— Ну, что вы думаете об этом, Аллардис? — спросил я.

Рядом со мною, на корме, стоял помощник штурмана. Он стоял, широко расставив свои короткие, толстые ноги, так как на палубе было очень скользко. Положив на перекладину бизань-мачты подзорную трубку, он неотступно следил за погибавшим на наших глазах судном.

Это был бриг. Главная мачта сломалась посредине и упала на палубу. Вокруг судна в воде виднелись бревна и паруса, напоминавшие изломанные крылья чайки. Передняя мачта была еще цела, но парус на ней изорван и свободно развивался по ветру. Никогда еще мне не приходилось видеть корабля в таком отчаянном положении.

Аллардис — медленный и методичный шотландец. Он долго и внимательно смотрел на небольшое суденышко. Смотрели на него и наши матросы, стоя на палубе или гнездясь на мачтах.

— А судно-то, кажется без людей, — произнес Аллардис.

Я придерживался того же мнения, потому что на палубе погибающего судна не было видно живого существа. На приветствия наших матросов не получалось никакого ответа. По-видимому, команда оставила корабль, не думая, что он продержится долго.

— Не долго, не долго оно продержится, — медленно повторял Аллардис, — того и гляди, что оно сунет нос в воду и подымет хвост вверх. Вода уж заливает палубу.

— А какой на нем флаг? — спросил я.

— То-то, что не разберу. Флаг весь запутался и свертелся с мачтовыми веревками. Ах! Впрочем, вижу, вижу! Это бразильский флаг; только он повешен навыворот.

Это означало, что, прежде чем покинуть судно, команда дала сигнал о том, что погибает. Может быть, судно было оставлено только недавно. Я взял подзорную трубу помощника штурмана и стал оглядывать еще подернутую пеной голубую поверхность Атлантического океана. Но напрасно я смотрел; следов человеческих не было видно нигде.

— Может быть, — сказал я, — на корабле остались живые люди?

— Да, их нужно спасти, — проворчал штурман.

— В таком случае, нам надо приблизиться к бригу. Спустите одну из больших лодок, — приказал я, — возьмите людей, Аллардис, и посмотрите, что там творится.

Но как раз в этот момент на палубу вышел мой первый офицер Армстронг, так как пробило семь часов. Через несколько минут он должен был сменить меня на вахте. Мне пришла в голову мысль проехать на погибающий бриг самому и посмотреть, что на нем делается. И вот, переговорив с Армстронгом, я спустился в лодку и мы отправились.

Мы направили барку и остановились в ста ярдах от места крушения. Бриг и барка стояли теперь друг против друга, ныряя и выплывая, точно двое танцующих клоунов, которые кланялись друг другу.

Вскоре мы очутились на палубе оставленного судна. Первым целом мы приняли предосторожности на тот случай, если судно пойдет ко дну в то время, пока мы будем еще находится на нем, что было более чем вероятно. С этой целью мы отцепили на время лодку от брига, а плотник пошел посмотреть в трюм, много ли там воды. Я, Аллардис и еще один матрос стали быстро осматривать судно и его груз. Палуба вся была усеяна обломками и куриными садиками, в которых плавали мертвые птицы. Лодок не было, кроме одной с продырявленным дном, из чего явствовало, что команда оставила судно.

Капитанская каюта помещалась на палубе, и одна ее половина была уже разрушена водой. Кроме книг и бумаг, написанных по-испански и португальски, в каюте ничего не было, если не считать громадное количество сигарного пепла, которое мы там нашли; я начал искать корабельную книгу, но не мог ее найти.

— Наверное, они и не держали здесь судовых книг, — сказал Аллардис. — Эти южноамериканские торговцы и понятия не имеют о корабельных книгах. А если у них и была книга, то, конечно, они ее взяли с собой.

— Мне хотелось бы взять с собою эти книги и бумаги, — сказал я. — Спросите у плотника, успеем ли мы их собрать.

Ответ получился успокоительный. Правда, судно было наполнено водой, но груз был легкий, и непосредственной опасности нам не угрожало.

Почем знать, может быть, это судно никогда не потонет, пока не наскочит на какой-нибудь ужасный подводный камень, опасный и для целых прочных судов.

— Ну, — сказал я, — значит вам, мистер Аллардис, нечего бояться, что вы пойдете ко дну. Пойдите, посмотрите, нельзя ли спасти хоть часть груза, а я посмотрю здесь бумаги.

Из документов, найденных мною в капитанской каюте, я узнал, что бразильский бриг, на котором я теперь находился, вышел месяц тому назад из Бахии. Имя капитана было Техейра. Сведений о количестве команды корабля в бумагах не было. Бриг шел в Лондон, и груз на нем был таков, что попользоваться им едва ли было возможно. Груз этот состоял из орехов, инбиря и леса. Последний был в виде громадных бревен очень ценных, тропических пород. Лес этот помешал судну пойти ко дну, но нам было совершенно невозможно извлечь его. Кроме этого на корабле были случайные товары, вроде дорогих перьев для шляп, и сотни ящиков консервированных фруктов.

Перелистывая бумаги, я наскочил на короткую записку, привлекшую мое внимание. В этой записке было сказано: «При сем отправляются различные испанские и индейские редкости и старинные вещи, добытые из Санта-Ремской коллекции. Вещи эти должны быть доставлены в Лондон на Оксфордскую улицу господам Пронтеруту и Ньюману. Покорнейше просят, чтобы эти вещи, ценные и единственные в своем роде, были помещены в безопасном месте, дабы никто их не мог расхитить или испортить. Особенное внимание просят обратить на сундук с сокровищами, принадлежащий дону Ремирецу Дилейра. Сундук необходимо поставить в такое место, куда бы никто не мог проникнуть».

Сундук с сокровищами дона Ремиреца! Ценные и единственные в своем роде вещи! Но из-за этого стоит потрудиться! Я встал с бумагами в руках, в то время, как на пороге комнаты появился мой шотландец штурман.

— А на судне-то не совсем благополучно, сэр!

По лицу этого сурового и непреклонного шотландца я увидел, что он чем-то испуган.

— В чем дело?

— Убийство, вот в чем дело, сэр! Я нашел человека с проломанной головой.

— Может быть, он убит бурей?

— Может случиться и так, сэр, но едва ли вы повторите ваши слова, когда посмотрите на него.

— Да где же он?

— А вот пожалуйте сюда, сэр, в главную каюту!

Мы пошли. На корабле было очень грязно.

Наконец штурман ввел меня в громадную каюту, пол которой был весь усеян разбитой посудой. Направо и налево были двери, ведущие в каюты офицеров. В одном углу этой каюты стоял большой сундук. Он был красно-белый, полосатый. Красный цвет почти выцвел, а белый был до такой степени грязен, что только внимательно присмотревшись, можно было разглядеть цвета. В длину сундук имел четыре фута пять дюймов, в вышину три фута два дюйма, а в ширину три фута. Это был очень большой сундук, куда больше тех, которые обыкновенно находятся в употреблении у матросов.

Но когда я вошел в каюту, мое внимание сначала привлек не сундук, а нечто другое.

На полу, среди обломков и всякого сора лежал маленький, черноволосый человек с маленькой курчавой бородой. Он лежал у самого дальнего угла сундука, вытянув ноги по направлению к нему. Белый парус, на котором лежала его голова, был весь в крови. Кровь струилась вокруг по полу. Лицо у него было спокойное, как у спящего ребенка.

Только когда я наклонился к нему и увидел рану, я вскрикнул и в ужасе отскочил назад. Было очевидно, что кто-то, подойдя к этому человеку сзади, нанес ему страшный сильный удар в затылок. Удар этот разбил весь череп и проник глубоко в мозг. Теперь нечего было удивляться тому, что лицо его было спокойно. Место раны ясно показывало, что несчастный и не видел своего убийцы.

— Как по-вашему, капитан Барклай, — спросил меня задумчиво штурман, — это преступление или несчастный случай?

— Вы совершенно правы, мистер Аллардис, этот человек был убит. Кто-то подошел к нему сзади и ударил его острым и тяжелым орудием. Но кто же он такой и за что его убили?

— Он был простой матрос, сэр, — ответил штурман, — поглядите на его пальцы, и вы убедитесь в этом.

Говоря таким образом, Аллардис наклонился и начал обшаривать карманы убитого. Через минуту он вытащил из них колоду карт и кисет с бразильским табаком.

— Эге! Глядите-ка! — вскрикнул он вдруг. Я увидел большой, открытый нож с твердым лезвием, который он поднял с полу. Сталь была чистая и светлая, так что нож не мог быть орудием преступления. Но все-таки можно было догадаться, что убитый держал этот нож в тот момент, кода его поразил удар.

— По-видимому, сэр, он знал, что находился в опасности, и держал нож наготове, — произнес штурман. — Однако мы не можем ему теперь помочь. А вот, поглядите-ка, сэр, что это за странные вещи? Они обернуты в холстину и привязаны к стенам. Это, должно быть, какие-нибудь старинные идолы или оружие, что ли?

— Совершенно верно, — ответил я, — это единственные ценные вещи, которые мы можем взять из всего груза. Дайте знать на барку, чтобы они прислали другую лодку. Надо забрать все это с собой.

Аллардис ушел исполнять поручение, а я остался рассматривать странную добычу, доставшуюся нам. Антики были так тщательно зашиты в парусину, что усмотреть их очертания было довольно трудно. Зато полосатый сундук стоял как раз против окна, и я мог его хорошо рассмотреть. Крышка его была вся окована металлом, и на ней был выгравирован замысловатый герб: внизу была испанская надпись, которую я прочел. Она гласила:

В одном углу сундука была означена дата: «1606». А в другом углу был наклеен большой белый ярлык, на котором было написано по английски:

Та же самая надпись была повторена внизу по-испански. Замок на сундуке был очень большой и тяжелый, из гравированной стали. На нем была написана какая-то латинская фраза, которая была выше моего понимания.

Пока я рассматривал надписи на сундуке, прибыла другая, большая лодка с Армстронгом, и мы принялись грузить на лодку старинные вещи, которые одни только и заслуживали, чтобы быть спасенными с корабля, потерпевшего крушение. Когда лодка была наполнена доверху, мы ее отправили к нашей барке, а я с Армстронгом подняли сундук и поместили его в нашу лодку. Сундук был очень тяжел и поставь мы его не на середину, а к корме или к носу лодки — она пошла бы ко дну. Покойника мы оставили на корабле.

Штурман сделал предположение, что в момент оставления командой корабля этот бедняга матрос хотел взломать сундук, но был убит капитаном ради сохранения дисциплины. Капитан ударил его, по всей вероятности, топором или каким-нибудь другим тяжелым и колющим орудием.

