После того, как в 1931-32 годах были опубликованы пять его рассказов (пятым из которых был «Золотой астероид» в ноябрьском номере журнала Wonder Stories за 1932 год), Клиффорд Д. Саймак на пять лет практически исчез из мира научной фантастики (за это время был опубликован только один из его рассказов: «Создатель»). в сентябрьском номере журнала Marvel Tales за 1935 год, который больше походил на фанатское издание, чем на профессиональный журнал). Однако, когда в сентябре 1937 года бывшая восходящая звезда — писатель Джон У. Кэмпбелл-младший был назначен редактором журнала Astounding Science Fiction, Клифф быстро вернулся к работе, опубликовав в этом журнале три рассказа в течение пяти месяцев.

С тех пор некоторые историки научной фантастики утверждали, что Клифф Саймак намеренно ушел из научной фантастики; некоторые даже охарактеризовали «Создателя», который был настолько иконоборческим, что его вполне могли отвергнуть другие издания, как невежливый жест прощания с научной фантастикой. Эти историки предположили, что Клифф был недоволен низкой оплатой труда, низким качеством публикуемой научной фантастики и низкими ожиданиями редакторов в этой области. Роберт Сильверберг позже скажет, и в этом есть доля правды, что Клифф «отошел от написания художественной литературы», потому что журналы платили плохо и с задержками, а редакторы «часто были капризны и ограничены в своих вкусах».

Хотя это правда, что из трех научно-фантастических журналов, существовавших в то время, Astounding Science Fiction временно прекратил публикацию в начале 1933 года, а Wonder Stories и Amazing Stories не выходили месяцами, из-за чего их дальнейшее существование казалось сомнительным, было бы ошибкой предполагать, что Клифф Саймак решил отвернуться от журнала или отказаться от попыток писать. Из его дневников видно, что за рассматриваемые годы он отправил в журналы по меньшей мере пять научно-фантастических рассказов, один из которых был первоначально принят, но затем возвращен, когда журнал приостановил публикацию. (Имейте в виду, что все это происходило на фоне Великой депрессии).

И хотя Сэм Московиц сказал, что Клифф «попробовал несколько работ за пределами научной фантастики, но почувствовал, что они получились слишком плохими, чтобы их можно было представить» (Seekers of Tomorrow, World Publishing Co., 1966), дневники Клиффа снова показывают, что в рассматриваемый период он не только писал, но и представил на различные рынки как минимум семь научно — фантастических рассказов или статей, в том числе пару вестернов, пару рассказов о жизни на природе и несколько рассказов, которые нельзя охарактеризовать иначе, чем их названиями.

Таким образом, было ясно, что Клифф Саймак не отказался от писательской деятельности. И если вы думаете, что в общей сложности двенадцать рассказов и статей — это не так уж много, чтобы продемонстрировать усилия писателя, претендующего на серьезность, имейте в виду, во-первых, что в 1932 году Клифф все еще был на своей самой первой работе в области журналистики, работая в газете маленького городка (в Айрон-Ривер, штат Мичиган), для которой он одновременно вел колонку и за короткое время дослужился до должности редактора. Наверняка он был чем-то занят; редакторам таких газет в маленьких городках, как правило, приходилось делать практически все необходимое для выхода газеты в свет, включая продажу рекламных площадей.

Кроме того, Клифф и его жена Кей переехали из Айрон-Ривер в Спенсер, штат Айова, в августе 1932 года, когда Клифф стал редактором Spencer Reporter. В июле 1934 года они переехали в Дикинсон, штат Северная Дакота, где Клифф стал редактором Dickinson Press. В апреле 1935 года газета вернулась в Спенсер, штат Айова, — новые владельцы наняли Клиффа, чтобы он перевел «Репортер» из еженедельной в ежедневную. И в течение следующих четырех лет синдикат, которому принадлежал «Репортер», используя Клиффа в качестве своего рода «спасателя от неприятностей», перевел его в Эксельсиор-Спрингс, штат Миссури, и в Уортингтон, штат Миннесота; и, наконец, Брейнерд, штат Миннесота. Эта одиссея закончилась только тогда, когда Клифф получил работу в Minneapolis Star в 1939 году.

Короче говоря, хотя за четыре года, с 1933 по 1937 год, у Клиффа Саймака был опубликован только «Создатель» (по-видимому, написанный в 1933 году, он был опубликован в 1935 году), нельзя сказать, что он не пытался писать — и все это время, разъезжая по Верхнему Среднему Западу, чтобы справиться с трудностями, связанными со спасением газет маленьких городков от возможных банкротств.

Согласно тому, что Клифф сказал Московицу, это не он отказался от научной фантастики, скорее, в то время он чувствовал, что рынка больше нет. По его словам, он написал «Создателя» и в конце концов отправил его Уильяму Л. Кроуфорду, который надеялся основать литературно-научный журнал, но мог предложить в качестве оплаты только пожизненную подписку. Оказалось, что это была недолгая жизнь… «Если бы существовал рынок, — сказал Клифф Московицу, — эта история никогда бы не была написана, потому что я бы ориентировался на этот рынок». Но Клифф позволил Кроуфорду взять этот рассказ, по его словам, «из чистого восхищения перед любым человеком, у которого хватит смелости попробовать себя в новом научно-фантастическом журнале».

И в качестве последнего довеска на чаше весов я бы предположил, что «Создатель» был написан не как своего рода пламенный жест «Народ, с меня хватит…», а в рамках продолжающегося исследования Клиффом Саймаком религиозной мысли. Это было продолжение идей, которые появились в самом первом опубликованном рассказе автора «Мир красного солнца».

«Создатель», по-прежнему демонстрирующий грубость, которой можно ожидать от неопытного автора, и появившийся в публикации, которую, вероятно, прочитали всего несколько сотен человек, привлек к себе внимание своим пренебрежением к табу, которые, тем не менее, связывали большинство коммерческих изданий. И когда Джон У. Кэмпбелл-младший стал редактором возрожденного журнала Astounding Science Fiction, Клифф Саймак поверил, что научная фантастика обрела новую жизнь. И он был прав.

Я сидел на заднем крыльце своей лачуги, держал в правой руке бутылку, в левой — ружье и поджидал реактивный самолет, как вдруг за углом хижины подозрительно оживились собаки.

Я наспех отхлебнул из бутылки и неловко поднялся на ноги. Схватил метлу и обошел вокруг дома.

По тявканью я понял, что собаки загнали в угол скунса, а у скунсов и так от реактивных самолетов поджилки трясутся, нечего им докучать без нужды.

Я перешагнул через изгородь там, где она совсем завалилась, и выглянул из-за угла хижины. Уже смеркалось, но я разглядел, что три собаки кружат у зарослей сирени, а четвертая, судя по треску, продирается прямо сквозь кусты. Я знал, что, если сразу не положу этому конец, через минуту нечем будет дышать — скунс есть скунс.

Я хотел подобраться к собакам незаметно, но то и дело спотыкался о ржавые консервные банки и пустые бутылки и тут же дал себе слово, что утром расчищу весь двор. Я и раньше часто собирался, да как-то руки не доходили.

Я поднял такой шум, что все собаки удрали, кроме одной, — та завязла в кустах. Я хорошенько примерился и с удовольствием огрел ее метлой. Надо было видеть, как она оттуда выскочила, — тощая такая собака, шкура на ней обвисла, того и гляди, собака из нее выпрыгнет.

Собака взвыла, зарычала, вылетела, как пробка из бутылки, и метнулась мне прямо под ноги. Я пытался устоять, но наступил на пустую бутылку и постыдно шлепнулся на землю. Я так расшибся, что света божьего невзвидел, а потом никак не мог прийти в себя и подняться на ноги.

Пока я приходил в себя, из-под сиреневого куста вынырнул скунс и направился прямо ко мне. Я стал отгонять его, но он никак не отгонялся. Он завилял хвостом, словно встретил родную душу, подошел вплотную и с громким мурлыканьем стал о меня тереться.

Я и пальцем не двинул. Даже глазом не моргнул. Рассудил, что если я не шелохнусь, то скунс, может, и отстанет. Вот уже три года у меня под хижиной жили скунсы, и мы с ними отлично ладили, но никогда не были, что называется, на короткой ноге. Я их не трогал, они меня не трогали, и все были довольны.

А этой веселой зверюшке, как видно, втемяшилось в голову, что я ей друг. Может, скунса распирало от благодарности за то, что я отогнал собак.

Он обошел вокруг меня, потыкался мордой, потом вскарабкался ко мне на грудь и заглянул в лицо. И без устали мурлыкал с таким азартом, что весь дрожал.

Так он стоял на задних лапках, упершись мне в грудь передними, заглядывал мне в лицо и мурлыкал — то тихо, то громко, то быстро, то медленно. А сам навострил уши, будто ожидал, что я замурлычу в ответ, и все время дружелюбно вилял хвостом.

В конце концов я протянул руку (очень осторожно) и погладил скунса по голове, а он как будто не возражал. Так мы пролежали довольно долго — я его гладил, а он мурлыкал.

Потом я отважился стряхнуть его с себя.

После двух или трех неудачных попыток я кое-как поднялся с земли и пошел к крыльцу, а скунс тащился за мной по пятам.

Я опять сел на крыльцо, взял бутылку и как следует приложился к ней; это было самое умное, что можно сделать после стольких треволнений. А пока я пил из горлышка, из-за деревьев выскользнул реактивный самолет, свечкой взмыл над моим участком, и все кругом подпрыгнуло на метр-другой.

Я выронил бутылку и схватил ружье, но самолет скрылся из виду, прежде чем я успел взвести курок.

Я отложил ружье и как следует выругался.

Только позавчера я предупреждал полковника — и вовсе не в шутку, что, если реактивный самолет еще раз пролетит так низко над моей хижиной, я его обстреляю.

— Безобразие, — говорил я полковнику. — Человек строит себе хижину, живет тихо-мирно, ни к кому не пристает. Так нет, правительству непременно надо устроить воздушную базу именно в двух милях от его дома. Какой может быть мир и покой, когда чертовы реактивные самолеты чуть не цепляют за дымовую трубу?

Вообще-то полковник разговаривал со мной вежливо. Он напомнил мне, как необходимы нам воздушные базы, как наша жизнь зависит от самолетов, которые там размещены, и как он, полковник, старается наладить маршруты вылетов так, чтобы не тревожить мирное население окрестностей.

Я сказал, что реактивные самолеты вспугивают скунсов, и он не стал смеяться, а даже посочувствовал и вспомнил, как в Техасе еще малолеткой ставил на скунсов капканы. Я объяснил, что не промышляю ловлей скунсов, что я, можно сказать, живу с ними под одной крышей, что я к ним искренне привязан, по ночам не сплю и слушаю, как они шныряют взад и вперед под хижиной, а когда слышу это, то чувствую, что я не одинок, что делю свой кров с другими тварями божьими.

Но тем не менее он не обещал, что реактивные самолеты больше не будут сновать над моим жильем, и тут-то я пригрозил обстрелять первый же самолет, который увижу у себя над головой. Тогда полковник вытащил из письменного стола какую-то книгу и прочитал мне вслух, что стрельба по воздушным кораблям — дело незаконное. Но я ничуть не испугался!

И надо же такому случиться! Я сижу в засаде, мимо проходит реактивный самолет, а я прохлаждаюсь с бутылкой.

Я перестал ругаться, как только вспомнил о бутылке, и тут же услышал бульканье. Она закатилась под крыльцо, я не сразу нашел ее и чуть с ума не сошел, услышав, как она булькает.

Я лег на живот, дотянулся до того места под ступеньками, куда закатилась бутылка, и наконец поднял ее, но она уже добулькалась досуха. Я швырнул ее во двор и, вконец расстроенный, опустился на ступеньки.

Тут из темноты вынырнул скунс, взобрался вверх по ступенькам и уселся рядом со мной. Я протянул руку, погладил его, и он в ответ замурлыкал. Я перестал горевать о бутылке.

— А ты, право, занятный зверь, — сказал я. — Что-то я не слыхал, чтобы скунсы мурлыкали.

Так мы посидели с ним, и я рассказал ему обо всех своих неприятностях с реактивными самолетами, как рассказывает животным человек, когда ему не с кем поделиться, а порой и когда есть с кем.

Я его ни капельки не боялся и думал, как здорово, что наконец-то хоть один скунс со мной подружился. Интересно, теперь, когда лед, так сказать, сломан, может, какой-нибудь скунс переселится из подполья ко мне в комнату?

Затем я подумал: теперь будет о чем порассказать ребятам в кабачке. Но тут же понял, что, как бы я ни клялся и ни божился, никто не поверит ни единому моему слову. Вот я и решил прихватить с собой живое доказательство.

Я взял ласкового скунса на руки и сказал:

— Поехали. Надо показать тебя ребятам.

Я налетел на дерево и запутался в старой проволочной сетке, что валялась на дворе, но кое-как добрался до того места перед домом, где стояла моя Старушка Бетси.

Бетси не была ни самой новой, ни самой лучшей машиной в мире, но зато отличалась верностью, о которой любой мужчина может только мечтать. Мы с ней многое пережили вместе и понимали друг друга с полуслова. У нас было что-то вроде сделки: я мыл ее и кормил, а она доставляла меня куда надо и всегда привозила обратно. Ни один разумный человек не станет требовать большего от автомобиля.

Я похлопал Бетси по крылу и поздоровался с ней, уложил скунса на переднее сиденье и залез в машину сам.

Бетси никак не хотела заводиться. Она предпочитала остаться дома. Однако я потолковал с ней по-хорошему, наговорил ей всяких ласковых слов, и наконец, дрожа и фыркая, она завелась.

Я включил сцепление и вывел ее на шоссе.

— Только не разгоняйся, — сказал я ей. — Где-то на этом перегоне автоинспекция ловит злостных нарушителей, так что у нас могут быть неприятности.

Бетси медленно и плавно довезла меня до кабачка, я оставил ее на стоянке, взял скунса под мышку и вошел в зал.

За стойкой работал Чарли, а в зале было полно народу — Джонни Эшленд, Скелет Паттерсон, Джек О'Нийл и еще с полдюжины других.

Я опустил скунса на стойку, и он сразу же двинулся к ребятам, будто ему не терпелось с ними подружиться.

А они, как его увидели, так сразу нырнули под табуреты и столы. Чарли схватил бутылку за горлышко и попятился в угол.

— Эйса, — заорал он, — сейчас же убери эту пакость!

— Да ты не волнуйся, — сказал я, — этот клиент не скандальный.

— Скандальный или не скандальный, проваливай отсюда с ним вместе!

— Убери его ко всем чертям! — хором подхватили посетители.

Я на них здорово разозлился. Подумать только, так лезть в бутылку из-за ласкового скунса!

Все же я смекнул, что их не переспоришь, подхватил скунса на руки и отнес к Бетси. Я нашел куль из рогожки, сделал скунсу подстилку и велел сидеть на месте, никуда не отлучаться — мол, скоро вернусь.

Задержался я дольше, чем рассчитывал, потому что пришлось рассказывать все подробности, а ребята задавали каверзные вопросы и сыпали шуточками, но никто не дал мне заплатить за выпивку — все подносили наперебой.

Выйдя оттуда, я не сразу увидел Бетси, а увидев, не сразу подошел пришлось с трудом прокладывать к ней курс. Времени на это ушло порядком, но, поворачивая по ветру то на один галс, то на другой, я в конце концов подобрался к ней вплотную.

Я с трудом попал внутрь, потому что дверца открывалась не так, как обычно, а войдя, не мог отыскать ключ. Наконец я все-таки нашел его, но тут же уронил на пол, а когда нагнулся, то растянулся ничком на сиденье. Там было страшно удобно, и я решил, что вставать вовсе глупо. Переночую здесь, и дело с концом!

Пока я лежал, у Бетси завелся мотор. Ха! Бетси надулась и хочет вернуться домой самовольно. Вот какая у меня машина! Ну чем не жена?

Она дала задний ход, развернулась и направилась к шоссе. У самого шоссе остановилась, поглядела, нет ли там движения, и выехала на магистраль, направляясь прямехонько домой.

Я нисколько не тревожился. Знал, что могу положиться на Бетси. Мы с ней многое пережили вместе, и она была умницей, хотя прежде никогда не ходила домой самостоятельно.

Лежал я и удивлялся, как она раньше до этого не додумалась.

Нет на свете машины, которая ближе человеку, чем автомобиль. Человек начинает понимать свой автомобиль, а автомобиль приучается понимать человека, и со временем между ними возникает настоящая привязанность. Вот мне и показалось совершенно естественным, что настанет день, когда машине можно будет доверять точно так же, как лошади или собаке, и что хорошая машина должна быть такой же верной и преданной, как собака или лошадь.

Так я размышлял, и настроение у меня было отличное, а Бетси тем временем свернула с шоссе на проселок.

Но только мы остановились у моей лачуги, как позади раздался визг тормозов; я услышал, как открылась дверца чужого автомобиля и кто-то выпрыгнул на гравий.

Я попытался встать, но чуть замешкался, и этот кто-то рывком открыл дверцу, протянул руку, сгреб меня за шиворот и выволок из машины.

На неизвестном была форма государственного дорожного инспектора, второй инспектор стоял чуть подальше, а рядом с ним торчал полицейский автомобиль с красной мигалкой. Я просто диву дался, как это не заметил, что они за нами гонятся, но тут же вспомнил, что всю дорогу лежал пластом.

— Кто вел машину? — рявкнул тот фараон, что держал меня за шиворот.

Не успел я рта раскрыть, как второй фараон заглянул в Бетси и проворно отскочил шагов на десять.

— Слейд! — взвыл он. — Там внутри скунс!

— Не хочешь ли ты сказать, что скунс сидел за рулем? — осведомился Слейд.

Второй возразил:

— Скунс по крайней мере трезв.

— Оставьте-ка скунса в покое, — сказал я им. — Это мой друг. Он никому не причинил зла.

Я шарахнулся в сторону, рука Слейда выпустила мой воротник, и я метнулся к Бетси. Я ударился грудью о сиденье, вцепился в руль и попытался втиснуться внутрь.

Внезапно взревев, Бетси сама завелась, из-под ее колес вылетел гравий и пулеметной очередью ударил в полицейский автомобиль. Бетси устремилась вперед и, пробив изгородь, вырвалась на шоссе. Она со всего размаха врезалась в заросли сирени, я вывалился на ходу, а она понеслась дальше.

Я лежал, увязнув в кустах сирени, и следил, как Бетси выходит на большую дорогу. «Она старалась, как могла, — утешал я сам себя. — Она пыталась выручить меня, и не ее вина, что я не усидел за рулем. А теперь ей надо сматываться. И у нее это, видно, неплохо выходит. А ревет-то как словно внутри у нее двигатель от линкора».

Инспекторы вскочили в автомобиль и пустились в погоню, а я стал соображать, как бы выпутаться из сирени.

В конце концов я оттуда выбрался, подошел к парадному крыльцу хижины и уселся на ступеньках. Тут вспомнил про изгородь и решил, что чинить ее все равно не стоит — проще пустить на растопку.

За Бетси я не очень беспокоился. Я был уверен, что она не даст себя в обиду.

В этом-то я был прав, потому что немного погодя автоинспекторы вернулись и поставили свою машину на подъездной дорожке. Они заметили, что я сижу на ступеньках, и подошли ко мне.

— А где Бетси? — спросил я.

— Бетси? А фамилия? — ответил Слейд вопросом на вопрос.

— Бетси — это машина, — пояснил я.

Слейд выругался.

— Удрала. Идет с незажженными фарами, делает сто миль в час. Я не я, если она ни во что не врежется.

На это я только головой покачал.

