Как-то вечером, в прошлом году, прогуливаясь по Стрэнду в направлении Пэлл-Мэлл, я встретил, возле станции Чаринг-Кросс, странного мужчину средних лет, в поношенном костюме, который удивил меня, спросив, не могу ли я подсказать ему, от какой гостиницы отправляется дилижанс до Йорка.

— Прошу прощения! — сказал я, несколько озадаченный. — Но мне ничего не известно о дилижансе до Йорка. Мне кажется, такого вообще не существует.

Мужчина, в свою очередь, также выглядел удивленным и озадаченным.

— Нет дилижанса до Йорка? — невнятно пробормотал он себе под нос. — Нет дилижанса до Йорка? Как все изменилось! Наверное, сегодня уже никто не ездит в Йорк!

— Нет, нет, — поспешил сказать я, не совсем понимая, что он имеет в виду, — многие люди ездят в Йорк каждый день, но они, конечно же, пользуются железной дорогой.

— Ах, да, — словно бы спохватился он. — Конечно. Конечно, по железной дороге. Вне всякого сомнения, по железной дороге. Какая глупость с моей стороны!

Он повернулся и поспешил прочь от меня.

Не могу точно сказать, почему, но инстинктивно я почувствовал, что этот странный незнакомец пытается скрыть от меня свое незнание того, что представляет собой железная дорога. Я был совершенно уверен, по манере, с какой он говорил, что у него нет ни малейшего понятия, о чем я говорил, и его поступок призван скрыть его замешательство. В самом деле, здесь крылась какая-то странная тайна. В конце девятнадцатого века, в мегаполисе промышленной Англии, возле вокзала Чаринг-Кросс, я встречаю взрослого англичанина, который, по-видимому, не знает о существовании железных дорог. Я был слишком заинтригован, чтобы оставить все, как есть. Я должен был выяснить, что означали его слова. Я поспешил за ним и положил руку ему на плечо, прежде чем он успел затеряться в толпе, и это его явно огорчило.

— Прошу прощения, — сказал я, отводя его в сторону Крейвен-стрит, — но, мне кажется, вы не поняли, что я имел в виду, говоря про то, как люди отправляются в Йорк по железной дороге?

Он неуверенно взглянул мне в лицо, а затем, вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, медленно произнес:

— Ваше имя — Споттсвуд, если я не ошибаюсь?

Я снова удивился.

— Да, — ответил я, — но я не припомню, чтобы мы с вами виделись когда-нибудь прежде.

— Нет, — спокойно ответил он. — Нет, мы с вами до сих пор не встречались, но я, вне всякого сомнения, знал вашего отца, или, возможно, вашего дедушку.

— Во всяком случае, не моего дедушку, — сказал я, — потому что он был убит при Ватерлоо.

— При Ватерлоо! Вот как! И когда же это случилось?

Я не смог удержаться от улыбки.

— Разумеется, — ответил я, — это случилось в 1815 году. В этом нет ничего странного, поскольку в битве при Ватерлоо погибло много англичан.

— Верно, — пробормотал он, — я как-то об этом не подумал.

И снова, по выражению сомнения и недоумения на его лице, я понял, что название Ватерлоо ничего ему не говорит.

Никогда в жизни я не чувствовал себя столь удивленным и недоумевающим. Несмотря на плохую одежду, по лицу и утонченному выговору странного незнакомца я видел, что он образованный джентльмен — человек, привыкший к общению в культурном обществе. Тем не менее, он явно ничего не знал о железных дорогах и самых значительных фактах из английской истории. Что, если я вдруг столкнулся с каким-нибудь Каспером Хаузером, длительное время проведшим в тюрьме и лишь недавно выпущенном на свободу? Или мой таинственный незнакомец был одним из семи спящих в Эфесе, неожиданно оказавшимся в современном костюме посреди Лондона? Не думаю, что на земле существует человек, менее меня склонный к суевериям, к какой бы то ни было любви к чудесному; но на мгновение я был почти склонен уверовать в то, что стоящий передо мной человек, должно быть, выпил эликсир бессмертия или прибыл на Землю с какой-то далекой планеты.

Желание разгадать эту загадку было непреодолимо. Я взял его под руку.

— Если вы знали моего отца, — сказал я, — то, надеюсь, не станете возражать, чтобы отправиться ко мне и выпить со мной стаканчик вина.

— Благодарю вас, — ответил он, тем не менее, взглянув на меня с подозрением, — благодарю вас. Вы выглядите человеком, которому можно доверять, так что я принимаю ваше приглашение.