Это объяснение было довольно вероятно, но оно меня не удовлетворило. Впрочем, что тут объяснять? Океан полон тайн, и мы отнесли к числу этих тайн смерть несчастного матроса с бразильского корабля.

Тяжелый пестрый сундук был втащен на канатах на палубу «Мэри Синклер», и четверо матросов с трудом протиснули его в каюту, где поместили между стеной и столом.

Здесь же он стоял во время ужина, а после еды мы, т. е. я с офицерами остались за столом и попивая грог, стали говорить о событиях дня. Армстронг был худой, высокий человек с лицом, как у коршуна. Это был великолепный моряк, но страшно скупой и жадный. Сундук с сокровищами страшно заинтересовал его, и он с блестящими глазами стал подсчитывать, сколько получит каждый из нас после того, как мы разделим эту находку.

— Ведь вот, мистер Барклай, вы говорите, что тут написано, будто сундук содержит единственные в своем роде вещи, а это есть уже нечто. Вы прямо себе и представить не можете, какие тут заключаются, по всей вероятности, сокровища. Я так полагаю, что здесь лежат драгоценности на много тысяч фунтов. Уверяю вас, господа, что мы тут хорошо наживемся.

— Не думаю, — ответил я, — по всей вероятности, здесь находятся самые обыкновенные южноамериканские антики.

Но Армстронг продолжал спорить.

— Ну нет, извините, сэр, я на своем веку сделал четырнадцать путешествий, но никогда не видел такого громадного сундука. Совершенно ясно, что он стоит больших денег. И потом посмотрите, какой он тяжелый. Там непременно находится что-нибудь очень дорогое. А что, не открыть ли нам его?

— Если вы станете ломать замок, то испортите сундук, — ответил помощник штурмана.

Армстронг присел на корточки перед сундуком, наклонил голову и приблизил свой длинный, тонкий нос к замку.

— Сундук сделан из дуба, — произнес он, — и должно быть, очень старый. Если бы у меня было долото или хороший нож, я бы поднял замок, не испортивши его.

Слова Армстронга о ноже заставили меня вспомнить об убитом матросе.

— А что, может быть, и матроса-то убили в то время, как он пытался открыть сундук? — произнес я.

— Этого я уж не знаю, сэр, — ответил Армстронг, — но я уверен в том, что сундук сумею открыть. Да вон там кстати на полке лежит отвертка. Аллардис, посветите-ка мне, и я моментально сделаю дело.

— Погодите, погодите, — сказал я, — торопиться некуда. Разве вы не видите билетика, на котором написано, чтобы не трогать сундука? Не знаю, что означает эта надпись, но мне хочется принять ее во внимание. Что бы ни содержал в себе сундук, пусть там будут какие угодно драгоценности, но ведь эти драгоценности не утратят своей стоимости оттого, что мы вскроем его не в каюте «Мэри Синклер», а в конторе собственника парохода?

— Как вам угодно, — произнес Армстронг, бросая отвертку на стол и пожимая плечами.

Мы просидели за столом весь вечер и разговаривали о разных посторонних вещах, но я заметил, что жадные взоры Армстронга не оставляли сундука ни на минуту.

Теперь я перехожу к тем событиям, воспоминания о которых даже и в настоящее время наполняют меня холодным ужасом.

Главная каюта, в которой мы сидели, имела несколько дверей, которые вели в комнаты офицеров. Я занимал самую отдаленную комнату, которая сообщалась с главной каютой длинным коридором. Ночной вахты я никогда не отбывал, за исключением только очень редких и особо важных случаев. Ночное дежурство было распределено между моими тремя офицерами. Армстронг дежурил ночью и уходил спать только в пять часов утра, когда его сменял Аллардис.

Должен сказать еще, что сплю я очень крепко, и для того чтобы меня разбудить, нужно трясти меня очень долго.

И однако в эту ночь, или вернее сказать, на рассвете, я проснулся. Мой хронометр показывал ровно половину пятого в то время, когда я вскочил точно от толчка и сел на постели. Нервы мои были страшно напряжены. В ушах еще звенели звуки, меня разбудившие. Это был страшный треск и дикий человеческий вопль.

Я начал прислушиваться, но кругом царила тишина. Неужели же этот крик, до сих пор звучавший еще в моих ушах — одна только фантазия? Нет, не может быть. Кричали где-то совсем близко. Я вскочил с постели, кое-как оделся и направился в главную каюту.

Сперва я не заметил там ничего необыкновенного. В холодном, сером свете раннего утра я ясно различил накрытый красной скатертью стол, шесть стульев с круглыми сиденьями, коричневый буфет, барометр и далее, в углу комнаты, большой пестрый сундук; я уже вернулся, желая выйти на палубу, чтобы спросить у второго штурмана, не слыхал ли он чего-нибудь, как вдруг мои глаза упали на нечто, что высовывалось из-под стола. Это была человеческая нога, обутая в высокий сапог. Я наклонился и взглянул под стол. Там лежала человеческая фигура ничком, вытянув руки вперед и вся съежившаяся. Я сразу же узнал этого человека. Это был мой первый офицер Армстронг — и он был мертв…

Несколько мгновений я стоял неподвижно и тяжело дыша, а затем бросился на палубу и позвал Аллардиса.

Вместе с ним мы вытащили нашего несчастного товарища из-под стола. Голова его была вся облита кровью. Мы обменялись с Аллардисом взглядами, и я не знаю, кто из нас был бледнее.

— Та же самая история, что с испанским матросом, — произнес я.

— Та же самая. Спаси нас, Бог! Взгляните-ка на руку Армстронга.

Он поднял руку покойника, и мы увидели, что в ней зажата та самая отвертка, которую он взял вчера с полки.

Аллардис стал объяснять.

— Видите ли, сэр, он пытался отворить сундук. Он знал, что я нахожусь на палубе, а вы спите. Он стал на колени перед сундуком, открыл замок отверткой и поднял крышку. А затем с ним что-то случилось, он закричал, и вы услышали его крик.

— Но что же с ним могло случиться, Аллардис? — прошептал я.

Помощник штурмана взял меня за рукав и отвел к себе в каюту.

— Тут я могу говорить с вами свободно, сэр, а там чорт знает, кто нас подслушивает; как вы думаете, капитан Барклай, что находится в сундуке?

— Даю вам слово, Аллардис, что не имею об этом ни малейшего понятия.

— Ну, а я вам могу дать только одно объяснение, только одно, которое объясняет все известные нам факты. Прежде всего обратите внимание на размер сундука. Потом обратите внимание на металлическую отделку и резьбу. Между этой резьбой скрыты отверстия. Вспомните еще, какой он тяжелый: четверо матросов едва-едва могли втащить его в каюту. А двое людей, пытавшихся открыть его, — погибли. Примите все это во внимание, сэр и сообразите, что все это может обозначать?

— Вы хотите сказать, что в сундуке сидит человек?

— Совершенно верно, там непременно сидит человек. Ведь вы, сэр, знаете, какие дела делаются в этих южноамериканских республиках! Сегодня он президент, а завтра его травят, как собаку. Эти американские президенты только тем и занимаются, что спасают свою жизнь. Поверьте же моему слову, что в этом сундуке сидит южноамериканский президент. Он сидит там вооруженный и, по-видимому, это отчаянный парень. Прежде чем его возьмешь, он будет отчаянно драться.

— Но чем же питается и что пьет этот президент?

— Э, сэр! Сундук поместительный; туда можно уложить провизии сколько угодно. А что касается питья, то, конечно, на потонувшем бриге был у него соумышленник, который и продовольствовал его, чем нужно.

— Так вы думаете, что надпись на сундуке с просьбой не отпирать его сделана нарочно?

— Конечно, сэр, нарочно. Да и подумайте сами: разве можно объяснить все эти происшествия?

Я должен был сознаться, что иного объяснения не придумаешь, и спросил Аллардиса:

— Но что же нам теперь делать?

Аллардис ответил:

— Человек, сидящий в сундуке, опаснейший негодяй, сэр. Он не останавливается ни перед чем. Я полагаю, что было бы недурно обвязать сундук веревками и выбросить его на полчаса за борт. Пускай президент хорошенько поболтается под водой, а потом можно будет и вскрыть сундук. Или вот что еще можно сделать: завязать сундук хорошенько, Да и не давать ему воды несколько дней, это тоже принесет ему пользу. А то велеть плотнику замазать все дыры, чтобы ему нечем было дышать.

Я рассердился и возразил:

— Полноте, Аллардис, что вы говорите пустяки? По-вашему выходит, что мы, целая команда корабля будем бояться одного человека, сидящего в сундуке? Если уж там находится человек, то я должен его вытащить.

И направившись в свою комнату, я взял заряженный револьвер, затем, вернувшись к Аллардису, сказал:

— Ну, теперь пойдемте. Вы будете открывать сундук, а я стану на страже.

— Ради Бога, подумайте, что вы делаете! — воскликнул штурман. — Двое человек уже погибло из-за этого проклятого президента. Глядите, вон и кровь еще не высохла.

— Тем более, — сказал я, — мы должны отомстить за смерть Армстронга.

— Позвольте тогда, сэр, позвать плотника. Втроем все-таки не так жутко, да к тому же наш плотник — здоровенный малый, он нам в случае чего поможет.

Аллардис отправился за плотником, а я остался один в каюте с пестрым сундуком.

Между тем, в каюту вошли Аллардис с плотником. Последний нес в руках громаднейший молот. Плотник поглядел на труп, покачал головой и произнес:

— Плохое дело, сэр. И вы полагаете, что в сундуке спрятан человек?

Аллардис, с видом человека решившегося на все, взял в руки отвертку и ответил плотнику:

— Так вот, я сейчас подниму замок, а вы станьте с обеих сторон. Если президент вскочит, так ты его стукай молотком по голове, плотник. Если он подымет руку, сэр, то вы, в него стреляйте. Ну, Господи благослови!

Он стал на колени перед пестрым сундуком и всунул отвертку в замок. Раздался металлический лязг.

— Держись, ребята! — закричал штурман и толкнул массивную крышку сундука. Крышка отскочила вверх, а мы отпрыгнули назад, я с поднятым револьвером, а плотник с занесенным над головой молотом.

Затем… затем, в виду того, что из сундука никто не показывался, мы приблизились и заглянули в него. Сундук был пуст! Впрочем, не совсем пуст. В углу, на дне, лежал старинный, по-видимому, золотой подсвечник необычайно изящной формы. По всем признакам, этот подсвечник был очень ценной вещью. Кроме подсвечника, в старом сундуке ничего не было, была только пыль.

— Боже мой! Я не верю своим глазам! — воскликнул Аллардис. — Но отчего же сундук такой тяжелый?

