«Отношения между Дугласом Стоуном и знаменитой леди Сэннокс были хорошо известны как в модных кругах, где блистала она, так и в научных обществах, числивших одним из самых выдающихся собратьев его. Поэтому, естественно, самый широкий интерес возник, когда в одно прекрасное утро было объявлено, что дама окончательно и навсегда приняла постриг, и мир больше ее не увидит. Когда же сразу вслед за этим известием пришло сообщение, что прославленного хирурга, человека со стальными нервами, нашел утром его слуга сидящим на кровати и приятно улыбающимся Вселенной, с засунутыми в одну штанину ногами, а его великий мозг сделался ничуть не ценнее миски каши, впечатления даже хватило, чтобы слегка заинтересовать тех, кто и не надеялся, что их переутомленные нервы способны на подобные ощущения».
v 1.0 — создание fb2 Chernov Sergey сентябрь 2014 г.
1.1 — выделение отдельного произведения, подбор аннотации — Isais.
Отношения между Дугласом Стоуном и знаменитой леди Сэннокс были хорошо известны как в модных кругах, где блистала она, так и в научных обществах, числивших одним из самых выдающихся собратьев его. Поэтому, естественно, самый широкий интерес возник, когда в одно прекрасное утро было объявлено, что дама окончательно и навсегда приняла постриг, и мир больше ее не увидит. Когда же сразу вслед за этим известием пришло сообщение, что прославленного хирурга, человека со стальными нервами, нашел утром его слуга сидящим на кровати и приятно улыбающимся Вселенной, с засунутыми в одну штанину ногами, а его великий мозг сделался ничуть не ценнее миски каши, впечатления даже хватило, чтобы слегка заинтересовать тех, кто и не надеялся, что их переутомленные нервы способны на подобные ощущения.
Дуглас Стоун в расцвете славы был одним из самых замечательных людей в Англии. Собственно, едва ли можно сказать, что он достиг расцвета, потому что ко времени этого маленького инцидента ему исполнилось всего тридцать девять. Те, кто лучше других знал его, понимали, что как бы ни был он знаменит в качестве хирурга, он мог бы преуспеть даже быстрее на любом из дюжины других жизненных путей. Он мог бы пробить себе дорогу к славе как солдат, проложить ее как исследователь, протолкнуть как придворный или построить из камня и железа как инженер. Он был рожден для величия, потому что умел планировать то, чего никто другой не посмел бы сделать, и умел делать то, чего никто другой не посмел бы планировать. В хирургии никто не мог с ним сравниться. Его смелость, его ум, его интуиция — каждое поражало само по себе. Снова и снова нож его отрезал смерть, скользнув при этом по самым источникам жизни, пока помощники не становились бледнее пациента. Его энергия, его дерзость, его аристократическая самоуверенность — разве память о них не живет еще к югу от Мэрилбоун-роуд и к северу от Оксфорд-стрит?
Пороки его были так же великолепны, как достоинства, и бесконечно более живописны. При всей грандиозности его доходов, а по ним он занимал третье место среди всех профессионалов Лондона, роскошь его жизни была еще грандиознее. Глубоко в его сложной натуре залег мощный пласт чувственности, в которую он и вложил все ценности своей жизни. Глаз, ухо, нёбо, осязание — все они были его хозяевами. Букет старого вина, аромат редких экзотических духов, изгибы и оттенки самых изысканных гончарных произведений Европы — именно в это превращался быстротекущий поток золота. А потом пришла внезапная бешеная страсть к леди Сэннокс, когда его зажгла огнем единственная беседа — обмен взглядами, прошептанное слово. Она была самой очаровательной женщиной в Лондоне, а для него — единственной. Он был одним из красивейших мужчин в Лондоне, но не единственным для нее. Ей нравились новые ощущения, и она проявляла благосклонность к большинству ухаживающих за ней мужчин. Причиной тому, а может быть, следствием было то, что лорд Сэннокс выглядел на пятьдесят в возрасте тридцати шести.
Он был молчаливым, тихим, неярким человеком, этот лорд, с тонкими губами и тяжелыми веками, сильно увлеченный садоводством и преисполненный привычек домоседа. Некогда он любил сцену и даже снял в Лондоне театр; на подмостках этого театра впервые появилась перед публикой мисс Марион Доусон, которой лорд предложил руку, титул и треть графства. Со времени женитьбы прежнее увлечение сделалось ему неприятным. Даже в частных театрах уже никто не мог убедить его продемонстрировать свой талант, существование которого он часто доказывал прежде. Он стал счастливее с лопатой и лейкой в окружении своих хризантем.