Мы прошли по набережной к Адельфи Террас, где я провел его в свои комнаты и усадил в кресло у окна. Когда он сел, один из поездов линии метрополитена пронесся мимо Террас, в клубах пара, пронзительно свистнув. Таинственный незнакомец с тревогой отпрыгнул, и казалось, подумал, что случилась какая-то катастрофа. Сомнений не оставалось. Этот человек, очевидно, никогда прежде не видел локомотива.

— Очевидно, — сказал я, — вы не знаете Лондона. Я так полагаю, вы, наверное, колонист, из какого-нибудь отдаленного района, например, из Австралии, приехавший взглянуть на Тауэр?

— Нет, я не из Австралии, — ответил он с очевидным удивлением, — я родился и вырос в Лондоне.

— Однако, кажется, вы никогда прежде не видели локомотива?

— Могу ли я довериться вам? — почти испуганно, жалобным тоном, спросил он. — Если я расскажу вам обо всем, обещаете ли вы не помогать в моем преследовании и заключении меня в тюрьму?

Его очевидное отчаяние и ужас тронули меня.

— Да, — ответил я, — вы можете полностью довериться мне. Уверен, в вашей истории есть нечто, что дает вам право на сочувствие и защиту.

— Хорошо, — сказал он, крепко ухватив меня за руку, — я расскажу вам мою историю; но вы должны быть готовы к чему-то совершенно потрясающему, чтобы показаться правдоподобным.

— Меня зовут Джонатан Споттсвуд, — спокойно начал он.

Я снова был удивлен до чрезвычайности таким началом: Джонатан Споттсвуд было именем моего дядюшки, чье необъяснимое исчезновение из Лондона почти столетие назад доставило нашей семье немало хлопот и длительное судебное разбирательство по поводу оставшегося от него наследства. На самом деле, основу моего нынешнего небольшого капитала на данный момент составляли деньги Джонатана Споттсвуда. Но я не стал прерывать его, поскольку очень хотел услышать историю его жизни.

— Я родился в Лондоне, — продолжал он, — в 1750 году. Если, услышав это, вы по-прежнему считаете, что я не сумасшедший, я расскажу вам остальное, если же нет — позвольте мне уйти.

— Я предпочитаю не делать скоропалительных выводов, — сказал я. — То, что вы говорите, необычно, но не более необычно, чем явный анахронизм вашего невежества по отношению к локомотиву в середине нынешнего века.

— Хорошо. В таком случае, я изложу вам факты так коротко, как только смогу. Меня всегда интересовала экспериментальная философия, и большую часть времени я проводил в своей маленькой лаборатории, которую построил для себя позади дома моего отца в Стрэнде. У меня было небольшое состояние, оставленное мне дядей, сколотившим капитал на торговле с Китаем, а поскольку я не был способен стать адвокатом, как этого хотел мой отец, я полностью посвятил себя естественной философии, следуя наставлениям великого Кавендиша, самого большого английского авторитета в этом вопросе, а также господина Лавуазье, гениального французского химика, и моего друга, доктора Пристли, философа из Бирмингема, чья новая теория флогистона меня захватила. Но в особенности меня интересовала природа неподвижного воздуха. Не знаю, насколько хорошо вы осведомлены в данном вопросе, но, смею предположить, вы, по крайней мере, знакомы с природой вещества, о котором я веду речь.

— Разумеется, — с улыбкой ответил я, — хотя ваша терминология несколько устарела. Насколько я понимаю, неподвижный воздух — это старое название углекислого газа.

— Ах, — с яростью воскликнул он, — опять это проклятое слово! Раствори меня карбоновая кислота! Да, если вам угодно, именно так это называют в ваше время; но неподвижный воздух, это название, которое использовалось в наше, а потому, рассказывая вам свою историю, я буду использовать именно его — неподвижный воздух. Так вот, меня очень интересовало это вещество, а также некоторые результаты, полученные мною при работе с неподвижным воздухом в сочетании с веществом, выделенным мною из эфирного масла растения, известного в Англии как мантия леди, но которое ученый мистер Карл Линней описывает в своей классификации как Alchemilla vulgaris. Из этого сорняка я получил масло, которое соединил с неподвижным воздухом в определенной пропорции и получил новое вещество, которому, ввиду его необыкновенных свойств, дал наименование Pausodyne. В течение нескольких лет я занимался исключительно им, и, чтобы не утомлять вас слишком долгим вступлением, скажу лишь, что он обладал исключительной способностью приостанавливать жизнедеятельность людей и животных на несколько часов. Это очень летучее масло, запахом схожее с аммиаком, но тяжелее его; стоит поднести его к носу животного, как оно вызывает немедленную остановку сердца, а тело — казаться мертвым в течение некоторого времени. Но если затем воспользоваться смесью pausodyne с медным купоросом и камедью, животное сразу же возрождается и становится таким, каким было прежде, не потерпев никакого вреда от состояния временной смерти. Смеси, которая возрождает к жизни, я дал соответствующее наименование — Anegeiric.