— С Бетси ничего такого не случится. Она знает все дороги на пятьдесят миль в окружности.

Слейд решил, что я над ним просто насмехаюсь. Он схватил меня и, встряхнув для острастки, поднял на ноги.

— Ты за это ответишь. — Он толкнул меня к другому инспектору, а тот поймал меня на лету. — Кидай его на заднее сиденье, Эрни, и поехали.

Похоже было, что Эрни не так бесится, как Слейд. Он сказал:

— Сюда, папаша.

Втащив меня в машину, они больше не желали со мной знаться. Я ехал с Эрни на заднем сиденье, а Слейд сидел за рулем. Не проехали мы и мили, как я задремал.

Когда я проснулся, мы как раз въезжали на стоянку у полицейского управления. Я вылез из машины и хотел было пойти сам, но они подхватили меня с двух сторон и поволокли силком.

Мы вошли в помещение вроде кабинета, с письменным столом, стульями и скамьей. За столом сидел какой-то человек.

— Что там у вас? — спросил он.

— Будь я проклят, если сам знаю, — ответил Слейд, злой как черт. Боюсь, вы нам не поверите, капитан.

Эрни подвел меня к стулу и усадил.

— Пойду принесу тебе кофе, папаша. Нам надо с тобой потолковать. Желательно, чтобы ты протрезвел.

Я подумал, что с его стороны это очень мило.

Я вволю напился кофе, в глазах прояснилось, и все кругом перестало плясать и двоиться — я имею в виду мебель. Хуже было, когда я принялся соображать. То, что прежде само собой разумелось, теперь показалось очень странным. Например, как это Бетси сама отправилась домой.

В конце концов меня подвели к столу, и капитан засыпал меня вопросами о том, кто я такой, когда родился и где проживаю, но постепенно мы подошли к тому, что было у них на уме.

Я не стал ничего скрывать. Рассказал о реактивных самолетах, о скунсах и о своем разговоре с полковником. Рассказал о собаках, о ласковом скунсе и о том, как Бетси разобиделась и пошла домой самовольно.

— Скажите-ка, мистер Бейлз, — спросил капитан, — вы не механик? Я знаю, вы говорили, что работаете поденно и перебиваетесь случайным заработком. Но я хочу выяснить, может, вы со своей машиной что-нибудь намудрили?

— Капитан, — ответил я честно, — да я не знаю, с какого конца берутся за гаечный ключ.

— Вы, значит, никогда не работали над своей Бетси?

— Просто ухаживал за ней на совесть.

— А кто-нибудь еще над ней работал?

— Да я бы к ней никого и на пушечный выстрел не подпустил.

— В таком случае не можете ли вы объяснить, как это машина движется сама по себе?

— Нет, сэр. Но ведь Бетси умница…

— Вы точно помните, что не сидели за рулем?

— Конечно, нет. Мне казалось нормальным, что Бетси сама везет меня домой.

Капитан в сердцах швырнул на стол карандаш.

— Сдаюсь!

Он встал из-за стола.

— Пойду сварю еще кофе, — сказал он Слейду. — Может быть, у вас лучше получится.

— Еще одно, — обратился Эрни к Слейду, когда капитан хлопнул дверью. — Этот скунс…

— При чем тут скунс?

— Скунсы не виляют хвостом, — заявил Эрни. — И не мурлыкают.

— Этот скунс проделывал то и другое, — саркастически заметил Слейд. Это был особенный скунс. Не скунс, а диво — хвост колечком. Кстати, скунс действительно ни при чем. Его только прокатили.

— Не найдется ли у вас рюмашечки, а? — спросил я. Мне было здорово не по себе.

— Конечно, — ответил Эрни. Он подошел к шкафчику в углу и вынул оттуда бутылку.

Через окно я увидел, что восток начал светлеть. Скоро рассвет.

Зазвонил телефон. Слейд снял трубку.

Эрни подал мне знак, и я подошел к нему, вернее, к шкафчику. Эрни вручил мне бутылку.

— Только не увлекайся, папаша, — посоветовал он. — Ты ведь не хочешь снова перебрать, правда?

Я и не увлекался. Высосал стакана полтора, и все.

Слейд заорал:

— Эй!

— Что случилось? — спросил Эрни. Он отнял у меня бутылку — не то чтобы силой, но вроде того.

— Какой-то фермер обнаружил машину, — сказал Слейд. — Она обстреляла его собаку.

— Она… что собаку? — с запинкой переспросил Эрни.

— Так утверждает этот малый. Он выгнал коров. Было раннее утро. Он собирался на рыбалку и хотел заблаговременно сделать кое-что по хозяйству. В конце узкого тупичка, между тремя изгородями, он увидел машину и решил, что ее здесь бросили.

— А что там насчет стрельбы?

— Вот слушай. Собака подбежала к машине и облаяла ее. И вдруг из машины вырвалась большая искра. Пса сбило с ног. Он встал и давай удирать. Машина пустила вдогонку ему вторую искру. Угодила псу прямо в ногу. Этот малый говорит, что у пса вскочили волдыри.

Слейд взял курс на дверь.

— Ну, вы там, поторапливайтесь!

— Ты нам, может, понадобишься, папаша, — сказал Эрни.

Мы выбежали на улицу и прыгнули в машину.

— Где находится эта ферма? — спросил Эрни.

— Западнее воздушной базы, — ответил Слейд.

Фермер поджидал нас на лавочке у ворот скотного двора. Когда Слейд затормозил, он вскочил на ноги.

— Машина еще там, — доложил он. — Я с нее глаз не спускаю. Оттуда никто не выходил.

— А она не может оттуда выбраться другим путем?

— Никак. Кругом леса да поля. Это тупик.

Слейд удовлетворенно хмыкнул. Он отвел полицейскую машину к началу проулка и развернул ее, надежно перегородив проезд.

— Отсюда дойдем на своих двоих, — заявил он.

— Сразу за тем вон поворотом, — показал фермер.

Мы зашли за поворот и увидели, что там стоит Бетси.

— Это моя машина, — сказал я.

— Давайте рассредоточимся, — предложил Слейд. — С нее станется и нас обстрелять.

Он расстегнул кобуру пистолета.

— Не вздумайте палить по моей машине, — предупредил я, но он и бровью не повел.

Мы все четверо рассредоточились и стали подкрадываться к Бетси. Чудно было, что мы ведем себя, будто она нам враг и надо захватить ее врасплох.

Вид у нее был такой же, как всегда, — обыкновенная развалюшка дешевой марки, но очень умная и очень преданная. И я все вспоминал: куда она только меня не возила, а ведь всегда привозила домой.

И вдруг она нас атаковала. Стояла-то она носом к тупику, и ей пришлось дать задний ход, но это не помешало ей напасть на нас.

Она слегка подпрыгнула и покатила к нам полным ходом, с каждой секундой все увеличивая скорость, и я увидел, что Слейд выхватил пистолет.

Я выскочил на середину проулка и замахал руками. Не доверял я этому Слейду. Я боялся, что, если Бетси не подчинится, он изрешетит ее пулями.

А Бетси и не собиралась останавливаться. Она надвигалась на нас, и притом гораздо быстрее, чем положено такой старой колымаге.

— С дороги, кретин! — завопил Эрни. — Она тебя сшибет!

Я отскочил в сторону, но при этом не больно старался. Я подумал: «Если уж до того дошло, что Бетси хочет сшибить меня, то стоит ли тогда жить на свете?»

Я споткнулся и растянулся ничком, но, падая, заметил, что Бетси оторвалась от земли, точно собиралась через меня перепрыгнуть. Я сразу смекнул, что уж мне-то ничего не угрожает — у Бетси и в мыслях не было наехать на меня.

А Бетси поплыла прямиком в небо; колеса у нее все еще крутились, будто она взбиралась задним ходом на невидимый крутой холм.

Я перевернулся на спину, сел и давай глядеть на нее, а поглядеть было на что, это уж поверьте. Она летела точь-в-точь как самолет. Я просто черт знает как гордился ею.

Слейд стоял разинув рот, опустив руку с пистолетом. Ему и в голову не пришло стрелять. Скорее всего, он вообще забыл, что у него есть пистолет.

Бетси взмыла над верхушками деревьев и вся засияла, засверкала под солнцем — двух недель не прошло с тех пор, как я ее драил, — и я подумал, до чего же это здорово, что она научилась летать.

Тут я увидел реактивный самолет и хотел крикнуть Бетси, чтоб побереглась, но во рту у меня пересохло, будто туда квасцов насыпали, — я онемел.

Наверное, все это длилось с секунду, но мне казалось, будто они летят уже целую вечность, — в небе повисла Бетси и повис самолет, и я знал, что катастрофы не миновать.

Потом по всему небу разлетелись куски металла, а реактивный самолет задымился и пошел на посадку влево, в сторону кукурузного поля.

Я сидел посреди дороги — руки-ноги стали прямо ватные — и глаз не сводил с кусков, которые еще недавно были моей Бетси. У меня на душе кошки скребли. Сердце кровью обливалось от такого зрелища.

Обломки машины с грохотом падали на землю, но один кусок спускался не так стремительно, как остальные. Он как будто планировал.

Я все следил за ним и недоумевал, с чего это он планирует, когда остальные куски давно упали, и вдруг заметил, что это крыло машины и что оно болтается вверх-вниз, словно тоже хочет упасть, но кто-то ему мешает.

Крыло спланировало на землю у опушки леса. Оно легко опустилось, покачалось и осело на бок. А когда оно оседало, из него что-то выскочило. Это «что-то» встряхнулось и вприпрыжку умчалось в лес.

Ласковый скунс!

К этому времени все метались как угорелые. Эрни бежал к фермерскому дому — звонить на воздушную базу насчет самолета, а Слейд с фермером мчались на кукурузное поле, где самолет пропахал в кукурузе такую межу, что там прошел бы и танковый дивизион.

Я встал и подошел к тому месту, где, как я приметил, упали куски. Кое-что я нашел — фару (даже стекло на ней не разбилось), искореженное и перекрученное колесо, металлическую решетку с радиатора. Я понимал, что это все без толку. Никто уж никогда не соберет Бетси заново.

И вот стоял я с куском хромированного металла в руке и думал о том, как славно мы с Бетси, бывало, проводили время, — как она возила меня в кабачок и терпеливо дожидалась, когда мне захочется домой, и как мы уезжали на рыбалку и вдвоем съедали там походный ужин, и как осенью подавались к северу охотиться на оленей.

Пока я там стоял, с кукурузного поля вернулись Слейд и фермер, а между ними плелся летчик. У него был очумелый вид, ноги подгибались, и он просто висел на своих спутниках. Глаза у него остекленели, язык заплетался.

Дойдя до проулка, они перестали поддерживать летчика, и тот тяжело опустился наземь.

— Какого черта, — только и спросил он, — неужто стали выпускать летающие автомобили?

Никто ему не ответил. Зато Слейд накинулся на меня:

— Эй, папаша! Оставь в покое обломки! Не смей к ним прикасаться!

— У меня есть полное право к ним прикасаться, — возразил я. — Это моя машина.

— Ничего не трогай! Здесь что-то нечисто. Эта рухлядь, возможно, покажет, в чем дело, если к ней никто не сунется раньше времени.

Бросил я решетку от радиатора и вернулся в проулок.

Мы все четверо расселись рядком и стали ждать. Летчик, видимо, пришел в себя. Ему рассекло кожу над глазом, и на лице запеклась кровь, но в общем-то он был целехонек. Даже попросил сигарету, и Слейд дал ему закурить и поднес огонек.

Мы услышали, как в начале проулка Эрни задним ходом вывел полицейскую машину из тупичка. Вскорости он подошел к нам.

— Сейчас будут.

Он сел рядом с нами. О том, что произошло, мы и словом не обмолвились. По-моему, все боялись об этом говорить.

Не прошло и четверти часа, как нагрянула вся воздушная база. Сначала появилась санитарная машина; туда погрузили летчика, и она отъехала, вздымая клубы пыли.

Вслед за санитарной машиной подъехали пожарные, а за ними — джип с самим полковником. За полковничьим потянулись другие джипы и три-четыре грузовика, и все машины были битком набиты солдатами. Мы и глазом моргнуть не успели, как они наводнили всю округу.

Полковник сразу побагровел, — видно, расстроился. Оно и понятно. Где это видано, чтобы самолет в воздухе налетал на автомобиль?

Громко топая, полковник подошел к Слейду и наорал на него, а Слейд в ответ тоже заорал, и я удивился, с чего это они так взъелись друг на дружку, но оказалось — ничего подобного. Просто такие уж у них голоса, когда они волновались.

Кругом все бегали и суетились и тоже орали, но это продолжалось недолго. Прежде чем полковник и Слейд перестали шуметь, набежало полным-полно солдат и инициатива перешла к военно-воздушным силам.

Окончив разговор со Слейдом, полковник подошел ко мне.

— Итак, машина была ваша, — сказал он таким тоном, будто я во всем виноват.

— Да, моя, и я стребую с вас убытки по суду. Машина была первый сорт.

Полковник вперился в меня так, словно хотел убить на месте, и вдруг узнал.

— Постойте-ка, — сказал он. — Это не вы у меня на днях были?

— Точно. Я еще рассказывал вам о своих скунсах. Один из них как раз сидел сейчас в Старушке Бетси.

— Валяйте дальше, приятель, — сказал полковник. — До меня что-то туго доходит. Только не травите.

— Старушка Бетси — это машина, — объяснил я, — и в ней сидел скунс. Когда в нее врезался ваш самолет, скунс приземлился на крыле от машины.

— Вы хотите сказать, что скунс… крыло… что…

— Он вроде бы спланировал, — докончил я.

— Капрал, — обратился полковник к Слейду, — что там у него на счету?

— Да только езда в пьяном виде, — ответил Слейд. — Пустяки.

— Я хотел бы взять его с собой на базу.

— Буду вам очень признателен, — неуверенным голосом ответил Слейд.

— В таком случае пошли, — сказал полковник, и я проследовал за ним к джипу.

Мы расположились на заднем сиденье, а машину вел солдат — шпарил как на пожар. Мы с полковником особенно не разговаривали. Мы только зубы стискивали и надеялись, что доберемся живыми. Так, по крайней мере, было со мной.

Там, на базе, полковник сел за свой письменный стол, кивком приказал мне занять кресло. Потом откинулся на спинку стула и давай меня изучать. Счастье, что ничего плохого я не сделал, иначе под его взглядом я бы, пожалуй, не выдержал и раскололся.

— Вы тут много чего наговорили, — начал полковник. — Устраивайтесь-ка поудобнее и расскажите все с самого начала, не пропуская ни единой мелочи.

Я стал рассказывать ему все как есть и пустился во всякие подробности, чтобы втолковать ему мою точку зрения, а он ничего, не перебивал, только сидел и слушал. Ни разу еще мне не попадался такой хороший слушатель.

Когда я выложил все до конца, он нашарил на столе блокнот и карандаш.

— Давайте-ка зафиксируем основные выводы, — сказал он. — Вы утверждаете, что раньше машина никогда не совершала самовольных действий?

— Насколько я знаю, не совершала, — ответил я как на духу. — Но, конечно, она могла тренироваться в мое отсутствие.

— И никогда до сих пор не летала?

Я покачал головой.

— А когда она стала проделывать то и другое, в ней находился этот ваш скунс?

— Совершенно верно.

— И вы утверждаете, что после катастрофы скунс спланировал, сидя на крыле машины?

— Крыло перевернулось, а скунс убежал в лес.

— Вам не кажется странным, что крыло планировало, тогда как остальные обломки просто грохнулись оземь?

Я согласился, что это и вправду чудно.

— Теперь о скунсе. Вы утверждаете, что он мурлыкал?

— Еще как! Любо-дорого было слушать!

— И вилял хвостом?

— Прямо как собака.

Полковник отодвинул блокнот и откинулся на спинку стула. Он сложил руки на груди, точно обнял себя за плечи.

— По личному опыту, накопленному в детстве при ловле скунсов в капканы, могу вам сообщить, что скунсы не мурлыкают и никогда не виляют хвостом.

— Я знаю, что у вас на уме, — объявил я, озлившись, — но не так уж я был пьян. Я сделал глоток-другой, чтобы скоротать время, покуда появится самолет. Но я видел скунса своими глазами, знаю, что это был именно скунс, и помню, как он мурлыкал. Ласковый был, будто я ему понравился, и он…

— Ну ладно, — сказал полковник. — Ладно.

Сидели мы и смотрели друг на друга. Ни с того, ни с сего он ухмыльнулся.

— А знаете, — сказал он, — я вдруг понял, что мне нужен адъютант.

— Желающих нет, — ответил я упрямо. — Вы меня и на четверть мили не подтащите к реактивному самолету. Хоть вяжите по рукам и по ногам.

— Вольнонаемный адъютант. Триста долларов в месяц и полное обеспечение.

— Всю жизнь мечтал толкаться среди военных.

— И выпивки сколько влезет.

— Где надо расписаться? — спросил я.

Вот так-то я и стал адъютантом полковника.

Я подумал, что у него шарики за ролики заехали, да и сейчас так думаю. Для него все сложилось бы куда лучше, если бы он тогда же вышел в отставку. Но он носился со своей идеей и был из числа тех азартных дураков, что играют ва-банк.

Мы с ним уживались как нельзя лучше, но временами кое в чем расходились. Началось все с дурацкого требования, чтобы я не отлучался с базы. Я устроил скандал, но полковник уперся.

— Ты выйдешь за ворота, распустишь слюни и начнешь трепаться, — твердил он. — А мне надо, чтобы ты прикусил язык и держал его за зубами. Как по-твоему, для чего я тебя взял на службу?

Жилось мне не так уж плохо. Забот и в помине не было. Просто пальцем не шевелил — никакой работы с меня никто не спрашивал. Жратва была сносная, комнату с постелью мне дали, и полковник сдержал слово насчет выпивки.

Несколько суток я полковника вовсе не видел. В один прекрасный день забежал к нему поздороваться. Только я на порог, как входит сержант с пачкой бумаг в руке. И будто сам не свой.

— Вот рапорт о том автомобиле, сэр, — доложил он.

Полковник взял бумаги и перевернул несколько листов.

— Сержант, я ничего не понимаю.

— И я тоже, сэр.

— Ну вот это, например, что? — спросил полковник и ткнул пальцем.

— Вычислительное устройство, сэр.

— В автомобилях не бывает вычислительных устройств.

— Вот именно, сэр, то же и я говорю. Но мы нашли место, где оно было укреплено на моторе.

— Укреплено? Приварено?

— Ну не совсем приварено. Оно вроде бы стало частью мотора. Как будто их отлили вместе. Там не было никаких следов сварки.

— А вы уверены, что это вычислительное устройство?

— Так утверждает Коннели, сэр. Он на вычислительных машинах собаку съел. Однако таких он еще не видывал. Он говорит, что это устройство работает по совершенно иному принципу. И полагает, что он очень толковый. Принцип этот, он говорит…

— Продолжайте! — гаркнул полковник.

— Он говорит, что по мощности это устройство в тысячу раз превосходит лучшие наши вычислительные машины. Он говорит, будто, даже не обладая буйной фантазией, можно назвать это устройство разумным.

— Что вы понимаете под словом «разумный»?

— Вот Коннели уверяет, что такая штука, возможно, умеет самостоятельно мыслить.

— О господи! — только и выговорил полковник.

Он посидел с минуту, словно о чем-то задумался. Потом перевернул страницу и ткнул в другое место.

— А это другой блок, сэр, — сказал сержант. — Чертеж блока. Что за блок — не известно.

— Не известно!

— Мы никогда ничего подобного не видели, сэр. Мы понятия не имеем, какое у него назначение. Он был связан с трансмиссией, сэр.