Интересная проблема — был ли он абсолютно лишен рассудка, или ему до жалости не хватало характера. Знал ли он о привычках своей супруги и мирился с ними или просто был слепо обожающим дураком? Вот вопрос для обсуждения за чашкой чая в уютных маленьких гостиных или при участии сигары в оконных нишах клубов. Замечания мужчин о его поведении были резкими и нелицеприятными. Только у одного нашлось для него доброе слово, и это оказался самый тихий завсегдатай в курительной комнате. Он видел, как лорд объезжал в университете лошадь, и, кажется, это оставило у курильщика сильное впечатление.
Но, когда фаворитом сделался Дуглас Стоун, все сомнения насчет осведомленности или неосведомленности лорда Сэннокса навсегда утихли. Стоун никогда не притворялся. В своей властной, высокомерной манере, он с презрением отверг любую осторожность и всякую тайну. Скандал зашумел. Ученый комитет оповестил его о том, что его имя исключено из списка вице-президентов. Двое друзей умоляли подумать о профессиональной репутации. Он послал всех к черту и потратил сорок гиней на браслет для своей дамы. Он навещал ее дома каждый вечер, а она каждый день разъезжала в его карете. Ни тот, ни другая не пытались скрыть отношения; но наконец случился небольшой инцидент, прервавший их.
Была мрачная зимняя ночь, очень холодная и ветреная; ветер завывал в трубах и бился в оконные стекла. Мелкие брызги дождя звенели о стекло при каждом новом порыве, заглушая на мгновение ровный шум воды, льющейся из водостоков. Дуглас Стоун покончил с обедом и сидел у камина в своем кабинете со стаканом крепкого портвейна на малахитовом столике под рукой. Подняв этот стакан, он подержал его против света лампы и оценил взглядом знатока крохотные чешуйки воска, плавающие в темно-рубиновых глубинах. Огонь, вспыхивая, бросал неспокойные отсветы на его открытое резко очерченное лицо с широко расставленными серыми глазами, губами, полными и все-таки твердых очертаний, и большим квадратным подбородком, в силе и животной выразительности которого было что-то римское. Откинувшись снова в своем роскошном кресле, Стоун время от времени улыбался. В самом деле, он имел основания быть довольным, потому что, вопреки советам шести коллег, провел в этот день такую операцию, только два случая которой были до сих пор запротоколированы, и результат оказался блестящим сверх всяких ожиданий. Ни у кого другого в Лондоне не хватило бы дерзости запланировать или искусства — применить такую рискованную меру.
Но он пообещал леди Сэннокс встретиться с ней сегодня вечером, а было полвосьмого. Он уже протянул руку к звонку, чтобы приказать подать карету, когда услыхал глухой стук в дверь. Мгновением позже послышалось шарканье ног в холле и резкий звук закрывшейся двери.
— К вам пациент, в приемной комнате, — сказал дворецкий.
— По собственному случаю?
— Нет, сэр, думаю, он хочет, чтобы вы пошли с ним.
— Теперь слишком поздно, — капризно воскликнул Дуглас Стоун. — Я не пойду!
— Вот его карточка, сэр.
Дворецкий показал ее на золотом подносе, некогда подаренном хозяину дома женой премьер-министра.
— Гамиль-Али, Смирна. Гм! Этот парень, кажется, турок.
— Да, сэр. У него вид такой, как будто он чужестранец, сэр. И выглядит он ужасно.
— Тьфу ты!.. У меня встреча. Я должен уходить. Но я его приму. Ведите его сюда, Пим.
Спустя несколько минут дворецкий распахнул дверь и впустил маленького и хилого человека, с согнутой спиной; он так тянулся лицом вперед и моргал, как это делают только сильно близорукие. Лицо его было смуглым, а волосы и борода — густо черными. В одной руке он держал тюрбан из белого муслина с красными полосами, в другой — маленький замшевый мешочек.
— Добрый вечер, — сказал Дуглас Стоун, когда дворецкий закрыл дверь. — Вы говорите по-английски, я полагаю?
— Да, сэр. Я из Малой Азии, но говорю по-английски, если медленно.
— Как я понял, вы хотите, чтобы я поехал с вами?