Конечно, вы сразу увидите, какое приложение могут иметь эти вещества в медицине. Сначала я использовал их при ампутации конечностей и других медицинских операциях. Они показали себя превосходно. Я обнаружил, что у собаки, находившейся под действием pausodyne, срослись кости лапы, которую ей раздробило на улице повозкой, причем она не испытывала при этом ни малейшего дискомфорта. Из кошки, в которую выстрелил из пистолета какой-то гадкий мальчишка, была безболезненно извлечена пуля. Мой помощник, мизинец которого омертвел из-за ожога, позволил мне испытать эффект моего открытия на себе; я удалил поврежденные суставы, пока он оставался в состоянии полной бесчувственности, так что он впоследствии едва мог поверить в произведенную операцию. Я был уверен, что сделал бесценное для медицины открытие.

Это случилось в 1781 году или раньше. Как далеко во времени отстоит этот год, я сказать не могу; прошедшее кажется мне всего лишь несколькими месяцами. Вы не могли бы подсказать мне текущий год? Я как-то не успел этого выяснить.

— Сейчас 1881 год, — ответил я, крайне заинтересованный его рассказом.

— Благодарю вас. Я подозревал, что сейчас приблизительно конец девятнадцатого века, но точной даты не знал. Продолжая, должен сказать вам, мой дорогой сэр, что в 1779 году я был помолвлен с молодой леди, очень красивой и умной, мисс Амелией Спрэгг, дочерью известного генерала сэра Томаса Спрэгга, о котором вы, несомненно, наслышаны. Прошу простить меня, мой друг из другого века, прошу простить меня, если я не смогу удержаться от эмоций по прошествии времени, которое вам кажется столетием, но для меня это вопрос всего лишь нескольких месяцев. Я испытываю к ней чувство, будто потерял ее только недавно, хотя это и случилось более восьмидесяти лет назад.

Когда он это произнес, его глаза наполнились слезами; я мог видеть, что при всем внешнем спокойствии, причудливости языка и поведения восемнадцатого века, вся его натура глубоко взволнована воспоминаниями об утраченной любви.

— Взгляните, — продолжал он, вынимая большой старомодный золотой медальон с миниатюрой, — это ее портрет, работы мистера Уокера; необыкновенное сходство. Они оставили его мне, когда забрали одежду в больнице для умалишенных, поскольку я ни за что не согласился бы расстаться с ним, и присутствовавший врач заметил, что лишить меня медальона, значило бы только увеличить частоту и силу приступов безумия. Не буду скрывать от вас тот факт, что я совсем недавно сбежал из психиатрической лечебницы.

Я взял миниатюру, которую он мне протягивал, и внимательно посмотрел на нее. Это было изображение молодой, красивой девушки, в наряде времен сэра Джошуа Рейнольдса. Я сразу узнал ее лицо, поскольку ее портрет, работы Гейнсборо, висит на стене столовой моего дяди в аббатстве Уиттингема. Было странно слышать, как живой человек говорит об изображенном на портрете историческом персонаже, как о своей возлюбленной.

— Сэр Томас, однако, — продолжал он, — был против нашего союза, по причине какого-то реального или воображаемого социального неравенства нашего положения, но мне, в конце концов, удалось получить его условное согласие, если только мне удастся стать членом Королевского общества, что являлось пропуском в тот круг, к которому он принадлежал. Под влиянием этого условия, поощряемый моей Амелией, я день и ночь работал над своим великим открытием, которое, я уверен, не только принесло бы мне славу и богатство, но и облегчило боль и страдания тысяч моих соотечественников. Однако я скрывал природу своих экспериментов, чтобы ни один мой конкурент не смог обогнать меня и разделить со мной то, на что я рассчитывал по праву. В течение нескольких месяцев я шел от успеха к успеху; но в марте этого года — я потерпел неудачу; я имею в виду, в 1781 году, — и эта неудача заставила меня принять еще большие меры к сокрытию моих экспериментов.