— А это?

— Результаты химического анализа бензина. С бензином что-то странное, сэр. Мы нашли бак, весь искореженный и на себя не похожий, но там еще оставался бензин. Он не…

— Но с какой стати вам вздумалось делать анализ?

— Да ведь это не бензин, сэр. Это что-то другое. Раньше был бензин, но он изменился, сэр.

— У вас все, сержант?

Сержанту, как я видел, становилось жарко.

— Нет, сэр, есть еще кое-что. В рапорте все изложено, сэр. Нам удалось найти большую часть обломков, сэр. Отсутствуют лишь несколько мелких деталей. В настоящее время мы работаем над сборкой.

— Сборкой…

— Может, вернее назвать это склейкой, сэр…

— Машина не будет ходить?

— Навряд ли, сэр. Ее здорово покалечило. Но если бы ее удалось собрать целиком, это был бы лучший автомобиль в мире. Судя по спидометру, машина прошла 80.000 миль, но ее состояние такое, будто она только вчера с завода. К тому же она сделана из таких сплавов, что мы просто диву даемся.

Сержант помолчал.

— Осмелюсь доложить, сэр, тут дело нечисто.

— Да, да, — сказал полковник. — Вы свободны, сержант. Еще как нечисто!

Сержант повернулся кругом.

— Минуточку, — окликнул его полковник.

— Есть, сэр.

— Мне очень жаль, сержант, но вам и всему подразделению, прикомандированному к машине, не разрешается покидать территорию базы. Я не могу допустить утечки информации. Сообщите своим людям. Если кто-нибудь пикнет, я с ним живо расправлюсь.

— Есть, сэр, — сказал сержант и вежливо козырнул, но вид у него был такой, словно он сейчас полковнику глотку перережет.

Когда сержант вышел, полковник сказал мне:

— Эйса, если ты что-то знаешь и молчишь, а потом это выплывет наружу и я окажусь в дураках, то я сверну твою тощую шею.

— Чтоб мне провалиться, — сказал я.

Он как-то чудно на меня посмотрел.

— Тебе известно, что это за скунс?

Я покачал головой.

— Это вовсе не скунс, — сказал он. — И мы обязаны выяснить, кто же это.

— Но ведь его здесь нет. Он убежал в лес.

— Его можно поймать.

— Это мы-то вдвоем?

— Зачем вдвоем? На базе две тысячи солдат.

— Но…

— Ты думаешь, им не очень-то по вкусу ловить скунса?

— Примерно так. Может, они и пойдут в лес, но сделают все, чтобы не найти скунса, ни за что не станут ловить.

— Станут как миленькие, если пообещать вознаграждение. Пять тысяч долларов.

Я посмотрел на него так, словно он окончательно спятил.

— Поверь, — сказал полковник, — он того стоит. Всех этих денег, до последнего цента.

Я же говорю, свихнулся человек.

В облаву на скунса я не пошел. Я знал, как мало шансов найти его. К этому времени он мог выбраться за пределы штата или залезть в такую нору, где его и днем с огнем не сыщешь.

Да и ни к чему мне было пять тысяч долларов. Я получал хороший оклад и пил вволю.

На другой день я зашел к полковнику покалякать. У него был крупный разговор с военным врачом.

— Вы обязаны отменить свой приказ! — разорялся костоправ.

— Не могу я его отменить! — орал полковник. — Мне необходимо это животное!

— Вы когда-нибудь видели, чтобы скунсов ловили голыми руками?

— Нет, никогда.

— У меня уже одиннадцать штук, — сказал костоправ. — Больше я не потерплю.

— Капитан, — ответил полковник, — прежде чем все это кончится, у вас будет гораздо больше одиннадцати скунсов.

— Значит, вы не отмените приказ, сэр?

— Нет.

— В таком случае я сам прекращу это безобразие!

— Капитан! — свирепо произнес полковник.

— Вы невменяемы, — заявил костоправ. — Никакой военный трибунал…

— Капитан!

Но капитан ничего не ответил. Он повернулся кругом и вышел.

Полковник взглянул на меня.

— Иной раз приходится тяжко, — сказал он.

Я понял, что надо срочно найти этого скунса, иначе полковника смешают с грязью.

— А все-таки я в толк не возьму, — сказал я, — на кой черт вам сдался этот зверь. Обыкновенный скунс, разве что мурлыкать умеет.

Полковник уселся за стол и стиснул голову руками.

— О господи! — простонал он. — До чего же тупы люди!

— Это-то да, — не отставал я, — но все-таки непонятно…

— Сам посуди, — сказал полковник. — Кто-то копался в твоей машине. Ты утверждаешь, что это не твоя работа. Ты утверждаешь, что не подпустил бы к машине никого другого. Ребята, которые исследовали обломки, заявляют, что в машине есть такие премудрые устройства, до каких у нас еще никто не додумался.

— Если вы думаете, что этот скунс…

Полковник трахнул кулаком по столу.

— Да какой там скунс! Нечто, похожее на скунса! Нечто, смыслящее в машинах побольше твоего, моего, да и вообще больше, чем будет когда-нибудь смыслить человек!

— Но у него и рук-то нет. Как, по-вашему, мог он сотворить то, что вы думаете?

Но он не успел мне ответить.

С треском распахнулась дверь, и ввалились двое солдат из караулки. Им было не до того, чтобы приветствовать полковника по всей форме.

— Господин полковник, — сказал один из них, переводя дух. — Господин полковник, нашли. Даже не пришлось его ловить. Мы свистнули, и он пошел за нами следом.

За ними, виляя хвостом и мурлыча, вошел скунс. Он сразу подбежал ко мне и стал тереться о мои ноги. Когда я наклонился и взял его на руки, он замурлыкал так громко, что я побоялся, не взорвется ли.

— Он самый? — спросил меня полковник.

— Он и есть, — подтвердил я.

Полковник схватил телефонную трубку.

— Соедините меня с Вашингтоном! Пентагон! Мне нужен генерал Сандерс!

И махнул нам рукой.

— Вон отсюда!

— Но, господин полковник, вознаграждение…

— Получите! А теперь убирайтесь!

Вид у него был, как у человека, которому только сейчас объявили, что его не расстреляют на рассвете.

Мы повернулись через правое плечо и вышли из кабинета.

У двери с винтовками в руках топтались четыре субъекта устрашающего вида, типичные техасские гангстеры.

— Ты на нас не обращай внимания, друг, — сказал мне один из них. — Мы всего-навсего твои телохранители.

Это и вправду были мои телохранители. Ни на шаг от меня не отставали — куда я, туда и они. И с нами ходил скунс. Поэтому они ко мне и прилипли. Я-то им был до лампочки. Это скунса надо было охранять.

А скунс привязался ко мне — клещами не оторвешь. Он шел за мной по пятам и шмыгал у меня между ботинками, но по большей части ему хотелось, чтобы я таскал его на руках или сажал себе на плечо. И он все время мурлыкал. То ли смекнул, что я ему настоящий друг, то ли считал меня простофилей.

Жить стало трудновато. Скунс спал вместе со мной, и в моей комнате ночевали все четыре охранника. В отхожее место я шел со скунсом и одним охранником, а остальные трое околачивались поблизости. Я ни на миг не оставался один. Я говорил, что это непорядочно. Я говорил, что это неконституционно. Ничего не помогало. Деться было некуда. Охранников было двенадцать штук, и работали они в три смены, по восемь часов каждая.

Несколько дней я не видел полковника и подумал, что это странно: раньше он себе места не мог найти, пока не заполучит скунса, а теперь ему до скунса и дела нет.

А я тем временем пораскинул умом насчет того, что говорил полковник о скунсе: будто это и не скунс вовсе, а существо, по виду схожее со скунсом, и будто оно знает о чем-то побольше нашего. И чем дольше я об этом думал, тем больше верил в то, что полковник, пожалуй, прав. Но все-таки казалось невероятным, чтобы какая-то безрукая тварь разбиралась в машинах, не говоря уж о том, чтобы мудрить с ними.

Но тут я вспомнил, как мы с Бетси всегда понимали друг друга, и, более того, представил себе, что человек и машина сближаются настолько, что могут друг с другом беседовать, и тогда человек, даже безрукий, может помочь машине улучшиться. И хоть, когда говоришь это вслух, получается что-то вроде нелепицы, но в глубине души мне казалось, что так и должно быть, и как-то тепло становилось при мысли о том, что человек и машина могут стать закадычными друзьями.

Если на то пошло, не такая уж это нелепость.

Быть может, говорил я себе, когда зашел в кабачок и оставил скунса в машине, то скунс оглядел ее и пожалел эту старую колымагу, как мы с вами пожалели бы бездомную кошку или больную собаку. И, может быть, скунс тут же, на месте, решил починить ее, как умеет; с него сталось бы и металлом разжиться где-нибудь, где не скоро хватятся, чтобы смастерить вычислитель и все эти хитроумные штучки.

Кто его знает, может, до него не доходило, хоть тресни, как это их не было в машине с самого начала. Может, он считал, что машина без этих штучек вообще не машина. А скорее всего, подумал, что Бетси неисправна.

Охранники прозвали скунса Вонючкой, и это были враки, потому что от него ничуть не пахло — редко я встречал таких спокойных и воспитанных зверей. Я сказал охранникам, что это несправедливо, но они только ржали надо мной, и вскорости об этой кличке прознала вся база, и, куда бы мы ни шли, отовсюду нам кричали: «Эй, Вонючка!» Скунс, как видно, ничего не имел против, и я тоже в мыслях стал называть его Вонючкой.

Так я сам додумался, что Вонючка мог починить Бетси и почему он ее чинил. Но одного я никак не уразумел — откуда он вообще взялся? Думал я, думал, но так ничего и не надумал, кроме каких-то глупостей, и даже сам решил, что это уж слишком.

Разок-другой я заходил к полковнику, но сержанты и лейтенанты гнали меня в три шеи и мы с ним так и не повидались. Я обиделся и решил туда больше не соваться, пока он меня не позовет.

В один прекрасный день он меня позвал. Прихожу я и вижу: у него в кабинете полным-полно важных шишек. Полковник как раз переговаривался с каким-то старым, седым, свирепым старикашкой, у него был нос крючком, зубастая пасть и звезды на погонах.

— Генерал, — обратился к старикашке полковник, — разрешите представить вам ближайшего друга Вонючки.

Генерал подал мне руку. Вонючка помурлыкал ему, сидя на моем плече.

Генерал хорошенько вгляделся в Вонючку.

— Полковник, — сказал он, — от души надеюсь, что вы не заблуждаетесь. В противном случае, если когда-нибудь дойдет до огласки, военно-воздушные силы погибли. Армия и флот будут потешаться над нами еще десятки лет, да и конгресс нам никогда не простит такого розыгрыша.

Полковник судорожно глотнул:

— Уверяю вас, сэр, я не заблуждаюсь.

— Не знаю, как это я дал себя уговорить, — разворчался генерал. Более сумасбродный план и представить себе невозможно.

Он еще раз поглядел на Вонючку.

— По-моему, скунс как скунс, — заметил генерал.

Полковник представил меня группе других полковников и куче майоров, а с капитанами, если они там вообще были, возиться не стал, и все жали мне руку, а Вонючка им мурлыкал — получалось очень уютно.

Один из полковников подхватил Вонючку на руки, но тот стал отчаянно брыкаться и все рвался ко мне.

Генерал сказал:

— Кажется, он предпочитает именно ваше общество.

— Он мой друг, — объяснил я.

После ленча полковник с генералом зашли за мной и Вонючкой и все мы отправились в ангар. Там навели порядок, и в ангаре стоял только один самолет, из новейших реактивных. Нас поджидала целая толпа — были и военные, но больше все спецы в гражданской одежде или в грубых бумажных комбинезонах. Некоторые держали в руках инструменты — так я считаю, — хотя я эдаких диковин сроду не видывал. И всюду были понаставлены какие-то аппараты.

— А теперь, Эйса, — сказал полковник, — сядь в этот реактивный самолет вместе с Вонючкой.

— А чего там делать? — спросил я.

— Да просто посиди. Но только ничего не трогай. Иначе ты нам все испортишь.

Мне показалось, что дело тут нечисто, и я заколебался.

— Не бойтесь, — успокоил меня генерал. — Вам ничего не грозит. Входите смелей и усаживайтесь.

Так я и сделал, и получилось вовсе глупо. Я вскарабкался туда, где полагается сидеть пилоту, и уселся в его кресло; ну и местечко! Повсюду торчала всякая чертовщина, какие-то приборы и невиданные штучки. Я не смел шелохнуться, до того боялся их задеть — бог его знает, что бы могло стрястись.

Вошел я, значит, уселся и некоторое время развлекался тем, что глазел на все эти диковины и гадал, для чего они служат, но почти ни разу не угадал.

В конце концов я осмотрел все в сотый раз и стал ломать себе голову, чем бы еще заняться, а делать было нечего, скучища смертная. Но тут я вспомнил, сколько денег заколачиваю, сколько даровой выпивки получаю, и подумал, что ради всего этого можно просидеть любое кресло.

А Вонючка вообще не обратил ни на что внимания. Он пристроился у меня на коленях и заснул — так мне, во всяком случае, казалось. Он-то себя не утруждал, это уж точно. Лишь время от времени приоткрывал один глаз или поводил ухом, только и всего.

Поначалу я об этом не думал, но, когда посидел там час или около того, до меня вдруг дошло, зачем они затащили нас с Вонючкой в самолет. Они надеются, подумал я, что, если посадят в самолет Вонючку, он и этот самолет пожалеет и проделает с ним такую же штуку, как с Бетси. Но если они так полагают, то наверняка останутся в дураках: ведь Вонючка решительно ничего не стал делать, только свернулся клубочком и заснул.

Мы просидели несколько часов, а потом нам сказали, что можно вылезать.

Тут-то и закрутилась операция «Вонючка». Так они называли всю эту бодягу. Просто умора, каких только названий не выдумает военная авиация!

Это тянулось несколько дней. Утром мы с Вонючкой вставали, несколько часов сидели в самолете, делали перерыв на обед и возвращались еще на несколько часов. Вонючка как будто не возражал. Ему было все равно, где сидеть. Он только и делал, что сворачивался клубочком у меня на коленях, и через пять минут уже дремал.

Насколько я мог судить, дело не двигалось ни на шаг, но с каждым днем генерал, полковник и спецы, что наводняли ангар, распалялись все больше и больше. Видно было, что им до смерти охота почесать языки, но они сдерживались.

Очевидно, работа не кончалась и после того, как мы с Вонючкой уходили. Каждый вечер в ангаре горел свет, спецы вкалывали вовсю, а вокруг них охраны было видимо-невидимо.

В один прекрасный день тот реактивный самолет, в котором мы сидели, выкатили из ангара, вместо него поставили другой, и все повторилось снова-здорово. Опять ничего не произошло. Однако атмосфера в этом ангаре до того накалилась, что, казалось, все вот-вот вспыхнет.

Ума не приложу, что там такое творилось.

Постепенно это состояние напряженности передалось всей базе, и началось что-то совершенно невероятное. Вам и во сне не снилась воинская часть, которая бы так проворно пошевеливалась. Приехала бригада строителей и давай строить новые корпуса, а как только они были готовы, там разместили какие-то машины. Приезжали все новые и новые люди, и очень скоро база превратилась в растревоженный муравейник.

Однажды я вышел погулять (а охранники тащились рядом) и увидел такое, что аж глаза выпучил. Всю базу обносили четырехметровым забором, увенчанным колючей проволокой. А по эту сторону забора было столько охранников, что они чуть не наступали друг другу на пятки.

Вернулся я с прогулки перепуганный, потому что, судя по всему, меня силком втянули в какое-то чересчур сложное и темное дело.

До сих пор я полагал, что речь идет только о полковнике, который слишком выслуживался перед начальством и теперь никак это не расхлебает. Все время я очень жалел полковника: ведь генерал, судя по его роже, был из тех типов, что позволяют водить себя за нос лишь до поры до времени, а потом раз — и к ногтю.

Примерно в то же время посреди одной из взлетных полос стали рыть огромный котлован. Как-то раз я подошел взглянуть на него и только диву дался. Была хорошая, ровная взлетная полоса, стоила больших денег, а теперь в ней роют яму — не иначе как хотят сделать бассейн для плавания. Я порасспросил кое-кого, но люди, к которым я обращался, то ли сами ничего не знали, то ли знали, да помалкивали.

А мы с Вонючкой все сидели в самолетах. Теперь это был шестой по счету. Но ничто не менялось. Я сидел и скучал до одури, а Вонючка не унывал.

Как-то вечером полковник передал через сержанта, что хочет меня видеть.

Я вошел, сел и посадил Вонючку на письменный стол. Он разлегся на полированной крышке и стал переводить глаза с меня на полковника.

— Эйса, — сказал полковник, — по-моему, все идет хорошо.

— Вы хотите сказать, что добились своего?

— Мы добились неоспоримого преимущества в воздухе. Теперь мы опередили остальные страны на добрый десяток лет, если не на все сто, — в зависимости от того, насколько нам удастся все освоить. Теперь нас никому не догнать.

— Но ведь Вонючка только и делал, что спал!

— Он только и делал, — сказал полковник, — что реконструировал каждый самолет. В ряде случаев он применял совершенно непонятные принципы, но голову даю на отсечение, немного погодя мы их поймем. А в других случаях изменения были так просты и так очевидны, что просто удивительно, как это мы сами до них не додумались.

— Полковник, а кто такой Вонючка?

— Не знаю, — ответил он.

— Вы же что-то подозреваете.

— Безусловно. Но это только подозрение, не более. Мне страшно даже подумать об этом.

— Меня не так-то легко застращать.

— Ну что же, в таком случае… Вонючка не похож ни на что земное. Мне кажется, он с другой планеты, а может быть, даже из другой звездной системы. По-моему, он совершил к нам космический перелет. Как и зачем, не имею представления. Возможно, звездолет потерпел аварию, а Вонючка сел в спасательную ракету и прилетел на Землю.

— Но если у него была ракета…

— Мы прочесали каждый квадратный метр на много миль в окружности.

— И ничего не нашли?

— Ничего, — сказал полковник.

Переварить такую идею было трудновато, но я с этим справился. Затем я подумал о другом.

— Полковник, — сказал я, — по вашим словам, Вонючка починил самолеты, и они стали даже лучше новых. Как же он мог это сделать, когда у него нет рук и он только спал и ни до чего ни разу не дотронулся?

— А как по-твоему? — спросил полковник. — Я выслушал уйму догадок. Из них только одна не совсем лишена смысла, да и то с натяжкой, — это телекинез.

Ну и словечко!

— А что это значит, полковник?

Этим словечком я собрался ошарашить ребят в кабачке, если когда-нибудь попаду туда снова, и хотел употребить его кстати.

— Передвижение предметов усилием мысли, — объяснил полковник.

— Да ведь он ничего не передвигал, — возразил я. — Все новые устройства в Бетси и в самолетах взялись прямо изнутри, никто ничего не вставлял.

— При телекинезе и это возможно.

Я задумчиво покачал головой.

— А мне все иначе мыслится.

— Валяй, — вздохнул полковник. — Послушаем и твою теорию. Не понимаю, с какой стати ты должен быть исключением.

— По-моему, у Вонючки, если можно так выразиться, легкая рука на машины, — сказал я. — Знаете, как у некоторых людей бывает легкая рука на растения, а вот у него…

Полковник одарил меня долгим жестким взглядом из-под нахмуренных бровей, потом медленно склонил голову.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. Новые узлы и детали никто не вставлял и не переставлял. Они наросли.

