Я пришел к приятелю моему Шерлок Хольмсу на второй день Рождества, чтобы поздравить его с праздником. Он лежал в пунцовом шлафроке. Направо от него, так что он мог легко достать ее, стояла его трубка, а налево, также под рукой, лежала груда газет. Около дивана стоял, кроме того, простой деревянный стул, на краю спинки которого висела старая засаленная поярковая шляпа. Лупа и щипцы лежали на сиденье стула, показывая, что шляпа служила предметом наблюдений моему другу.

— Вы заняты, — сказал я, — может быть, я вам мешаю.

— Нисколько. Я очень рад, что могу обсудить с приятелем результаты моих наблюдений, — отвечал он, указывая на старую шляпу. — Дело самое заурядное, — продолжал он, — но в связи с ним есть пункты, не лишенные интереса и даже поучительности.

Я уселся в его кресло и стал греть руки у трещащего огня в камине, так как на улице было очень холодно и оконные стекла густо затянуло ледяными кристаллами.

— Полагаю, — сказал я, — что с этой вещью, несмотря на свой мирный вид, связана какая-нибудь кровавая драма и что она послужит вам для разрешения какой-нибудь тайны и к наказанию убийства.

— Нет, нет. Убийства никакого нет, — смеясь отвечал Хольмс. — Это только одно из тех приключений, которые неизбежны там, где четыре миллиона человек движутся на пространстве нескольких квадратных миль. В подобном людском муравейнике можно ожидать всякой комбинации случайностей, и много представляется поражающих своей странностью, хотя и не кровавых, случаев. Это встречается весьма часто.

— Действительно, — заметил я, — из шести последних записанных мною случаев в трех не было уголовного преступления.

— Ну вот и этот случай, без сомнения, попадет в категорию невинных, — сказал Хольмс. — Вы знаете комиссионера Петерсона?

— Знаю.

— Ну так вот этот трофей принадлежит ему.

— Это его шляпа?

— Нет, не его, но он нашел ее. Владелец ее неизвестен. Я прошу вас взглянуть на нее не как на затасканную вещь, а как на умственную задачу. Сначала я должен сказать вам, как она сюда попала. Она явилась в первый день Рождества утром вместе с отличным жирным гусем, который, я уверен, жарится теперь у Петерсона. Дело было так. Около четырех часов утра Петерсон, — как вы знаете, человек очень честный, — возвращался с маленькой пирушки к себе домой по дороге в Тоттенгэм-корт. Впереди него шел довольно высокого роста человек и нес, повесив через плечо, жирного белого гуся. Только что он дошел до угла Гудж-стрита, как несколько мошенников набросились на него и завязалась борьба. Один из негодяев сбил с него шляпу; он же поднял палку в защиту, но, размахнувшись, попал в окно магазина позади себя. Петерсон между тем бросился к нему на помощь; но человек с гусем, испугавшись того, что разбил стекло, и видя человека в мундире, бросил гуся и пустился бежать что было сил. Скоро он исчез в лабиринте маленьких улиц по Тоттенгэмкортской дороге. Вид Петерсона разогнал также и мошенников, так что он остался один на поле битвы, владельцем трофеев победы, т. е. старой шляпы и великолепного рождественского гуся.

— Которого он, конечно, возвратил его хозяину?

— Вот в том-то и заключается задача, друг мой, — возразил Хольмс. — Правда, что к ноге гуся была привязана карточка, на которой стояло: «для мистрис Генри Бэкер»; правда также, что буквы Г. Б. виднеются и на подкладке шляпы; но так как в Лондоне несколько тысяч Бэкеров, и вероятно несколько сотен Генри Бэкеров, то возвратить гуся владельцу не совсем-то легко.

— Что же Петерсон сделал?

— Он принес ко мне и гуся, и шляпу, зная, что малейшая загадка интересует меня. Гуся мы держали до сегодняшнего утра; но так как он, несмотря на мороз, грозил испортиться, то его надо было неотлагательно съесть. Петерсон взял гуся себе, я же оставил у себя шляпу незнакомца, лишившегося своего рождественского обеда.

— Он не объявлял в газетах о своей потере?

— Нет.

— Так как же вы узнаете, кто он?

— Узнаю лишь настолько, насколько можно узнать по выводам.

— Из чего? Из этой шляпы?

— Совершенно верно.

— Вы шутите. Что можно узнать из этого старого войлока?

— Вот моя лупа. Вы знаете мои приемы; постарайтесь же сами вывести свои заключения о человеке, который ее носил.

Я взял в руки подлежащий исследованию предмет и начал рассматривать его с некоторым недоверием. Это была совсем обыкновенная черная шляпа, обыкновенной крупной формы, твердая и весьма много ношенная. Подкладка была красная шелковая, но довольно полинялая. Фабричного клейма не было, но инициалы Г. Б. были выцарапаны на одной стороне. В полях была просверлена дырочка для прикрепления резинки, которой, впрочем, не было. Шляпа была покрыта пылью, помята и местами запачкана, хотя, очевидно, были старания замазать пятна чернилами.