Я проводил их на животных, на тех, которые страдали от различных внутренних болезней. У меня в лаборатории имелось несколько кошек, которых я лечил с помощью pausodyne; я помещал их на операционный стол и удалял опухоли, от которых они страдали. Я не сомневался, что, оперируя животных, получу необходимый навык для успешного излечения людей. Мне удавалось вылечить кошек, и мне очень хотелось применить приобретенный опыт к людям. Однажды утром, на Стрэнде, я нашел нищенку возле магазина, пьяную, с плохо одетым ребенком, страдавшим от мучительной болезни, которой не могла помочь медицина. Я пригласил мать к себе в лабораторию, чтобы воспользоваться pausodyne и помочь несчастному маленькому существу, будучи полностью уверен в успехе.

К несчастью, моя лаборатория возбудила подозрения у наших соседей. Они подозревали меня в занятиях тем, что именуют вивисекцией; эти люди, охотно посещавшие бульдожьи бои и матчи боксеров-профессионалов, были далеки от науки и тех чудесных возможностей, какие она предоставляет. Кроме того, я навлек на себя немилость, посещая своего друга, доктора Пристли, чьи религиозные взгляды не казались христианскими строгим ортодоксам Святого Эгидия. Независимо от того, были другие обвинения истинными или нет, — это решать не мне, — но два последних, и Небо в том свидетель, были совершенно необоснованными. Так вот, когда невежественные соседи увидели пьяную женщину с маленьким ребенком, входящими в двери моего дома, они сразу же подумали, что я собираюсь сделать вивисекцию христианскому существу. Они собрались толпой и ворвались в лабораторию. В тот самый момент мы с помощником занимались ребенком, а рядом, привязанные к доскам, приходили в себя после операции по удалению опухолей несколько кошек. При виде таких очевидных свидетельств пыток, ворвавшаяся толпа пришла в ярость, принялись громить все вокруг, разбили большую бутыль с anegeiric, или возрождающим препаратом; ребенок и животные, разумеется, пришли в себя, стали корчиться и кричать от боли. Мне не нужно описывать вам последовавшую за этим сцену. Лаборатория была разрушена, мой помощник получил тяжелые ранения, а сам я едва не расстался с жизнью.

После это я решил быть более осторожным. Я арендовал новый дом в Хэмпстеде, и в саду начал строить новую лабораторию, под землей, что могло бы застраховать меня от вторжения. С этой целью я нанял рабочих в Бате, объяснил им свои планы и попросил хранить строительство в тайне. Сад окружала высокая стена, позволявшая работать, не привлекая внимания. Я скрыл свои замыслы даже от моего дорогого брата, чьим внуком, или правнуком, как я полагаю, вы и являетесь, — а когда строительство было закончено, отправил рабочих обратно в Бат, строго-настрого запретив рассказывать о нем кому бы то ни было. Дверь в погребе, искусно скрытая, открывала доступ в проход; большое, отделанное дубом, помещение, надежно скрывало меня; воздух подавался по трубам, сообщавшимся через пустое пространство в кирпичной стене сада с атмосферой. Все было тщательно продумано; кроме того, я решил, пока мои результаты не станут обнадеживающими и готовыми к опубликованию, обойтись без помощника.

Я был в приподнятом настроении, когда в тот вечер отправился навестить свою Амелию; я собирался сказать ей, что еще до конца года собираюсь получить золотую медаль Королевского общества. Она была очень счастлива, услышав о моих перспективах; еще большую уверенность придала мне восторженность, с которой она говорила о приближающемся заключении нашего союза.

На следующий день я снова приступил к своим опытам в новой лаборатории, с новыми силами. Я экспериментировал с травмированной собакой, рядом со мной стояла большая бутыль с pausodyne, когда я подносил средство к ее носу. В этом ограниченном пространстве пары повлияли на мой рассудок сильнее, чем обычно, и, работая, я немного пошатнулся. Мои руки становились все слабее, я сделал неловкое движение, бутыль упала на пол, и я увидел растекающееся по нему пятно. Это было почти последнее, что я увидел. Я попытался добраться до двери, но не добрался; прошел значительный период времени, память о котором у меня совершенно не сохранилась.

Он вытер лоб рукавом — у него не оказалось носового платка — после чего продолжал.