— А вот почему, — произнес я, — разве вы не видите, какие толстые стенки? А крышка? В ней, по крайней мере, пять дюймов толщины. А потом, взгляните-ка на эту толстую металлическую пружину, которая идет поперек крышки?

— Она сделана для того, чтобы поддерживать крышку, — произнес Аллардис, щупая пружину, — смотрите, какая крепкая, даже не отгибается. А что это за надпись по-немецки, там, внутри?

— Эта надпись гласит, — сказал я, — что сундук сделан в 1606 году каким-то Иоганном Ротштейном из Аугсбурга.

— И здоровая же работа, — продолжал Аллардис. — Но все-таки, капитан Барклай, мы не проникли в тайну. Чем же объяснить все то, что мы видели? Подсвечник то, должно быть, золотой. Нам нужно иметь какое-нибудь вознаграждение за наши хлопоты.

И Аллардис, желая взять подсвечник, наклонился в сундук. Но я, повинуясь какому-то вдохновению, схватил его за плечи и оттащил назад.

— Тут какая-то дьявольщина, — сказал я, — подайте мне вон ту трость.

Это была самая обыкновенная тросточка с загнутым набалдашником. Взяв эту трость за конец, я зацепил набалдашником за подсвечник и дернул ею.

И вдруг, как молния, из-под верхней крышки сундука высунулся целый ряд громадных, стальных зубов. Старый пестрый сундук заревел как животное в ярости, крышка с грохотом упала вниз. Сотрясение было так сильно, что стаканы в буфете запрыгали и зазвенели. Помощник штурмана сел на стол. Он дрожал, как испуганная лошадь.

— Вы спасли мне жизнь, капитан, — сказал он.

Таким-то образом была открыта тайна пестрого сундука, принадлежавшего старому дону Ремирецу Дилейра, который хранил в нем свое худо нажитое добро. Как ни был лукав вор, но он, конечно, не мог отличить роковой золотой подсвечник от других золотых вещей. Но едва он прикасался к роковому подсвечнику, как страшная пружина приходила в действие, и смертоносные стальные зубья впивались в мозг несчастного. Сила удара была так велика, что жертва отбрасывалась назад, а сундук автоматически запирался. Сколько людей пало жертвой хитроумного механика из Аугсбурга! И когда я только подумал об этом, мое решение мигом созрело.

— Плотник, — сказал я, — приведите трех матросов и вынесите сундук на палубу.

— Вы хотите его выкинуть за борт, сэр?

— Да, мистер Аллардис. Я не суеверный человек, но есть вещи, непереносимые для моряка.

Мы вытащили сундук на палубу и выбросили его за борт. Вода вспенилась, и море поглотило эту адскую машину.

Теперь пестрый сундук лежит на дне моря, по крайней мере, на глубине тысячи саженей от его поверхности.

Ученые говорят, что моря высыхают и превращаются в сушу. Если это правда, то я сожалею о человеке будущих времен, который найдет этот полосатый сундук и попытается проникнуть в его тайну.

Старый Энтони Рокуол, удалившийся от дел собственник большого мыловаренного завода «Эврика», выглянул из окна библиотеки своего особняка на Пятой Авеню и ухмыльнулся. Его сосед справа — посетитель аристократических клубов Дж. Ван Сафолк-Джоунз — вышел из дома, направляясь к своему автомобилю, морща по своему обычаю ноздрю, подобно скульптуре в стиле итальянского ренессанса, образец которой находился у самого его дворца.

— Старая статуя бездельника! — заметил бывший мыльный король. — Однако он скоро попадет на тот свет, если не побережется. Будущей весной я выкрашу свой дом в красный, синий и белый цвета и посмотрю: не заставит ли это задрать его свой голландский нос еще выше, чем теперь.

А затем Энтони Рокуол, никогда не доверявший звонкам, подошел к двери библиотеки и тем самым голосом, который некогда срывал куски неба над прериями Кэнсэса, закричал:

— Майк!

— Скажи моему сыну, — сказал Энтони отозвавшемуся лакею, — чтобы он зашел сюда, прежде чем уйдет из дома.

Когда молодой Рокуол вошел в библиотеку, старик отложил в сторону свою газету, взглянул на него с нежной суровостью на своем крупном, гладком, красном лице, взъерошил клок седых волос одной рукой и загремел ключами в своем кармане — другой.

— Ричард, — спросил Энтони Рокуол, — сколько ты платишь за мыло, которым ты моешься?

Ричард, находящийся дома только в течение шести месяцев после окончания колледжа, слегка вздрогнул. Он еще не привык к своему повелителю, который был полон всякого рода неожиданностями, как девушка на своем первом балу.

— Я думаю, папа, что шесть долларов за дюжину.

— А за свои костюмы?

— Я полагаю, что около шестидесяти долларов, как правило.

— Ты джентльмен, — решительно сказал Энтони. — Я слышал о некоторых молодых отпрысках, тратящих двадцать четыре доллара на дюжину мыла и свыше сотни долларов на одежду. Ты мог бы тратить столько же, сколько и они, но ты, однако, держишь себя в рамках приличия и умеренности. Я лично употребляю мыло «Эврика» — не только из-за сентиментальности, но просто потому, что это самое чистое мыло изо всех сортов, имеющихся на рынке. Если ты платишь за кусок мыла больше десяти центов, то ты покупаешь скверную парфюмерию и красивые этикетки. Но пятьдесят центов — это вполне прилично для молодого человека твоего происхождения, положения и состояния. Как я уже сказал — ты джентльмен. Говорят, что требуется три поколения, чтобы создать джентльмена. Это не совсем так. Деньги делают все это скользким, как мыльный жир. Они сделали такового и из тебя. Чорт возьми! Они почти сделали джентльмена и из меня. Я почти в такой же степени невежлив, неприятен и имею дурные манеры, как и эти два старых голландских джентльмена, живущих по обе стороны от меня и лишившихся ночного покоя только потому, что я купил этот участок между ними.

— Есть некоторые вещи, которых за деньги не достанешь, — заметил довольно мрачным тоном молодой Рокуол.

— Ну, не говори так, — ответил потрясенный старый Энтони. — Я всегда готов держать пари на стороне денег. Я просматривал энциклопедию в поисках чего-нибудь, чего нельзя было бы купить за деньги: на следующей неделе я ожидаю получить к ней добавление. До сих пор я ничего не нашел. Я сторонник денег. Назови мне что-нибудь, что за них нельзя было бы купить.

— Например, — ответил Ричард, слегка помедлив, — с их помощью нельзя проникнуть, как равному, в избранные круги общества.

— Ого! Нельзя? — загремел сторонник корня зла. — Скажи мне: где были бы твои избранные круги общества, если бы первый Астор не имел бы денег заплатить за свой переезд через океан?

Ричард вздохнул.

— И это то, к чему я теперь перехожу, — продолжал уже менее шумно старик. — Вот почему я и просил прийти тебя сюда. С тобой происходит что-то неладное, мой мальчик. Я замечаю это уже в течение двух недель. Отгони это прочь. Я думаю, что в течение двадцати четырех часов я смог бы наложить свою руку на одиннадцать миллионов, не считая недвижимой собственности. Если у тебя неладно с печенью, так там в бухте тебя ожидает моя яхта «Рэмблер», под парами и с запасом угля, могущая в два дня достичь Багамских островов.

— Недурное предложение, папа, ты лишь немного ошибся.

— А как ее зовут? — проницательно спросил Энтони.

Ричард начал ходить взад и вперед по библиотеке. Его старый отец внушал ему значительную долю симпатии и товарищества, вызвавшую у Ричарда чувство доверия к нему.

— Почему ты не сделаешь ей предложения? — потребовал старый Энтони. — Она прямо прыгнет на тебя. У тебя есть деньги, привлекательная наружность и ты порядочный малый. Твои руки не запятнаны. Они не испачканы в мыле «Эврика». Ты был в колледже, но этого она не оценит.

— У меня не было удобного случая, — ответил Ричард.

— Создай его, — сказал Энтони. — Пригласи ее прогуляться в парк пешком или верхом или проводи ее из церкви домой. Удобный случай! Тьфу!

— Ты не знаешь условий ее жизни, папа. Она как будто бы плывет в потоке, швыряющем ее туда и сюда. Каждый час и даже минута ее жизни расписаны на несколько дней вперед. Я должен иметь эту девушку, папа, иначе этот город станет для меня навсегда мрачным болотом. И я не могу ей написать — я не могу этого сделать.

— Ну, — сказал старик. — Ты хочешь мне сказать, что, несмотря на все мои деньги, ты не можешь добиться того, чтобы эта девушка провела бы с тобой час или два наедине?

— Я начал действовать в этом направлении слишком поздно. Послезавтра в полдень, она предполагает отправиться в Европу, где она намерена остаться год или два. Я должен повидаться с ней наедине в течение нескольких минут завтра вечером. Сейчас она находится в Ларчмонте у своей тетки. Туда я отправиться не могу. Но мне разрешено встретить ее завтра вечером с экипажем на большом центральном вокзале: она приедет с поездом в 8.30. Мы галопом помчимся по Броудуэю в театр Уолэка, где ее будут ждать мать и остальная компания. Ты думаешь, что она будет слушать мои объяснения в любви в течение тех шести или восьми минут, имеющихся в моем распоряжении при подобных обстоятельствах? Нет! А на какой удобный случай мог бы я рассчитывать в театре или после него? Нет, папа, это такой клубок, который твои деньги не могут распутать. Мы не можем купить ни одной минуты времени за наличные; если бы это было возможно, богатые люди жили бы дольше. Нет никакой надежды найти время для разговора с мисс Лэнтри до ее отъезда.

— Ладно, Ричард, мой мальчик, — весело сказал старый Энтони. — Теперь ты можешь бежать в свой клуб. Я рад, что у тебя с печенью все в порядке. Но не забывай время от времени сжигать куренья перед кумирней бога Мацума. Ты говоришь, что на деньги нельзя купить времени? Ну, конечно, ты не можешь приказать, чтобы за определенную цену тебе завернули бы отрезок времени и прислали бы его к тебе на квартиру: но я видел, что время сильно замедляет свои шаги, — как будто бы его подошвы становятся каменными, — когда оно шагает по рассыпанному золоту.

Вечером пришла тетя Эллен — нежная, сантиментальная, сморщенная, вздыхающая, подавленная богатством; она помешала брату Энтони читать вечернюю газету и начала разговор на тему о клятвах любовников.

— Он мне уже все рассказал об этом, — зевая, сказал брат Энтони. — Я ответил ему, что мой текущий счет в банке — к его услугам. И тогда он начал поносить деньги — сказал, что деньги не могут помочь; сказал, что правила высшего общества не могут быть поколеблены даже за капитал десяти миллионеров.

