Честно говоря, не могу твердо вспомнить, документальная это история или художественный вымысел. Разумеется, если я перечту весь текст очень внимательно, то какого-то из двух выводов мне не миновать. Но, видите ли, трудно прочитать внимательно то, что еще не написано. Тем не менее память об этом сохранилась у меня с раннего детства — едва ли не с той начальной поры, когда пробуждаются воспоминания как таковые.

Вообразил ли я все до того, как научился говорить? Рассказал сам себе до того, как научился читать? Или, может быть, все же прочитал до того, как научился удерживать в памяти название книги?

И все-таки я практически уверен, что не читал эту историю. Ведь все мои детские книги запомнились хорошо: не по названию, а по картинкам, шрифту, цвету страниц… расположению отдельных слов… ярким буквам заголовков… По размеру и толщине, наконец… Нет, среди до сих пор любимых и памятных первых книжек ничего подобного не было.

Смею предположить, что речь идет о воспоминании из прошлой жизни.

Хватит предисловий. Вот как все было.

Я сидел за ланчем в одном из так называемых «быстрых» ресторанчиков, что в Сити. Вам, конечно, известен этот тип заведений: пищу там принято поглощать с такой скоростью, что не успеваешь обратить внимания на вкус (а возможно, он в этой еде и отсутствует), сам же ланч, в свою очередь, пролетает так быстро, что не воспринимается как отдых — хотя для джентльменов из Сити это единственный получасовой перерыв посреди рабочего дня. Посетители, очень занятые люди, тем не менее полностью свыклись с таким вот «не отдыхом». Они все — в черных цилиндрах или деловых котелках, будто действительно не находят даже лишней секунды, чтобы снять головные уборы, и как загипнотизированные поминутно поглядывают на часы. Короче говоря, это рабы современного образца: прислушайтесь, как звенят их цепи — часовые цепочки, которыми они прикованы к своим собственным жилетным карманам. Самые тяжкие кандалы из всех возможных; и самые новые.

Один из новых посетителей вошел в ресторан, уселся за столик напротив меня. Он резко отличался от всех остальных джентльменов: не облачением (как и они, был в строгом черном костюме, который более впору клирику, чем клерку), а тем, что единственный из всех снял головной убор и повесил его на шляпную стойку у входа. Правда, движения его при этом были столь торжественны, словно он извинялся перед своей шляпой за проявленную к ней непочтительность. А потом этот человек опустился на стул и — вот тут мне снова пришло в голову сопоставление с клириком — склонился над ресторанным столиком столь странным движением, словно это был алтарь.

Губы его шевелились, как при молитве.

Я присмотрелся внимательнее. Мой визави был крупным, крепким мужчиной сангвинического телосложения. Весь его облик заставлял думать о жизненном преуспеянии. Но эта странная дрожь, эта нервозность, с которой он прикоснулся к поверхности стола…

— Вообще-то эта мебель достаточно надежна, — счел необходимым сказать я, просто чтобы разрядить ситуацию. — Хотя, конечно, некоторые склонны это ее качество переоценивать.

В следующий миг я перехватил взгляд моего соседа — и понял, что заговорил совершенно напрасно. Взгляд его был, чтобы не искать других слов, совершенно апокалипсический. Осторожные, даже пугливые движения — и лицо маньяка-убийцы. К счастью, никто из остальных посетителей этого не заметил: иначе они, опрокидывая стулья и роняя тарелки, бросились бы прочь из помещения.

— Вы, сказав это, имели в виду что-то конкретное? — медленно произнес он — и столь же медленно, страшно к лицу его прилила кровь.

— Ничего особенного, — я продолжал говорить как можно более обыденным тоном (а что мне еще оставалось?). — Здесь вообще мало что имеет значение. Разве только желудок себе можно испортить — но ведь это тоже из числа «ничего особенного», разве не так?

Мой собеседник откинулся на спинку стула. Достал из кармана большой платок и вытер лицо. На мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнуло что-то вроде сожаления.

— Тут, похоже, многое не в порядке… — Голос его был глубок и мелодичен.

— Если вы говорите о качестве еды, то более чем правы. — Я перевел дух. — А впрочем, и о многом другом. Сити — центр империи, ее сердце; и оно, как остальные органы, работает прескверно.