Когда действие pausodyne закончилось, и я проснулся, мне показалось, что я провел без сознания, по крайней мере, неделю-другую. Моя свеча погасла, я никак не мог найти огниво. Я медленно поднялся и с трудом, потому что воздух комнаты был тяжелым и спертым, пробрался сквозь темноту к двери. К моему удивлению, засов заржавел, и мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я отодвинул его и вышел в коридор. Пробравшись к люку в подвале, я почувствовал, что сверху на него давит что-то тяжелое. С огромным усилием, мне удалось поднять его, и я обнаружил лежавший на нем уголь. Я выбрался в подвал, и здесь меня ожидал новый сюрприз. Новый выход вел наружу, так что я сразу оказался на открытом пространстве, а не на кухне. Взглянув на свой дом, я был удивлен, когда увидел, что он перестроен, что появилось новое крыльцо и дополнительные окна. Наверное, я спал несколько дольше, чем мне показалось сначала, возможно, целый год, а то и дольше. Смутный страх помешал мне подняться по ступенькам крыльца. Возможно, мой брат, полагая меня мертвым, заключил с кем-нибудь договор аренды; и арендатор будет возмущен моим вторжением в дом, который на какое-то время стал его собственностью. Во всяком случае, подумал я, мне лучше пока что уйти отсюда. Я поеду в Лондон, к своему брату, в Сент-Мэри-ле-Бон. Я вышел на Хэмпстед Роуд.

И снова почувствовал смутное беспокойство и даже страх. Здесь не было ничего, знакомого мне. Я понимал, что нахожусь на дороге в Хэмпстед, но это была не та дорога, которой я знал ее прежде. Дома были более многочисленными, деревья больше и старше. Год, даже несколько, не могли так изменить ее. Я начал опасаться, что проспал целое десятилетие.

Стояло раннее утро, на дороге почти никого не было, но одежда тех, кто мне встретился, казалась странной и необычной. Кроме того, я заметил, что люди оборачивались и пристально смотрели на меня с явным удивлением, как будто мое платье вызывало у них такое же недоумение, как их — у меня. Я был одет, как обычно, в костюм спокойного цвета, чулки и простые ботинки, шляпы на мне не было; тем не менее, я понял, что моя внешность вызывает всеобщее недоумение и удивление вовсе не отсутствием головного убора. Меня охватил страх, что я проспал гораздо дольше, чем десять лет. Жива ли еще моя Амелия? А если да, то осталась она той же, какую я знал прежде, до того, как уснул? Или я найду ее старушкой, еще хранящей воспоминания о прошлой любви, а может быть, она уже умерла, и я — единственный представитель времени, оставшегося далеко в прошлом?

Я шел без остановки, все более и более удивляясь, по незнакомым улицам, пока не приблизился к дороге на Сент-Мэри-ле-Бон. Здесь я остановился на перекрестке, и ко мне подошел человек, в странном костюме темно-синего цвета, с причудливым войлочным колпаком на голове, — впоследствии я узнал, что это был констебль, — и похлопал меня по плечу.

— Послушайте, — сказал он мне грубым голосом, — что вы делаете здесь в такой ранний час в таком странном наряде? Вы, наверное, потеряли дорогу домой?

— Я иду, — ответил я, — в Сент-Мэри-ле-Бон.

— Зачем такие сложности? — по-прежнему грубо спросил он. — Если вам нужно в Меррибон, так и скажите — в Меррибон. Какой дом вам нужен?

— Там живет мой брат, — ответил я, — у Агнца, поблизости от церкви Сент-Мэри, и я направляюсь к нему.

— У Агнца! — с грубым смехом произнес он, — там нет заведения с таким названием. Я думаю, — добавил он, — что вы пьяны, или сошли с ума, и что эту одежду вы украли. В любом случае, вам следует пройти со мной в участок. Итак, вы идете?

— Прошу прощения, — сказал я, — полагаю, вы являетесь представителем закона, так что я не могу оказывать сопротивление. (Вам лучше этого не делать, — сказал он наполовину себе.) Но мне бы все-таки хотелось, чтобы вы пошли со мной в дом моего брата; там вы сможете убедиться, что я — респектабельный человек.

— Хорошо, — нагло ответил он, — я провожу тебя, если хочешь, и если все будет в порядке, полагаю, ты не будешь против дать мне боб?

— Что? — не понял я.

— Боб, — ответил он, ухмыляясь, — то есть, как ты понимаешь, шиллинг.

Чтобы хоть на какое-то время избавиться от его наглости, я вытащил кошелек и протянул ему шиллинг. С изображением Георга II, с насечками по краям, не такой, какой, думаю, используется сейчас. Он взял его, внимательно осмотрел, затем снова взглянул на меня и сказал:

— Послушайте, дела совсем плохи. Вам лучше прямо сейчас пройти со мной в участок и не пытаться сбежать. Вы совершили три правонарушения. Во-первых, вы пьяны. Во-вторых, вы безумны. В-третьих, вы пытались подсунуть мне фальшивую монету. Любого из них достаточно, чтобы арестовать вас.