— Ничего я не могу заключить из этого, — сказал я, отдавая шляпу.

— Неправда, Ватсон, вы отлично все видите, но вы не рассуждаете о том, что видите. Вы слишком несмелы в высказывании ваших заключении.

— Ну так, пожалуйста, скажите вы мне, какие вы заключения можете сделать из этой шляпы?

Он взял шляпу и стал смотреть на нее тем особенным сосредоточенным взглядом, который был свойствен ему.

— Может быть, она могла бы сказать и больше того, что говорит, — заметил он, — однако она имеет несколько таких признаков, по которым можно вывести заключения довольно вероятные. Что человек этот чрезвычайно образованный, это можно сказать по первому взгляду на шляпу, а также и то, что он был, года три назад, состоятельным, хотя теперь ему приходится плохо. Он был предусмотрителен; теперь же лишился этого качества, что вместе с обеднением означает какое-то дурное влияние: вероятно, он пьет. Шляпа показывает также, что жена перестала любить его.

— Друг мой Хольмс, как вы можете знать это?

— Однако он сохранил до некоторой степени самоуважение, — продолжал Хольмс, не обращая внимания на мое замечание. — Это человек, ведущий сидячий образ жизни. Он почти никуда не ходит и от общества совершенно отстал. Он средних лет, волоса у него с проседью, он недавно стриг их и употребляет цедровую помаду. Наконец, в доме, в котором он живет, еще до сих пор не проведен газ. Вот главные факты, которые можно вывести из его шляпы.

— Ну, вы наверное шутите, Хольмс.

— Ни капельки.

— Я не сомневаюсь в том, что я очень глуп и должен сознаться, что не в силах проследить ваше рассуждение. Из чего вы, например, заключаете, что он человек интеллигентный?

Вместо ответа Хольмс надел шляпу на свою голову, и она съехала ему на переносицу.

— Это вопрос емкости, — сказал он, — человек с таким большим мозгом должен быть умственно развит.

— Ну, а что он обеднел?

— Этой шляпе три года. Эти плоские поля, немного загнутые на краях, были тогда в моде. Эта шляпа лучшего достоинства: посмотрите только на ленту и на отличную шелковую подкладку. Если этот человек мог три года назад купить такую дорогую шляпу и с тех пор другой не покупал, это означает, конечно, что он обеднел.

— Хорошо, это достаточно ясно, но как вы объясните предусмотрительность и нравственное падение?

Шерлок Хольмс засмеялся.

— Вот вам предусмотрительность, — сказал он, указывая на маленькую дырочку для прикрепления резинки. — Такие резинки для держания шляпы никогда не приделываются иначе, как по заказу. Если этот человек заказал ее себе, то это доказывает в нем некоторую предусмотрительность, но так как мы видим, что он после того не позаботился заменить оборвавшуюся резинку, то следовательно он теперь менее предусмотрителен и очевидно опускается. С другой стороны, он постарался скрыть пятна на шляпе, замазывая их чернилами. Это означает, что он еще не совсем потерял уважение к собственной личности.

— Ваши выводы действительно очень вероятны.

— Дальше: что он средних лет, что волоса у него с проседью, что он их недавно стриг и употребляет цедровую помаду, можно заключить из осмотра нижней части подкладки. Лупа показывает мне много кончиков волос, отрезанных ножницами цирюльника, и шляпа пахнет цедровой помадой. Пыль на шляпе не мелкая, серая — пыль улицы, а тяжелая, коричневая — пыль дома, показывающая, что шляпа большею частью висит в комнате.

— Но вы сказали, что жена разлюбила его?

— Эту шляпу несколько недель уже не чистили. Когда я увижу вас с шляпой, на которой лежит недельная пыль, мой милый Ватсон, и если жена ваша позволит вам ходить в такой шляпе, то я из этого заключу, что вы имели несчастие потерять ее любовь.

— Но он может быть вовсе не женат.

— Нет, он гуся нес жене в виде залога примирения. Вспомните карточку на ноге птицы.

— У вас на все готов ответ; но из чего же вы заключаете, что газ не проведен в доме?

— Одно сальное пятно и даже два могли попасть случайно, но, когда я их вижу целых пять, мне кажется ясным, что человек приходит в частое соприкосновение с горящим салом, часто, вероятно, ходит по лестнице с шляпой в одной руке и текущей сальной свечкой в другой. Как бы то ни было, не могло у него быть сальных пятен от газа. Довольны вы?

— Это весьма остроумно, — сказал я смеясь, — но раз что тут, как вы сами говорите, нет никакого преступления и вреда, кроме потери гуся, то все это представляется мне бесполезной тратой энергии.

Шерлок Хольмс открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг дверь широко распахнулась и комиссионер Петерсон влетел в комнату с пылающим лицом, выражающим крайнее изумление.

— Гусь, мистер Хольмс! Гусь, сэр! — задыхаясь лепетал он.

— Что такое с гусем? Ожил он и вылетел в окно, что ли? — спросил Хольмс, укладываясь поудобнее на диван.