— Что-то в этом роде. Может быть, он умеет оживлять машины и все улучшает их, отращивая детали, чтобы машины стали счастливее и повысили свой КПД.

— В твоем изложении это звучит глупо, — проворчал полковник, — но вообще-то здесь намного больше смысла, чем во всех прочих рассуждениях. Человек работает с машинами — я говорю о настоящих машинах — всего лишь лет сто, от силы двести. Если поработать с ними десять тысяч или миллион лет, это покажется не таким уж глупым.

Мы долго молчали, уже наступили сумерки, а мы оба все думали, и, наверное, об одном и том же. Думали о черной бездне, лежащей за пределами Земли, и о том, как Вонючка пересекал эту бездну. Пытаясь представить себе, из какого мира он прибыл, почему расстался со своим миром и что случилось с ним в черной бездне, что вынудило искать убежища на Земле.

И оба, наверное, думали о том, какая ирония судьбы занесла его на планету, где он похож на зверька, от которого все норовят держаться подальше.

— Чего я никак не пойму, — нарушил молчание полковник, — так это зачем ему такие хлопоты? Почему он это делает ради нас?

— Он это делает не ради нас, а ради самолетов, — ответил я. — Он их жалеет.

Дверь распахнулась, и, громко топая, вошел генерал. Он торжествовал. В комнате сгустилась тьма, и вряд ли он меня увидел.

— Разрешение получено! — радостно объявил он. — Корабль прибудет завтра. Пентагон не возражает.

— Генерал, — сказал полковник, — мы чересчур торопим события. Пора заложить какие-то основы для понимания самой сути. Мы ухватили то, что лежало на поверхности. Мы использовали этого зверька на всю катушку. Мы получили колоссальную информацию…

— Но не ту, что нам нужна! — рявкнул генерал. — До сих пор мы занимались опытами. А вот информации по А-кораблю у нас нет. Вот что необходимо нам в первую очередь.

— Точно так же нам необходимо понять это существо. Понять, каким образом оно все делает. Если бы с ним можно было побеседовать…

— Побеседовать! — генерал совсем взбесился.

— Да, побеседовать! — не испугался полковник. — Скунс все время мурлыкает. Может быть, это способ общения. Нашедшие его солдаты только свистнули, и он пошел за ними. Это было общение. Будь у нас хоть капля терпения…

— У нас нет времени на такую роскошь, как терпение, полковник.

— Генерал, нельзя же так — просто выжать его досуха. Он сделал для нас очень много. Отплатим же ему хоть чем-нибудь. Ведь он-то проявляет необычайное терпение — ждет, пока мы установим с ним контакт, и надеется, что когда-нибудь мы признаем в нем разумное существо!

Они орали друг на друга, и полковник, должно быть, позабыл о моем присутствии. Мне стало неудобно. Я протянул Вонючке руки, он прыгнул прямо ко мне. На цыпочках я прокрался через весь кабинет и незаметно вышел.

В ту ночь я лежал в постели, а Вонючка свернулся клубком поверх одеяла у меня в ногах. В комнате сидели четыре охранника, тихие, как настороженные мыши.

Я поразмыслил над тем, что сказал генералу полковник, и сердце мое потянулось к Вонючке. Я вообразил, как было бы ужасно, если бы человека вдруг выкинули в мир скунсов, которым плевать на него, — им интересно разве только то, что он умеет рыть самые глубокие и гладкие норы, какие приходилось видеть скунсам, и делает это быстро. И вот человек должен вырыть столько нор, что скунсам некогда постараться понять этого человека, потолковать с ним или выручить его.

Лежал я, жалел Вонючку и убивался, что ничем не могу ему помочь. Тогда он полез ко мне по одеялу, забрался под простыню, я высвободил руку и крепко прижал его к себе, а он мне тихонько замурлыкал. Так мы с ним и заснули.

На другой день появился А-корабль, последний из трех изготовленных, но все еще экспериментальный. На вид это было просто чудище, и мы стояли на порядочном расстоянии от цепи охранников и смотрели, как он, лихо маневрируя, садится торцом в заполненный водой котлован.

По трапу спустился экипаж корабля — свора наглых юнцов. За ними подъехала моторка.

Наутро мы отправились к кораблю. Я сидел в моторке вместе с генералом и полковником, и, пока лодка качалась у трапа, они опять успели разойтись во мнениях.

— Я по-прежнему считаю, что это рискованно, генерал, — сказал полковник. — Одно дело — баловаться с реактивными самолетами, совершенно другое — атомный корабль. Если Вонючке вздумается мудрить с реактором…

Не разжимая губ, генерал процедил:

— Приходится идти на риск.

Полковник пожал плечами и полез вверх по трапу. Генерал подал мне знак, и я тоже полез, а Вонючка сидел у меня на плече. За нами последовал генерал.

Раньше мы с Вонючкой сидели в самолетах вдвоем, но тут на борту оказалась еще бригада техников. Места хватало, а они ведь только так и могли выяснить, что делает Вонючка в часы своей работы. Как дошло до А-корабля, так им приспичило выяснить все доподлинно.

Я уселся в кресло пилота. Вонючка примостился у меня на коленях. Полковник побыл с нами, но вскоре ушел, и мы остались вдвоем.

Я нервничал. То, что полковник говорил генералу, показалось мне дельным. Но день прошел, ничего не случилось, и я стал склоняться к мысли, что полковник ошибся.

Так продолжалось четыре дня, и я притерпелся. Перестал нервничать. На Вонючку можно положиться, твердил я себе. Он ничего не сделает нам во вред.

Техники держались бодро, с генеральской физиономии не сходила улыбка: судя по всему, Вонючка не обманул ничьих надежд.

На пятый день, когда мы плыли к кораблю, полковник сказал:

— Сегодня кончаем.

Я рад был это слышать.

Мы уже совсем было собрались сделать перерыв на обед, как вдруг все началось. Не скажу точно, как это вышло, — но все перемешалось в голове. Будто бы кто-то закричал, но на самом-то деле никто не кричал. Я приподнялся в кресле и снова сел. Кто-то крикнул еще раз.

Я знал, что вот-вот случится что-то страшное. Я это нутром чуял. Я знал, что надо срочно уносить ноги с А-корабля. Меня охватил страх, безотчетный страх. Но сквозь этот страх и наперекор ему я помнил, что мне нельзя уйти. Я должен был остаться — за это мне платили деньги. Я вцепился в ручки кресла и против воли остался.

Вдруг я почувствовал панический ужас и тут уж ничего не мог поделать. Справиться с ним не было сил. Я вскочил с кресла, уронив с колен Вонючку. Добрался до двери, с трудом открыл ее и обернулся назад.

— Вонючка! — позвал я.

Я стал пересекать кабину, чтобы взять его на руки, но на полпути меня снова одолел такой страх, что я повернулся и стремглав помчался прочь, не разбирая дороги.

Я кубарем скатился по лесенке, а внизу слышался топот и вопли перепуганных людей. Тогда я понял, что мне не померещилось и что я вовсе не трус, — что-то на самом деле было неладно.

Когда я добрался до люка, к нему уже хлынула толпа, и люди, толкаясь, бросились по трапу вниз. С берега выслали моторку. Кто-то спрыгнул с трапа в воду и пустился вплавь.

По полю к водному котловану наперегонки шпарили санитарные и пожарные машины, а над строениями, возведенными в честь операции, завывала сирена истошно, словно кошка, которой наступили на хвост.

Я вгляделся в окружающих. У всех были напряженные, бледные лица, и мне стало ясно, что все напуганы не меньше моего, но я почему-то не перетрусил пуще прежнего, а даже почти успокоился.

А люди все кувыркались вниз по трапу и плюхались в воду, и я твердо знаю, что если бы за ними кто-нибудь следил по хронометру, то были бы побиты все рекорды скоростных заплывов.

Я встал в очередь на выход, опять вспомнил о Вонючке, вышел из очереди и бросился его спасать. Однако, когда я наполовину поднялся по лесенке, от моей храбрости и следа не осталось и я не рискнул идти дальше. Смешнее всего, что я не могу объяснить, отчего так струхнул.

Я в числе последних спустился по трапу и втиснулся в моторку, которая была так перегружена, что еле доползла до твердой земли.

Здесь вовсю суетился военный врач, требуя, чтобы пловцов немедленно отправили на дезактивацию, повсюду метались и кричали люди, с незаглушенными моторами стояли пожарные машины и по-прежнему надрывалась сирена.

— Назад! — закричал кто-то. — Бегите! Все назад!

И все мы, конечно, разбежались, как стадо овец, которым явилось привидение.

Тут раздался неописуемый рев, и все мы обернулись.

Из котлована медленно поднимался атомный корабль. Под ним кипела и бурлила вода. Корабль взмыл в воздух плавно, грациозно, без единого толчка или сотрясения. Он взлетел прямо в небо, миг — и его не стало.

Внезапно я понял, что кругом мертвая тишина. Никто не смел пошевелиться. Все затаили дыхание. Только стояли и глаз не сводили с неба. Сирена давно умолкла.

Я почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо. Это был генерал.

— А Вонючка? — спросил он.

— Не захотел пойти за мной, — ответил я, чувствуя себя последним подонком. — А вернуться за ним было страшно.

Генерал круто повернулся и взял курс на другой конец поля. Я кинулся за ним, сам не знаю зачем. Он перешел на бег, и я вприпрыжку понесся бок о бок с ним.

Мы ураганом ворвались в оперативный корпус и, перепрыгивая через ступеньки, взлетели по лестнице на станцию слежения.

Генерал рявкнул:

— Засекли?

— Да, сэр, в данный момент мы его ведем.

— Хорошо, — произнес генерал, тяжело дыша. — Прекрасно. Надо сбить его во что бы то ни стало. Сообщите курс.

— Прямо вверх, сэр. Он все еще идет вверх.

— Сколько прошел?

— Около пяти тысяч миль, сэр.

— Не может быть! — взревел генерал. — Он не может летать в космическом пространстве!

Он повернулся и наскочил на меня.

— Прочь с дороги!

Топая, он сбежал вниз по лестнице.

Я спустился вслед за ним, но, выйдя из здания, пошел в другую сторону. Я миновал административный корпус, возле которого стоял полковник. Мне не хотелось останавливаться, но он меня окликнул.

— Хорошо получилось, — сказал полковник.

— Я старался увести его, — стал я оправдываться, — но он ни за что не шел.

— Еще бы. Как по-твоему, что нас вспугнуло?

Я перебрал в уме все как было и нашел только один ответ:

— Вонючка?

— Конечно. Он ждал, пока не завладеет чем-то вроде А-корабля и не переоборудует его для космического рейса. Но сначала ему надо было избавиться от нас, вот он нас и выгнал.

Над этим я тоже поразмыслил.

— Значит, он все-таки сродни скунсу.

— То есть? — покосился на меня полковник.

— Я все не мог смириться с тем, что его называют Вонючкой. Мне казалось, что это несправедливо: никакого запаха — и такое прозвище. Но, как видно, запах у него все-таки был — вы, наверное, сказали бы, что это запах мысли, — и настолько сильный, что все сбежали с корабля.

Полковник кивнул:

— Все равно, я рад, что у него получилось.

Он уставился в небо.

— Я тоже, — сказал я.

Правда, я все же обиделся на Вонючку. Мог хотя бы попрощаться. На Земле у него не было друга лучше меня, и то, что он вытурил меня наравне со всеми остальными, казалось просто свинством.

Сейчас мне так не кажется.

Я по-прежнему не знаю, с какого конца берутся за гаечный ключ, но теперь у меня новая машина, купленная на те деньги, что я заработал на воздушной базе. Между прочим, эта машина умеет ездить сама собой, вернее, уметь-то умеет, но ездит только на тихих сельских дорогах. При оживленном уличном движении она начинает дрейфить. Где уж ей до старушки Бетси!

Впрочем, я мог бы исправить дело в два счета. Так я стал думать с тех пор, как моя новая машина перепрыгнула через поваленное дерево, лежащее поперек шоссе. Да, Вонючка оставил мне кое-что на память: я, например, любую машину могу сделать летающей. Только не желаю с этим связываться. Мне вовсе не хочется, чтобы со мной обращались так же, как с Вонючкой.

После ленча я вернулся в контору, устроился поудобней, закинув ноги на стол, и принялся усердно думать над тем, как отвадить пса, который растаскивал мусор у меня из бака.

Вот уже несколько месяцев, как я воевал с этой животиной, и был готов прибегнуть к крайним мерам.

Я загородил мусорный бак тяжелыми бетонными плитами так, чтобы пес не мог его опрокинуть. Но кобель был здоровый: поднявшись на задние лапы, он вставал на бак и легко выгребал из него мусор. Я уже подумывал: не поставить ли небольшой лисий капкан, чтобы, когда пес сунет морду в бак, ему прищемило нос? Однако если так сделать, то как пить дать в какой-нибудь четверг утром забуду убрать капкан, и вместо собаки в него попадет мусорщик.

Я даже, хотя и не всерьез, подумывал провести к баку электропроводку, чтобы пса стукнуло разок током. Но, во-первых, я не знал, как эта проводка подводится, а потом, если и соображу, то десять шансов против одного, что бедняга не только испугается, он будет просто убит током, а убивать пса мне не хотелось.

Понимаете ли, я люблю всех собак. Это, конечно, не значит, что я должен любить их всех без разбора, не так ли? И если бы вам пришлось каждое утро вновь собирать мусор, то вы бы разозлились на этого остолопа не меньше моего.

Пока я размышлял над тем, нельзя ли в какой-нибудь особо аппетитный кусок выброшенных продуктов подсыпать чего-нибудь такого, от чего пес заболел бы, но не умер, зазвонил телефон.

Звонил Пит Скиннер из Экорн-риджа.

— Вы не могли бы сейчас приехать ко мне? — спросил он.

— Мог бы, — ответил я. — Что у вас хорошего?

— Яма на сороковом участке.

— Выгребная?

— Нет. Похоже, кто-то ее выкопал и всю землю увез.

— Кто бы это мог сделать, Пит?

— Откуда я знаю? Но это еще не все? Возле ямы оставлена куча песка.

— Нет. Вы же прекрасно знаете, — заметил Пит, — что на участке нет песчаной почвы. Все, что есть у меня, так это чернозем.

— Хорошо, сейчас приеду, — сказал я и повесил трубку.

Мне, как окружному агенту по развитию сельского хозяйства, приходится выслушивать много всяких вздорных звонков, но этот превзошел все остальные. Чума у свиней, кукурузная совка, черви на плодовых деревьях, рекордные удои молока — все они относились к моей компетенции. Но яма на сороковом участке?! Извините!

Но мне все-таки сдается, что раз Пит позвонил именно нам в контору, а не кому-нибудь другому, то это следует принять как комплимент. Когда ты работаешь окружным агентом пятнадцать лет, то многие фермеры начинают верить в тебя и часть их, подобно Питу, считает, что ты можешь разрешить любое затруднение. А я, признаться, страсть как люблю похвалу, не в пример другим. Чего я не люблю, так это головную боль, которая приходит вместе со всякими затруднениями.

И я поехал к Скиннеру.

Его жена сказала, что он на сороковом участке, так что я направился туда и застал, кроме Пита, еще несколько соседей. Все они разглядывали яму и высказывали массу глупых предположений. Мне никогда до этого не доводилось видеть более озабоченном толпы людей.

Яма — почти идеальный конус — была диаметром не менее семи футов, а в глубину — почти десять, и совсем не походила на яму, которую копали лопатой и киркой: ее стенки были срезаны гладко, как фрезой, однако земля не была примята, как это обязательно случилось бы, будь для этого использована какая-нибудь машина.

Рядом с ямой лежала куча песка. Глядя на нее, я подумал, что если весь этот песок сгрести в яму, то он заполнил бы ее тютелька в тютельку.

Песок был самый белый из всех, какие мне только доводилось видеть: не просто чистый, а абсолютно стерильный — словно его промывали по крупинке.

Я постоял немного, уставившись с другими на яму и кучу песка, страстно желая, чтобы меня осенила какая-нибудь блестящая идея. Но увы, ничего интересного в голову не приходило. Вот яма, а вот песок. Верхний пахотный слой земли был мокрым, и на нем обязательно были бы видны следы колес или чего другого, если бы эти следы были. Но в том-то и дело, что их не было.

Я сказал Питу, что ему, быть может, лучше огородить все вокруг колючей проволокой: вдруг шериф или еще кто из штата или университета захочет взглянуть на эту штуку. Пит сказал, что мысль хорошая, и он это сделает немедля.

Я вернулся на ферму Пита и попросил миссис Скиннер дать мне пару банок. Одну из них я наполнил песком, а другую с большими предосторожностями так, чтобы стенки ямы не осыпались, набил почвой из ямы.

Тем временем Пит с двумя соседями нагрузил фургон столбами, мотками колючей проволоки и привез их к яме.

Я помог разгрузить фургон, а затем поехал назад в контору.

Там меня уже ожидало три человека. Я передал своей секретарше Милли банки и попросил ее послать их немедленно в почвоведческую лабораторию сельскохозяйственного колледжа штата, после чего занялся приемом граждан.

Было уже далеко за полдень, когда в мой кабинет вошла Милли.

— Вам звонил банкир Стивенс и просил заехать к нему по пути к дому.

— Что от меня нужно этому жирному борову? — спросил я. — Он же не фермер, а денег я у него не занимал.

— У него с цветами случилось что-то страшное, — сказала мне секретарша. — Он прямо убит горем.

По дороге домой я завернул к Стивенсу. Банкир уже ждал меня на улице. Вид у него был ужасный. Он повел меня за дом к большому цветнику, представлявшему печальное зрелище. В саду не осталось ни одного живого цветка. Все они погибли и, увядшие, валялись на грядках.

— От чего это могло произойти, Джон, — спросил Стивенс так, что его слова и тон, какими они были сказаны, вызвали во мне жалость.

В конце концов, эти цветы многое значили в его жизни. Он выращивал их из особых семян, все время нянчился с ними, и они у него были высший сорт.

— Возможно, их опрыскали каким-то химикатом, — заметил я.

Обойдя кругом сад, и пристально осмотрел увядшие цветы, но нигде не заметил следов ожогов, обычно оставляемые химикатами.

Затем я увидел маленькие ямки — сперва только две, а затем, осмотрев все вокруг, еще целую дюжину.

Диаметром в дюйм, ямки виднелись по всему саду, словно кто-то взял черенок лопаты и понатыкал дыр по всему участку. Опустившись на колени, я увидел, что ямки имели коническую форму — так образуются лунки, когда из грядок выдергивают растения с толстыми корешками.

— Вы что, недавно пропалывали сорняки? — спросил я Стивенса.

— Да, но не такие крупные, — отвечал банкир. — Вы, Джо, знаете, сколько сил и труда я вкладывал в эти цветы: поливал и разрыхлял землю, опрыскивал, вносил точно установленное количество минеральных удобрений в почву…

Я слушая вполуха и не мешая ему выговориться, тем временем подобрал комочек земли и растер его пальцами. Это была совершенно высушенная земля, она рассыпалась от малейшего прикосновения.

— Вы давно поливали эту грядку? — спросил я.

— Вчера вечером, — ответил Стивенс.

— А когда вы увидели, что ваши цветы погибли?

— Сегодня утром. Вчера вечером они были в хорошем состоянии, а сегодня… — И его глаза быстро заморгали от слез.

Я попросил у него стеклянную банку и наполнил ее почвой.

— Пошлем в лабораторию и посмотрим, что с ней случилось, — сказал я Стивенсу и, распрощавшись, ушел.