Я видел, что сопротивление бесполезно, и пошел с ним.

Не стану посвящать вас во все подробности, но вскоре я предстал перед судьей. К этому времени я уже начал полностью осознавать весь ужас сложившейся ситуации, и ясно видел, что реальная опасность заключается в неминуемом подозрении в безумии. Когда я вошел в суд, я рассказал свою историю судье коротко и ясно, как рассказываю вам сейчас. Он слушал меня, не перебивая, а в конце повернулся к своему помощнику и сказал:

— Совершенно очевидно, что это — случай для доктора Фитц-Дженкинса.

— Сэр, — сказал я, — прежде чем отправить меня в сумасшедший дом, что, вне всякого сомнения, означают ваши слова, надеюсь, вы изучите доказательства, служащие подтверждением моей невероятной истории. Взгляните на мою одежду, на монеты, на меня.

И я протянул ему свой кошелек, чтобы он сам мог убедиться.

С минуту он внимательно рассматривал его, после чего повернулся ко мне и произнес, очень строго:

— Мистер Споттсвуд, — сказал он, — или как вас там зовут по-настоящему, если это шутка, то весьма глупая и неприличная. Ваша одежда, вне всякого сомнения, хорошо подобрана, ваша небольшая коллекция монет также очень интересна, вы хорошо играете свою роль. Если вы действительно здоровы, — а я подозреваю, что так оно и есть, — то ваше намерение избежать суда и посмеяться над ним будет соответствовать наказанию, которого вы заслуживаете. Я передам вас в руки врача, и вашу судьбу решит он. Если вы сообщите ему свое настоящее имя и адрес, после обследования, будете освобождены. В противном случае, нам нужно будет установить вашу личность. Ни слова более, сэр, — продолжил он, заметив, что я вновь собираюсь начать говорить. — Инспектор, уведите задержанного.

Меня увели на осмотр к хирургу. Чтобы избежать волокиты, я был объявлен сумасшедшим, и три дня спустя меня поместили в сумасшедший дом. Когда я проходил там очередной осмотр, врачи были несколько удивлены тем, что я не имею понятия о многих предметах.

— Я химик, — сказал я, — устройте мне экзамен по химии. И вы убедитесь, что я в здравом рассудке.

— Каким образом сделать слабительное из ртути? — спросил один.

— Прошу прощения, — ответил я, — я — химик, а не аптекарь.

— Хорошо; в таком случае, что такое карбоновая кислота?

— Никогда не слышал о такой, — с отчаянием ответил я. — Должно быть, ее получили уже после того, как я прекратил свои занятия химией. — Ибо обнаружил, что единственным моим шансом было избежать ссылок на мою прошлую жизнь и то бедствие, которое случилось со мною. — Пожалуйста, спросите о чем-нибудь другом.

— Разумеется. Каков атомный вес хлора?

Я ответил, что не знаю.

— Случай очевиден, — сказал комиссар полиции. — Очевидно, перед нами джентльмен по рождению и образованию, но, пока он не сможет назвать имена своих друзей, которые подтвердили бы его личность, нам следует отправить его на некоторое время на Северную улицу.

— Во имя Неба, джентльмены, — воскликнул я, — перед тем, как вы отправите меня в приют, дайте мне еще один шанс. Я совершенно нормальный человек, я помню все, чему выучился, но вы задаете мне вопросы о предметах, о которых я не имею совершенно никакой информации. Спросите меня о чем-нибудь историческом, и вы сами убедитесь в том, что я ничего не забыл и знаю очень многое.

Следует отдать должное комиссару, который, очевидно, не хотел принимать решение по моему делу без полного рассмотрения.

— Скажите, что вы помните о времени правления Георга IV? — спросил он.

— Ничего, — ответил я, охваченный ужасом, — но, ради Бога, спросите меня о чем-нибудь до времени Георга III.

— В таком случае, расскажите нам, что вам известно о Французской революции.

Я был ошеломлен, я не мог ничего ответить, а потому, без дальнейших расспросов, были подписаны бумаги о моем помещении в приют на Северной улице. Меня вывели на улицу, я шел между моими сопровождающими в ту тюрьму, которую мне определили. Тем не менее, надежда вернуть себе свободу не покинула меня. Я полагал, что рациональность моего поведения и здравая ясность моих рассуждений будут вполне достаточными для того, чтобы убедить всех в ясности моего разума. Я полагал, что люди не смогут долго заблуждаться и принимать меня за сумасшедшего.

