тихо пробормотал он, как бы про себя. — Косолапость! О, это ужасно! Какой страшный удар для Кларенса и Оливии! Бедные молодые люди: ведь это их первенец. О, Евстафий, как это ужасно, что, несмотря на все принимаемые нами предосторожности, дабы сделать всех членов нашей общины счастливыми, бессознательный Космос своими слепыми действиями навлекает на нас страшные испытания! Это ужасно, ужасно!

— Не все испытания ужасны, — серьезно ответил физиолог. — Не все испытания, Кириак, так страшны, как нам кажется. Мне иногда кажется, что если бы иногда в нашей общине не рождались те несчастные, которых мы можем окружить нашим скорбным сочувствием, мы стали бы слишком самодовольными и правильными, земными и материальными. Но эти несчастные, которые вызывают слезы у нас на глазах, в конечном итоге, необходимы нам так же, как мы необходимы им. Они испытывают нашу стойкость, нашу преданность принципам, наше повиновение самому высшему, но и самому жестокому, закону. Каждый раз, когда в общине рождается бедная девочка, мы испытываем прилив эмоций дообщинного периода и заблуждений чувств, которые тянут нас назад, неуклонно и неодолимо. Нашим первым побуждением является жалость к бедной матери, к бедному ребенку, чтобы в нашей ошибочной доброте допустить несчастной жизни продолжаться бесконечно долго, в страданиях, которые она также несет окружающим. Но нам надлежит следовать высокой и общей жалости, чем предаваться низшей и конкретной. Итог же таков, что мы становимся лучше: каждая такая борьба и каждая победа, Кириак, ведут нас к высшей, самой истинной морали, когда правильные поступки станут для нас инстинктами, чем-то естественным, без каких-либо раздумий относительно того, какую сторону следует принять, избавляя от ошибок.

— Ты говоришь мудро, Евстафий, — грустно покачал головой иерарх, — и мне хотелось бы чувствовать, как ты. Я должен, но я не могу. Твои обязанности заставляют тебя быть беспристрастным. Но я боюсь, что во мне еще слишком много от древнего Адама, а еще я боюсь, что в наших матерях слишком много от древней Евы. Поверь мне, пройдет очень много времени, прежде чем они согласятся с безболезненным уходом несовершенных, несчастных жизней. Очень и очень много времени. Знает ли о случившемся Кларенс?

— Да, я сказал ему. Он в ужасном горе. Вам лучше пойти и утешить его, насколько это возможно.

— Я постараюсь. Бедная Оливия! Бедная Оливия! Мысль о ней разрывает мне сердце. Конечно, ей не скажут об этом, если вы об этом позаботитесь, на протяжении четырех испытательных недель?

— Нет, но я не знаю, как это можно сохранить от нее в тайне. Она увидит Кларенса, а Кларенс непременно ей скажет.

Иерарх покачал головой.

— Ужасно, — печально произнес он, — ужасно; и я не вижу, что мы можем сделать.

Он медленно направился в приемную, где сидел на диване Кларенс, обхватив голову руками, качаясь взад и вперед, словно от нестерпимой боли, и время от времени издавая приглушенный стон. Рода, одна из старших сестер, держала младенца, спавшего у нее на руках; иерарх принял его у нее, как человек, привыкший держать младенцев, и с грустью взглянул на маленькие изуродованные ножки. Да, Евстафий прав. Никакой надежды на то, что когда-нибудь эти скрученные ножки могут стать такими, как у остальных людей.

Он присел на диван рядом с Кларенсом и сочувственным жестом мягко отнял руки молодого человека от его смертельно-бледного лица.

— Мой дорогой друг, — тихо произнес он, — можем ли мы найти слова, чтобы попытаться утешить вас, и они не прозвучали для вас жестокой насмешкой? Нет, нет и нет. Мы можем только посочувствовать вам и Оливии; возможно, истинное сочувствие и есть молчание.

Некоторое время Кларенс не отвечал, затем снова закрыл лицо руками и заплакал. Люди общины не стремились скрывать свои эмоции, как это делаем мы, люди ранних веков.

— Ах, дорогой иерарх, — сказал он, — это слишком тяжелая жертва, слишком тяжелая, слишком страшная. Я понимаю, что это ради ребенка, потому что так будет лучше для нее: она избегнет несчастной жизни, — но что касается меня самого и, прежде всего Оливии… Это убьет ее, иерарх, я уверен, это убьет ее!

Старший брат провел рукой по его лбу.