— Я имею в виду — не в порядке улицы. Те, по которым мы ходим — и которые ведут нас… — тихо сказал он. — Впрочем, вы, конечно, не поняли меня. Постараюсь объяснить… хотя, наверно, мне не следовало бы… Да нет, можно: ведь вы мне все равно не поверите.

…Сорок лет своей жизни я каждый рабочий день в полшестого вечера выходил из своей конторы на Лиденхолл-стрит, с зонтиком в правой руке и портфелем в левой. Сорок лет, два месяца и четыре дня, если быть абсолютно точным. Итак, я выхожу из дверей, иду по левой стороне улицы, потом первый поворот налево же, третий направо, там киоск, покупаю вечернюю газету, пересекаю улицу, прохожу меж двух тумб с театральной рекламой — и вот уже станция подземки, остается только сесть на поезд, который отвезет меня домой. Сорок лет, два месяца и четыре дня… Достаточный срок, чтобы проделывать путь, что называется, не глядя. Всего четыре с половиной минуты от дверей конторы до входа в подземку. И вот наступает пятый день, я выхожу с работы как обычно — зонтик в правой, портфель в левой… но почему-то обнаруживаю, что путь утомляет меня больше обычного. Сначала я подумал — возраст, одышка, что поделаешь. Но вскоре обнаруживаю: одышка потому и проявилась, что улица идет в гору гораздо круче обычного. Разумеется, первая мысль — я свернул куда-то не туда, сколь это ни странно. Тем не менее вскоре приходится признать, что улица под моими ногами — та же, которой я ходил все сорок с лишним лет: то же название, те же знакомые витрины, афишные тумбы… Вот только ведет она круто вверх, словно бы поднимаясь на гребень крыши. Да, есть в Лондоне холмистые районы, но ведь этот район, между моим рабочим местом и подземкой, никогда таким не был!

Забыв об усталости и одышке, я бегом бросился вперед — и вскоре достиг того поворота, за которым открывался вид на станцию подземки. Но вот тут пришлось остановиться. Более того — я чуть не упал.

Улица стеной встала перед моим лицом, как поверхность пирамиды. Сейчас уклон мостовой был не меньше, чем у круто поднимающейся вверх лестницы. Городской ландшафт изменился на мили вокруг: можете себе представить, что склон Ладгейт-хилл вдруг сделался подобным Маттерхорну?![1]

Тротуар возносился над миром, словно гребень исполинской волны. И где-то на самой ее вершине, в неизмеримой вышине, виднелась вывеска знакомого магазинчика.

Бежать по такому почти отвесному склону, разумеется, невозможно, но я бежал — и уже не удивлялся этому. Мимо этого магазина. Мимо следующего. Мимо длинного серого ряда небольших домиков, находящихся в частном владении.

У меня вдруг возникло совершенно иррациональное чувство, что я оказался не на улице, а на бесконечном пролете железного моста, перекинутого через пустоту. И сквозь забранные решетчатыми крышками люки на меня снизу вверх смотрит черное небо… и звезды.

В этот момент из дома, мимо которого я пробегал, вышел человек — и остановился, опершись на невысокую ограду палисадника. Самый обычный человек. Лицо его было затенено полями шляпы, тоже самой обыденной, как и вся остальная одежда… но я вдруг понял: он знает нечто, неизвестное мне. Это здешний житель: не просто дома, но и мира.

Свет звезд, вдруг воссиявших над ним, окутал его фигуру странным ореолом.

Никого, кроме меня и его, больше не было в этом кошмарном мире. Наши взгляды встретились.

— Кто бы вы ни были, добрый ангел, мудрый демон или существо человеческой природы, — сказал я, — объясните мне, где я, будь оно все проклято, нахожусь?

— А где вы, по вашему мнению, находитесь? — спросил он после паузы, чуть усмехнувшись, когда услышал перечень определений от ангела до человека с демоном посредине.

— На Бамптон-стрит — во всяком случае, должен находиться там. Это улица, которая ведет — должна вести! — к станции Олдгейт.

— Да, — серьезно кивнул мой собеседник. — Обычно она ведет туда. Но сейчас она никого не ведет, а идет сама. На небеса.