— Смотрите, сэр, смотрите! Вот что жена моя нашла у него в зобу.

И он протянул руку, на ладони которой сверкал голубыми переливами камень величиною немного менее боба, но такого чистого блеска, что сиял, как электрическая искра на темном фоне его руки.

Шерлок Хольмс свистнул и сел на диване.

— Черт возьми, Петерсон! — сказал он. — Вот так находка! Да знаете ли вы, что это такое?

— Бриллиант, сэр! Драгоценный камень! Стекло режет, как ножом!

— Это более чем драгоценный камень — это самый драгоценный камень, — сказал Хольмс.

— Неужели это голубой карбункул графини Моркар? — воскликнул я.

— Он самый. Я знаю его величину и форму, так как читал каждый день в последнее время объявления о его пропаже. Это единственный в своем роде камень, и о его ценности можно предполагать по обещанной награде в тысячу фунтов, которая, по всей вероятности, составляет не более как двадцатую часть его стоимости.

— Тысячу фунтов! Господи Боже мой! — комиссионер так и брякнулся на стул и бессмысленно смотрел то на одного, то на другого из нас.

— Это обещанная награда, и я имею причины думать, что по некоторым сердечным причинам графиня готова за возвращение этого карбункула отдать половину своего состояния.

— Он пропал, насколько я могу припомнить из Cosmopolitan Hotel'я, — заметил я.

— Точно так; 22-го декабря, т. е. пять дней тому назад. Джон Хорнер, паяльщик, был обвинен в краже этого камня из шкатулки графини. Улики против него были так очевидны, что дело было передано уголовному суду. Мне кажется, у меня есть некоторые сведения относительно этого дела.

Он порылся в своих газетах, смотря на число, и наконец, расправив одну, сложил ее пополам и прочитал следующий параграф: «Кража драгоценного камня из гостиницы «Космополитэн». Джон Хорнер, паяльщик, обвиняется в краже из шкатулки графини Моркар драгоценного камня, известного под названием голубого карбункула.

Джемс Райдер, управляющий гостиницей, дал показание в том, что привел Хорнера в комнату графини Моркар для того, чтобы запаять один из железных прутьев решетки. Он остался в комнате некоторое время вместе с Хорнером, но вскоре был вызван. Возвратясь, он увидел, что Хорнер исчез, бюро взломано и маленький кожаный футляр, в котором графиня держала камень, лежал на столе пустой. Райдер тотчас же дал знать об этом полиции; Хольдер[1] был арестован в тот же вечер; но камень не нашли ни на нем, ни в его квартире. Катерина Кузак, горничная графини, заявила, что она на крик Райдера прибежала в комнату и нашла все так, как описывает Райдер. Полицейский инспектор Брадстрит показал, что при аресте Хорнер сопротивлялся и в сильных выражениях заявлял о своей невиновности. Так как обвиняемый был уже раньше уличен в краже, то окружной судья решил передать это дело уголовному суду. Хорнер, выказывающий знаки сильного волнения во время заседания суда, при этом решении упал в обморок, и его должны были вынести из залы».

— Гм! — промычал Хольмс. — Теперь дело заключается в том, чтобы проследить нить событий, начинающуюся от футляра пропавшего камня, до гусиного зоба в Тоттенгэм-корте. Вот видите, Ватсон, наши выводы уже начинают принимать гораздо менее невинный вид, чем это казалось сначала. Вот камень: камень получился из гуся, а гусь от мистера Генри Бэкера, господина со старой шляпой и со всеми особенностями, которые я описывал вам. Следовательно, мы прежде всего должны прилежно заняться отысканием этого джентльмена и узнать, какую роль он играл в этой маленькой тайне. Для этого мы должны прибегнуть сначала к самому простому способу: к объявлению в вечерних газетах. Если это не поможет, тогда я употреблю другие способы.

— Как же вы напишете объявление?

— Дайте мне карандаш и вон тот клочок бумаги. Теперь напишем: «Найдены на углу Гудж-стрита гусь и черная поярковая шляпа. Мистер Генри Бэкер может прийти за ними в 6 ч. 30 м. вечера, в Бэкер-стрит, № 221». Кажется коротко и ясно.

— Очень. Но увидит ли он это объявление?

— Разумеется, он будет следить за объявлениями, так как для бедного человека это порядочная потеря. Он, очевидно, так испугался того, что разбил стекло, а также и фигуры Петерсона, что думал только, как бы убежать поскорей. Но с тех пор он, верно, горько пожалел об инстинктивном движении, заставившем его бросить гуся. Наконец, все, кто его знает, наверное обратят его внимание на объявление с его именем. Вот, Петерсон, бегите скорее в бюро объявлений и велите напечатать это в вечерних газетах.

— В каких, сэр?

— О, в Globe, в Star, в Pall-Mall, в Standart, Echo, во всех, какие припомните.

— Слушаю, сэр. А камень?