— Но что мы можем сделать, дорогой Кларенс? — патетически спросил он. — Что мы можем сделать? Разве можно допустить, чтобы вы, воспитывая дорогого вам ребенка, вели несчастную жизнь, чтобы она огорчала любого, кто увидит ее, чтобы она, когда вырастет, чувствовала себя бесполезной среди счастливых, здоровых людей? Только представь себе, каково ей было бы среди трудов и радостей нашей общины! Как ужасно для нее было бы видеть собственное уродство, в окружении сердечных, добрых, полезных, здоровых людей! Разве не будет злом и жестокостью, если она до самой старости будет осознавать свое несчастье и несовершенство? Вы были в Австралии, мой мальчик, когда мы отправили вас туда, и вы, без сомнения, своими глазами видели калек, чего мне, хвала Небесам, видеть не доводилось! Я никогда не покидал пределы цивилизованных стран. Но вы, вы видели там калек, в этих странах, отставших от нас в плане прогресса; и вы хотели бы, чтобы ваша собственная дочь жила той жизнью, какую вы видели, Кларенс? Вы хотите, спрашиваю я вас, чтобы она выросла и жила такой жизнью?

Кларенс крепко сжал левую руку правой и со стоном ответил:

— Нет, иерарх, даже ради Оливии, я не хотел бы такого акта иррациональной несправедливости. Вы научили нас различать добро и зло, не потворствуя нашим самым сильным чувствам; я надеюсь и верю, мы никогда не предадим ваше учение и не уклонимся от ваших принципов. Я действительно знаю, что это такое: однажды я увидел калеку в большом городе, в самом сердце Центральной Австралии, восьмилетнего ребенка, хромавшего и державшегося за мать; это было ужасное зрелище; когда я вспоминаю его, кровь застывает в моих венах; я никогда не пожелаю, чтобы ребенок Оливии рос и жил такой жизнью; но мне хотелось бы, чтобы на Небесах все было иначе; и я хочу, чтобы этот высший суд пощадил нас обоих. О, иерарх, дорогой иерарх, жертва — это то, от чего ни один добрый мужчина или женщина не должен отказываться ради себя; но при этом сердца наши не теряют человечности; и хотя мы все еще можем рассуждать и действовать в соответствии с нашими рассуждениями, чувствами в нас, остатком дней идолопоклонства, или как бы вы это ни назвали, — это не должно руководить нами, оно должно исчезнуть, став горячими, истинно человеческими, слезами. О, дорогой, дорогой добрый отец и брат, это убьет Оливию; я знаю, это убьет ее!

— Оливия — хорошая девушка, — медленно ответил иерарх. — Хорошая девушка, хорошо воспитанная и здравомыслящая. Она не станет уклоняться от выполнения своих обязанностей, я это знаю, Кларенс; но ее эмоциональная природа очень деликатна, и нам действительно следует опасаться нервного потрясения. В том, что она поступит как должно, я не сомневаюсь; единственное опасение заключается в том, чтобы поступок этот не обошелся ей слишком дорого. Нужно сделать все, чтобы уберечь ее, Кларенс. Это несчастье для всей общины, когда в ней рождается подобный ребенок; все мы сочувствуем вам; мы сочувствуем вам сильнее, чем это можно выразить словами.

Молодой человек продолжал дрожать, как и прежде, и все время повторял одно и то же:

— Это убьет ее, это убьет ее! Моя Оливия, моя Оливия, я знаю, это убьет ее!..

Им не удалось скрыть тайну ребенка от Оливии до истечения четырех недель испытания. В тот момент, когда она увидела Кларенса, то сразу поняла, инстинктом женщины, что случилось что-то серьезное; и она не успокоилась, пока не узнала от него все. Рода принесла ей бедную маленькую девочку, аккуратно завернутую, в соответствии с обычаями общины, в длинную полосу тонкой фланели, и Оливия, разворачивая ее, в конце концов, увидела маленькие искалеченные ножки, выглядевшие такими мягкими, нежными и изящными, несмотря на свое уродство. Молодая мать прижала ребенка к груди, в безмолвном страдании.

— Дух Человечности, — прошептала она, — дай мне силы вынести решение ужасного беспристрастного суда! Это разобьет мне сердце, но я постараюсь это вынести.

В этой ее попытке смирения было что-то настолько трогательное, что Рода впервые в жизни почувствовала смутное желание родиться в старые, злые, дообщинные дни, когда ребенку позволили бы вырасти, но, конечно, испытывать несчастье уродства до конца жизни. Вскоре Оливия подняла голову с малиновой шелковой подушки.