— На небеса? — переспросил я. — Почему?

— Допустим, из чувства справедливости, — вновь усмехнулся он. — Потому что вы слишком долго пренебрегали ею. О, вы можете пренебрегать чем угодно: женщинами — многие джентльмены этим даже гордятся… бродягами и цыганами… всеми государственными институтами, пока они исправно работают и потому остаются незаметными… Животными тоже сплошь и рядом пренебрегают — но и вольный зверь, и лошадь в узде, и собака в ошейнике могут терпеть лишь до какого-то предела. В этом и заключается их гордость без гордыни, их чувство достоинства. То же и с улицами, по которым вы ходите.

— Что — то же? — спросил я.

— То, что большинству людей сходит с рук — во всяком случае, в той жизни, которую они сами считают реальной. Но представьте себе, что вы… да, представьте, что вы — персонаж детектива. Один из персонажей, не центральный. С вашей собственной жизнью не связана никакой загадки, не старайтесь ее разгадать. Но именно поэтому вот наступает момент, когда внимание читателей, да и автора, — тут мой собеседник усмехнулся в третий раз, — переключается с вас на другие персонажи. Окончательно переключается. Да, назовем это так. — Он помолчал немного и продолжил: — Вы ходили по этой улице все сорок лет, до самой смерти. Но вы никогда не замечали ее. Будь на вашем месте язычник — он счел бы Бамптон-стрит божеством: толпы язычников, живущих на ней, украшали бы ее гирляндами и возносили ей моления. Тогда улица действительно могла бы неустанно и до скончания света вести всех своих обитателей одним и тем же привычным путем. Но вы, персонаж, поступили хуже любого язычника. Удивительно ли, что в конце концов улица устала от вашего пренебрежения, а затем ее усталость перешла в гнев — и она не повела вас, а понесла, как взбесившаяся лошадь…

Мой собеседник умолк. Я с полминуты ждал продолжения, затем осторожно скосил глаза в сторону выхода. Там, сразу за дверями ресторанчика, во всю свою длину открывалась лондонская улица — не та, которой сорок лет ходил с работы и на работу этот «персонаж детектива», а та, которой хожу на обеденный перерыв я. И вдруг мне почудилось, что дальняя часть улицы непокорным движением взметнулась к небу, как взметывается голова потерявшей управление лошади, закусившей удила, прежде чем понестись в яростном, неостановимом беге.

Но это длилось лишь какой-то миг. В следующую секунду бредовое видение растаяло.

— Однако ничего такого не может быть, — возразил я. — Улице не дано выбирать. Весь ее путь по городу определен раз и навсегда.

— Почему вы так думаете? — спросил он.

— Ну как же… Хотя бы потому, что ни одна из улиц доселе не проделывала ничего, подобного тому, что, согласно вашему описанию, проделала Бамптон-стрит по пути к Олдгейт-стэйшн. Люди, ходящие по ней день за днем всю жизнь…

Тут мне пришлось прерваться: мой собеседник, только что сидевший в совершенном оцепенении, вдруг вскочил — и его лицо исказила гримаса ярости.

— День за днем всю жизнь! А как насчет того, что произойдет еще на один день позже?! Через день после того, как последняя страница детектива, на котором вы упоминаетесь, будет перевернута — и автор утратит к вам интерес? Что, по-вашему, сделает тогда с вами улица, по которой вы ходили при жизни? Как вы убережетесь от ее гнева? Вы не считали ее живой — а вы когда-нибудь задумывались, кем считала она вас?!

Он шагнул к выходу, схватил со стойки свою шляпу — и исчез за дверями.

Не знаю, что случилось с ним на улице. Автор моего детектива еще не охладел ко мне. Но когда это произойдет и последняя страница, на которой я упоминаюсь, окажется перевернута… Тогда, может быть…

Ладгейт-хилл — холм, на котором расположен Сити, центральный район Лондона. «Холмом» его можно назвать лишь условно: если идти по улицам Сити, перепад уровней почти не ощущается.

Маттерхорн — знаменитая гора в Альпах, с попыток покорить которую, собственно, и начинается альпинизм как явление: почти пирамидальной формы, очень труднодоступная вершина с крутыми склонами.