— Да, сэр. Я очень хотел бы, чтобы вы посмотрели мою жену.
— Я могу приехать утром, но у меня встреча, так что я не смогу навестить вашу жену сегодня вечером.
Ответ турка был оригинальным. Он потянул завязки замшевого мешочка и выплеснул на стол поток золота.
— Здесь сто фунтов, и я вам обещаю, что дело не займет и часа. У меня наготове кеб.
Дуглас Стоун посмотрел на часы. Через час еще не будет слишком поздно для визита к леди Сэннокс. Он бывал там и позднее. А плата необыкновенно высока. Последнее время его теснили кредиторы, и он не мог себе позволить упустить такой случай. Он решил ехать.
— Что с ней? — спросил он.
— О, это так печально! Так печально! Вы, наверное, не слыхали о кинжалах Альмохедов?
— Никогда не слыхал.
— А! Это восточные кинжалы, очень старинные и особого типа, с рукоятью в форме того, что вы называете стременем. Я — продавец редкостей, понимаете ли, потому я и приехал в Англию из Смирны, но на следующей неделе опять уеду. Много вещей я привез с собой, а осталось мало, но среди них, на горе мне, один из этих кинжалов.
— Не забывайте, что у меня встреча, сэр, — сказал хирург с некоторым раздражением, — прошу вас, ограничьтесь самыми необходимыми подробностями.
— Вы увидите, что это необходимо. Сегодня моя жена упала в обморок в той комнате, где я держу свой товар, и порезала нижнюю губу прóклятым кинжалом Альмохедов.
— Понимаю, — сказал Дуглас Стоун, вставая. — И вы хотите, чтобы я перевязал рану?
— Нет, дело обстоит хуже.
— Что же тогда?
— Эти кинжалы отравлены.
— Отравлены!
— Именно так, и нет на Западе или на Востоке человека, который может теперь назвать яд или противоядие. Но все, что о них известно, известно мне, потому что мой отец вел торговлю до меня, и мы много имели дела с этим отравленным оружием.
— Каковы симптомы?
— Глубокий сон и смерть через тридцать часов.
— И вы говорите, нет противоядия. Тогда зачем вам платить мне такие большие деньги?
— Не излечит никакое лекарство, но может излечить нож.
— И как?
— Яд распространяется медленно. Он часами остается в ране.
— Тогда промывание может ее очистить?
— Не более чем от укуса змеи. Яд слишком тонкий и слишком убийственный.
— Тогда иссечение раны?
— Именно так. Если ранен палец — отрежь палец. Так всегда говорил мой отец. Но подумайте, где рана, и подумайте о том, что это — моя жена. Ужасно!
Однако знакомство с подобными мрачными материями способно притупить в человеке сочувствие. Для Дугласа Стоуна дело уже превратилось в интересный случай, и робкие возражения мужа он отмел в сторону как несущественные.
— Кажется, тут уж либо так, либо никак совсем, — произнес он отрывисто. — Лучше потерять губу, чем жизнь.
— Ах! Да, я знаю, вы правы. Что делать, что делать, это судьба, а с судьбой приходится смириться. У меня кеб, пойдемте со мной и сделайте это.
Дуглас Стоун взял из ящика свой чехол с инструментами, положил его в карман вместе с бинтом и корпией. Если он хочет повидать сегодня леди Сэннокс, медлить больше нельзя.
— Я готов, — сказал он, натягивая пальто. — Не хотите ли стакан вина, прежде чем выйти на такой холод?
Посетитель отшатнулся, протестующе воздев руку.
— Вы забываете, что я мусульманин, и притом истинный приверженец Пророка, — сказал он. — Но скажите мне, что в той бутылочке зеленого стекла, которую вы положили в карман?
— Это хлороформ.
— А! Это нам тоже запрещено. Он относится к дистиллятам, а мы не употребляем такие вещи.
— Что?! Вы позволите, чтобы ваша жена перенесла операцию без анестезии?
— А! Она ничего не почувствует, несчастная душа. Уже наступил тот глубокий сон, что в первую очередь порождается отравлением. И потом, я дал ей нашего опиума из Смирны. Идемте, сэр, потому что уже миновал час.
Когда они ступили в темноту снаружи, на лица им обрушилось полотно дождя, а в холле лампа, висящая в руке мраморной кариатиды, с шипением погасла. Пим, дворецкий, толкнул тяжелую дверь, со всей силы напрягая плечо, чтобы одолеть ветер, пока двое мужчин ощупью двинулись к желтому сиянию, видному там, где ждал экипаж. В следующую минуту кеб уже грохотал, увозя их в путь.