— Кларенс, — спросила она дрожащим голосом, прижимая спящего ребенка к груди, — когда это случится? Когда? Нет ли надежды, нет ли возможности того, что решение будет изменено?

— Ждать недолго, дорогая Оливия, — сквозь слезы ответил Кларенс. — Община будет нежной и терпеливой по отношению к нам; брат Евстафий сделает все, что в его силах, но надежды мало. Во всяком случае, милая Оливия, община будет ждать четыре декады до принятия решения; она будет ждать ответа: возможно ли исправление естественное или хирургическое; решение не будет принято поспешно или легкомысленно; все с надеждой будут ждать улучшения, пока эта надежда остается. И тогда, по истечении четырех декад, я боюсь, мы столкнемся с худшим, дорогая моя, с самым худшим; если по окончании этого срока для брата Евстафия и трех физиологов из соседних общин станет очевидным, что ребенок останется калекой на всю жизнь, нам все равно будет предоставлено еще четыре декады, целых четыре декады, Оливия, чтобы проститься с нашим милым ребенком. Ты будешь рядом с ним в течение восьмидесяти дней. Нам следует проститься с ним, дорогая. Мы должны будем проститься с ним. Но, Оливия, Рода, как это тяжело; очень, очень, очень тяжело!

Оливия не произнесла ни слова; она молча плакала и прижимала ребенка к груди; ее большие неподвижные карие глаза смотрели на обшарпанное дерево потолка.

— Ты не должна так поступать, Оливия, дорогая, — сказала Рода, сочувствующим голосом. — Ты должна всхлипывать и рыдать, а не сдерживать себя, иначе твое сердце не выдержит. Кричи, дорогая моя, кричи громко, ибо крик несет облегчение. Громкий крик сейчас — самое лучшее для тебя. И подумай о том, насколько это будет лучше, чтобы ребенок спокойно уснул сейчас, чем прожить неполноценным всю свою жизнь, осознавая свое уродство! Какое это счастье, что ты родилась в общине, где ребенок может быть безболезненно избавлен от мук ужасного существования, прежде чем достигнет возраста, когда сможет осознать свое несчастье. Ах, Оливия, какое это счастье, как должны мы быть благодарны за то, что живем в мире, где несчастное дитя будет избавлено от унизительного, горького существования, наполненного страданием!

В этот момент Оливия, вглядываясь вглубь своего сердца, осознала, со смешанным чувством, что, несмотря на очевидную правильность возникшей ситуации, она с радостью бы поменялась жизнью с какой-нибудь женщиной-варваркой старых, диких, дообщинных времен. Увы, как мало ценим мы выпавшее нам счастье. Она знала, что чувствует неправильно, что это очень плохо, и иерарх сразу сказал бы ей об этом; но душой женщины она ощущала, что предпочла бы стать несчастной голой дикаркой в плетеной хижине, подобной тем, каких она видела в старых книгах об Африке, лишь бы ей удалось сохранить жизнь маленькому калеке, чем жить среди просвещения, знания и искусства, социального совершенства общинной Англии без него — ее дорогого, беспомощного, прекрасного ребенка. Прав был Основатель, когда сказал: «Думаете, когда мы реформируем мир, в нем больше не будет трагедий, кроме мрачного однообразия жизни? Они будут; но этого не стоит бояться; ибо пока человек имеет сердце, на земле всегда будут присутствовать трагедии, и сотни поэтов будут описывать их в самых печальных эпосах».

Оливия задумчиво взглянула на Роду.

— Сестра Рода, — робко произнесла она, — это, наверное, неправильно, — я даже уверена в этом, — но, знаете, я читала где-то о дообщинных временах, что мать всегда больше любила своих увечных детей. И теперь я сама понимаю это, сестра Рода; я сама это чувствую, — она приложила руку к груди. — Если бы только я могла оставить этого маленького, несчастного ребенка, я была бы готова пожертвовать ради этого всем миром, — за исключением тебя, Кларенс.

— О, тише, тише, дорогая! — с ужасом воскликнула Рода и склонилась, чтобы поцеловать Оливию в лоб. — Ты не должна так говорить, это неправильно. Я понимаю, как трудно смириться и не протестовать, но ты должна сделать это, должна. Каждый из нас должен нести свое собственное бремя (с помощью других членов общины), но не возлагать это бремя на бедного, беспомощного, искалеченного маленького ребенка.