По дороге домой я увидел, как свора собак окружила что-то у ограды перед моим домом — собаки, как известно, любят гонять кошек. Я припарковал машину, взял черенок от старой мотыги и вышел на улицу спасти кота, которого собаки, видимо, загнали под изгородь.

При виде меня собаки разбежались, и я стал искать бедного кота под забором. Но там никого не оказалось, так что мое любопытство усилилось, и мне захотелось понять, на кого же тогда собаки накинулись. Итак, я продолжал поиски.

И нашел!

Оно лежало на земле под самыми нижними ветками живой изгороди, словно сползло туда в поисках укрытия.

Я протянул руку и вытащил его наружу: какой-то сорняк футов пять длиной, с очень странной корневой системой: восемь корней, каждый диаметром с дюйм у основания. Корни не перевивались, как обычно у растений, а были похожи на отростки по четыре в ряд на каждой стороне растения. Я осмотрел их внимательно и увидел, что корни не были отломаны, а имели тупые прочные кончики. Стебель у растения внизу был толщиной в кулак. От него отходили четыре крупные ветки, покрытые толстыми прочными мясистыми листьями, однако концы ветвей с фут длиной были голыми. На верхушке имелось несколько мясистых завязей стручков. Самый крупный был похож на небольшой кофейник.

Сидя на корточках, я разглядывал растение, но чем больше смотрел, тем сильнее недоумевал. Мне, как окружному агенту по сельскому хозяйству, следует хоть немного знать ботанику, но это растение ни на что из виденного мною прежде не было похоже.

Я перетащил его через лужайку к сараю с инструментами и бросил там, решив заняться им посерьезней завтра утром. Затем направился домой, чтобы организовать ужин: поджарить бифштекс и приготовить тарелку зеленого салата.

Поужинав и вымыв посуду, я заглянул в справочник по ботанике: нет ли там каких-либо сведений, которые могли бы помочь определить, что это за растение я нашел?

Однако в справочнике ничего такого не оказалось. Перед тем как лечь в кровать, я взял карманный фонарик и вышел во двор, чтобы заглянуть в сарай, возможно, рассчитывая, что сорняк окажется каким-то другим, чем я его помню.

Открыв дверь сарая, я осветил фонариком то место, где бросил растение, но его там не оказалось. В одном из дальних углов послышался шелест листьев, и я направил луч света туда.

Мой сорняк переполз в угол и старался подняться — его ствол, прижавшись к стене сарая, изогнулся так, как человек изгибает спину, когда хочет подняться.

Стоя с раскрытым ртом и глядя, как сорняк старается выпрямиться и встать, я в первый момент оцепенел от ужаса, а затем кинулся в угол сарая и схватил топор.

Если бы тому удалось подняться, я, вероятно, изрубил бы его на куски. Но пока я стоял с топором в руке, я понял, что растение не может встать. И меня ничуть не удивило, когда оно свалилось на пол.

То, что я дальше сделал, было столь же неразумно и выполнено помимо моей воли, как инстинктивное хватание за топор.

Я отыскал старую ванну и наполнил ее водой. Затем подобрал с пола растение, почувствовав при этом, как оно начало извиваться, словно червь, и сунул его корнями в воду. Потом перетащил ванну к стенке сарая так, чтобы сорняк мог, держась за стенку, стоять прямо.

Вернувшись в дом, я перерыл два чулана, пока нашел кварцевую лампу, которую купил несколько лет назад, чтобы подлечить свой артрит плечевого сустава. Установив лампу, я направил свет на растение и, набрав полную пригоршню земли, высыпал ее в ванну. Вот и все, что я мог, по своим расчетам, сделать: дал растению воду, питание, искусственный свет. Я боялся, что если придумаю еще что-нибудь, то могу навредить, ибо понятия не имею, в каких условиях оно привыкло расти.

Но, кажется, все было правильно. Растение сразу же ожило и, пока я суетился, похожий на кофейник стручок на его верхушке поворачивался туда-сюда, следя за каждым моим шагом.

Некоторое время я наблюдал за ним, потом передвинул немного подальше кварцевую лампу, чтобы она не обожгла ему листья, и вернулся в дом.

Вот тут-то я действительно перепугался не на шутку. Я грешным делом испугался еще в сарае, но сейчас был просто потрясен. Перебирая в памяти все заново, я начал понимать более четко, какого рода создание нашел под изгородью. Помнится, что я еще не был готов к тому, чтобы сказать об этом вслух, но, по всей вероятности, мой гость был разумным существом с другой планеты.

Каким образом он сюда попал, думалось мне, и не он ли понаделал ямок на цветочных клумбах у банкира Стивенса, и не связано ли все это с ямой на сороковом участке Пита Скиннера?

Я посидел немного в раздумье, ибо не пойдешь ведь так просто шнырять по чужому саду в полночь.

Но должен же я все выяснить!

Темным переулком я прошел на зады усадьбы Стивенса и полез в сад. Прикрыв фонарик шляпой, я еще раз осмотрел лунки на загубленных цветочных грядках. Меня не слишком удивило, что ямки встречаются группами по восемь штук: четыре на каждой стороне — точно такие же лунки оставило бы растение, находившееся в моем сарае, если его корнями воткнуть в землю.

Вернулся я к себе как раз вовремя, чтобы застать расшвыривающего мусор пса за работой. Он засунул голову прямо в бак, и мне удалось незаметно подкрасться. Учуяв меня, он попытался выпрыгнуть из бака, но еще больше застрял в нем. Прежде чем ему удалось высвободиться, я наградил его таким пинком в одно наиболее подходящее место, что, получив соответствующее ускорение, пес, надо полагать, установил новый мировой рекорд скорости среди собак.

Я подошел к сараю и открыл дверь. Ванна, полная мутной воды, оставалась на месте, кварцевая лампа горела по-прежнему, но само растение исчезло. Я оглядел сарай, но нигде его не увидел. Тогда я выдернул из розетки шнур и направился к дому.

Сказать по правде, к почувствовал облегчение оттого, что мой гость ушел. Но когда я завернул за угол дома, то увидел, что это не так — растение стояло в оконном цветочном ящике, и герани, которые я выращивал всю весну, безжизненно свисали по краям ящика.

Я стоял и смотрел на растение, и у меня было такое ощущение, будто оно также смотрит на меня. И тут я подумал, что ему пришлось не только пройти от сарая до дома, а потом взобраться в цветочный ящик на окне, но надо было еще открыть запертую дверь сарая и запереть ее снова.

Растение стояло твердо и прямо и, как видимо, находилось в полном здравии. В цветочном ящике у окна оно выглядело столь же нелепо, как если бы кто-то вырастил там кукурузу, хотя растение ничем не напоминало кукурузный стебель.

Взяв ведро воды и вылив его в цветочный ящик, я вдруг почувствовал, как кто-то хлопнул меня по затылку, и поднял глаза — надо мною склонилось растеньице и одобрительно хлопало меня одной из веток, мягкий лист на конце которой вытянулся так, что стал похож на кисть руки.

Я зашел в дом и свалился на кровать. Размышляя над случившимся, я главным образом думал о том, что если растение станет мне очень досаждать или окажется опасным, то все, что нужно сделать, так это смешать сильную дозу какого-нибудь минерального удобрения, мышьяка или чего-то столь же смертельного и напоить его этой дрянью.

Хотите верьте, хотите нет, но я уснул спокойно.

На следующее утро после завтрака я вышел во двор, чтобы посмотреть на растеньице и, может быть запереть его на весь день в гараже, где замки получше, но ни на подоконнике, ни в каком другом месте его не оказалось. А поскольку день был субботний, когда в город наезжают фермеры, многие из которых наверняка решат заглянуть ко мне в контору, то я поспешил на работу.

Весь день я занимался делами и не имел ни минуты свободного времени, чтобы подумать или поволноваться, но когда занялся упаковкой образцов почвы из сада банкира Стивенса, чтобы послать их на анализ в лабораторию, то мне подумалось, а не следует ли известить кого-нибудь в Вашингтоне о моем растении, но не знал, с кем там связаться и в какое министерство обратиться.

Вернувшись домой, я нашел растение на огороде, где оно стояло на маленькой грядке редиса. Хотя несколько листьев завяли, в остальном все вокруг было в полном порядке. Я бросил добрый взгляд на растение, и оно помахала мне парой своих веток — нет, не думайте, то не ветер их пошевелил, ибо никакого ветра не было, — затем кивнуло своим кофейным стручком, как бы давая понять, что узнало меня.

После ужина я обшарил изгородь перед домом и нашел еще два таких растения, но оба были мертвы. Поскольку мой ближайший сосед ушел в кино, то я осмотрел также и его участок и нашел еще четыре растения в одном из укромных уголков под кустами, куда они заползли, чтобы спокойно умереть.

Я все понял: семь этих растений выбрали цветочные грядки банкира Стивенса себе на завтрак, но минеральные удобрения, которые он применял, погубили их всех, кроме одного. Этот единственный оставшийся в живых пришелец как-то добрался до моего участка.

Я спрашивал себя, почему редис, герань на окне, цветы в саду Стивенса среагировали таким вот образом. Быть может, эти растения-пришельцы вырабатывают какой-то яд, который впрыскивают затем в почву, чтобы другие травы и деревья не могли расти там, где поселились они. Такое предположение не лишено оснований. Ведь есть же на Земле деревья и травы, которые проделывают точно такую же операцию различными способами. Или, возможно, пришельцы высасывают из почвы всю влагу и питательные вещества так, что другим ничего не остается и они погибают от голода?

Если они прибыли с другой планеты, то должны были прилететь на каком-то корабле. Так что яма на сороковом участке у Пита образовалась там, где пришельцы приземлились, чтобы возобновить запас пищи, оставив рядом с ямой равное количество отходов.

А эти семь, как они очутились здесь? Бросили корабль, спасаясь от опасности, как моряки, терпящие бедствие?

Корабль, наверное, поискал пропавших членов экипажа и, не найдя их, улетел. Если это так, тогда мое растение — единственный оставшийся на Земле пришелец. Но, может быть корабль все еще продолжает поиски?

Я сильно устал, размышляя над всеми этими вопросами, и завалился пораньше спать, однако долго еще лежал без сна, беспокойно ворочаясь. Но в тот самый момент, когда на меня напал сон, услышал, как у мусорного бака опять завозился пес. Думаете, после того, что случилось с ним накануне, он решил избегать мой двор? Не на того напали! Он как ни в чем не бывало гремел и стучал по баку, стараясь опрокинуть его и выпотрошить.

Схватив с кухонной плиты кастрюлю с ручкой, я открыл заднюю дверь и бросил кастрюлей в него, но промахнулся на добрых три метра. Это меня так раздосадовало, что я даже не захотел пойти и подобрать кастрюлю. Я просто вернулся и снова лег спать.

Прошло порядочно времени, когда меня внезапно поднял с постели визг смертельно перепуганной собаки. Я вскочил на ноги и бросился к окну.

В свете луны пес мчался по садовой дорожке так, словно за ним гнались черти. Следом на всех парусах летело растеньице-гость. Оно охватило одной веткой бедного пса за хвост, а оставшимися тремя наддавало ему жару.

Они выскочили на улицу и скрылись из виду, но долго еще в окрестностях раздавался собачий визг. Спустя некоторое время я увидел, как растение ступила на усыпанную гравием дорожку сада и зашагало, словно большое насекомое, на своих восьми корнях.

Свернув с дорожки, растеньице пристроилось возле куста сирени и, как видно, расположилось на ночь. Если во всем происходящем и нет ничего хорошего, решил я, то, по крайней мере, мусорный бак теперь будет вне опасности — если пес еще раз попробует вернуться, мой гость всегда готов задать ему трепку.

Долго я лежал с открытыми глазами, силясь понять, как это растение догадалось, что я не хочу, чтобы пес рылся у меня в баке с мусором. Вероятно, оно видело — если это надлежащее слово, как я гнал разбойника со двора.

Я уснул с приятным чувством, что наконец-то мы с растением начали понимать друг друга.

На следующий день было воскресенье, и я занялся оранжереей, чтобы привести ее в порядок и посадить туда пришельца, который пока что отыскал для себя на огороде солнечное местечко и притворился большим, особенно неприглядным сорняком, который я поленился раньше выполоть.

Во время работы ко мне подошел сосед, чтобы дать бесплатный совет, а потом долго стоял и мялся, и по всему было видно: ему хочется еще что-то сказать мне, но он не решается.

— Странное дело, — наконец выпалил он, — но моя Дженни клянется, что видела, как какое-то небольшое деревце расхаживает у тебя по двору. Мой мальчишка также видел его и говорит, что оно гналось за ним. — Сосед, смущенно хихикнув, закончил: — Дети есть дети, как ты понимаешь.

— Да, конечно, — подтвердил я.

Постояв еще немного и дав мне пару каких-то советов, сосед ушел к себе.

Меня встревожили его слова. Если растение в самом деле гоняется за детьми, то хлопот не оберешься.

Весь день напролет я работал в оранжерее, но нужно было так много сделать, ибо ею не пользовались почти десять лет, что к вечеру я устал до чертиков.

Поужинав, я вышел на заднее крыльцо и уселся на ступеньки посмотреть на звезды. Тишь да гладь стояла вокруг.

Не прошло и четверти часа, как до меня донесся шелест листьев. Я оглянулся и увидел растеньице, которое вышло из сада на своих кореньях и подошло ко мне. Оно как будто опустилось со мной на ступеньки, и мы сидели вдвоем и смотрели на звезды.

Немного погодя растеньице протянуло одну из своих веток и взяло меня под руку своим похожим на ладонь листом.

Я слегка вздрогнул, но оно коснулось меня столь деликатно, что я остался спокойно сидеть, решив, что если уж нам приходиться жить вдвоем, то незачем избегать друг друга.

Спустя некоторое время я начал постепенно ощущать, как на меня

накатываются волны благодарности, словно растеньице хотело мне сказать «спасибо».

Слова, сами понимаете, не произносились. Растеньице, кроме как шелестеть листьями, других звуков издавать не могло, однако я понял, что существует какая-то система общения без помощи слов, а чувствами — глубокими, чистыми, крайне искренними.

Наконец такое беспрерывное излияние благодарности стало несколько смущать меня.

— Ну, хватит, хватит, — сказал я, стараясь положить конец этому. — Вы бы то же самое сделали для меня.

Каким-то образом растение, должно быть, почувствовало, что его признательность понята и воспринята, так как чувство благодарности немного ослабло и вместо него возобладало другое ощущение — мира и спокойствия.

Растеньице поднялось и пошло прочь, но я окликнул его.

— Эй, погоди минутку!

Оно, видимо, поняло и вернулось. Я взял его за ветку и повел вдоль границ своего участка, стараясь как можно усердней внушить, чтобы оно не выходило за изгородь.

К концу этой передачи мыслей я был весь мокрый от чрезмерного напряжения. Но в конце концов растение сказало нечто вроде «о'кей!». Тогда я нарисовал в уме картину, как оно гонялось за мальчишкой, и мысленно пригрозил пальцем. Растение согласилось. Затем я попробовал сказать ему, чтобы оно не ходило средь бела дня по двору, когда люди могут увидеть. Не знаю, то ли это наставление было труднее понять, то ли я уже устал, но мы оба выдохлась до конца, прежде чем растеньице показало, что поняло меня. Лежа в кровати, я долго размышлял над проблемой общения. По-видимому, это была не телепатия, но что-то также основанное на мысленных образах и эмоциях. Я уснул, радуясь мысли, что мой дом и сад станут школой для инопланетянина.

На следующий день мне позвонили из почвоведческой лаборатории сельскохозяйственного колледжа.

— Что это за дрянь вы нам прислали? — спросил незнакомый голос.

— Образцы почвы, — ответил я слегка обескураженно. — А чем они вам не нравятся?

— С образцом номер один — полный порядок. Это обычная для округа Бартон почва. А вот образец номер два — песок, причем не простой, а в смеси с блестками золота, серебра и меди. Все частицы, разумеется, очень мелкие. Но если у какого-то фермера в вашей округе такого песка целая шахта, то он может считать себя миллионером.

— Ну, у него этого песка самое большее пять вагонеток.

— А где он его взял?

Глубоко вздохнув, я рассказал все, что мне было известно о происшествии на сороковом участке Пита.

Ученый-почвовед сказал, что они сейчас приедут к нам, но прежде чем он повесил трубку, я спросил его насчет третьего образца с участка банкира Стивенса.

— Что он выращивал на этой земле? — спросили меня на другом конце провода озадаченно. — Насколько мы понимаем, она абсолютно истощена. Скажите ему, пусть прежде, чем что-нибудь сеять на ней, внесет как можно больше органических удобрений и все необходимое, чтобы земля вновь стала плодородной.

Почвовед приехал на участок Пита вместе с тремя другими учеными из колледжа. Чуть позже, на неделе, после того, как газеты под крупными заголовками протрубили на всю страну об этом инциденте, прикатила парочка господ из Вашингтона. Однако они, как видно, ничего не могли понять из случившегося, так что в конце концов отчалили обратно. Газеты еще немного пожевали эту тему, но вскоре бросили ее.

За это время масса любопытных посетила ферму Пита, чтобы собственными глазами посмотреть на яму и песок. Они растащили больше половины кучи и довели Пита до бешенства.

— Я решил засыпать эту яму — и дело с концом, — заявил он мне, что и сделал немедленно.

Тем временем в моем доме положение все более улучшалось. Растеньице, кажется, поняло мое предупреждение не выходить со двора, вела себя как и подобает растению днем и оставило детей в покое: пусть играют себе на здоровье на моем дворе, если это им так нравится. Но самым прекрасным было то, что пес, совершавший набеги на бак с мусором, больше ни разу не показался.

Много раз, пока продолжался ажиотаж вокруг ямы у Пита, мне страсть как хотелось рассказать кому-нибудь из ученых о моем госте, но каждый раз я откладывал, потому что мы с ним мало продвинулись по части преодоления языкового барьера. Правда, в других отношениях мы ладили отлично.

Я предоставил как-то раз пришельцу возможность посмотреть, как разбирается, а затем вновь собирается электромотор, но был не слишком уверен, что он понял что-либо. Я пытался объяснить ему, что такое механическая сила, и показал, как мотор эту силу производит; попробовал рассказать немного об электричестве, электронах и протонах, однако быстро запутался, так как сам очень мало что смыслил во всем этом. Сказать по совести, я не думаю, чтобы растеньице поняло хоть что-либо по части электрических двигателей.

Зато с автомобильным мотором мы добились успеха. Затратив целое воскресенье, мы его разобрали на части, а затем снова собрали. Следя за моими действиями, растеньице, кажется, заинтересовалось мотором всерьез.

День был жарким, а дверь в гараже нам пришлось держать на запоре, и я грешным делом предпочел бы потратить воскресенье на рыбалку, а не на разборку грязного, в мазуте, двигателя. Десятки раз я задавал себе вопрос: «Стоит ли вообще заниматься этим делом и нет ли каких-то более легких методов ознакомления моего гостя с фактами нашей земной жизни?»

Я так устал за воскресенье, что в понедельник утром не расслышал будильника и проснулся на час позже, чем нужно. Быстро натянув на себя рубашку и штаны, я кинулся к гаражу — дверь оказалась открытой, а внутри находилось растеньице. Оно разбросало по всему полу части двигателя и продолжало, рада-радехонько, трудиться над моей автомашиной. Я чуть было не набросился на него с топором, но вовремя сдержался. Заперев дверь гаража, я пошел на работу пешком.

Весь день меня мучил вопрос, каким образом пришелец попал в гараж. Может, он проник туда вечером заранее, когда я отвлекся, или же он умеет открывать замки отмычкой. Я также спрашивал себя, в каком состоянии окажется машина к моему приходу, и уже ясно представлял, как работаю в гараже допоздна, собирая ее.