— Это далеко? — спросил Дуглас Стоун.
— О нет. У нас маленькая спокойная квартирка возле Юстон-роуд.
Хирург нажал пружину брегета и выслушал тихий звон, сообщивший ему, который час. Было четверть десятого. Он прикинул расстояния, и то недолгое время, которое понадобится ему на такую тривиальную операцию. Получалось, что у леди Сэннокс он будет около десяти. Сквозь запотевшие окна он видел проносящийся мимо мутный свет газовых фонарей и, время от времени, широкие полосы витринного света. Дождь журчал и тарабанил по кожаному верху кареты, колеса с плеском катили по лужам и грязи. Напротив Стоуна в сумраке слабо мерцал белый головной убор его спутника. Хирург порылся в карманах и подобрал иголки, лигатуру и скрепы, чтобы не тратить времени, когда они приедут. Он ёрзал от нетерпения и постукивал ногой по полу.
Но наконец кеб замедлил ход и остановился. В ту же секунду Дуглас Стоун оказался снаружи, а торговец из Смирны следовал за ним по пятам.
— Можете подождать, — сказал он кебмену.
Перед ними был бедного вида дом на узкой и грязной улице. Хирург, хорошо знающий Лондон, бросил быстрый взгляд в тень, но не увидел ничего существенного — никаких магазинов, никакого движения, ничего, кроме двойной линии однообразных домов с плоскими фасадами, двух линий влажных бордюров, мерцающих в свете фонарей, и двух канав с потоками воды, стремящимися, булькая и с завихрениями, к решетке водостока. Дверь перед приезжими оказалась облупленной и обесцвеченной, а слабый свет, струившийся из окошка над ней, хорошо демонстрировал пыль и грязь, ее покрывающие. Выше, в одном из окон спален, мерцал тусклый желтый свет. Торговец громко постучал, и когда он поднял смуглое лицо к свету, Дуглас Стоун увидел, что оно искажено волнением. Отодвинули засов, и в дверях встала пожилая женщина с тонкой свечой, загораживая скрюченной рукой слабое пламя от ветра.
— Все в порядке? — выдохнул торговец.
— Она, как вы ее оставили, сэр.
— Не разговаривала?
— Нет, она в глубоком сне.
Торговец закрыл дверь, и Дуглас Стоун вошел в узкий коридор, оглядываясь при этом с легким удивлением. Ни линолеума, ни коврика, нет стойки для шляп. Везде взгляд встречали густые фестоны паутины и толстый слой серой пыли. Пока он поднимался вслед за женщиной по винтовой лестнице, его твердые шаги резко отдавались эхом в тишине дома. Здесь не было ковра.
Спальня оказалась на втором этаже. Дуглас Стоун последовал туда за старой сиделкой, а торговец — по пятам за ним. Тут, по крайней мере, мебели обнаружилось много, даже слишком. Пол был заставлен, а углы завалены турецкими секретерами, мозаичными столиками, кольчугами, странными трубками и гротескным оружием. Единственная небольшая лампа стояла на маленькой полочке. Дуглас Стоун взял ее и, пробираясь среди мебели, подошел к кушетке в углу, на которой лежала женщина, одетая по турецкой моде — в паранджу с вуалью. Нижняя часть лица оставалась открытой, и хирург увидел неровный порез по краю нижней губы.
— Простите за паранджу, — произнес турок, — вы ведь знаете, какие у нас на Востоке взгляды относительно женщин.
Но хирург о парандже не думал. Тут уже не было для него женщины. Тут был «случай». Он наклонился и внимательно осмотрел рану.
— Никаких признаков раздражения тканей. Можно было бы отложить операцию, пока проявятся локальные симптомы.
Муж принялся ломать руки в бесконтрольном волнении.
— Ох! Сэр, сэр! — закричал он. — Не шутите. Вы не знаете. Это смертельно. Я — знаю, и я уверяю вас, что операция абсолютно необходима. Только нож может ее спасти.
— И все же я склонен выждать, — сказал Дуглас Стоун.
— Хватит! — злобно воскликнул турок. — Каждая минута на счету, я не могу стоять здесь и смотреть, как мою жену бросают на погибель. Мне остается только поблагодарить вас, что пришли, и вызвать другого хирурга, пока не слишком поздно.