— О, Энтони, — вздохнула тетя Эллен. — Я бы хотела, чтобы ты не думал так много о деньгах. Богатство — это ничто там, где затронуто чувство. Любовь — всемогуща. Если бы он только поговорил с ней раньше. Она не смогла бы отказать нашему Ричарду. Но теперь, я боюсь, что это уже слишком поздно. У него не будет удобного случая поговорить с ней. Все твое золото не сможет принести счастья твоему сыну.

На следующий вечер в восемь часов тетя Эллен взяла старинное золотое кольцо из поеденного молью ящика и протянула его Ричарду.

— Надень его сегодня вечером, племянник, — попросила она. — Его дала мне твоя мать. Она сказала, что оно приносит большую удачу в любви и просила меня передать его тебе, когда ты встретишь ту, которую полюбишь.

Молодой Ричард почтительно взял кольцо и примерил его на мизинец. Оно соскользнуло до второго сустава. Он снял его и по мужской привычке сунул в свой жилетный карман. Затем он вызвал по телефону свой экипаж.

На вокзале он поймал мисс Лэнтри, шедшую в толпе пассажиров, вышедших из поезда, который прибыл в 8.32.

— Мы не должны заставлять ждать маму и остальных, — сказала она.

— К театру Уолэка, как можно скорее! — покорно приказал Ричард кучеру.

Они помчались вверх по Сорок Второй улице по направлению к Броудуэю и вниз по переулку, украшенному белыми звездами, который ведет от мягких лугов заката к скалистым холмам утра.

На Тридцать Четвертой улице молодой Ричард открыл окошко и приказал кучеру остановиться.

— Я выронил кольцо, — извинился он и вылез на мостовую. — Это кольцо принадлежало моей матери, и я не хотел бы потерять его. Я задержу вас не больше чем на минуту — я видел, где оно упало.

Меньше чем через минуту он вернулся к экипажу с кольцом. Но в течение этой минуты большой городской фургон остановился непосредственно перед экипажем. Кучер попробовал объехать его слева, но там ему загородила дорогу большая грузовая телега. Он попробовал свернуть направо, но должен был отъехать немного назад из-за мебельного фургона, которому не следовало бы находиться там. Он попробовал отъехать еще назад, но выронил возжи и соответствующим образом выругался. Экипаж очутился в запутанном клубке других экипажей и лошадей.

Образовалась одна из тех уличных пробок, которые иногда совершенно неожиданно вдруг останавливают движение в больших городах.

— Почему вы не едете дальше? — нетерпеливо спросила мисс Лэнтри. — Мы же опоздаем.

Ричард выглянул из экипажа и посмотрел вокруг. Он увидел остановившийся поток телег, грузовиков, экипажей, фургонов и трамваев, заполняющих собою пространство в том месте, где Броудуэй, Шестая авеню и Тридцать Четвертая улица пересекают друг друга. А остальные экипажи все еще продолжали мчаться полным ходом по направлению к образовавшейся пробке и, присоединившись к этому клубку, останавливались, а голоса их кучеров вливались в общий гам. Казалось, что все движение Мэнхэттэна стало из-за этой пробки. Старейшие нью-иоркцы среди тысяч зрителей, столпившихся на тротуарах, никогда не были свидетелями уличной пробки такого масштаба.

— Я очень сожалею, — сказал Ричард, вновь усевшись на свое место, — но похоже на то, что как будто бы мы здесь застряли. Этот клубок распутается не раньше, чем через час. Это моя вина. Если бы я не уронил кольца, мы…

— Покажите мне кольцо, — сказала мисс Лэнтри. — Поскольку этому нельзя помочь, то я об этом не беспокоюсь. Я думаю, что театры во всяком случае глупы.

В одиннадцать часов вечера кто-то тихо постучал в дверь Энтони Рокуола.

— Войдите, — закричал Энтони, который был в красном халате и читал книгу о похождениях пиратов.

Оказалось, что это была тетя Эллен, имевшая вид седовласого ангела, по ошибке оставленного на земле.

— Они обручились, Энтони, — тихо сказала она. — Она обещала выйти замуж за нашего Ричарда. На их пути в театр образовалась уличная пробка, и прошло два часа, прежде чем экипаж смог выбраться из нее.

— И, о, брат Энтони, вперед не хвастайся могуществом денег. Маленькая эмблема истинной любви — маленькое кольцо, символизирующее бесконечную и бескорыстную любовь — было причиной того, что наш Ричард нашел свое счастье. Он уронил это кольцо на улице и вышел из экипажа, чтобы поднять его. И прежде, чем они могли продолжать свой путь, образовалась пробка в уличном движении. И в то время, как экипаж неподвижно стоял там, он говорил ей о своей любви и она ответила ему своей взаимностью. Деньги — дрянь по сравнению с истинной любовью, Энтони.

— Ладно, — сказал старый Энтони. — Я рад, что мальчик добился того, чего хотел. Я сказал ему, что не пожалею никаких расходов, в случае если…

— Но, брат Энтони, какую пользу могли бы принести твои деньги?

— Сестра, — ответил Энтони Рокуол. — Я оставил своего пирата в дьявольской беде. Его корабль только что получил пробоину, а он слишком ценит деньги, чтобы позволить им утонуть. Я бы хотел, чтобы ты дала мне возможность продолжать чтение этой главы.

Этот рассказ надо бы окончить здесь. Я так же, как и вы, читатель, хотел бы, чтобы этот конец был правдивым. Но чтобы узнать истину, мы должны спуститься в колодезь до самого дна.

На следующий день некая личность с красными руками и синим с крапинками галстухом, называющая себя Кэли, зашла в дом Энтони Рокуол и была немедленно принята в библиотеке.

— Ну, — сказал Энтони, вытащив свою чековую книжку, — это был добрый ящик мыла. Посмотрим — вы получили 5000 долларов наличными.

— Я доплатил еще 300 долларов из своих денег, — ответил Кэли. — Мне пришлось немного выйти за пределы сметы. Я нанимал грузовые телеги и экипажи самое большее по 5 долларов; но грузовики и пароконные упряжки требовали с меня по 10 долларов. Автомобилисты хотели также по 10 долларов, а некоторые из тяжело нагруженных фургонов — 20 долларов. Дороже всего взяли полицейские — по 50 долларов; двоим из них я заплатил эту сумму, а остальным платил по 20 и 25 долларов. Но разве не прекрасно это было сделано, мистер Рокуол? Я рад, что Уилиэм Бриди не присутствовал на этой маленькой сценке с экипажами. Я бы не хотел, чтобы Уилиэм от ревности разбил бы свое сердце. Во всяком случае, он никогда бы больше не пришел в себя! Мальчик был как раз вовремя с точностью до доли секунды. Прошло два часа, прежде чем мимо памятника Грийли смогла бы проползти даже змея.

— Тысяча триста — вот вам, Кэли, — сказал Энтони, отрывая чек. — Ваша тысяча и триста перерасхода. Вы ведь не презираете деньги, не так ли, Кэли?

— Я? — ответил Кэли. — Я бы мог избить человека, изобретшего бедность.

Энтони окликнул Кэли, когда тот был уже у двери.

— А не заметили ли вы, — спросил он, — где-нибудь в этой пробке толстого голого мальчишку, пускавшего стрелы из лука?

— Нет, конечно, — ответил заинтригованный Кэли. — Я не заметил. Если бы он был таким, как вы говорите, может быть, его схватил полицейский прежде, чем я туда добрался.

— Я думаю, маленький негодяй не подвернулся ему под руку, — хихикнул Энтони. — До свидания, Кэли.

Среди черных скал и красно-желтого песка виднелась маленьким пятнышком купа зеленых пальм. Оазис был расположен на самом берегу Нила, который быстро нес свои черные волны к Амбигольскому водопаду. Там и сям из реки высовывались большие белые валуны.

Небо было сине. Солнце жгло песок, по которому двигались всадники в полотняных шлемах. Они изнывали от зноя.

— Ну! — крикнул Мортимер, вытирая себе лоб, — в Лондоне за эту баню заплатишь, по крайней мере, пять шиллингов.

— Именно, — ответил Скотт, — но зато в турецкой бане не нужно ехать 20 миль верхом с револьвером и подзорной трубой через плечо и с бутылкой для воды у пояса. Посмотрите, как мы обвешаны, точно рождественские елки. Право, Мортимер, будет недурно, если мы остановимся в этой пальмовой роще и пробудем в ней до вечера.

Мортимер поднялся на стременах и начал вглядываться в южном направлении. Повсюду виднелись те же желтые скалы и тот же желтый песок. Только в одном месте это безотрадное однообразие нарушалось странной бугорчатой линией, тянувшейся вдоль Нила и скрывавшейся за горизонтом. Это была старая железная дорога, давно уже разрушенная арабами, но которую теперь восстанавливали англичане. Других следов человека не было видно в этой пустыне.

— Кроме пальмовой рощи негде приткнуться. — сказал Скотт.

— Да, придется отдохнуть, — ответил Мортимер. — Но, право, мне досадно за всякий час промедления. Что скажут наши редакторы, если мы опоздаем к сражению? Нам надо торопиться догнать войска.

— Ну, дорогой товарищ, вы — старый журналист, и неужели мне надо объяснять вам, что ни один современный генерал, находясь в здравом уме и твердой памяти, не станет атаковать врага, пока пресса не прибудет к месту действия.

— Неужели же вы говорите это серьезно? — спросил молодой Анерлей. — А я до сих про думал, что на нас смотрят только как на необходимое зло.

— Знаю, знаю, — засмеялся Скотт, — в карманной книжке солдата, составленной лордом Вольснеем, о газетных корреспондентах говорится как о бесполезных трутнях. Но ведь все это, Анерлей, не искренно.

И, подмигивая из под своих синих очков, он прибавил:

— Поверьте мне, если бы предстояло сражение, то к нам прислали бы целый отряд кавалерии с просьбой поторопиться. Я был в пятнадцати сражениях, и всегда эти старые генералы старались обеспечиться газетными репортерами. Надо же, чтобы их кто-нибудь прославлял.

— Ну, а если враги нападут неожиданно на наши войска, тогда что?

— Этого не может быть. Арабы слишком слабы, чтобы начинать сражение первыми.

— Стычки, во всяком случае, могут произойти, — продолжал настаивать Мортимер.

— Если будет стычка, — ответил Скотт, — то вероятнее всего в тылу, в арьергарде. А мы как раз здесь и находимся.

— И то правда. Мы, стало быть, в более выгодном положении, чем корреспондент «Агентства Рейтер», — ответил Мортимер. — А он-то думал обогнать нас всех и уехать с авангардом. Ну, так и быть, я согласен: раскидывайте шатры, будем отдыхать под пальмами.