Я ушел с работы на час пораньше, решив, что если уж мне нужно возиться с машиной, то лучше начать поскорей.

Придя домой, я увидел, что мотор собран, а пришелец стоит в огороде, изображая собой сорняк. Значит, он умеет открывать замки — ведь я, уходя на работу, гараж запер.

Держа пари сам с собой, что мотор не заведется, я включил зажигание. Однако двигатель заработал вполне нормально. Я проехал по улице, чтобы проверить машину — она оказалась в полном порядке.

Для следующего занятия я постарался найти что-нибудь попроще. Я достал столярный инструмент, показал его моему гостю и дал возможность посмотреть, как я буду делать птичью клетку. Не то чтоб мне очень нужна была такая клетка — в доме их имелось достаточно, — но я полагал, что так мне будет легче и проще показать, как мы работаем по дереву.

Растение внимательно следило за мной, но, мне показалось, было чем-то недовольно. Положив руку на ветку, я спросил в чем дело, но в ответ получил угрюмое молчание.

Я был озадачен. Почему растеньице проявило самый живой интерес при разборке мотора, а тут, когда я стал делать птичью клетку, опечалилось? Я не мог догадаться до тех пор пока несколько дней спустя мой гость не застал меня за срезанием цветов для моей вазы в столовой.

И тогда он ударил меня.

Растение есть растение, а цветы тоже являются растениями. Да и доски тоже когда-то были растениями. Я стоял в саду с подрагивающим в руке букетом, а пришелец смотрел на меня, и я подумал о всех тех потрясениях, которые его ожидают, когда он получше узнает нас: как мы вырубаем леса, выращиваем растения на корм и одежду, выжимаем из них соки и извлекаем лекарства. Как я понял, растеньице во всем напоминало человека, который попал на другую планету и увидел там, как некоторая форма выращивает людей себе на корм.

Растеньице, казалось, не разозлилось и не убежало от меня в ужасе. Оно просто опечалилось, а когда оно печалилось, то становилось самым печальным существом, какое вы только можете себе представить. По сравнению с ним пропойца с похмелья выглядит наверняка веселей.

Если мы когда-нибудь доживем до такого момента, когда действительно сможем разговаривать друг с другом (я имею в виду беседы о таких вещах, как мораль, этика, философия), я тогда узнаю, какие чувства испытывает мой гость к нашей потребляющей растения цивилизации. Он наверняка пытался рассказать мне об этом, но я не сумел понять многое из того, на что он намекал.

Как-то раз вечером мы сидели на ступеньках крыльца и глядели на звезды. Еще раньше пришелец показал мне свою родную планету, а может быть одну из планет, которую он посетил, — не знаю. Все, что я уловил тогда, состояло из каких-то смутных образов. Одно место казалось горячим и красным, другое — холодным и голубым. Было еще одно, третье. Окрашенное во все цвета радуги, оно вызывало в душе спокойное, чуть радостное чувство, словно там веял нежный, прохладный ветерок, журчали фонтаны и в легком сумраке пели птицы.

Мы уже долго сидели на крыльце, когда вдруг мои гость положил свою ветку на мое плечо и мысленно показал какое-то растеньице. Должно быть, ему приходилось делать значительные усилия, чтобы дать мне его визуальное изображение, ибо картина была четкой и ясной. Растеньице было тощим и поникшим и выглядело, если такое возможно, еще более печальным и грустным, чем мое, когда оно впадало в печаль. Я проникся жалостью, и тогда мой гость начал думать о доброте, а когда он думает о таких вещах, как доброта и печаль, благодарность и счастье, то прямо изливается ими.

Пришелец вызвал во мне столько возвышенных, благородных мыслей, что я боялся, что меня разорвет на части.

И пока я сидел на крыльце, размышляя об этом, то мысленно увидел, как бедное растеньице начало понемногу оживать и расти, а потом расцвело и превратилось в самый красивый цветок, который мне только доводилось когда-либо видеть. Семена созрели, и растеньице рассыпало их. Мгновенно из семян проросли совсем маленькие растеньица, тоже полные жизни.

Несколько дней я ходил сам не свой под впечатлением виденного, спрашивая себя, уж не схожу ли с ума. Я пробовал избавиться от этого наваждения, но не мог — картина навела меня на одну идею, и единственный способ, каким я мог избавиться от нее, это проверить ее правильность на практике.

Возле сарая с инструментом росла желтая роза — самая печальная и жалкая из всех роз в городе. Зачем она год за годом цеплялась за жизнь, я не мог понять. Она росла там, когда я еще был мальчишкой. Единственная причина, почему ее давным-давно не выбросили, заключалась в том, что никому не нужен был тот клочок земли, на котором она росла.

Я решил, что если какое-то растение нуждается в моральной помощи, так это желтая роза.

Итак, я тайком, чтобы пришелец меня не заметил, пробрался к сараю и встал перед розой. Я начал думать о ней добрые мысли, хотя одному Богу известно, как трудно думать доброжелательно о таком жалком кустике. Я чувствовал себя дураком и надеялся, что никто из моих соседей не увидит моих упражнений, но продолжал свое. Кажется, на первый раз я достиг немногого, но раз за разом возвращался к розе. Примерно через неделю я дошел до того, что в самом деле полюбил этот цветок.

А еще через четыре дня заметил на ней некоторые перемены. К концу второй недели роза из тощего жалкого куста превратилась в цветок, который любой любитель роз был бы горд иметь в своем саду. Роза сбросила все изъеденные червями листья и выпустила новые, которые казались такими блестящими, словно их навощили. Затем появились крупные цветочные почки, и вскоре куст весь засиял в желтом ореоле.

Однако я не совсем поверил первому опыту. Где-то в глубине души я подозревал, что пришелец видел мои упражнения и слегка помог мне, и я решил проверить свою теорию еще раз там, где мой гость не мог помешать.

В нашей конторе Милли вот уже два года старалась вырастить африканскую фиалку и к описываемому мною моменту уже готова была признать свое поражение. Я часто отпускал шутки насчет этой фиалки, так что иногда моя секретарша даже дулась на меня. Подобно желтой розе, это было несчастнейшее из растений. Его поедали насекомые, Милли часто забывала его полить, цветок не раз роняли на пол, а посетители использовали горшок в качестве пепельницы.

Я, естественно, не мог дать фиалке такой интенсивный курс лечения, как розе, но взял за правило ежедневно оставаться на несколько минут возле окна и думать о ней по-доброму. Через пару недель фиалка стала выпрямляться и крепнуть, а к концу месяца расцвела впервые за свою жизнь.

Тем временем курс обучения пришельца продолжался.

Вначале он отказывался входить в дом, но в конце концов достаточно поверил мне, чтобы войти в комнаты. Однако он не любил проводить много времени в закрытом помещении, так как дом был чересчур переполнен напоминанием о том, что наша цивилизация — цивилизация, потребляющая растения. Мебель, одежда, крупы, бумага, даже сам дом — все было сделано из растений. Я достал старую кадку, наполнил ее землей и поставил в углу столовой, но я не помню, чтобы он хоть раз воспользовался ею.

Хотя тогда я и мысли не допускал об этом, но понимал, что все, что мы с пришельцем делаем, — все обречено на провал. Сумел бы кто-то сделать лучше или нет — не знаю. Думаю, что сумел бы. Но лично я не знал, с кем и как начать разговор об этом, так как боялся, что меня высмеют. Ужасно, как мы, люди, боимся показаться смешными.

Кроме того, надо было считаться и с гостем. Что бы он подумал, если бы я вдруг отдал его кому-то? Я не раз подбивал себя на то, чтобы предпринять какие-то конкретные шаги, но тут из сада выходило растеньице, усаживалась рядом со мной на ступеньки, и мы начинали беседу — ни о чем, по сути, конкретном, а о счастье и горе, о братстве и воле, и моя решимость постепенно улетучивалась.

С тех пор я часто думаю, насколько мы с ним, наверное, походили на двух затерявшихся детей — незнакомых, выросших в разных странах, — которым очень хотелось бы поиграть вместе, но ни один не понимал ни правил игры другого, ни языка.

Знаю, знаю! Вы скажете, что надо было начинать с математики. Вы показываете инопланетянину, что дважды два четыре. Затем рисуете Солнечную систему и показываете на чертеже Солнце, а затем тычете пальцем на светило в небе, потом показываете на рисунке Землю и показываете на себя и на пол. Таким образом даете ему знать, что вам известно о Солнечной системе, о космосе, звездах и так далее. Затем вы вручаете ему карандаш и бумагу, чтобы он нарисовал звездную карту родного неба, свою солнечную систему и ту планету, откуда он прилетел.

Но что, если он не знает математики? Что, если выражение «два плюс два равно четырем» для него ничего ровным счетом не означает? Что, если он не умеет чертить или видеть, слышать, чувствовать и думать так, как это делаем мы?

Чтобы иметь дело с пришельцами из другого мира, надо иметь какую-то первооснову.

Но, может быть, математика не есть такая первооснова?

Чертежи также?

В этом случае надо искать что-то другое. Ведь должны же быть какие-то определенные, всеобщие, универсальные первоосновы.

Думаю, что я знаю, каковы они.

Если уж ничему другому, то этому растеньице научило меня.

Счастье — вот первооснова. И горе — первооснова. И благодарность, возможно, в чуть меньшей степени. И доброта. И, вероятно, ненависть — хотя мы с моим гостем никогда не имели с ней дела.

Быть может, братство.

Но доброта, счастье и братство — инструменты, не очень удобные в обращении, когда хотят добиться понимания по какому-то конкретному вопросу, хотя в мире растений это может быть не так.

Приближалась осень, и я начал подумывать, как устроиться с моим гостем на зиму. Разумеется, я мог бы его держать в доме, но он не любил бывать в закрытом помещении.

Как-то вечером мы сидели вдвоем на ступеньках заднего крыльца, слушая первых сверчков за сезон.

Корабль спустился бесшумно. Я заметил его только тогда, когда он оказался на уровне деревьев. Он опустился вниз и приземлился как раз между моим домом и сараем.

Я слегка вздрогнул, но не испугался и, кажется, не очень удивился. Где-то в глубине души я все время интересовался: неужели товарищи и собратья растеньица так и не разыщут его в конце концов?

Корабль весь светился мерцающим светом. Из него вышли три растеньица, но странная вещь — ни дверей, ни люков не было, и растеньица как бы вышли из него сквозь стены, и они снова закрылись за ними.

Мое растеньице взяло меня за руку и потянуло слегка за собой, показывая, что хочет войти вместе со мной на корабль. Чтобы успокоить меня, оно начало изливать на меня мирные успокаивающие мысли. И все время, пока это продолжалось, я слушал разговор между моим растеньицем и тремя вновь прибывшими, но улавливал только какие-то неясные обрывки их беседы, едва ли осознавая, что ведется разговор, и, уж конечно, не понимая, о чем они говорят.

Потом мое растеньице встало рядом со мной, а трое сошедших с корабля подошли поближе. Они по очереди брали меня за руку и некоторое время смотрели на меня, благодаря за помощь и желая счастья.

То же самое сказало мое растеньице, а затем они вчетвером направились к кораблю и скрылись в нем.

Я стоял и смотрел, как корабль медленно уходит в ночь, до тех пор, пока он не исчез из виду. И чувства благодарности и счастья постепенно меркли во мне, уступая чувству одиночества и печали.

Я понял, что где-то там, наверху, есть большой корабль-матка, что в ней много других растеньиц, одно из которых жило со мной почти полгода, тогда как другие шесть его товарищей умерли под забором по соседству.

Я понял также, что это корабль-матка вычерпала плодородную землю с участка Пита Скиннера.

Наконец я перестал смотреть на небо. За сараем я увидел красоту желтой розы в цвету и опять подумал о первоосновах общения живых существ.

Я хотел знать, уж не используются ли счастье и доброта, а быть может, даже такие чувства, о которых мы, люди, еще не знаем, в мире растений так, как мы используем науки?

Ведь расцвел же розовый куст, когда я стал думать по-доброму о нем. А африканская фиалка? Разве она не обрела новую жизнь в человеческой доброте?

Вам это может показаться удивительной несуразицей, но такой феномен не так уж нов или неизвестен. Есть люди, которые умеют получать с грядки или сада все, что захотят. О таких говорят, что у них дома живет зеленый помощник — мальчик с пальчик.

И, может быть, наличие зеленого помощника, мальчика с пальчик, зависит не столько от умения или трудов, вкладываемых в растения, сколько от доброты и интереса, проявляемого к ним человеком?

В течение многих веков растительная жизнь на нашей планете воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Все было легко и просто. В целом растениям уделялось мало любви. Их сажали или сеяли. Они росли. В должное время с них снимали урожай.

Иногда я спрашивал себя: «А что, когда голод сожмет нашу перенаселенную планету в своих тисках, разве тогда не появится крайняя нужда в раскрытии секрета садоводческого искусства, тайны зеленого мальчика с пальчика?

Если доброта и любовь могут побудить растения производить в несколько раз больше обычной нормы, то неужели мы не возьмем доброту в качестве орудия, с помощью которого можно спасти Землю от голода?

Во сколько раз больше можно получить зерна, если фермер, полюбит, скажем, выращиваемую пшеницу?» Конечно, такой простой принцип вряд ли получит одобрение.

Во всяком случае, он не сработает, не сработает в потребляющем растения обществе.

Ибо как можно сохранить у растения убеждение, что вы его любите и испытываете к нему добрые чувства, когда из года в год доказываете, что ваш единственный интерес к нему сводится к тому, чтобы или съесть его, или сделать из него одежду, или срубить на дрова.

Я прошел за сарай и встал возле желтой розы, стараясь найти ответ. Роза разволновалась подобно красивой женщине, которая знает, что ею восхищаются, однако никаких чувств от нее же исходило.

Благодарность и счастье исчезли, растворились. И ничего не осталось, кроме чувства тоски и одиночества.

Вот собачьи дети эти растительные пришельцы — растравили человека так, что он теперь не может спокойно съесть кашу на завтрак!

Кончилась первая неделя занятий. Джонсон Дин, инспектор милвиллской школы второй ступени, в пятницу под вечер, сидя за столом, наслаждался тишиной и сознанием исполненного долга.

Тишину нарушил мускулистый белокожий тренер Джерри Хиггинс. Он вломился в кабинет и тяжело плюхнулся в кресло.

— Ну, можете отменить состязание по регби в этом году, — со злостью проговорил он. — Прямо хоть уходи из ассоциации.

Дин отодвинул в сторону бумаги, с которыми работал, и откинулся в кресле. Луч заходящего солнца упал из окна на его пышную серебряную шевелюру и превратил ее в сверкающий ореол. Его белые, морщинистые, с голубыми прожилками руки старательно разглаживали поблекшую складку на поблекших брюках.

— Ну, что случилось? — спросил он.

— Это все Кинг и Мартин, мистер Дин. Они не хотят выступать в этом сезоне.

Дин хмыкнул сочувствующе, но как-то неискренне, словно в глубине души он был с ними заодно.

— Давайте-ка разберемся, — сказал он. — Если память мне не изменяет, в прошлом сезоне эти двое были в числе сильнейших. Кинг был защитником, а Мартин нападающим.

Хиггинс прямо зашелся от праведного гнева:

— Да слыханное ли это дело — чтобы нападающий сам решил бросить игру? И не просто какой-нибудь рядовой игрок, а один из лучших. На нем в прошлом году буквально все держалось.

— Вы, конечно, уже беседовали с ними?

— Да, я встал перед ними на колени, — ответил тренер. — Спросил, хотят ли они, чтобы меня уволили. Спросил, может, они что затаили против меня. Сказал, что они подведут всю школу. Сказал, что без них у нас все равно что нет команды. Они не смеялись надо мной, но…

— Они и не будут смеяться, — сказал Дин. — Эти мальчики — настоящие джентльмены. По правде говоря, все наше молодое пополнение…

— Все до одного слюнтяи! — взвился тренер.

— Ну, кто как считает, — мягко возразил ему Дин. — В моей жизни бывали периоды, когда я тоже не был склонен придавать регби такое значение, которое, казалось бы, следовало.

— Ну, это другое дело, — заметил тренер. — Когда человек становится взрослым, понятно, что игра интересует его уже меньше. Но ведь эти двое мальчишки. Тут что-то не так. Они молодые, им бы просто землю рыть. У всех нормальных мальчишек должно быть сильно развито чувство соперничества. Но даже если этого нет, о выгоде подумали бы, что ли. Ведь всякий выдающийся регбист при поступлении в колледж…

— Нашим ребятам не нужны спортивные надбавки, — довольно резко прервал его Дин. — Они получают больше, чем стипендию.

— Да если б у нас было побольше игроков, разве бы мы так убивались по Кингу и Мартину? — застонал Хиггинс. — Пусть бы мы не всегда выигрывали. Но все же у нас была бы команда. А то, что у нас сейчас… Мистер Дин, поймите же, с каждым годом игроков у нас все меньше и меньше. Вот сейчас у меня нет…

— Так вы говорили о Кинге и Мартине. Вы убеждены, что они не передумают?

— Знаете, что они сказали? Что регби мешает их занятиям.

Хиггинс произнес эти слова таким тоном, что они прозвучали невесть какой крамолой.

— Стало быть, придется с этим примириться, — бодрым тоном произнес Дин.

— Но это ненормально! — запротестовал тренер. — Не существует таких мальчишек, которые больше думали бы о занятиях, чем о регби. Таких мальчишек, которые бы уткнулись в книжки…

— Такие мальчишки существуют, — ответил Дин. — Да их полным-полно и здесь, в Милвилле. Если не верите, можете взглянуть на их отметки за последние десять лет…

— Н-да, они ведут себя не как мальчишки, а как взрослые люди.

Тренер покачал головой в знак того, что это выше его понимания. Стыд-позор! Ну, если еще хоть один из старичков сделает от ворот поворот, придется воспитывать новую команду.

— Так же, как мы у себя в школе воспитываем юношей и девушек, которыми потом, может быть, будет гордиться Милвилл.

Тренер сердито встал.

— Нам не выиграть ни у кого, — предупредил он. — Даже у Багли.

— Вот уж из-за чего я не стану расстраиваться, — философски заметил Дин.

Он спокойно сидел за столом и слушал, как шаги тренера гулко отдаются в коридоре и замирают вдали.

Но вот Дин услышал характерный посвист и дребезжанье автощетки, которая подметала лестницу. Интересно знать, куда запропастился Стаффи. Где-то шляется, конечно. Вооруженный всеми этими автощетками и автопротирателями, Стаффи был не слишком загружен уборкой. Впрочем, в свое время работы у него было по горло, он хлопотал с утра до ночи и прекрасно убирал помещения.

Если б хватало рабочих рук, Стаффи уволили бы уже несколько лет назад. Но теперь не увольняли так легко, как раньше. Когда люди достигли звезд, на человеческую расу легло непосильное бремя. Стоит только начать увольнять людей, подумал Дин, как я и сам окажусь без работы.

Для него ничего не могло быть страшнее. Потому что милвиллская школа была его детищем. Он сделал ее своим детищем. Больше полувека он жил ради школы — сначала был молодым учителем-энтузиастом, потом директором, а последние пятнадцать лет инспектором.

Он отдал ей все. И она заменила ему все — жену, ребенка, семью. Она была и началом, и концом. Ему было приятно и то, что сегодня пятница, и то, что начался новый учебно год, и что Стаффи бродит где-то здесь, и что нет спортивной команды — точней, почти нет.