— Но наша природа, — сказал Кларенс, вытирая глаза, — наша природа лишь наполовину восприемлет необходимость высшего социального существования. Конечно, это грустно и неправильно, но мы не можем не чувствовать того, что чувствуем, сестра Рода, хотя стараемся изо всех сил. Вспомните, прошло не так много поколений с тех времен, когда наши отцы воспитывали бы ребенка, не думая, что совершают зло по отношению к нему, — более того, они посчитали бы (настолько могучим было это чувство), что было бы совершенно неправильно спасать его превентивными средствами от жизни, предопределенной его несчастьем. Мы еще не полностью избавились от этого воззрения. Мы знаем, как поступать правильно, мы знаем, что община стремится поступать наилучшим образом, но мы не можем не огорчать ее; сердце внутри нас слишком чувствительно, чтобы мы могли согласиться, без малейшего протеста, с тем, что говорит нам разум и закон.

Оливия ничего не сказала, но устремила взор на портрет Основателя, висевший над камином, и горячие слезы заструились по ее холодным, бледным, бескровным щекам. Чувства, переполнявшие ее сердце, мешали ей произнести хотя бы слово.

Восемь декад медленно истекали; и каждый наступивший день казался бедной, слабой, безутешной Оливии страшнее предыдущего. Тихая изысканность и деликатность окружавшей ее спокойной жизни вызывали у нее нестерпимые страдания, и длительное ожидание только усиливало их. Младшие сестры, каждый день, как и прежде, занимались домашней работой; старшие сестры, заслужившие досуг, приносили вышивку, материалы для рисования или другие развлечения, стараясь утешить ее, или, скорее, облегчить ее великую скорбь. Она не могла пожаловаться на малейшую недоброжелательность; напротив, все братья и сестры были преисполнены сочувствия; в то время как Кларенс, хоть и стараясь не казаться слишком дообщинным (что, разумеется, неправильно и асоциально), старался окружить ее нежностью и вниманием. Но все, происходившее вокруг нее, только усугубляло ее состояние. Если бы кто-то обошелся с ней жестоко; если бы иерарх ругал и укорял ее, или старшие сестры отнеслись к ней холодно, или младшие сестры отказали в своем сочувствии, она, возможно, рассердилась бы, или подумала о том, права ли; но сейчас она ничего не могла поделать, и пребывала все дни в пассивном ожидании. Ей некого было винить, не на кого было сердиться, не было ничего, кроме великих законов и обстоятельств, в которых было бы неблагоразумно видеть угрозу или безразличие. Поэтому она молча терпела, сидя рядом с Кларенсом, в то время как ее дорогой, обреченный ребенок лежал у нее на коленях. Было бесполезно протестовать против неизбежного; учение общины глубоко проникло в разум и чувства двух несчастных молодых родителей (и всех окружающих), которые, скорбя, даже не думали о попытке восстать и изменить мнение общества общины в этих вопросах.

В соответствии с уставом общины, каждая мать полностью освобождалась от бытовых обязанностей в течение двух лет после рождения ребенка; Кларенс, хотя и не мог отказаться от порученной ему работы на территории и в саду, все время, свободное от исполнения своих обязанностей (каждый должен был работать в течение пяти часов каждый день, за исключением особых ситуаций), проводил с Оливией. Наконец, восемь декад истекли, и наступил последний день для маленькой Роузбуд. Оливия назвала ее Роузбуд, поскольку, по ее словам, она была сладким бутоном, которому не суждено распахнуться прекрасной розой. Вся община чувствовала торжественность наступившего дня; по общему согласию, в этот день (Дарвин, 20 декабря) должен был стать постом для всех без исключения братьев и сестер.

В то страшное утро Оливия встала рано и осторожно оделась в длинную белую хламиду с черной рамкой греческого узора. Но у нее не хватило мужества, чтобы обернуть маленькую Роузбуд в такую же пеленку; поэтому она закутала ее во фланелевую и украсила кружевами, сплетенными для нее Вероникой и Филомелой, чтобы сделать ее ребенка максимально красивым в этот последний для него день. Другие девушки помогали ей и пытались утешить, плача вместе с ней.

— Какая она милая, — говорили они друг другу, передавая ребенка с рук на руки. — Ах, если бы сегодня она появилась на свет, а не покидала его!

Но Оливия выдерживала испытание, выпавшее ей, стоически, — с суровым видом, сухими глазами и пересохшим горлом, не произнося ни слова, за исключением необходимых инструкций и указаний сестрам. Железные оковы веры удерживали ее душу.