Корреспондентов было всего трое, и они представляли три большие ежедневные газеты Лондона. Представитель Рейтера был в тридцати милях впереди, а корреспонденты двух вечерних пенсовых газет плелись на верблюдах в двадцати милях позади. Эти три корреспондента представляли собою избранную английскую публику, представляли многие миллионы читателей, уплативших расходы на их экспедицию и ожидавших от них новостей.

Эти служители прессы были замечательные люди. Двое из них были уже ветераны, поседевшие в боях, третий только начинал карьеру. К своим знаменитым товарищам он питал глубокое уважение.

Первого, который только что слез со своего гнедого пони, звали Мортимер. Он был представитель газеты «Интеллигенция». Высокий, прямой господин, с соколиным лицом, он выглядывал молодцом в своей светло-желтой блузе, верховых панталонах, коричневых гетрах и с красной перевязью через плечо. Кожа у Мортимера загорела и была красная, точно шотландская сосна. Солнце, ветер пустыни и москиты сделали эту кожу недоступной всем внешним влияниям.

Скотт был корреспондентом газеты «Курьер». Это был маленький живой человечек, черноволосый и с кудрявой бородой. В его левой руке виднелся неизменный веер, которым он отмахивался от москитов и мух. Это был замечательный, несравненный корреспондент, уступавший разве только знаменитому Чандлеру. Но этот последний был в то время стар и давно уже находился на покое.

Мортимер и Скотт были, собственно говоря, двумя противоположностями, и, должно быть, в этом и заключалась главная тайна их тесной дружбы. Они как бы дополняли друг друга. То, чего не хватало одному, находилось в избытке у другого. Мортимер был медленный, добросовестный и рассудительный саксонец. Скотт был быстрый, удачливый и блестящий кельт. Мортимер был солиден, а Скотт увлекателен. Мортимер умел глубоко думать, а Скотт блестяще говорить. Вместе они были непобедимы. Военными корреспондентами они оба состояли давно, но по странному совпадению, им до сих пор не приходилось работать вместе. Благодаря этому, они вдвоем написали всю новую военную историю. Скотт был под Плевной, под Шипкой, видел войну с зулусами, Египет и Суаким[3]. Мортимер был на бурской войне, ездил в Чили, Болгарию, Сербию, видел своими глазами освобождение Гордона и описал, как очевидец, войны на индийской границе, бразильское восстание и события на Мадагаскаре. Все это они видели собственными глазами, и поэтому было очень интересно слушать их разговор между собою. В этих разговорах не было ничего теоретического. Зачем же им было делать предположения и строить выводы, если они видели все это собственными глазами?

Несмотря на тесно связавшую их дружбу, Мортимер и Скотт не переставали соперничать между собой. Каждый из них готов был жизнью пожертвовать для приятеля, но этого приятеля он готов был ежеминутно принести в жертву собственной газете. Если Мортимер мог устроиться таким образом, чтобы в «Интеллигенции» появился полный отчет о каком-нибудь деле в то время, как в «Курьере» об этом не было бы ни строчки, он непременно устраивал это, самым безбожным образом надувая друга и приятеля. Скотт платил Мортимеру тою же монетой, и это считалось у них в порядке вещей.

Третьим в этой небольшой компании был Анерлей, молодой, неопытный и простоватый на вид корреспондент «Ежедневной газеты»; глаза у него были вялые, сонные, а нижняя губа отвисла. Даже закадычные приятели считали Анерлея чем-то вроде дурачка. Анерлей любил военное дело и два раза корреспондировал об осенних маневрах. Описание этих маневров было довольно живописное, и по этому случаю собственники «Еженедельной газеты» решили испытать его в качестве специального военного корреспондента.

Мортимер и Скотт глядели на этого простоватого молодого человека свысока и часто над ним подсмеивались. Впрочем, они его любили. Да и как было не любить товарища, который не представлял для них никакой опасности. А не боялись они его вот почему: Анерлей ехал на плохенькой, сирийской лошадке, за которую он заплатил пятнадцать гиней и тринадцать шиллингов. Мортимер же и Скотт сидели на великолепных пони. Ближайшая телеграфная станция была позади, в Саррасе. Разве мог Анерлей поспеть за ними и отправить в одно время телеграмму о военных событиях, если таковые будут происходить?

Все трое корреспондентов слезли с лошадей и ввели их под тень пальм.

— Пальма, это прекрасная вешалка, — произнес Скотт, вешая револьвер и бутылку на небольшие веточки, росшие у ствола пальмы. — Впрочем, тень пальмы еще не особенно важное кушанье: для тропиков можно было изобрести что-нибудь получше, и я удивляюсь, как это ничего не изобрели.

— Вот, взять хотя бы банан в Индии, — сказал Мортимер.

— Или, например, есть такие деревья в стране ашантиев. Под таким деревом может свободно пообедать полк солдат.

— Недурно тоже вот и в Бурме тиковое дерево… однако, чорт возьми, наши холодные консервы совсем растаяли в седле. Эти консервы не годятся для здешнего климата. Однако, Анерлей, где же наш багаж?

— Багаж придет через пять минут.

Вдоль по извилистой тропинке между скал двигался маленький караван нагруженных верблюдов. Животные шли, раскачиваясь то в ту, то в другую сторону, и поглядывали по сторонам. Впереди ехали на ослах трое берберийцев, а сзади шли погонщики верблюдов. Караван двигался в течение девяти долгих часов, с восхода месяца, — двигался с утомительной медленностью, делая только по две с половиной мили в час.

При виде пальмовой рощицы и расседланных лошадей, все, — и люди, и животные — повеселели. В несколько минут багаж с верблюдов был снят, верблюды расседланы, костры разведены, из реки принесли свежей воды и животным задали корм, положив его перед каждым на скатерти, так как ни один благовоспитанный араб не станет есть без скатерти.

Там, на дороге — ослепительный блеск солнца, здесь, под деревьями — мягкие полутоны. Зеленые листья пальм резко вырисовываются на фоне ясного, безоблачного неба. Слуги и арабы быстро и бесшумно двигаются взад и вперед, дрова в костре потрескивают, легкий дымок тянется вверх. Тут же вблизи мирные, глуповатые физиономии жующих верблюдов.

Кто хоть раз в жизни собственными глазами видел эти картины, — они вечно будут ему сниться.

Скотт принялся готовить яичницу и запел какую-то любовную песню. Анерлей начал разыскивать нужные консервы. Он рылся в сосновом ящике, наполненном до верху жестянками со сгущенным супом, ростбифом, цыплятами и сардинами. Добросовестный Мортимер разложил перед собой записную книжку и стал записывать свой вчерашний разговор с одним железнодорожным инженером.

Подняв на минутку глаза, он вдруг увидел своего вчерашнего собеседника. Он несся на своем караковом пони, направляясь к пальмам, под которыми сидели корреспонденты.

— Эге, да ведь это Мерривезер!

— А глядите-ка, как взмылена лошадь под ним. Совершенно очевидно, что он заставил скакать ее несколько часов подряд. Эй, Мерривезер, остановитесь!

Мерривезер, маленького роста плотный человек, с рыжей бородой клином, мчался мимо, по-видимому, не желая останавливаться и разговаривать с корреспондентами. Услышав крики, он перевел лошадь на рысь и стал приближаться к пальмам.

— Ради Бога, дайте чего-нибудь выпить! — прохрипел он. — Язык у меня присох к небу.

Мортимер поспешно подал инженеру воды, Скотт принес виски, а Анерлей начал угощать его консервами. Инженер пил воду до тех пор, пока у него не захватило дух.

— Ну, а теперь мне надо ехать дальше, — произнес он, обтирая свои рыжие усы.

— Есть какие-нибудь новости?

— Вышла задержка в постройке дороги. Должен повидаться с генералом. Ведь полевого телеграфа нет. Это чорт знает что такое!

— А нет ли чего для газет?

Из карманов корреспондентов выскочили разом, как по команде, три записные книжки.

— Я сообщу вам новости, повидавшись с генералом. Ничего особенного. До свидания, господа. Ну, вперед, Джинни!

И лошадь двинулась опять вперед.

— Думаю, что и в самом деле ничего скверного нет, — произнес Мортимер, глядя вслед инженеру.

— Совершенно напротив, дело чертовски скверно! — воскликнул Скотт. — У нас подгорела яичница с ветчиной. Ах! нет… Слава Богу, ошибся… Яичница спасена и даже вышла очень удачной. Анерлей, сервируйте этот ящик, а вы, Мортимер, спрячьте вашу записную книжку. Теперь вилка должна быть важнее, чем карандаш. Что с вами, Анерлей? Чего вы сидите, разинув рот?

— Да я удивляюсь… неужто, в самом деле, этот разговор с инженером нужно передавать по телеграфу?

— А уж это должны решать сами редакторы. Такие копеечные соображения и расчеты не должны нас касаться. Мы должны стремиться к тому, чтобы не упустить чего-либо интересного. Это — наша обязанность.

— Но что же собственно важного нам сообщил этот господин?

Длинное и суровое лицо Мортимера озарилось улыбкой. Его забавляла наивность молодого товарища.

— Наша профессия не такова, чтобы делать друг другу подарки, — произнес он, — впрочем, в виде исключения, пожалуй, прочту вам составленную мною телеграмму. Делаю я это только потому, что это известие не важное. Если бы я имел в виду важное известие, будьте уверены, я вам бы его не сообщил.

Анерлей взял поданный Мортимером клочок бумаги и прочитал:

Анерлей наморщил лоб и произнес:

— Это очень уж сокращенно.

— Сокращенно! — расхохотался Скотт. — Совершенно напротив, это телеграмма до преступного многословна. Если бы мой старик-редактор получил от меня такую телеграмму, то он выругался бы так, что стены в его кабинете покраснели бы. Я бы сократил эту телеграмму наполовину. Слово «сообщить», например, совершено лишнее. «Сущность дела» — тоже. И однако… мой старик не задумался бы сделать из этой телеграммы известие, по крайней мере, в десять строк.

— Да ну? — удивился Анерлей.

— Да, хотите, я вам импровизирую эту телеграмму. Дайте-ка карандаш.