Дуглас Стоун заколебался. Отвергнуть ту сотню фунтов было не очень-то приятно. Но, конечно, если он откажется от операции, деньги придется вернуть. А если турок прав и женщина умрет, можно оказаться в затруднительном положении перед коронером.
— Вы лично имели дело с этим ядом? — спросил Стоун.
— Имел.
— И вы заверяете меня, что операция необходима?
— Клянусь в этом всем, что для меня свято.
— Увечье будет ужасным.
— Я понимаю, что такой прелестный рот не особенно захочется целовать.
Дуглас Стоун повернулся к нему в ярости. Сказано было грубо. Но у турок своя манера говорить и думать, а времени на перебранку не оставалось. Дуглас Стоун вынул из чехла скальпель и попробовал остроту пальцем. Потом поднес лампу ближе к кровати. Два темных глаза смотрели на него сквозь прорезь паранджи. Смотрели одной радужной оболочкой, зрачка практически не было видно.
— Вы дали ей большую дозу опиума.
— Да, она получила хорошую дозу.
Он снова взглянул на темные глаза, глядящие прямо на него. Мутные глаза, без блеска, но, пока он смотрел, в них мелькнула маленькая неверная искорка, а губы задрожали.
— Она не совсем без сознания, — сказал хирург.
— Разве не лучше будет воспользоваться ножом, пока он не причиняет боли?
Та же мысль мелькнула и у Стоуна. Он захватил раненную губу щипцами, и двумя быстрыми движениями вырезал кусок в виде широкой буквы «V». Женщина вскочила с кушетки, издав ужасный булькающий крик. Покрывало слетело с ее лица. Он знал это лицо. Несмотря на торчащую верхнюю губу, на кровь со слюной — он знал это лицо. Она все зажимала рану рукой и кричала. Дуглас Стоун со скальпелем и щипцами в руках сел в изножье кровати. Комната кружилась, за ушами будто лопнул какой-то шов. Свидетель мог бы сказать, что из двоих хирург выглядел страшнее. Как во сне, или словно смотря пьесу, он осознал, что волосы и борода турка лежат на столе, и что к стене прислонился, опустив руки, беззвучно смеющийся лорд Сэннокс. Крик теперь умолк, и ужасающая голова упала обратно на подушку, но Дуглас Стоун по-прежнему сидел неподвижно, а лорд Сэннокс по-прежнему тихо смеялся.
— Она действительно необходима была Марион, эта операция, — сказал он, — не физически, но морально, знаете ли, морально.
Дуглас Стоун наклонился чуть не до полу и стал играть с бахромой покрывала на кушетке. Скальпель его звякнул об пол, но он все еще держал щипцы и кое-что еще.
— Я давно собирался устроить маленький урок, — учтивым тоном говорил лорд Сэннокс. — Ваше письмо в среду попало не по адресу, оно у меня здесь, в записной книжке. Я приложил порядочно усилий, чтобы выполнить свой план. Рану, кстати, причинило нечто вполне безопасное — всего лишь мое кольцо с печатью.
Он внимательно посмотрел на своего молчащего собеседника и взвел курок маленького револьвера в кармане. Но Дуглас Стоун все еще пощипывал покрывало кушетки.
— Видите, вы все-таки явились на свидание, — сказал лорд Сэннокс.
И тут Дуглас Стоун начал смеяться. Он смеялся долго и громко. Но лорд Сэннокс не смеялся теперь. Что-то, похожее на страх, заострило и сделало твердыми его черты. Он вышел из комнаты, и шел он на цыпочках. Снаружи ждала старуха.
— Позаботьтесь о своей хозяйке, когда она очнется, — велел лорд Сэннокс.
Потом он ушел на улицу. Кеб стоял у двери, кебмен поднял руку к шляпе.
— Джон, — сказал лорд Сэннокс, — вы сначала отвезете домой доктора. Я думаю, его надо будет проводить вниз. Скажите его дворецкому, что доктору стало плохо за работой.
— Очень хорошо, сэр.
— Потом вы отвезете домой леди Сэннокс.
— А как же вы, сэр?
— О, теперь на несколько месяцев мой адрес — отель «Рим», Венеция. Проследите только, чтобы пересылали письма. И передайте Стивенсу, чтобы выставил мои пурпурные хризантемы в следующий понедельник и телеграфировал мне результаты.