После завтрака, брат Евстафий и иерарх, опечаленные, в официальных одеяниях, пришли в малую больницу. Оливия была уже там, бледная и дрожащая, с маленькой Роузбуд, мирно спавшей у нее на коленях. Как прелестно выглядела малютка, в окружении цветов, принесенных Кларенсом из сада и прикрепленных к ее пелене! Физиолог достал из кармана маленький пузырек и что-то вроде ингалятора. Добрый старый иерарх протянул руки, чтобы взять спящего ребенка из рук матери. Оливия вздрогнула от ужаса и мягко обвила девочку руками.

— Нет, нет, позвольте мне самой держать ее, дорогой иерарх, — сказала она. — Окажите мне эту последнюю услугу. Позвольте мне оставить ее у себя.

Это противоречило предписаниям; но ни иерарх, ни кто-либо из присутствующих не посмел возразить и отказать ей.

Брат Евстафий, медленно и осторожно, вылил хлороформ в ингалятор.

— По решению общины, — произнес он хрипловатым голосом, — избавляю тебя, Роузбуд, от жизни, для которой ты не создана. Мы сожалеем о твоей судьбе, и спасаем тебя от несчастий, которые тебе никогда не суждено будет узнать.

Говоря это, он приложил ингалятор к лицу ребенка и смотрел, как дыхание его становится все более и более слабым, пока, наконец, совершенно не исчезло через несколько минут. Ребенок не проснулся, он ушел из жизни, не испытав мучений.

Кларенс, в слезах, не произнеся ни слова, пощупал пульс ребенка, а затем с горечью покачал головой.

— Все кончено, — тихо сказал он. — Все кончено, и мы надеемся и верим, что так лучше.

Оливия молчала.

Физиолог с тревогой взглянул на нее. Ее глаза были открыты, но выглядели пустыми и смотрели в никуда. Он взял ее руку, и не ощутил сопротивления.

— Великие Небеса! — воскликнул он с явным беспокойством. — Что случилось? Оливия, Оливия, наша дорогая Оливия, почему ты молчишь?

Кларенс поднялся с коленей, и с беспокойством взял ее за запястье.

— Ах, брат Евстафий, — воскликнул он, — помоги нам, спаси нас; что с моей Оливией? Она в обмороке, она без сознания! Я не ощущаю биения ее сердца!

Брат Евстафий выпустил руку Оливии и позволил ей упасть, после чего медленно и очень отчетливо произнес:

— Она не в обмороке, Кларенс, наш дорогой брат. Ее сердце не выдержало шока и паров хлороформа. Она умерла, Кларенс; наша дорогая, дорогая сестра, она тоже умерла.

Кларенс обвил руками Оливию и прижался ухом к ее груди, стараясь услышать биение сердца. Но из складок хламиды с траурным узором не доносилось ни звука; царила тишина, нарушаемая только подавленными всхлипами сестер, тесно прижавшихся друг к другу.

— Она была храброй девушкой, — сказал наконец брат Евстафий, вытирая глаза и благоговейно складывая ее руки. — Оливия была храброй девушкой, она умерла, исполняя свой долг, не ропща и не сопротивляясь печальной необходимости, которую судьбе было угодно возложить на нее. Ни одна сестра на земле не могла бы умереть более благородно, чем принеся свою собственную жизнь и человеческие привязанности в жертву на алтарь человечества, ради ее ребенка и всего мира.

— И тем не менее, иногда мне кажется, — пробормотал иерарх, пытаясь сдержать свои эмоции, — особенно когда я вижу подобные сцены, что наши непросвещенные далекие предки были не такими уж неразвитыми, как мы привыкли думать о них. Конечно, смерть Оливии печальна и страшна, она заставляет нас задуматься о развитии и конечном состоянии нашей нынешней общинной цивилизации.

— Пути Мироздания прекрасны, — торжественно произнес брат Евстафий, — и мы, не более чем атомы и пылинки на поверхности этого маленького спутника, не можем надеяться на то, чтобы устроить все по нашему собственному усмотрению, чтобы все, вплоть до мельчайших нюансов, всегда утверждало нас в нашей правоте.

Сестры благоговейно преклонили колени.

— Вселенная бесконечна, — повторяли они все вместе хорошо заученную формулу. — Вселенная бесконечна, а человек — всего лишь атом и пылинка на поверхности маленького спутника. И нам следует действовать так, чтобы развивать все самое лучшее, что находится в нас, исполняя предначертанное нам Вселенной, со всем почтением и смирением! Во имя Человечества! Да будет так!