И, поцарапав несколько минут в своей записной книжке, Скотт произнес:

— Слушайте: «От нашего собственного корреспондента. Мистер Чарльз Мерривезер, выдающийся железнодорожный инженер, ведущий в настоящее время постройку линии от Сарасса к югу, вдоль Нила, встретил на своем пути серьезные препятствия, мешающие ему выполнить возложенную на него важную задачу». Как вы понимаете, редактор знает, кто такой Мерривезер и чем он здесь занят. Слово «препятствие» объяснит ему все. Теперь слушайте дальше: «Сегодня мистер Чарльз Мерривезер должен был совершить верхом путешествие в сорок миль. Ему было совершенно необходимо посоветоваться с генералом о тех мерах, которые нужно принять к устранению причин, мешающих дальнейшей постройке дороги. О сущности этих препятствий мы сообщим после. Коммуникационная линия спокойна, хотя слухи о присутствии дервишей[4] на нашем восточном фланге продолжают циркулировать».

Дочитав до конца эту сочиненную им телеграмму, Скотт расхохотался и, показывая свои белые зубы, сказал:

— Вот оно как. Вот как сочиняются самые новейшие известия для милых дурачков, наших добрых читателей.

— Но неужели такая телеграмма может быть интересна для публики?

— Для публики все интересно. Эти люди хотят знать все, и им ужасно нравится то, что на театре войны торчит человек, получающий сто фунтов в месяц только затем, чтобы они, господа читатели, знали самые последние и самые свежие новости.

— Я очень вам благодарен за то, что вы мне открываете все эти недоступные для меня прежде профессиональные тайны.

— Да, по правде говоря, откровенничать у нас не принято, мы и собрались то вместе для того, чтобы перещеголять друг друга… Однако, яиц больше нет, и поэтому давайте есть варенье… Мортимер прав, говоря, что эта телеграмма не имеет никакого значения. Эта телеграмма хороша только в одном смысле. Она удостоверяет, что мы находимся в самом деле в Судане, а не в Монте-Карло. Но знайте, Анерлей, что всякий из нас будет работать только на себя, когда начнутся серьезные события.

— Неужели это так необходимо?

— Разумеется.

— А мне, напротив, кажется, что было бы гораздо лучше, если бы мы поделились сведениями. Во-первых, соединив свои силы, мы гораздо легче сделали бы наше дело, да и время приятнее провели.

Старые корреспонденты жевали хлеб, намазанный вареньем, и слушали своего молодого товарища с явным неудовольствием.

— Ну, — возразил Мортимер, сверкая глазами из-под очков, — мы прибыли сюда не для того, чтобы забавляться. Каждый из нас хлопочет прежде всего о своей газете. Наши газеты конкурируют между собой. Как же они станут конкурировать, если мы, вместо того, чтобы конкурировать, станем действовать заодно. Уж если действовать заодно, то почему же не соединиться и с «Рейтером»?

— Конечно, — воскликнул Скотт, — если привести ваш план в исполнение, Анерлей, то профессия военного корреспондента утратит всякую прелесть. Теперь более ловкий успевает отправить телеграмму прежде своих товарищей, а тогда и ловкость окажется ненужной. Все будут делиться и делиться поровну.

Мортимер взглянул сперва на великолепных скаковых пони, принадлежавших ему и Скотту, а затем на дешевую сирийскую лошадь Анерлея и наставительно прибавил:

— Теперь победителем выходит человек, лучше других приготовившийся к событиям. И это справедливо. Пусть предприимчивость и предвидение получают достойную награду. Всяк за себя, и более способный побеждает. Надо, чтобы более способные выдвигались на первый план, а это только и возможно при свободной конкуренции. Вспомните Чандлера. Он никогда бы не сделал карьеры, если бы не рассчитывал только на себя. Однажды он притворился, будто сломал себе ногу. Товарищ-корреспондент бросился за доктором, а Чандлер тем временем поспешил на телеграф и отправил первым депешу о событии.

— Что же, по вашему мнению, это хорошо?

— Все хорошо. Наша работа заключается в неустанной борьбе.

— А я считаю поступок Чандлера бесчестным.

— Да считайте себе на здоровье. Важно то, что газета Чандлера напечатала отчет о сражении, другие — нет. Эта история сделала Чандлеру карьеру! — воскликнул Скотт.

— Или вспомните Вестлэка, — заговорил Мортимер, набивая трубку. — Эй, Абдул, убирай тарелки… Вестлэк выдал себя за правительственного комиссара, воспользовался казенными лошадьми и, благодаря этому, отправил в свою газету известие раньше товарищей. Газета в этот день издала полмиллиона экземпляров.

— И это, по вашему мнению, хорошо? — задумчиво спросил Анерлей.

— А почему нет?

— Да ведь, помилуйте, это своего рода конокрадство. И потом этот Вестлэк лгал…

— Ну, батюшка, я готов и лошадь украсть, и соврать, только бы поставить газете телеграмму в столбец, и притом такую, какой в других газетах нет. Что вы скажете на это, Скотт?

— Я готов на все, кроме убийства, — ответил тот.

— Но и в этом я вам не поверю, — шутливо заметил Мортимер.

— Ну, извините, газетного человека я ни за что не убил бы. На такое деяние я гляжу как на непозволительное нарушение профессионального этикета. Но другое дело, если между мною и телеграфной проволокой стоит простой смертный. О, этот смертный должен опасаться за свою жизнь. Знаете, что я вам скажу, милый Анерлей, скажу откровенно: если вы хотите делать эту работу и в то же время считаться с требованиями совести, то напрасно приехали в Судан. Сидели бы лучше в Лондоне, дело бы лучше было. Мы ведем неправильную жизнь. Работа газетного корреспондента еще не приведена в систему. Верю, что в будущем условия нашей работы изменятся к лучшему, но это время еще не пришло. Делайте, что можете и как можете, но всегда старайтесь попасть на телеграф первым. Вот вам мой совет. И, кроме того, когда вам придется в следующий раз ехатъ на войну, заведите себе самую лучшую лошадь. Вы видите, какие у нас с Мортимером лошади. Мы можем состязаться друг с другом, но, по крайней мере, нам известно, что никто нас обогнать не может. Мы приняли свои меры, как видите.

— Ну, я далеко не так уверен, как вы, — медленно проговорил Мортимер, — лошади обгоняет верблюда на двадцати милях, но на тридцати верблюд обгоняет лошадь.

— Как, такой верблюд может обогнать лошадь? — с удивлением спросил Анерлей, указывая на мирно лежавших верблюдов.

Корреспонденты весело расхохотались.

— Нет, нет, Анерлей, не такой, а чистокровный, рысистый. На этих именно верблюдах дервиши и делают свои молниеносные нападения.

— Неужели эти верблюды идут скорее лошадей?

— Они выносливее лошадей. Верблюд идет все время одним аллюром и не нуждается ни в отдыхе, ни в корме. Дурная дорога ему тоже нипочем. В Гальфе утраивали состязания между рысистыми верблюдами и скаковыми лошадьми, и на тридцати милях верблюд всегда выходил победителем.

— И все-таки, упрекать себя нам незачем. Нам едва ли предстоит тридцатимильное путешествие. Полевой телеграф будет готов к будущей неделе.

— Так-то оно так. Ну, а что если что-нибудь случится теперь?

— Верно, но поводов к беспокойству никаких. Эй, Абдул начинайте грузите верблюдов в пять часов. Часика три мы отдохнем. А что вечерних пенсовых джентельменов не видать?

Мортимер направит свой полевой бинокль на север и ответил:

— Не видать еще.

— А что, ведь пенсовые джентльмены способны путешествовать по такой жаре? Они только на такие подвиги и годятся. Осторожнее со спичками, Анерлей, пальмовые рощи — это своего рода пороховой магазин. Берегитесь пожара. Ну, пока до свиданья!

И старые корреспонденты, надев на лица сетки от москитов, немедленно погрузились в глубокий сон. Люди, привыкшие к жаре, и на открытом воздухе засыпают быстро и легко.

Молодой Анерлей стоял, прислонясь к пальме и куря трубку. Он думал о советах, которые ему были только что преподаны. Не симпатичны ему были эти советы, но что же делать? Ведь эти люди обладают огромным опытом значительных военных корреспондентов. Не ему, новичку, учить их. Раз они действуют таким образом, то и он должен подражать их примеру. Спасибо им, по крайней мере, за честную откровенность. Они хоть научили его правилам той игры, в которой он принял участие. С волками жить — по-волчьи выть.

Стоял знойный полдень, и холодные воды Нила манили к себе измученное тело. Но купаться во время жары в Африке опасно. Воздух был точно раскален, и в нем гудели и жужжали невидимые насекомые. Это жужжание наводило сон. Ветра не было ни малейшего. Где-то вдали кричал удод.

Анерлей докурил трубку, выколотил золу и готовился лечь спать, как вдруг его глаза уловили в пустыне, по направлению к югу, какое-то движение.

К пальмам мчался во весь дух какой-то всадник.

«Должно быть, это гонец из армии», подумал Анерлей. Но как раз в эту минуту солнце осветило всадника, и его подбородок засиял золотом. Эта рыжая борода сразу же дала возможность Анерлею угадать, кто это такой. Он узнал инженера Мерривезера, который возвращался. Но зачем, спрашивается? Ведь он так торопился увидеть генерала, а теперь возвращается, не достигнув цели своего путешествия. Неужели его лошадь отказалась идти дальше? Но нет, лошадь мчится во весь дух. Анерлей взял бинокль Мортимера и ясно увидал галопирующую лошадь и утомленного всадника на ней. Но куда же это он торопился?

В то время, как Анерлей наблюдал в бинокль, всадник и лошадь нырнули в маленькую ложбину и исчезли. Ложбинка эта была расположена около берега реки. Анерлей продолжал глядеть в бинокль, ожидая появления всадника, но минута проходила за минутой, а его не было видно. Маленькая ложбинка точно поглотила инженера с его лошадью.

Вдруг Анерлей вздрогнул. Он увидел между скал, около ложбины, серый дымок, который клубом полз по пустыне. Не медля ни минуты, он растолкал Мортимера и Скотта.

— Вставайте, господа, вставайте! Кажется, дервиши убили Мерривезера! — закричал он.

Оба корреспондента мигом вскочили и, схватившись за свои записные книжки, радостно воскликнули:

— А представителя «Рейтера» как раз здесь и нет!

— Мерривезер убит! где? когда? как?

Анерлей вкратце изложил им то, что видел.

— И вы не слыхали звука выстрела?

— Нет, не слыхал.

— Ну, это не мудрено. Звук выстрела заглушается скалами. Но, господа, посмотрите, пожалуйста, на этих сарычей!

Две большие, черные птицы парили в голубем небе. Затем они стали описывать круги и спустились в маленькую ложбинку.

— Отлично! — произнес Мортимер и, уткнув нос в книжку, стал составлять телеграмму в редакцию. Затем он прочел телеграмму, которая гласила:

— Вы думаете, он был обезглавлен?

— Разумеется. Если убит, так и обезглавлен.