Он поднялся из-за стола и встал у окна. По газону шла студентка; видно, она где-то задержалась и теперь торопилась домой. Дин подумал, что знает ее, хотя в сумерках плохо видел вдаль.

Он прищурился, почти уверенный, что перед ним Джуди Чарльсон. Когда-то давно он знавал ее деда и подумал, что у девушки походка Генри Чарльсона. Он хмыкнул, углубившись в воспоминания. Насколько ему помнится, на старину Чарльсона нельзя было особо полагаться в практических вопросах. В те время он буквально бредил турбодвигателями для старта космических кораблей.

Дин прогнал прочь мысли о прошлых днях, стремясь стереть их из памяти. Предаешься воспоминаниям значит, старость надвигается, значит, впадаешь в детство.

И все же старина Генри Чарльсон был единственный человек в Милвилле, который когда-либо имел хоть какое-то отношение к космическим кораблям. Конечно, кроме Леймонта Стайлса.

Дин едва заметно ухмыльнулся, вспомнив Леймонта Стайлса, его непреклонность и то, как через много лет он возвысился, к величайшему раздражению тех, кто самонадеянно предрекал, что он добром не кончит.

Конечно, теперь не осталось ни одной живой души, которая знает или знала когда-то, к чему же в конце концов пришел Леймонт Стайлс. Или к чему он приходит сейчас.

Может, в эту минуту Леймонт Стайлс шагает по улице некоего фантастического города на некой отдаленной планете, подумал Дин.

И если это действительно так и если он когда-нибудь снова вернется в родные места, кого привезет он с собой на этот раз?

Вернувшись домой в последний раз — а он и приезжал-то всего однажды, — он привез Воспителл, и это было очень чудно.

Дин отвернулся от окна и опять пошел к письменному столу, сел, пододвинул к себе бумаги. Но работа не шла на ум. Такое случалось с ним нередко. Стоит только подумать о прежних временах, когда было много друзей и много интересных дел, как погружаешься в воспоминания настолько, что больше уже не можешь сосредоточиться.

Он услышал в холле знакомую поступь и отодвинул бумаги в сторону. По шаркающей походке он узнал Стаффи — видно, тот решил зайти, чтобы скоротать время.

Дин с удивлением отметил, что в глубине души он нетерпеливо ожидает предстоящую встречу. Кое-кому это могло показаться необычным, хотя на самом деле здесь не было ничего особенно странного. Немного оставалось таких, как Стаффи, тех, с кем Дин мог поговорить по душам.

Со стариками происходят чудеса, думал он. Годы ослабляют или рвут узы прежних дней. Старики умирают или уходят со сцены или их одолевают немощи. Или же старики замыкаются в себе, в своем внутреннем мире, где ищут покоя, которого больше не могут найти во внешнем мире.

Стаффи прошлепал к двери, остановился и, прислонившись к косяку, вытер грязной рукой обвислые желтоватые усы.

— Что это с тренером? — спросил он. — Выскочил отсюда как ошпаренный.

— У него нет спортивной команды, — сказал Дин. — Или он только говорит, что нет.

— Каждый сезон одно и то же, — заметил Стаффи. — Спектакль, да и только.

— На этот раз, может быть, и вправду нет. Кинг и Мартин отказались выйти на поле.

Волоча ноги, Стаффи сделал еще несколько шагов и уселся в кресло.

— Это все Воспителлы, — заявил он. — Их работа.

Дин подался вперед.

— Что ты такое говоришь?!

— Я наблюдал за ними долгие годы. На всех ребятах, которых они воспитывали или которые ходили в их дошкольную группу, лежит какая-то печать. Что-то они делают с ребятами.

— Вот еще выдумки! — сказал Дин.

— И вовсе не выдумки, — Стаффи упрямо стоял на своем. — Ты же знаешь, я без предрассудков. Только потому, что они, Воспителлы, с какой-то другой планеты… Да, скажи, ты узнал, с какой планеты они прилетели?

Дин покачал головой.

— Леймонт что-то там говорил. Может, он и рассказывал, но я никогда не слышал.

— Они какие-то необыкновенные, — сказал Стаффи, медленно поглаживая усы. У него был такой вид, будто он обдумывал каждое слово. — Но я никогда не ставил им этого в упрек. В конце концов, не только они на Земле чужаки. То есть, в Милвилле, конечно, только они, но ведь в разных концах Земли живут тысячи обитателей других планет.

Дин кивнул, соглашаясь с ним, но едва ли сознавая, с чем же именно он согласен. Однако он ничего не сказал — это было бесполезно. Стоит только Стаффи затеять разговор, его уже не остановишь.

— Они кажутся порядочными, — сказал Стаффи. — Не злоупотребляют ничьим доверием. Когда Леймонт уехал и оставил их здесь, они сами устроились и никогда никого не просят за них вступиться. Все эти годы они жили как порядочные — вот и все, что можно о них сказать.

— Но по-твоему, они все же что-то дали ребятам? — спросил Дин.

— Они изменили ребят. Разве ты не заметил?

Дин покачал головой.

— Вот уж не замечал. Я знаю этих ребят много лет. Я знал и их родителей. Как же, по-твоему, они изменились?

— Они слишком быстро развиваются, — сказал Стаффи.

— Конкретнее, — отрезал Дин. — Кто их развивает, что значит «слишком быстро»?

— Да эти Воспителлы уж очень развивают детей. В том-то и беда. Здесь у нас школа второй ступени, а ребята совсем как взрослые.

Откуда-то снизу донеслось унылое жужжанье автощетки.

Стаффи вскочил на ноги.

— Это подметалка. Держу пари, она опять застряла в дверях.

Он повернулся к выходу и бодрой трусцой рванулся вперед, волоча ногу.

— У, дурацкая машина. — рявкнул он, хлопнув дверью.

Дин опять пододвинул к себе бумаги и взял карандаш. Уже поздно, нужно кончать работу.

Но он не видел бумаг. Вместо этого со стола на него смотрели маленькие лица, их было много, большеглазые, серьезные, со взглядом, к которому трудно подобрать определение.

Ему был знаком этот взгляд — так из детских лиц проглядывает зрелость.

Они слишком быстро развиваются!

— Нет, — сказал Дин сам себе. — Нет, этого не может быть!

Однако очевидным подтверждением этому была высокая успеваемость, необычно большое число стипендиатов, пренебрежение к спорту. И кроме того, отношение к жизни в целом. И отсутствие преступности среди подростков долгие годы милвиллцы гордились тем, что преступность у них сходит на нет. Дину пришло на память, что несколько лет назад его просили написать об этом статью в журнал, посвященный вопросам воспитания.

Покопавшись в памяти, он вспомнил, что же такое он написал в той статье, — о том, как родители должны осознать, что ребенок не последняя спица в колеснице, а полноправный член семьи, а роли, которую играла в Милвилле церковь; о том, что в школах нужно делать особый акцент на социальные науки.

— Разве я был не прав? — спросил он сам себя. — Разве это не так, разве тут что-то другое или кто-то другой?

Он попытался сосредоточиться на работе, но не мог. Он бы выбит из колеи. Перед его глазами так и стояли улыбающиеся лица. Они вглядывались в него.

Наконец он сунул бумаги в ящик и поднялся из-за стола. Надел видавшее виды пальто, водрузил на седую голову старую, помятую фетровую шляпу.

На первом этаже он увидел Стаффи, загонявшего на ночь последнюю автощетку в каморку. Стаффи был полон возмущения.

— Зацепиться за калорифер! — негодовал он. — Да если б я чуть замешкался, она бы сломала всю ходовую часть. — С досады он покачал головой. — Они, эти машины хороши, только когда все в порядке. А случись что-нибудь — сразу паника. По старинке-то лучше, Джон.

Когда последняя машина вперевалку вползла в каморку, Стаффи со злостью захлопнул за ней дверь.

— Стаффи, ты хорошо знал Леймонта Стайлса? — спросил Дин.

Стаффи покрутил усы, как бы обдумывая ответ.

— Да, хорошо. Ведь мы с ним были сверстниками, а ты немного постарше. Ты был заводилой.

Дин неторопливо склонил голову.

— Да, я помню, Стаффи. Только такие чудаки, как мы с тобой, и остались в нашем старом городе. Сколько народу уехало!

— Леймонт уехал в семнадцать лет. Зачем ему было оставаться? Его старуха померла, старик с утра до ночи пил горькую, а Леймонт уже пару раз побывал в переделках. И все в один голос говорили, что из Леймонта не выйдет ничего путного.

— Легко ли мальчишке, когда весь город восстает против него?

— Что верно, то верно, — отозвался Стаффи. — Никто не был на его стороне. Уезжая, он мне сказал, что когда-нибудь вернется и покажет им, кто он такой. Но я-то думал, что он хвастается. Ну, как это обычно делают ребята, знаешь, чтобы подбодрить самих себя.

— Как ты ошибся, — сказал Дин.

— Уж дальше некуда, Джон. Потому что, пробыв на чужбине больше тридцати лет, Леймонт Стайлс вернулся, вернулся в старый, овеянный бурями дом на Мейпл-стрит, в пустой дом, который ждал его все эти одинокие годы; он вернулся старый, хотя ему едва исполнилось пятьдесят, большой и сильный, хотя волосы у него теперь были белее снега, а кожа, обожженная чужими солнцами, стала дубленой; вернулся после долгих скитаний от одной далекой звезды к другой.

Но Милвилл для него не был своим. Город помнил его, а он забыл город. Годы, проведенные в чужих краях, исказили его представление о родном городе, и то, что он помнил о нем, скорее походило на сказку, чем на правду, на сказку, которую породили годы, заполненные думами о прошлом, тоской и ненавистью.

— Мне надо идти, — сказал Дин. — У Керри, наверное, ужин готов. Она не любит, когда на столе стынет.

— Спокойной ночи, Джон, — сказал Стаффи.

Когда Дин закрыл за собой дверь и пошел вниз по улице, солнце почти село. Он не предполагал, что уже так поздно. Керри обидится на него и накричит.

Дин что-то пробурчал себе под нос. Керри была несравнима ни с кем.

Она не жена — у него никогда не было жены. Не мать и не сестра — обе они умерли. Просто домоправительница, преданно служившая ему долгие годы, немножко жена, немножко сестра, а иногда даже мать.

В привязанностях человека есть нечто странное, подумал Дин. Они ослепляют, связывают, делают человека таким, каков он есть. Это они помогают ему выполнять свой долг, с их помощью он достигает вершин, хотя эти вершины временами бывают серыми, бледными и очень неброскими.

Ничего похожего на ярко блистающие вершины Леймонта Стайлса, который шагнул на Землю со звезд и привез с собой этих три странных создания, которые стали сидеть с ребятишками. Привез их, устроил в своем доме на Мейпл-стрит, а потом через год-другой опять отправился к звездам, оставив Воспителл в Милвилле.

Чудно, что их провинциальный городок так спокойно принял эти экзотические создания. Еще чудней, что матери Милвилла в свое время вверили детей заботам чужаков.

Заворачивая за угол на Линкольн-стрит, Дин встретил женщину с маленьким, всего по колено ей, мальчуганом.

Он увидел, что это была Милдред Андерсон, вернее когда-то она была Милдред Андерсон, но потом вышла замуж, и он, хоть убей, не мог вспомнить ее нынешней фамилии. Занятно, как быстро взрослеет молодежь, подумал он. Казалось, Милдред кончила школу от силы два года назад; но в глубине души он знал, что ошибается, прошло уже больше десятка лет.

Он коснулся своей шляпы.

— Добрый вечер, Милдред. Ого, как вырос твой мальчик!

— Я хозю в гьюпу, — пролепетал ребенок.

Мать уточнила:

— Он говорит, что ходит в группу. Он этим так гордится.

— Конечно, в дошкольную группу?

— Да, мистер Дин. Воспителлы. Они такие милые. И так хороши с ребятами. Да к тому же плата. Точнее, никакой платы. Просто приносите им букет цветов или флакончик духов, или хорошую картинку, и они довольны. Они решительно отказываются брать деньги. Я не могу этого понять. А вы, мистер Дин?

— Да, — ответил Дин. — И я не могу.

Он уже позабыл, какой болтушкой была Милдред. Сейчас он вспомнил, что был период, когда ее за это прозвали Трещоткой.

— Я иногда думаю, — сказала она торопливо, будто боясь что-то упустить, — что мы, люди, здесь, на Земле, слишком большое значение придаем деньгам. А вот Воспителлы, кажется, вообще не знают, что такое деньги, или если и знают, то не обращают на них никакого внимания. Словно это что-то совсем незначительное. Я понимаю, что такие расы тоже существуют. Это наводит на размышления, верно, мистер Дин?

Теперь он вспомнил еще об одной ужасной особенности Милдред — каждый речевой период она неизбежно заканчивала вопросом.

Он и не пытался ответить ей. Он знал, что ответа не ждут.

— Мне надо идти, — сказал он. — Я и так уже опоздал.

— Мне было очень приятно вас повидать, мистер Дин, — проговорила Милдред. — Я так часто вспоминаю школьные денечки, и иногда мне кажется, что прошли долгие годы, а иногда — будто это было вчера и…

— Правда, это очень приятно, — сказал Дин, приподнявши шляпу, и припустил чуть не бегом.

— Недостойное зрелище, когда среди бела дня на людной улице тебя обращает в бегство болтливая женщина, — проворчал он себе под нос.

Подойдя к дому, он услышал сердитую суетню Керри.

— Джонсон Дин, — крикнула она, едва он переступил порог, — сейчас же садитесь за стол! Все давно остыло. Сегодня вечером у меня кружок. И рук не мойте.

Дин неторопливо повесил пальто и шляпу.

— Если уж на то пошло, мне и мыть-то их не надо, — сказал он. — У меня такая работа, что не очень-то испачкаешься.

Она засуетилась, склонившись над столом, налила ему чашку кофе, переставила на середину стола бутылку пива.

— Ведь сегодня вечером у меня кружок, — сказала она, делая особое ударение на этих словах, чтобы ему стало стыдно за опоздание. — Я и посуду мыть не буду. Оставьте ее на столе. Когда приду — вымою.

Дин покорно уселся за стол.

Он и сам не понимал, в чем тут дело, но, бессознательно выполнив требование Керри, вдруг ощутил уверенность в себе. Она заглушила глодавшие его беспокойство и ростки страха, которые чуть было не оплели его, хотя он сам не отдавал себе в этом отчета.

Керри прошла через жилую комнату, непреклонно водрузив шляпу на непреклонную голову, с видом женщины, которая опаздывает на заседание кружка не по своей вине. Она поспешила к двери.

— Вам больше ничего не надо? — спросила она, окинув быстрым взглядом стол.

— Ничего. — Он хмыкнул. — Желаю хорошо провести время в кружке. Собрать как можно больше сплетен.

Это была его излюбленная колкость и, хотя он знал, что Керри будет взбешена — выходка и впрямь была детской, — удержаться не мог.

Керри бросилась вон из комнаты, и он услышал, как она нарочито громко застучала каблуками.

С ее уходом в доме воцарилась гнетущая тишина, и, когда Дин сел за стол, комнату окутал глубокий сумрак.

Цел и невредим, подумал он, старина Джонсон Дин, учитель, цел и невредим в доме, который построил еще его дед — сколько же лет назад? Теперь он кажется несовременным с его комнатами, расположенными на одном уровне, с камином, выложенным кирпичом, с двойным гаражом, пристроенным к дому, и с большим пнем перед окнами.

Невредим и одинок.

Невредим, несмотря на угрозу, на подкравшуюся к нему тревогу, такую незаметную, что ее и распознать нельзя.

Он покачал головой.

Но вот одиночество — другое дело. Это можно объяснить. Молодые и очень старые всегда одиноки, подумал он. Молодые — потому, что еще не установили связей с обществом, а старые — потому, что уже разорвали их.

Общество состоит из разных слоев, сказал он себе, из разных слоев и прослоек и делится на группы по возрасту, роду занятий, образовательному цензу и финансовому статусу. И это еще не все. Такое деление можно продолжать до бесконечности. Было бы интересно, если б у кого-то хватило времени создать таблицу расслоения человечества. В законченном виде — если это только вообще возможно — такая таблица стала бы потрясающим документом.

Он кончил ужинать и тщательно вытер рот салфеткой. Встал из-за стола, крадучись пошел по объятому тьмой помещению.

Он знал, что надо хотя бы собрать тарелки и навести порядок на столе. По совести говоря, посуду следовало бы вымыть. Он своим опозданием причинил Керри столько хлопот! Но он не мог заставить себя приняться за работу. Никак не мог. Он цел и невредим, но он все еще не пришел в себя.

Теперь он понял, что бессмысленно оттягивать это дело, бессмысленно увертываться от страха, который его изводит. Он понимал, с чем ему придется столкнуться, если только до этого дойдет дело.

Конечно, у Стаффи ум за разум зашел. Это не может быть правдой. Слишком уж он умничает, наверное, воображение разыгралось.

Ребята теперь такие же, как и всегда.

Разве что за последний десяток лет у них заметно улучшилась успеваемость.

Разве что, как и следовало ожидать, возросла их эрудиция.

Разве что притягательность спортивных соревнований для них уменьшилась.

Разве что здесь, в Милвилле, почти перевелись преступления.

Да еще эти торжественные детские лица с сияющими глазищами, они неотрывно глядят на него с бумаг на столе.

Он стал медленно расхаживать взад-вперед по ковру возле большого кирпичного камина, чья мертвенно-черная утроба с резким запахом сгоревшего старого ясеня казалась ему пастью, и эта пасть хохотала над ним.

Он ударил старым, слабым кулаком по дрожащей ладони.

— Не может этого быть! — твердо сказал он себе.

И все же перед лицом очевидности следовало признать, что это правда.

Дети в Милвилле взрослели, росли в интеллектуальном отношении намного быстрее, чем им было положено.

А может, здесь кроется и еще что-то.

Вдруг они растут в каком-то качественно ином отношении, подумал он. Еще один шаг вперед из дикости, в которой пока прозябает человечество. Потому что спорт, на какой бы то ни было основе, хоть и усовершенствованный, все же остается продуктом пещерной эпохи — под различными масками человек протаскивает соперничество, временами оно прорывается в открытую именно в области спорта.

Если б он только мог поговорить с учениками, подумал он, если б он только мог как-нибудь проникнуть в их мысли, тогда, вероятно, что-то и удалось бы для них сделать.

Но это невозможно. Слишком высоки и сложны барьеры, слишком сильно забиты линии коммуникаций. Ибо он стар, а они молоды, он власть, а они его подчиненные. Опять разные напластования отделяют их от него. Никак к ним не подойти.

Конечно, всегда можно сослаться на что-нибудь, но это может прозвучать нелепо. Однако самое главное при случае выяснить, какие цели преследуют эти Воспителлы, и выработать свою линию поведения.

Стаффи мог ошибиться. Фантастично само предположение, что Воспителлы расставляют какие-то сети.

Особенно странно, что эти чужаки обосновались в Милвилле солидно, как старожилы. Он был уверен, что они не пожелают подвергнуть хотя бы малейшему риску уже завоеванное ими положение — ведь все их признали, предоставили в основном самим себе и говорят о них мало.

Они делают все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания. За эти долгие годы слишком уж много чужаков нажило себе неприятности из-за того, что совали нос в чужие дела или занимались самолюбованием. Хотя, если пораскинуть умом, то, что с человеческой точки зрения можно счесть самолюбованием, с точки зрения чужаков представляется нормой поведения.

Этим еще сильно повезло, что у них на родине мыслящие существа внешне похожи на человека. Они на деле зарекомендовали себя прекрасными детскими воспитателями, поэтому их стали высоко ценить и с готовностью приняли в свои ряды.