— Камень останется у меня. Да еще, Петерсон, на обратном пути, купите гуся и оставьте его здесь, у меня; должны же мы возвратить другого гуся этому джентльмену, если он придет, взамен того, которого ваша семья поедает в эту минуту.

Когда комиссионер ушел, Хольмс взял камень и поднял его против света.

— Чудная вещь, — сказал он. — Посмотрите только, как он искрится и горит. О, наверное, из-за этого камня, как и из за всякой драгоценности, совершались и совершится еще не одно преступление. Это любимая приманка дьявола. У больших бриллиантов, можно сказать, на каждой грани написана какая-нибудь кровавая история. Этому камню нет еще и двадцати лет. Он был найден на отмелях реки Амоя в южном Китае, и замечателен тем, что обладает всеми характеристическими признаками карбункула, исключая голубого цвета; у карбункула он рубиново-красный. Но, несмотря на свою молодость, у него есть своя мрачная история. Из-за него совершены два убийства, одно обливание купоросом, одно самоубийство и несколько краж, и все это совершено ради сорока гранов кристаллизованного углерода. Кто бы подумал, что такая хорошенькая игрушка посылала людей на каторгу и в тюрьму. Теперь я запру его в мой денежный шкаф и напишу два слова графине Моркар, чтобы предупредить ее, что камень нашелся.

— Вы думаете, что этот Хорнер невинен?

— Этого я не могу сказать.

— Не думаете ли вы, что Генри Бэкер тут при чем-нибудь?

— Мне кажется, гораздо вероятнее предположить, что Генри Бэкер ни в чем неповинный человек, не имевший ни малейшего понятия о том, что птица, которую он нес, стоит гораздо более, чем если бы она была из кованого золота. Но это легко можно будет определить, если мы получим ответ на наше объявление.

— А до тех пор вы ничего не можете сказать?

— Ничего.

— В таком случае я пойду по своим делам, а затем приду опять вечером в тот час, который вы назначили в объявлении, так как мне хотелось бы быть свидетелем решения этого запутанного дела.

— Очень рад. Я обедаю в семь. Кажется, сегодня будет глухарь. Может быть, ввиду последних событий, надо бы сказать моей кухарке, чтобы она хорошенько осмотрела его зоб.

Меня задержали немного в одном месте и потому я пришел в Бэкер-стрит немного позже половины седьмого. Подходя к дому, я заметил высокого мужчину в шотландской шапке и в пальто, застегнутом до подбородка, стоящего в светлом круге фонаря у двери. В ту минуту, как я подошел, дверь отворилась и мы вместе прошли в квартиру Хольмса.

— Мистер Генри Бэкер, полагаю, — сказал он, вставая и любезно приветствуя посетителя. — Пожалуйста, сядьте поближе к огню, мистер Бэкер, сегодня очень холодно, а ваш костюм больше рас считан на лето, чем на зиму. А! Ватсон, хорошо, что вы пришли. Это ваша шляпа, мистер Бэкер?

— Да, сэр, это без сомнения моя шляпа.

Это был широкоплечий мужчина, могучего сложения, с большой головой и широким умным лицом, кончающимся темной с проседью бородкой. Легкая краснота, покрывающая нос и щеки, а также некоторое дрожание его протянутой руки напомнили мне предположения Хольмса относительно его привычек. Его грубого сукна черное пальто было застегнуто до подбородка, воротник поднят, а руки выглядывали из рукавов без малейшего признака белья. Он говорил тихо и отрывисто, тщательно подбирая слова. Вообще он производил впечатление человека образованного, к которому судьба отнеслась очень немилостиво.

— Мы продержали эти вещи несколько дней, — сказал Хольмс, — так как ожидали с вашей стороны объявления с вашим адресом. Я не могу понять, почему вы не объявили?

Гость как-то сконфуженно засмеялся.

— Деньги у меня теперь водятся реже, чем прежде, — сказал он. — К тому же я не сомневался в том, что напавшие на меня мошенники унесли и шляпу, и птицу. Поэтому мне и не хотелось тратить деньги для безнадежной попытки получить потерянное.

— Натурально. Что касается птицы, то мы принуждены были съесть ее.

— Съесть! — Наш гость даже привстал на стуле от волнения.

— Да, иначе она не годилась бы ни вам, ни нам. Но полагаю, что вон тот гусь, лежащий на буфете, приблизительно равняющийся весом вашему и к тому же совершенно свежий, может заменить вам съеденного.

— О конечно, конечно! — со вздохом облегчения отвечал мистер Бэкер.

— Конечно, у нас сохранились еще перья, ноги, зоб той птицы, и если вы желаете…

Гость громко расхохотался.

— Они могут быть полезны мне как воспоминание моего приключения, — сказал он, — но помимо этого я не знаю, что мне делать с этими disjecta membra[2] моего старого приятеля. Нет, сэр, лучше уж я с вашего позволения возьму эту прекрасную птицу, которую вижу на буфете.

Шерлок Хольмс вскользь посмотрел на меня и чуть-чуть пожал плечами.