— Послушайте, Мортимер, ведь одни дервиши гнались за ним, а другие подстерегали его в ложбине? Стало быть, у них несколько маленьких партий.

— По всей вероятности так.

— А почему вы написали, что он изувечен?

— Мне не впервой воевать с арабами; они всегда уродуют трупы.

— Но куда вы собираетесь, Мортимер?

— В Саррас.

— И я с вами, — воскликнул Скотт.

Анерлей в каком-то остолбенении наблюдал за товарищами. Ликуя по случаю важных новостей, эти люди, по-видимому, совершенно забывали о собственном положении. И они сами, и их лагерь, и их слуги находились в пасти льва.

Пока корреспонденты разговаривали, в воздухе раздались жесткие, невыносимые звуки:

«Ра-та-та-та-та!»

И пули засвистали над их головами, сбивая листву с пальм. Испуганные слуги — их было шесть человек — забегали взад и вперед.

Команду принял на себя хладнокровный Мортимер. Скотт был слишком горяч для этого. Его кровь кипела в предвкушении важных событий, которые можно протелеграфировать. Холодный, суровый Мортимер образумил перепуганных слуг.

— Шали-Хенна! Эгри! — кричал он. — Коего чорта вы испугались? Поставьте вперед верблюдов! Так. Под ноги к ним поставьте ящики и чемоданы. Киэс! Или вы не слыхали никогда свиста пуль? Ослов ставьте вот сюда! Пони отведите назад. Не нужно, чтобы в них попали пули. Ну, эти арабы стреляют еще хуже, чем в 1885 году.

— Однако, вот этот выстрел удачен, — произнес Скотт.

Совсем близко раздалось шлепанье, точно в воду упал камень.

— В кого попала пуля?

— А вон в того черного верблюда, который жует жвачку.

Пока Скотт говорил, животное, продолжая жевать, положило шею на песок и закрыло свои большие черные глаза.

— Этот выстрел стоит мне 15 фунтов, — скорбно сказал Мортимер. — А как вы думаете, сколько их тут против нас?

— Мне кажется — четверо.

— Да, стреляют четыре безингеровские винтовки. Но здесь могут быть и копьеносцы.

— Не думаю. Это просто маленькая партия стрелков. Кстати, Анерлей, вы никогда еще не были под огнем?

— Никогда, — ответил молодой журналист, чувствовавший страшный нервный подъем.

— Любовь, бедность и война — вот три вещи, которые должен испытать всякий, кто желает жить полной жизнью. Подайте-ка мне эти патроны. И заметьте, Анерлей, боевое крещение, получаемое вами, очень снисходительно. Сидя за этими верблюдами, вы находитесь в такой же безопасности, как если бы вы сидели в курилке литературного клуба.

— Да, здесь безопасно, но не комфортабельно, — произнес Скотт. — Теперь бы хорошо было выпить виски с сельтерской водой, Но, право, Мортимер, нам везет. Подумайте, что скажет генерал, когда он узнает, что первое сражение выдержал отряд прессы? Подумайте-ка о представителе «Рейтера»! Он-то торопился в авангард!

— И пенсовые джентельмены тоже останутся с носом. Как на потеху, они безнадежно опоздали.

— Ей-Богу, эта пуля, кажется, убила кусавшего меня москита!

— Один из ослов тоже убит.

— Ну, уж это совсем скверно! Как мы теперь повезем наш багаж в Хартум?

— Не огорчайтесь, мой милый. Вы разве забыли, какие великолепные телеграммы мы пошлем в газеты? Я точно вижу напечатанные жирным шрифтом заголовки: «Нападение на коммуникационную линию. Убийство британского инженера. Нападение на представителей прессы». Разве это не хорошо?

— А вот интересно, какой будет следующий заголовок? — произнес Анерлей.

— «Поранение нашего собственного корреспондента!» — воскликнул Скотт, падая на спину.

Но он сейчас же собрался с силами, встал и произнес:

— Пустяки, они меня только слегка щелкнули по колену. Однако, становится жарковато, и я теперь, пожалуй, признаюсь, что в литературном клубе в настоящую минуту лучше, чем здесь. Боже мой! они погубили наш котел!

И действительно. Раздался звук, похожий на сильный удар гонга. Ремингтоновская пуля пробила котел, в котором кипела вода, и над костром поднялся громадный клуб пара. Из-за скал раздались дикие, ликующие крики арабов.

— Эти идиоты воображают, что они нас взорвали. Теперь они нас непременно атакуют. Уж это будьте благонадежны. У вас есть револьвер, Анерлей?

— Нет, но у меня есть двухствольное охотничье ружье.

— Чувствительный человек! Вы точно предугадали, что вам нужно. Ну, да ничего, сойдет и ружье. А патроны у вас какие?

— Такие же.

— Ну, ничего, ничего… Смотрите, какой у меня револьвер: основательный! Но все равно, из какого инструмента убивать этих мерзавцев.

— Что тут рассуждать! — воскликнул Скотт. — Надо защищаться, как придётся. Женевская конвенция не обязательна для Судана. Давайте-ка обрежем пули, чтобы они били более действительны. Когда я был на войне в Томайе…

— Погодите немножко, — сказал Мортимер, глядя в бинокль, — кажется, они идут.

— Надо заметить время, — сказал Скотт, вынимая часы: — ровно семнадцать минут пятого.

Анерлей лежал за верблюдом, глядя с неотступным вниманием на скалы. Виден был только дым от выстрелов; самих же нападающих видно не было. Что страшное и странное было в этих невидимых людях, которые упорно преследовали свои цели, придвигались к ним все ближе и ближе. Он слышал крик арабов после того, как лопнул котел, и затем чей-то громовой голос прокричал что-то по-арабски. Скотт пожал плечами.

— Скажите, пожалуйста, еще не взяли нас, а уж собираются…

Анерлей хотел спросить у Скотта значение этого приказания, но не спросил, боясь, что это отзовется скверно на его нервах.

Стрельба началась на расстоянии ста ярдов. У журналистов дальнобойных винтовок не было, и отвечать на выстрелы они не могли.

Если бы арабы продолжали эту тактику, то журналистам пришлось бы или сделать отчаянную и сопряженную со страшными опасностями вылазку, или продолжать лежать за верблюдами, подставляя себя под выстрелы и ожидая помощи. Но, к счастью, негры не любят сражаться винтовками, о стратегии они понятия не имеют и стремятся всегда к рукопашной. Так и теперь дервиши стали быстро приближаться к врагам.

Анерлей первый увидел человеческое лицо, глядевшее на них из-за камней. Он увидал громадную, мужественную, с сильно развитыми челюстями голову чисто негрского типа. В ушах блестели серебряные серьги.

Этот человек поднял вверх руку, в которой держал винтовку.

— Стрелять? — спросил Анерлей.

— Нет, это слишком далеко, ваш выстрел будет совершенно бесполезен.

— Однако, какой это живописный негодяй! — произнес Скотт. — Не снять ли нам его, Мортимер? А вот и другой!

Из-за другой скалы выглянул красивый, темноволосый араб, с черной, остроконечной бородой. На голове у него была зеленая чалма, свидетельствовавшая о том, что этот араб — хаджи. Лицо его было нервно и возбужденно. Было совершенно очевидно, что это закостенелый фанатик.

— У них всякой твари по паре, — засмеялся Скотт.

— Это — араб из племени баггарс. Чрезвычайно воинственное племя! Это опасный человек! — заметил Мортимер.

— Да, вид довольно-таки гнусный! А вот и другой негр.

— Целых два. По внешнему виду из племени дингас. Из этого племени вербуются наши черные батальоны. Сражаясь, дингас не думает о том, за кого они сражаются. Они любят войну для войны. Если бы эти идиоты были поумнее, они понимали бы, что арабы их наследственные враги и что мы их естественные друзья и союзники. Поглядите-ка на этого дурака, как он лязгает зубами на людей, освободивших его от рабства арабов.

— Но как же вы это объясняете?.. — спросил Анерлей.

— А вот, погодите, как он подбежит поближе, я ему объясню своим револьвером. Глядите в оба, Анерлей. Они бегут на нас.

И, действительно, атака началась. Впереди бежал араб в зеленой чалме, за ним бежал великан-негр с серебряными серьгами в ушах. Другие два негра следовали позади. Когда дервиши стали спрыгивать один за другим со скалы, Анерлею вспомнились школьные времена, как он и его товарищи прыгали через низкие заборики. Эти дикари были великолепны. Плащи их развивались, сталь блестела зловещим блеском. Эти черные руки, эти бешеные лица, этот топот быстро бегущих ног, — ах, как это все было красиво!

Покорный закону, британец привык уважать человеческую жизнь. Жизнь для него священна. Молодой журналист никак не мог по этой причине понять, что эти люди приближаются за тем, чтобы его убить. Было ему также непонятно и то, что и он имеет полное право отправить этих бегущих людей на тот свет. Он глядел на эту картину как зритель и наслаждался ею.

— Ну, стреляйте же, Анерлей! Цельтесь в араба! — крикнул чей-то голос.

Анерлей поднял ружье и нацелился прямо в темное свирепое лицо. Он спустил курок, но лицо приближалось, делаясь все больше и свирепее. Около Анерлея загремел выстрел, затем другой, и он увидел, как темная грудь араба окрасилась кровью. Но, несмотря на это, араб продолжал бежать.

— Стреляйте же, стреляйте! — закричал Скотт.

Снова Анерлей спустил курок, и снова его ружье дало осечку. Раздались два пистолетные выстрела, и большой негр упал, поднялся и снова упал.

— Да стреляйте же вы, сумасшедший! — крикнул бешеный голос.

Но в эту минуту араб перепрыгнул через убитого верблюда и наступил ногой на грудь Анерлея. Последнему показалось, будто он грезит точно во сне; он боролся с кем-то, лежа на земле, а затем около самого его лица произошел какой-то ужасный взрыв, и он погрузился в небытие. Сражение для него кончилось…

— До свидания, дорогой товарищ! Вы скоро поправитесь. Отдохните немножко.

Это был голос Мортимера. Анерлей открыл глаза и, как в тумане, увидал лицо в очках и почувствовал на плече тяжелую руку.

Рядом с ним стоял Скотт, который в эту минуту подпоясывался. Скотт сказал:

— Жалко нам вас оставлять, но что же делать? Надо поспешать на телеграф, чтобы известие появилось в завтрашних утренних изданиях.

— Мы поместим в телеграмме, что вы были ранены, и ваш редактор поймет, почему он не мог получить от вас известия. Если подъедут представители «Рейтера», или корреспонденты вечерних пенсовых газет, то не говорите им ничего. Аббас будет за вами ухаживать, а мы вернемся завтра после полудня.