На нашем пути, однако, оказалось кладбище, на котором несколько рабочих удаляли старые надгробия со слишком «переполненного» участка. Даже находясь в ужасном состоянии, я не мог не заметить имя и дату на одной из плит, которую рабочий только что вынес на тротуар. Там было написано что-то вроде: «В память об Амелии, второй дочери покойного сэра Томаса Спрэгга, сквайра, и любимой жены Генри Макалистера, сквайра, установлен этот камень. Скончалась 20 мая 1799 года, в возрасте 44 лет». И хотя я уже понимал, что моя любимая девушка, вероятно, давно умерла, мне трудно было с этим смириться. Вам следует помнить, дорогой сэр, что мой длительный сон показался мне всего лишь несколькими днями; что за короткий промежуток времени на меня обрушились испытания, так что я не мог до конца осознать свое трагическое одиночество. И когда я увидел надгробный камень той, которую, как мне казалось, я видел живой неделю или две назад, я не смог удержаться от того, чтобы обнять его и покрыть поцелуями и слезами.

— О, Амелия! Моя Амелия! — воскликнул я. — Никогда больше я не увижу тебя, никогда больше не назову в своем сердце своей, никогда больше не услышу, как твои губы произносят мое имя!

Но бесчувственные негодяи, обвинившие меня в безумии, только смеялись надо мной. «Умерла в 1799 году, — сказал один из них, ухмыляясь. — Этот безумец причитает над могилой старушки, умершей сто лет назад». Рабочие принялись хохотать, когда мои тюремщики повели меня в тюрьму, в которой мне предстояло провести остаток дней своих.

Когда мы прибыли в психиатрическую лечебницу, врач, который меня принимал, был подробно проинформирован о случившемся, так что во всех укрепилось мнение о совершенной безнадежности моего случая. Я оставался в ней пять или более месяцев, но мне ни разу не представилось шанса убедить персонал в ясности моего ума. Расспрашивая других пациентов, я не мог получить четких представлений о том, что произошло с тех пор, как я погрузился в свой чудесный сон; а всякий раз, когда я пытался спрашивать персонал, они забавлялись, давая мне очевидно ложные и непоследовательные ответы, наслаждаясь моим смятением и огорчением. Я даже не смог узнать у них, какой сейчас год, потому что один санитар смеялся и говорил, что сейчас 2001 год, а другой, совершенно конфиденциально, сообщил, что на дворе первое января миллионного года после сотворения мира. Врач, никогда не позволявший себе подобных розыгрышей при общении со мной, все равно отказывался мне помочь, чтобы, по его словам, не укреплять во мне еще больше умственного расстройства. Он был убежден, что я студент-историк, чье сознание помутилось в результате чересчур тщательного изучения восемнадцатого века, и был уверен, что, рано или поздно, мои друзья отыщут меня. Он был мягкий и гуманный человек, на которого я не могу пожаловаться, но его изначальное заблуждение мешало ему, подобно всем остальным, поверить моей истории. Я даже не мог убедить их исследовать дом в Хэмпстеде на предмет наличия в его саду подземной лаборатории, что хотя бы частично доказало бы истину моего рассказа.

Время от времени в лечебницу приходили посетители; им всегда представляли меня как замечательного знатока истории восемнадцатого века и давали возможность пообщаться. Они расспрашивали меня о фактах, сохранившихся в моей памяти так ярко, как будто это случилось вчера, и были очень удивлены точностью моих ответов. Но их всегда поражало то, что такой сведущий человек оказался безумным и хранит в памяти мельчайшие подробности прошлых событий, почти совершенно не имея представлений о современном мире. Врач, однако, объяснял, что отсутствие у меня сведений о событиях после 1781 года является частью моего безумия. Я изучил раннюю часть восемнадцатого века настолько тщательно, — говорил он, — что поверил, будто жил в то время, и убедил себя в полном незнании событий, случившихся позже этого года.

Бедняга прервался и снова промокнул рукавом лоб. Невозможно было, глядя на него, даже на мгновение представить, будто он — сумасшедший.

— А как вам удалось сбежать из лечебницы? — спросил я.