— Так вот ваша птица и вот ваша шляпа, — сказал он. — Кстати, можно вас спросить, где вы достали того гуся? Я в некотором роде любитель, и мне редко приходилось видеть лучше откормленного гуся.

— Разумеется, сэр, — отвечал Бэкер, встав с места и держа свою новоприобретенную собственность под мышкой. — Нас несколько человек посещают трактир «Альфу», близь музея; в музее же нас можно застать целый день, понимаете. В этом году наш добрый трактирный хозяин, по имени Виндигэт, учредил гусиный клуб, т. е. каждый из нас вносит еженедельно по нескольку пенсов и за это к Рождеству получает гуся. Я вносил свои пенсы аккуратно, а остальное вам известно. Я чрезвычайно обязан вам, сэр, так как шотландская фуражка нейдет ни к моим летам, ни к моему внушительному виду.

С комической важностью он торжественно откланялся нам обоим и вышел.

— Значит, дело с мистером Бэкером покончено, — сказал Хольмс, когда дверь за ним затворилась. — Нет никакого сомнения, что он не знает об этом ничего. Вы голодны, Ватсон?

— Не особенно.

— Так я предлагаю обратить нам обед в ужин и идти по следу, пока он еще тепел.

— Отлично.

Ночь была морозная. Поэтому мы закутались в толстые ульстеры и повязали шею шарфом. На улице звезды ярко сияли на безоблачном небе и дыхание прохожих клубами выходило из ртов. Шаги наши гулко раздавались, когда мы проходили по тихим улицам Вимпон-стрит, Вигмор-стрит и Оксфорд-стрит. Через четверть часа мы были в Блумсбери у трактира «Альфа». Хольмс отворил дверь отдельной комнаты и велел подать два стакана пива.

— Ваше пиво, — сказал он краснолицему толстому хозяину в белом переднике, — должно быть отлично, если оно так же хорошо, как ваши гуси.

— Мои гуси? — с удивлением переспросил тот.

— Да. Я только что разговаривал с мистером Генри Бэкером, членом вашего гусиного клуба.

— Ах, да, понимаю. Только, видите, сэр это не наши гуси.

— Неужели? Чьи же они?

— Я купил их две дюжины у одного торговца в Ковент-Гардене.

— Вот как! Я некоторых из них знаю, у кого же это?

— Его зовут Брекинридж.

— А, знаю! Ну так за ваше здоровье, хозяин, и за процветание вашего дома. Прощайте.

— Теперь к Брекинриджу, — сказал он, застегивая свое пальто и выходя на морозный воздух. — Помните, Ватсон, что хотя мы имеем на одном конце цели такую безобидную вещь, как гуся, мы на другом конце имеем человека, который наверное будет осужден на шесть или семь лет каторги, если нам не удастся доказать его неповинность. Может быть, следствие лишь подтвердит обвинение; но тут есть нить, не найденная полицией, нить, которую странный случай дал мне в руки. Проследим ее до конца. Итак, вперед!

Целым лабиринтом улиц мы добрались до Ковент-Гарденского рынка. На одних из самых больших лавок красовалось имя Брекинриджа, и владелец ее, человек сурового вида и с резкими чертами лица, помогал мальчику закрывать ставни.

— Добрый вечер. Холодно сегодня, — сказал Хольмс. Торговец кивнул головой и искоса посмотрел на моего приятеля.

— Всех гусей распродали, как я вижу? — продолжал Хольмс, указывая на пустые мраморные прилавки.

— Завтра же утром могу вам доставить пятьсот.

— Завтра поздно.

— Ну так вон там под газовым рожком есть еще.

— Да, но ведь я к вам по рекомендации.

— Чьей?

— Хозяина трактира «Альфа».

— О да, я послал их ему две дюжины.

— Прекрасные птицы. Скажите, откуда вы их получаете?

К моему изумлению этот вопрос вызвал взрыв бешенства со стороны торговца.

— Да что это за расспросы такие! — закричал он, краснея как рак. — Чего вам от меня нужно? Говорите прямо.

— Я прямо и скажу. Я хотел бы знать, кто продал вам гусей, которых вы поставили хозяину «Альфы»?

— Ну так не скажу я вам этого; вот и все.

— Как хотите; но я, право, не понимаю, чего вы так кипятитесь из-за пустяков.

— Кипячусь! Посмотрел бы я, как бы вы не кипятились, если бы к вам так приставали. Я плачу хорошую цену за товар, ну и довольно с вас. А то еще: откуда гусь? да кто продал гусей? да сколько гуси стоят? Право, можно подумать, что на свете ничего и нет, кроме гусей.

— Не хотите сказать, так и не надо, — хладнокровно отвечал Хольмс. — Но я готов прозакладывать пять шиллингов, что птица, которую я ел, воспитана в деревне.

— Вот и проиграли бы вы ваши пять шиллингов; она воспитана в городе! — не вытерпел торговец.

— Не может этого быть.

— А я вам говорю.

— А я вам не верю.