Анерлей слышал все эти слова, но отвечать ему не было силы. Он видел, как два всадника, одетые в желтое, уселись на своих гладких вороных пони и уехали. Фигуры их постепенно исчезали между скалами. Память Анерлея заработала, и он вспомнил все, что произошло. Он понял, что случай сразу прославиться ускользает от него. Правда, столкновение было ничтожное, но ведь это первое столкновение за всю войну. А большая публика в Англии жаждет новостей. Телеграмма о сражении появится в «Интеллигенции», появится в «Курьере» и только в одной «Ежедневной газете» не будет об этом ни слова. Эта мысль была ему так неприятна, что он даже привстал. Во всем теле он чувствовал страшную слабость, голова кружилась, и для того, чтобы не упасть, он должен был схватиться за ствол пальмы. Великан-негр лежал на том же месте, где был убит. Его громадная грудь была пронизана пулями, и на каждой ране сидели кружком мухи.

Араб лежал в несколько ярдах от него, закинув обе руки на голову. Голова его, проломленная и израненная в нескольких местах, представляла ужасное зрелище. На теле араба лежала собственная двухстволка Анерлея; один ствол был разряжен, а курок другого ствола был взведен только наполовину.

— Скотт-эфенди застрелил его из твоего ружья, — произнес чей-то голос.

Это говорил Аббас, — слуга-араб, говоривший по-английски.

Анерлей даже простонал, до такой степени ему сделалось стыдно. Значит, он так потерялся во время сражения, что даже позабыл взвести курок. И он, однако, знал, что сделал это не от страха, а потому, что слишком заинтересовался врагами. Он приложил руку к голове и почувствовал, что лоб его обвязан мокрым носовым платком.

— А где два другие дервиша?

— Убежали. Один из них ранен в руку.

— А что случилось со мною?

— Эфенди получил удар сабли по голове. Эфенди схватил разбойника за руки, а Скотт-эфенди его застрелил. У эфенди сильно обожжено лицо.

И Анерлей сразу почувствовал боль во всем лице. Под носом у него пахло жжеными волосами. Он поднес руку к усам — их не было, тронул брови — брови тоже исчезли. Он понял, что произошло. Когда он катался по земле, схватившись с дервишем, их головы были близко одна к другой, и ожоги были результатом выстрела Скотта, спасшего его от смерти. Ну, да это не беда! Волосы вырастут еще прежде, нежели он успеет вернуться в Лондон. Вот удар сабли — это посерьезнев. Может быть, из-за этого удара он не в силах будет поехать на телеграф в Саррас. Во всяком случае надо попробовать.

Но на чем ехать — вот вопрос? На этой жалкой, серенькой лошадке?

Она стояла тут же, опустив голову и согнув колени, видимо, не оправившись еще от утреннего происшествия. Разве на такой лошади сделаешь тридцать пять миль галопом? Разве можно, сидя на ней, соперничать с великолепными пони его товарищей?

Эти пони скачут быстро и замечательно выносливы. Да, выносливы. Но есть животные еще более выносливые, чем эти пони. Это настоящий рысистый верблюд. Вот если бы у него был такой верблюд, то он мог бы попасть на телеграф первый. Ведь Мортимер говорил, что на тридцатимильном расстоянии рысистый верблюд может обогнать любую лошадь.

Тут точно молния осветила его голову. Он вспомнил слова Мортимера, что дервиши делают свои набеги всегда на этих рысистых верблюдах. Дервиши ездят на рысистых верблюдах: на чем же приехали эти два убитых? И в одно мгновение, позабыв о своих ранах, он бросился по направлению к скалам. Аббас последовал за ним, уговаривая не волноваться. Анерлей спешил убедиться, увели ли бежавшие дервиши верблюдов, или же они заботились только о спасении своей собственной шкуры? Там и сям были рассеяны пустые патроны от пуль, и Анерлей воочию увидел те места, где скрывались враги, обстреливавшие их лагерь под пальмами. Вдруг он чуть не вскрикнул от радости.

Невдалеке от ложбинки выглядывала грациозная, длинная шея и изящная белая голова необыкновенного верблюда. Таких верблюдов он и не видал. Это чудное животное с лебединой шеей так же похоже на вьючного животного, как похож кровный скакун на водовозную клячу.

Анерлей взобрался животному на спину, а Аббас снял веревку. Верблюд поднялся, и с журналистом стало творится что-то неладное. Его швыряло то к шее животного, то назад, и он хватался за что попало, лишь бы не свалиться с его спины. Это ему удалось наконец.

И вот он оказался сидящим на скакуне пустыни. Животное было также смирно, как красиво, и стояло, поводя длинной шеей и большими черными глазами. Анерлей привязал свои ноги к седлу, а затем схватил кривую палочку, которую ему подал Аббас. Поводьев было два: один повод шел от ноздри верблюда, другой — от шеи. Он тронул длинную шею палочкой, и в ту же минуту голос прощавшегося Аббаса ушел куда-то далеко, далеко. Справа и слева затанцевали черные скалы и желтый песок.

Анерлей ехал на рысистом верблюде первый раз в жизни и сначала чувствовал себя довольно хорошо. Стремян не было и вообще не было никакой точки опоры, так что приходилось прижиматься коленями к бокам животного. Он пробовал раскачиваться вперед и назад, как это делают арабы, но ничего не выходило. На седле он также держался слабо. Как он ни старался утвердиться на нем, но все время катался во все стороны, точно бильярдный шар на чайном блюдечке. Тогда он схватил обеими руками за седло и сразу почувствовал себя лучше.

А животное бежало своей быстрой, бесшумной рысью, и Анерлей, откинувшись назад, по временам подгонял его.

Он взглянул на часы и быстро сделал расчет времени и расстояния. Было более шести часов, когда он выехал. Дорога скверная, и рассчитывать сделать более семи миль в час — немыслимо. Дай Бог поэтому поспеть в Саррас между двенадцатью и часом ночи.

И затем телеграмма переписывается в Каире, на что нужно еще два часа. Стало быть, по всей вероятности, его послание попадет в редакцию не ранее двух или трех часов утра. Может быть, его и успеют напечатать; но нет, вряд ли. В три часа утренняя газета уже готова, и стало быть — прощай карьера!

Одно только было ясно Анерлею, а именно, что он должен попасть на телеграф первый. Анерлей хотел попасть во что бы то ни стало первым в Саррас. И вот он то и дело прикасался палочкой к шее верблюда, и тот бежал все быстрее и быстрее. Молодой журналист радовался: он был уверен, что обгонит своих товарищей.

Но за это удовольствие приходилось дорого платить. Он слыхал, что люди умирали на спинах рысистых верблюдов. Его трепало из стороны в сторону, и скоро он стал чувствовать мучительную боль во всем теле. То у него болели плечи, то спина, то бедра, то он чувствовал глухую, тяжелую боль в ребрах. Он пробовал переменять положение, но ничего не помогало, и он, стиснув зубы, решил, что скорее умрет, а не бросит путешествия. Но он забыл все свои скорби, когда вдруг, при восходе луны, услышал впереди по дороге стук лошадиных копыт. Анерлей понял, что обгоняет своих товарищей. Половина дороги была сделана, а времени было уже одиннадцать часов.

В маленькой избушке под железной крышей, в которой помещался телеграф Сарраса, аппарат работал без устали целый день. Стены избушки были голые, а вместо стульев стояли пустые ящики. Но, несмотря на это, избушка находилась в постоянном общении со всеми странами Европы. Вспотевший от усталости телеграфист должен был целый день принимать военные телеграммы от весьма высокопоставленных лиц.

Французский министр-президент непременно хотел знать, как хартумский поход отразился на международном положении, а один английский маркиз уведомлял главнокомандующего о чрезвычайно важных осложнениях дипломатического характера. Шифрованные телеграммы чуть не свели телеграфиста с ума, ибо нет более нелегкого занятия, как принимать шифрованную депешу, содержания которой не понимаешь. Только в два часа ночи телеграфист окончил огромную депешу и отворил дверь хижины, намереваясь выкурить трубку и подышать свежим ночным воздухом.

И вдруг перед хижиной остановился верблюд, а с него свалился прямо к его ногам человек, по-видимому, мертвецки пьяный.

— Который час? — крикнул странный незнакомец.

Телеграфист хотел было сказать, что час такой, когда все пьяные должны спать в своих постелям, но благоразумно воздержался. Острить над людьми, одетыми в хаки, не безопасно. И он коротко ответил, что теперь третий час в начале.

В ответ на эти слова послышался самый страшный ответ. Телеграфист убедился окончательно, что незнакомец пьян. Славный человек схватился за дверь, чтобы не упасть, и в отчаянии воскликнул:

— Два часа! Стало быть, я погиб.

Голова незнакомца была завязана выпачканным в крови носовым платком. Лицо его было красно, и он стоял, согнув колени, как человек окончательно обессиленный.

Телеграфист начал соображать, что происходит что-то из ряда вон выходящее.

— Сколько времени идет депеша в Лондон? — спросил снова незнакомец.

— Около двух часов.

— А теперь два. Стало быть, раньше четырех депеши доставить нельзя?

— To есть до трех.

— До четырех?

— Нет, до трех.[5]

— Да, но вы забываете разницу между здешним и лондонским временем. Примите во внимание часы разницы.

— Боже мой, так, стало быть, я могу еще успеть! — воскликнул Анерлей и, усевшись на ящике, начал диктовать свою знаменитую телеграмму.

И вот на другой день в «Ежедневной газете» появился огромный отчет о событии на берегу Нила. Телеграмма была разукрашена жирными заголовками. Что касается «Интеллигенции» и «Курьера», то столбцы были так же белы, как и лица их редакторов.

А в телеграфной станции Сарраса, в то самое время, как Анерлей диктовал свою депешу, случилось следующее. Около четырех часов утра в Саррас прибыли два усталых всадника на двух разбитых лошадях. Остановившись в дверях хижины, они взглянули молчаливо друг на друга и бесшумно удалились. Ветераны прессы поняли, что есть случаи в жизни, когда всякие разговоры становятся излишними.

Сокр. перевод Н. Д. Облеухова. Установлено по https://www.acdoyle.ru/stories/striped%20chest.html.

Перевод Н. Д. Облеухова. Установлено по https://www.acdoyle.ru/stories/three%20correspondents.html.

Сражение у порта Суаким (Суакин) между британскими войсками и исламистскими повстанцами в 1888 году во время Англо-суданской войны. — Прим. книгодела.

Так британцы называли исламистские силы, возглавляемые самозванным Махди (пророком), во время Англо-суданской войны 1881–1899 гг. — Прим. книгодела.

Пропущена следующая реплика Анерлея: «Но вы сказали — два часа». — Прим. книгодела.