— Сегодня вечером, — ответил он, — я просто выломал дверь и бросился бежать к Стрэнду, до тех пор, пока не оказался в месте, немного походившем на Сен-Мартин-филдс, с большой колонной и фонтанами, вблизи которого встретил вас. Мне казалось за лучшее добраться на дилижансе до Йорка и как можно скорее покинуть город. Но я встретил вас; ваша внешность и имя вдохнули в меня уверенность. Я считаю, что вы должны быть потомком моего дорогого брата.

— Я меня нет ни малейшего сомнения в том, — торжественно произнес я, — что каждое слово вашей истории — правда и что вы действительно мой великий дядя. Мои собственные знания истории нашей семьи в точности совпадают с тем, что вы мне рассказали. И я не пожалею усилий, чтобы помочь вам и вернуть вам то положение, которого вы заслуживаете.

— Вы поможете мне? — горячо воскликнул он, сжимая мою руку. — Вы не отвезете меня обратно в лечебницу?

— Я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах, — ответил я.

Он поднес мою руку к губам и несколько раз поцеловал ее; я чувствовал, когда он наклонился, как на нее капают горячие слезы. Это было странное зрелище, если взглянуть на него со стороны. Представьте, что я был обманут сумасшедшим и что я, мужчина почти пятидесятилетнего возраста, стоял лицом к лицу перед братом своего прадеда, примерно на двадцать лет младше меня, — само по себе это было необыкновенно и в высшей степени удивительно! Нас обоих захватили чувства, никто из нас не мог произнести ни слова. Прошло несколько минут, прежде чем мы смогли бы заговорить, но громкий стук в дверь заставил незнакомца вскочить, с выражением ужаса на лице.

— О, Небо! — воскликнул он. — Они все-таки выследили меня. Они пришли за мной. О, спрячьте меня, спрячьте куда-нибудь от этих негодяев!

Пока он говорил, дверь открылась, и в мою комнату вошли два служителя больницы с полицейским.

— Вот он! — сказал один из служителей, направляясь к беглецу, начавшему отступать к окну.

— Не трогайте его, — воскликнул я, преграждая служителю путь. — Каждое произнесенное им слово — истина, он не более сумасшедший, чем я.

Служитель расхохотался самым вульгарным образом.

— Думаю, вы — прекрасная парочка, — заявил он. — Вы такой же безумец, что и он.

После чего оттолкнул меня в сторону, собираясь схватить несчастного.

Но бедняга, как только тот приблизился, с силой, которую невозможно было в нем предположить, отшвырнул служителя в сторону, словно щенка. Затем, прежде чем мы успели что-то сделать, вскочил на подоконник, громко крикнул: «Прощай, прощай!» — и прыгнул вниз, на набережную.

Когда мы, все четверо, сбежали по лестнице и вышли из дома, то обнаружили на грязном тротуаре лишь неподвижную массу. Несчастный был мертв. Даже полицейский пришел в ужас и был потрясен при виде искалеченного тела. Мы подняли останки и перенесли в мою комнату; после дознания, именно из этой комнаты он отправился в последний путь, со всем уважением, которое я испытывал к своему родственнику — в чем совершенно не сомневался. На его могиле, на кладбище Кенсал-грин, я установил камень с простой надписью: «Джонатан Споттсвуд. Умер в 1881 году». То, что сказал мне служитель перед страшной трагедией, помешало мне выказать свою уверенность в подлинности его истории, но я попросил разрешения взять на себя обязанности по его погребению на основании того, что он носил ту же фамилию, а кроме того — не нашлось никого, кто согласился бы оплатить расходы. Власти были только рады.

На допросе я просто и кратко изложил обстоятельства нашей случайной встречи и факты прыжка, приведшего к летальному исходу. Я ничего не сказал о таинственном исчезновении Джонатана Споттсвуда в 1771 году, ни о других моментах, придававших правдоподобность рассказанной мне истории. Но с того самого дня я посвятил себя доказательству ее истинности, а также повторению ценного открытия, обещающего принести так много пользы для человечества. Для начала, я предложил награду тому, кто обнаружит лабораторию под угольным подвалом дома в Хэмпстеде; но, к сожалению, мой несчастный гость не упомянул о его расположении. Поэтому я начал экспериментировать с эфирными маслами alchemilla и возможностями применения карбонатного ангидрида; но и здесь меня ожидала неудача, поскольку он не сообщил мне ни пропорций, ни деталей процесса. Многие, наверное, решат, что я заразился манией от своего несчастного тезки, но я не могу отвергнуть возможность получения столь необычного анестезирующего средства, даже если вероятность ничтожно мала. Однако, на всякий случай, я не рассказываю о своих экспериментах даже самым близким друзьям.