— Что вы думаете? Вы больше понимаете в птице, нежели я, что ли? Говорю же я вам, что птицы, которых я поставил «Альфе», были воспитаны в городе.

— И никогда вы меня в этом не убедите!

— Хотите побиться об заклад?

— Что ж, я заведомо с вас буду деньги брать? Я уверен в том, что прав. Но я готов поставить соверен, чтобы наказать вас за ваше упрямство.

Торговец вышел из себя.

— Подай сюда книги, Билль, — приказал он мальчику.

Мальчишка принес одну маленькую и одну большую книгу и положил их под висячую лампу.

— Так вот смотрите же вы, мистер Всезнайка, — сказал торговец, — я полагал, что все гуси у меня сегодня вышли, но через минуту вы сами убедитесь, что у меня в лавке по крайней мере есть еще один. Видите вы эту книжечку?

— Вижу.

— Это список лиц, у которых я покупаю. Видите? Ну так здесь, на этой странице — список деревенских поставщиков, и цифры против их имен означают номера, под которыми они стоят в большой книге. А теперь вы видите эту страницу, написанную красными чернилами? Это список моих городских поставщиков. Смотрите теперь на третье имя. Прочитайте его сами.

— Мистрисс Октотт № 117, Брикстон-рид, 249, — прочитал Хольмс.

— Так. Теперь найдите это имя в большой книге.

Хольмс развернул книгу на означенной странице.

— Вот: мистрисс Октотт, поставщица птицы и яиц.

— Какая последняя ее поставка?

— 22-го декабря — 24 гуся по 7 шилл. 6 пенс.

— Совершенно верно. А под этим?

— Проданы мистеру Виндигету из «Альфы» по 12 шилл.

— Что вы теперь скажете?

Шерлок Хольмс сделал печальное лице. Он вынул из кармана соверен и бросил его на прилавок, поворачиваясь с видом человека, не находящего слов для выражения своей досады. Отойдя несколько шагов от лавки, он остановился под фонарем и расхохотался от всей души особенным свойственным ему беззвучным смехом.

— Если вы увидите мужчину с такими усами и с красным платком, выглядывающим из кармана, знайте, что его всегда можно поддеть на пари, — сказал он. — Я уверен, что если бы выложил перед ним тысячу стерлингов, то этот человек не дал бы мне таких подробных сведений, какие он дал мне, побуждаемый мыслью о закладе. Ну, Ватсон, мы, кажется, приближаемся к разрешению загадки, и вопрос теперь единственно состоит лишь в том: идти ли нам к мистрисс Октотт сейчас или оставить этот визит до утра. Конечно, и кроме нас есть люди, которым интересно, и я…

Его замечание было внезапно прервано громким голосом, доносившимся из лавки, из которой мы только что ушли. Обернувшись, мы увидели маленького человечка с красной физиономией, стоящего в желтом световом круге, распространяемом лампою, между тем как Брекинридж, стоя в дверях лавки, с остервенением потрясал на него кулаками.

— Надоели вы мне с вашими гусями, — орал он. — Убирайтесь вы все к черту. Если вы еще раз явитесь приставать ко мне, я выпущу на вас моего дога. Приведите сюда мистрисс Октотт, и я ей буду отвечать, а вам какое до этого дело? Разве я у вас покупал гусей?

— Нет, не у меня, но все равно — один из них был мой, — кричал маленький человечек.

— Ну так и требуйте его с мисс Октотт.

— Она велела спросить у вас.

— Спрашивайте хоть у короля Прусского, а мне до этого дела нет. Убирайтесь вон. — С этими словами он бросился вперед, а маленький человечек откинулся назад, в темноту.

— Ага! — сказал Хольмс. — Это нас может избавить от визита в Брикстон-рид. Пойдемте и посмотрим, не добьемся ли мы чего от этого человека.

Он подошел к человечку и ударил его по плечу. Он быстро обернулся, и при свете газового фонаря я мог заметить, что лице его смертельно побледнело.

— Кто вы такой? Что вам от меня надо? — дрожащим голосом спросил он.

— Извините меня, — сказал Хольмс, — но я не мог не слышать того, о чем вы спрашивали сейчас торговца. Мне кажется, я мог бы помочь вам.

— Вы? Кто вы такой? Как вы можете знать что-нибудь об этом?

— Мое имя Шерлок Хольмс, и я обязан знать то, чего другие люди не знают.

— Но вы ничего не можете знать об этом!

— Извините, я знаю все. Вы стараетесь найти след гусей, проданных м-с Октотт торговцу Брекинриджу, а им м-ру Виндигету, хозяину трактира «Альфа», и им своему клубу, членом которого состоит м-р Генри Бэкер.

— О, сэр! — вскричал маленький человечек. — Вы как раз тот человек, которого я желал встретить. Не могу вам выразить, как меня интересует это дело.

Шерлок Хольмс подозвал проезжающий экипаж.

— В таком случае нам удобнее будет разговаривать в уютной комнате, чем в этом рынке, — сказал он. — Но прошу вас сначала сказать мне, с кем я имею удовольствие говорить?

Незнакомец несколько секунд колебался.

— Мое имя Джон Робинзон, — отвечал он, глядя в сторону.

— Нет, нет, ваше настоящее имя, — мягко заметил Хольмс. — Ужасно неловко иметь дело с псевдонимом.

Бледные щеки незнакомца слегка вспыхнули.

— Хорошо, мое имя Джемс Райдер.

— Вот так: вы управляющий отеля «Космополитэн». Пожалуйста, садитесь в экипаж, и я скоро скажу вам все, что вы желаете знать.

Маленький человечек стоял, смотря попеременно то на одного, то на другого из нас с выражением не то страха, не то надежды. Затем он влез в экипаж и через полчаса мы сидели в гостиной Хольмса в Бэкерстрите.

Вот мы и приехали! — сказал Хольмс, когда мы вошли в комнату. — Камин в это время года имеет очень привлекательный вид. Вы озябли, мистер Райдер, садитесь к огню. Я только надену туфли, и тогда мы будем разговаривать. Вот так! Вы желаете знать, что сделалось с этими гусями?

— Да, сэр.

— Или скорее, мне кажется, с одним гусем. Вы, без сомнения, заинтересованы только судьбою одного гуся, — белого с черной полосой поперек хвоста.

Райдер задрожал от волнения.

— О, сэр! — воскликнул он. — Вы можете мне сказать, куда он попал?

— Сюда.

— Сюда!

— Да, и оказался весьма необыкновенной птицей. Я не удивляюсь, что вы так интересуетесь им. Он снес яйцо после того, как был уже убит — самое красивое, голубое яйцо, какое только можно себе представить. Оно у меня здесь, в моем музее.

Наш гость вскочил на ноги и ухватился за мраморную доску камина. Хольмс отпер денежный шкаф и вынул голубой карбункул, горевший, как звезда, ярким голубым светом. Райдер смотрел на него широко открытыми глазами, очевидно, не зная, потребовать ли камня или отказаться от него.

— Берегитесь, Райдер, — спокойно заметил Хольмс, — вы упадете в огонь. Подайте ему руку и помогите ему дойти до кресла, Ватсон. У него недостаточно крови, чтобы пойти безнаказанно на преступление. Дайте ему рюмку водки. Вот так! Теперь у него более человеческий вид.

Райдер качался и чуть-чуть не упал; но водка придала ему силы, и он сидел, с ужасом глядя на своего обвинителя.

— У меня почти все обстоятельства в руках, а также все доказательства, так что от вас мне остается узнать немного. Однако и это немногое лучше знать для пополнения целого. Вы слышали, Райдер, о голубом камне графини Моркар?

— Мне сказала о нем Катерина Кузак, — надтреснутым голосом отвечал он.

— Понимаю. Это горничная графини. Соблазн разом приобретенного богатства был чересчур силен для вас. Такому искушению поддаются люди и получше вас, но вы были не особенно разборчивы в средствах, Райдер, и мне кажется, что в вас есть материал для порядочного негодяя. Вы знали, что этот Хорнер уже раз обвинялся в подобном преступлении и что, следовательно, подозрение легко могло пасть на него. Что же вы сделали? Вы сделали небольшой полом в комнате графини и, вместе с вашей союзницей, Кузак, устроили, чтобы его призвали для починки. Затем, когда он ушел, вы взломали шкатулку, подняли шум и заставили арестовать этого несчастного. Затем…

Райдер вдруг упал на колени и уцепился за ноги своего обвинителя.

— Сжальтесь, ради Бога, сжальтесь! — взмолился он. — Подумайте о моем отце и матери! Они умрут с горя! Я никогда прежде не делал ничего подобного и никогда больше не буду! Клянусь вам, готов поклясться на евангелии. О не доводите дела до суда! Ради Христа, не доводите!

— Садитесь на место! — мрачно сказал Хольмс. — Вам хорошо теперь визжать и ползать, а тогда вы и не подумали о бедном Хорнере, который теперь сидит в тюрьме за вину, которой он и не знает.

— Я бегу, мистер Холмс. Я оставлю страну, сэр, тогда обвинение против него падет само собой.

— Ну, об этом после. А теперь расскажите мне в подробности все дело: как камень попал в гуся и как гусь попал на ковент-гарденский рынок. И говорите всю правду — в этом единственная для вас возможность спасения.

Райдер провел языком по засохшим губам.

— Я скажу вам все, как случилось, сэр, — сказал он. — Когда Хорнера арестовали, то я подумал, что для меня лучше всего будет уйти поскорее из дому, потому что полиции могла прийти в голову мысль обыскать меня и мою комнату. В гостинице не было такого места, где бы можно было спрятать камень. Я вышел как будто по делу и отправился к сестре. Она замужем за некиим Октоттом и живет в Брикстон-риде; она откармливает птицу для рынка. По дороге в Брикстон-рид мне в каждом встречном чудился или полицейский, или сыщик, и, несмотря на то, что было холодно, пот градом катился по моему лицу. Сестра спросила меня, что со мной и почему я так бледен; но я сказал ей, что взволнован покражей, совершенной в гостинице. Затем я пошел на задний двор, закурил трубку и стал обдумывать, что делать. У меня был приятель по имени Маудслей, который недавно сидел в тюрьме. Однажды я встретил его, и он в разговоре со мной стал рассказывать мне, каким образом воры сбывают краденое добро. Я был уверен, что он меня не выдаст, так как я знал о нем некоторые вещи. Поэтому я и решился идти к нему в Кильберн, где он живет, и довериться ему. Он посоветовал бы мне, как обратить камень в деньги. Но как дойти до него, не подвергаясь опасности? Я вспомнил про свой страх, идя от гостиницы сюда, меня на каждой минуте могли схватить и обыскать и нашли бы камень у меня в жилете. Стою я, прислонясь к стене, и смотрю на гусей, толпившихся у моих ног, и вот вдруг мне приходит в голову мысль, благодаря которой я могу провести всех сыщиков в мире.

Моя сестра говорила мне раньше, что я могу взять себе лучшего гуся в виде рождественского подарка, и я знал, что слово ее верное. Возьму я, думаю, гуся сейчас, и он понесет камень в Кильберн. Во дворе был маленький сарайчик, я загнал туда отличного белого гуся с черной полосой поперек хвоста. Потом открыл ему нос и всунул камень в глотку так далеко, как только мог достать пальцем. Птица глотнула, и я почувствовал, как камень прошел у нее через глотку в зоб. Но животное билось и рвалось; сестра вышла в эту минуту, чтобы узнать, что случилось. Когда я повернулся, чтобы ответить ей, проклятый гусь вырвался у меня из рук и побежал к другим гусям.

— Что это ты делал с птицей, Джем? — спросила она.

— Да, вот, — отвечал я, — ты обещала мне подарить гуся на рождество, я и щупал, который из них пожирнее.

— О, — сказала она, — мы уж определили для тебя одного — это вот тот большой белый. Их всех двадцать шесть: один тебе, один нам и двадцать четыре на продажу.

— Спасибо, Маджи, — сказал я, — но если тебе все равно, то я желал бы иметь того, которого я сейчас щупал.

— Тот будет фунта на три тяжелее, и мы его нарочно для тебя откармливали; мы так и зовем его: Джемсов гусь.

— Все равно, Маджи, мне нравится этот, и я возьму его сейчас с собой.

— Как хочешь, — сказала она, немного удивленная. — Которого же ты хочешь?

— Вон того белого с черной полосой поперек хвоста, вон он в самой середине стада.

— Хорошо. Зарежь его и возьми с собой.

Я сделал так, как она сказала, м-р Хольмс, и отнес птицу в Кильберн. Я рассказал приятелю, что сделал; он такой человек, что ему нетрудно сказать такую вещь. Он хохотал до слез над моей проделкой. Мы взяли нож и разрезали гуся. Сердце у меня упало: камня и следа не было: очевидно, здесь была какая-то ужасная ошибка. Я оставил птицу и бросился назад к сестре. Выбежав на двор, я увидел, что он был пуст: гуси все до одного исчезли.

— Где же они все, Маджи? — закричал я.

— Ушли к торговцу.

— К какому торговцу?

— К Брекинриджу, в Ковент-Гардене.

— Разве была еще другая птица с полосой поперек хвоста, такая же, как та, которую я выбрал?

— Да, Джем, их было две, и я никогда не могла их различить.

Дело объяснялось просто. Я побежал так, как только могли нести меня ноги к этому Брекинриджу; но он их всех продал разом и не хотел мне сказать куда. Вы сами слышали, он каждый раз отвечал мне таким образом. Сестра думает, что я сошел с ума, а иногда мне и самому это кажется. А теперь — теперь я клейменый вор и даже и в руках не имею того, за что продал свою честь. Господи, помоги мне!

Он закрыл лицо руками и судорожно рыдал.

Наступило долгое молчание, прерываемое лишь его восклицаниями и мерным постукиваньем пальцем Хольмса по столу. Затем мой друг встал и распахнул дверь.

— Уходите вон! — сказал он.

— Как, сэр! О, да благословит вас Бог!

— Ни слова больше! Вон!

Он словно вылетел в дверь. Мы слышали, как он бегом спустился с лестницы, как хлопнула дверь и затем быстрые шаги по тротуару.

— Что ж, в самом деле, Ватсон, — сказал Хольмс, доставая свою трубку, — ведь я не на жалованье у полиции, чтобы поправлять их промахи. Если бы Хорнеру грозила опасность — тогда другое дело, но теперь подозрение с него снимается. Я, пожалуй, поступаю против закона; но этим я, может быть, спасаю душу. Этот человек больше не пойдет по этой дороге — он слишком напуган. Да, кроме того, теперь время прощения. Судьба дала нам в руки самый странный и запутанный случай, и в разрешении его и заключается наша награда.

Так в печатном издании. — Прим. книгодела.

Разрозненные части (лат.). — Прим. книгодела.