Вот уже много лет они пекутся о детях Милвилла: ведь они обладают всеми достоинствами воспитателей. Некогда они организовали дошкольную группу, хотя теперь он припоминает, что в связи с этим было немало шума, поскольку Воспителлы совершенно сознательно не придерживались установленных правил обучения.

Он включил свет и подошел к полкам поискать что-нибудь для чтения. Но ни одна из книг не пробудила в нем интереса. Он провел пальцем по корешкам томов, пробежал глазами заголовки, но не нашел абсолютно ничего.

От книжной полки он шагнул к широкому окну и выглянул наружу. Уличных фонарей еще не зажгли, но в окнах там и сям уже горел свет, и время от времени по мостовой медленно проезжала шаровидная машина, ее рыскающие фары выхватывали из тьмы то дрожащую под ветром листву, то прильнувшую к земле кошку.

Эта улица была одной из самых старых в городе; когда-то Дин знал всех ее обитателей. Он без малейших колебаний мог бы назвать их имена — Вилсон, Бекет, Джонсон, Рэндом, — но никто из них здесь больше не жил. Имена были уже не те и лица незнакомые; разные слои людей смешались, и теперь на этой улице он не знал почти никого.

Молодые и очень старые — вот кто по-настоящему одинок, подумал он.

Он пошел к креслу и, держась очень прямо, сел перед зажженной лампой. И стал нервно барабанить пальцами по руке. Ему ужасно хотелось встать, но дел не было, разве что помыть посуду, а заниматься этим не хотелось.

Можно пойти погулять, сказал он себе. Прекрасная мысль! Вечерняя прогулка хорошо успокаивает.

Надев пальто и шляпу, он вышел из ворот и повернул на запад.

И, только пройдя больше полпути, оставив в стороне деловой район, он отдал себе отчет в том, что направляется к дому Стайлса, к Воспителлам видно, иначе он не мог.

Он не представлял себе, что ему там делать, что он там может узнать. Никакой реальной цели он не преследовал. Словно это была некая неведомая миссия, словно какая-то сила толкала его туда, будто у него не было выбора.

Он подошел к дому Стайлса и, стоя на тротуаре, оглядел его.

Это был старый дом, окруженный тенистыми деревьями — их посадили много лет назад; двор, выходивший на улицу, весь зарос кустарником. Иногда вдруг кто-то приходил, подстригал газон, а то и подрезал зелень и приводил в порядок клумбы, чтобы отблагодарить Воспителл за заботу о детях, потому что они не брали денег.

Чудно, они совсем не берут денег, подумал Дин. Будто деньги им и не нужны, будто, если б они у них были, Воспителлы не знали бы, что с ними делать. А может, деньги им и вправду не нужны — ведь они не покупали провизии, вели один и тот же образ жизни и ни разу не болели, во всяком случае, этого никто не замечал. Может быть, временами они мерзли, хотя никогда не жаловались, но и топлива не покупали, а для уплаты налогов Леймонт Стайлс оставил им определенную сумму — так, может, деньги им и вправду ни к чему?

Было время, когда в городе ломали голову над тем, как это Воспителлы обходятся без пищи или, во всяком случае, не покупают еды. Потом об этом перестали судачить — жители решили, что насчет чужаков никогда ничего не узнаешь, не надо и пытаться.

И это, конечно, было правильно.

Внезапно Дин осознал, что дом Стайлса был даже старше его собственного. Он был построен не по единому плану — такие дома были в моде задолго до того, как стали делать все комнаты этажа на одном и том же уровне.

Окна была занавешены тяжелыми портьерами, но в щелки пробивался свет, и Дин понял, что Воспителлы у себя. Ведь они никуда не отлучались из дома, разве что нужно было присмотреть за младенцами; но в последние годы они совсем редко выходили, потому что у людей вошло в привычку оставлять детишек в их доме. Ребята у них никогда не плачут, даже самые крошечные. Им всем очень нравится бывать у Воспителл.

Он сделал еще несколько шагов, поднялся на крыльцо, позвонил.

Подождав немного, он услышал какое-то движение в доме.

Дверь отворилась, и на пороге, загораживая свет, показалась фигура одной из Воспителл, Дин уже совсем забыл их облик — ведь он их видел много лет назад.

Дин припомнил, что вскоре после того, как Леймонт Стайлс вернулся домой, он встретил всех трех и потом время от времени то одну, то другую видел на улице издалека. Но воспоминание о них и удивление при виде их изгладились из памяти, и сейчас как будто заново, с прежней силой его поразили волшебная грация, неожиданное ощущение, будто столкнулся лицом к лицу с нежным цветком.

Лицо это, если его вообще можно было так назвать, светилось добротой, оно было слишком нежным, таким нежным, что в нем совсем не чувствовалось характера и даже индивидуальности. Удивительная кожа, румяная, словно лепестки цветка, а тело стройное до неправдоподобия, и все же оно настолько исполнено грации и гармонии, что при виде его забываешь о хрупкости. От ее фигуры веяло милой простотой, такой наивностью, что все остальное перед этим меркло.

«Нет ничего удивительного в том, что дети так любят их», — подумал Дин.

— Мистер Дин, — произнесла Воспителла, — пожалуйста, войдите. Это для нас большая честь.

— Спасибо, — ответил он, снимая шляпу.

Он сделал несколько шагов и услышал, как закрылась дверь. И вот Воспителла вдруг снова оказалась рядом с ним.

— Пожалуйста, в это кресло, — предложила она. — Оно у нас специально для особо почетных гостей.

Все было очень просто и по-дружески, однако в этом чувствовалось что-то чужое, пугающее.

Где-то в доме послышался детский смех. Дин повертел головой, чтобы понять, откуда он доносится.

— Это из детской, — сказала Воспителла. — Я закрою дверь.

Дин погрузился в кресло, положил старую, мятую шляпу на свое костлявое колено и принялся поглаживать ее костлявыми пальцами.

Воспителла вернулась и села на пол перед Дином, села единым движением, без малейшего усилия, и у Дина создалось впечатление, будто взметнулся яркий подол, хотя на самом деле никакого подола не было.

— Да, — произнесла Воспителла так, словно хотела сказать, что теперь все ее внимание приковано к Дину.

Но он молчал, потому что в комнате все еще слышался смех. Даже когда дверь в детскую закрыли, все еще слышался детский смех. Он заполнял комнату, это был по-настоящему счастливый, веселый, непринужденный, искренний, беспечный смех ребятишек, которые упиваются игрой.

Но мало того. Искорка детства сверкала в воздухе, и у Дина возникло давно забытое чувство, что он вне времени, что день никогда не кончится, что о конце его даже подумать невозможно. Легкий ветерок из несбыточной страны принес с собой запах ручья, что влечет по течению флотилии опавших осенних листьев, и чуть слышное благоухание клевера и ноготков, и аромат пушистого, только что выстиранного одеяла, какие бывают на детских кроватках.

— Мистер Дин, — сказала Воспителла.

Он виновато вскинулся.

— Простите, — сказал он. — Я заслушался.

— Но ведь дверь закрыта.

— И все же в этой комнате — дети, — проговорил Дин.

— В комнате нет детей.

— Совершенно верно, — ответил он. — Совершенно верно.

Но они были здесь. Он слышал их смех и топот их ног.

Здесь были дети или, по крайней мере, такое ощущение, будто они здесь есть, и будто здесь много цветов, которые на самом деле давным-давно засохли и погибли, по ощущение осталось. И ощущение красоты, красоты в разных ее проявлениях — и в цветах, и в ювелирных поделках, и в маленьких картинах, и в веселых разноцветных шарфах — вещах, которые на протяжении многих лет давали Воспителлам вместо денег.

— Эта комната, — запинаясь, смущенно сказал он. — До чего же приятная комната. Мне здесь так хорошо.

Он почувствовал, что окунается в юность и веселье. Если б он мог, подумалось ему, если б он только мог, он бы влился в течение этой жизни и был бы таким, как они.

— Мистер Дин, — произнесла Воспителла, — вы очень чувствительны.

— Мне очень много лет. Может быть, в этом причина, — ответил Дин.

Комната была и старой, и старомодной, словно двухсотлетней давности, — небольшой кирпичный камин, отделанный белым деревом, и сводчатые дверные проемы, и окна, от потолка до пола, скрытые тяжелыми черно-зелеными занавесями с золотой нитью. Здесь царили прочно обосновавшийся комфорт и ощущение нежности, которого современная архитектура — алюминий и стекло никак не могла дать. В комнате кое-где виднелась пыль, было шумно, может, и грязновато, но возникало чувство, что ты дома.

— Я человек старого склада и, видимо, скоро совсем впаду в детство, сказал Дин. — Боюсь, что для меня опять настало время уверовать в сказки и волшебство.

— Это не волшебство, — ответила Воспителла. — Это наш образ жизни, только так мы и можем жить. Согласитесь, что нам тоже хочется выжить.

— Конечно.

Он снял мятую шляпу с колена и медленно поднялся.

Теперь смех казался слабее, а топот — тише. Но ощущение юности свежести, кипучей силы, радости — все еще наполняло комнату. Оно озарило своим сиянием всю эту старую ветошь, и сердце Дина внезапно защемило от счастья.

Воспителла все еще сидела на полу.

— Вам что-нибудь нужно, мистер Дин?

Дин мял в ругах шляпу.

— Больше ничего. Кажется, я получил ответ.

Даже произнося эти слова, он не мог поверить, он знал, что невозможно поверить, будто он когда-то, стоя перед дверью этого дома, твердо считал, что до правды докопаться нельзя.

Воспителла поднялась.

— Вы придете к нам еще? Мы будем очень рады видеть вас.

— Может быть, — сказал Дин и повернулся к двери.

Вдруг на полу, вертясь, возник волчок, золотой волчок, искрящийся драгоценностями; он вбирал свет и разбрасывал вокруг себя тысячи цветных бликов, и его кружение сопровождалось мелодичным свистом — чем-то вроде музыки, запрятанной внутрь и расплавлявшей человечью душу.

Дин почувствовал, что надо уходить, хотя, сидя в кресле, он думал, что уйти невозможно. И снова донесся смех, и реальный мир куда-то уплыл, и внезапно комната наполнилась волшебным светом рождества.

Он быстро сделал шаг вперед и уронил шляпу. Он больше не знал ни своего имени, ни того, где он сейчас, ни как он попал сюда, — все это было ему безразлично. Он почувствовал, как счастье в нем бурлит и переливается через край, и он наклонился, чтобы достать волчок.

Дина отделяло от него лишь один-два дюйма, и он, наклонившись, сделал еще шаг, протянул руку — и попал ногой в дыру на старом ковре и рухнул вниз.

Волчок пропал, и рождественские огни погасли, и опять перед ним возник реальный мир. Ощущение бурлящего счастья исчезло, и в этой комнате — убежище для всех — остался лишь старик, который силился встать с пола, чтобы оказаться лицом к лицу с чужаком.

— Простите, — сказала Воспителла. — Вы почти дотянулись. Может быть, в другой раз.

Дин покачал головой.

— Нет! Только не в другой раз!

Воспителла мягко ответила:

— Мы не могли предложить вам ничего лучшего.

Дин неумело водрузил шляпу на голову и, дрожа как в лихорадке, повернулся к двери. Воспителла открыла ее, и Дин, пошатываясь, вышел на улицу.

— Приходите еще, — произнесла Воспителла очень мягко. — В любое время.

На улице Дин остановился и привалился к дереву.

Он снял шляпу и вытер лоб.

Если раньше Дин был просто потрясен, то теперь в его душу вполз страх — страх перед существами, устроенными иначе, которые едят не как люди, а по-другому, которые высасывают юность и красоту, которые пьют воду из высыхающего букета, которые отщипывают по кусочкам радость у веселящегося ребенка и даже заедают смехом.

И не удивительно, что здешние дети взрослей, чем полагается быть в их годы. Потому что чужаки лишают их ребячливости, дети для них — лишь подножный корм.

Каждому человеку, наверное, положено немало веселой беготни и детского смеха, подумал он. Иной использует не все, что ему причитается, на это может быть лимит, а другой истратит все до конца, радость уйдет, он будет взрослым, а в душе у него не останется больше ни смеха, ни удивления.

Воспителлы не берут денег. Им и не к чему их брать, потому что деньги им не нужны. В доме у них чего только нет, чего только они не накопили за долгие годы!

И вот за все это время он первый ощутил, он первый выявил истинную сущность чужаков, привезенных домой Леймонтом Стайлсом. Грустно было сознавать, что он первый это обнаружил. Он сказал себе, что он стар, может, потому и оказался первым. Но это были всего лишь слова, почти автоматически сорвавшиеся с губ, просто он сам себя пожалел. Однако можно было предположить и это.

Может, старикам как-то компенсируют потерю способностей? Может, когда тело слабеет и разум мутнеет, появляются некие таинственные силы, нечто вроде чутья ищейки, они словно угольки почти сгоревшей жизни?

Он всегда беспокоился о том, что стареет, сказал он себе, но кто же считает старость достоинством? Он забывал о настоящем, зато его озабоченность по поводу прошлого росла все больше и больше. Он начал впадать в детство и сам об этом знал — может, тут и заключалась разгадка? Может, потому он видел волчок и рождественские огни?

Ему хотелось знать, что бы произошло, если бы он схватил волчок?

Он надел шляпу на затылок, оторвался от дерева и медленно побрел вверх по улице, направляясь к дому.

Что он должен сделать теперь, когда он раскрыл тайну Воспителл, спрашивал он себя. Конечно, он мог бы побежать и растрезвонить об этом, но никто бы ему не поверил. Его бы вежливо выслушали, чтобы не ранить чувства старика, но любой житель городка счел бы это игрой воображения, и тут ничего нельзя было бы поделать. Потому что, кроме собственной непоколебимой уверенности, он не располагал бы ни единым доказательством.

Он мог бы привлечь внимание к тому, что молодежь теперь рано созревает, как сегодня днем к этому привлек его внимание Стаффи. Но он не сумеет доказать даже это, так как в конечном счете все жители городка дадут рациональное объяснение случившемуся. Даже если других причин не найдется, они это сделают из чувства родительской гордости. Ни один человек не будет удивляться тому, что у его сына или дочери особенно хорошие манеры и что по развитию молодежь Милвилла стоит выше среднего уровня.

Казалось бы, родители должны заметить, им просто следовало бы задуматься над этим — ведь не могут же дети всего городка быть так хорошо воспитаны и так уравновешенны! И все же никто ничего не замечал. Перемены подкрадывались так медленно, происходили так гладко, что просто не были заметны.

Да если уж на то пошло, он и сам не заметил их, он, большую часть жизни теснейшим образом связанный с этими самыми детьми, в которых теперь находит так много удивительного. А если уж и он не заметил, то как можно ждать, чтобы это сделал кто-то другой? Болтливому старику, вроде Стаффи, который лезет, куда не нужно, остается только чесать языком.

В горле у него пересохло и засосало под ложечкой. Больше всего ему сейчас хотелось чашечку кофе.

Он свернул на улицу, которая вела в деловую часть города, и побрел по ней, нагнув голову, как бы вступая в сражение с темнотой.

Чем все это кончится, спросил он себя. Кому нужно, чтобы дети не видели детства? Чтоб их обкрадывали? Какова цена того, что подрастающие юноши и девушки бросают игры намного раньше срока, что они прежде времени перенимают у взрослых их отношение к жизни?

Кому-то, видимо, это нужно. Дети Милвилла послушны и вежливы, к игре они подходят творчески; среди них, больше нет ни снобов, ни маленьких дикарей.

Но все несчастье в том, что стоит им только задуматься над этим, как они перестают быть детьми.

Ну, а в грядущем? Будет ли Милвилл поставщиком великих государственных деятелей, ловких дипломатов, первоклассных педагогов и талантливых ученых? Может быть, да, однако не это главное. Ведь чтобы выработать у них эти качества, детей обкрадывают, лишают детства — вот что самое главное.

Дин оказался в деловом районе, занимавшем не больше трех кварталов, и медленно побрел по улице, направляясь к единственной в городе аптеке.

В аптеке было лишь несколько человек. Он прошел к стойке, с несчастным видом взобрался на высокий стул, надвинув на глаза мятую шляпу, и ухватился за край стойки, чтоб руки не дрожали.

— Кофе, — сказал он девушке, которая подошла принять заказ.

Она принесла кофе.

Он сделал маленький глоток, но кофе был слишком горячий. Дин уже жалел о том, что пришел.

Внезапно он почувствовал себя совсем одиноким и чужим среди блеска ламп и металла, будто он приплелся из прошлого и занял место, предназначенное для настоящего.

Он почти никогда не появлялся в деловом районе, и, наверное, поэтому у него родилось такое чувство. Еще того реже появлялся он здесь вечером; впрочем, некогда он тут бывал.

Дин улыбнулся, вспомнив, как они когда-то собирались и болтали в кружках о всякой всячине, не придавая этому особого значения.

Но теперь все кончено. Его товарищей больше нет. Одни умерли, другие уехали, и мало кто еще способен на рискованный шаг.

Так он сидел в раздумье, понимая, что расчувствовался, но не придавая этому значения; он слишком устал и ослаб, чтобы перебороть себя.

Чья-то рука коснулась его плеча, и он в удивленье обернулся.

Перед ним стоял молодой Боб Мартин. Он улыбался, но с таким видом, будто был не совсем уверен в том, что поступает правильно.

— Сэр, мы вон там, за тем столиком, — сказал молодой Мартин, захлебнувшись от собственной храбрости.

Дин кивнул.

— Очень приятно, — пробормотал он.

— Мы хотели узнать, может… то есть, мистер Дин, мы были бы очень рады, если бы вы присоединились к нам.

— В самом деле, весьма любезно с вашей стороны.

— Мы не имели в виду, сэр… то есть…

— Ну конечно, — сказал Дин. — Я буду очень рад.

— Разрешите перенести ваш кофе, сэр. Я не пролью ни капельки.

— Доверяю тебе, Боб, — сказал Дин, поднимаясь из-за стола. — У тебя верная рука.

— Я сейчас вам объясню, мистер Дин. Не то чтобы я не хотел играть… Просто…

Дин слегка похлопал его по плечу.

— Я понимаю. Не к чему объяснять.

Он помедлил секунду, пытаясь сообразить, стоит ли рассказывать о том, что у него на уме.

И решился:

— Если ты не проболтаешься тренеру, я даже скажу, что согласен с тобой. В жизни бывают такие этапы, когда регби начинает казаться довольно глупой игрой.

Мартин с облегчением улыбнулся.

— Вы попали в самую точку. Вот именно.

Он пошел к своему столику.

За столом сидели четверо — Рональд Кинг, Джордж Вудз, Джуди Чарльсон и Донна Томпсон. Все хороши, подумал Дин. Будто на подбор. Он глядел, как они неторопливо потягивают содовую, стараясь растянуть удовольствие.

Они смотрели на него и улыбались, и Джордж Вудз отодвинул один из стульев, как бы приглашая Дина.

Тот осторожно сел и положил шляпу на пол за своим стулом. Боб пододвинул ему кофе.

— Вы очень добры, — сказал Дин и удивился, почему он чувствует себя скованным. В конце концов это его дети — дети, которых он каждый день видел в школе, те, кого он лелеял и у кого пробуждал охоту к знанию, дети, которых у него самого не было никогда.

— Вы сейчас нам так нужны, — сказал Рональд Кинг. — Мы тут говорили о Леймонте Стайлсе. Он единственный милвиллец, который побывал в космосе и…

— Вы, должно быть, знали его, мистер Дин, — сказала Джуди.

— Да, — неторопливо ответил Дин. — Я его знал, но хуже, чем Стафф. Они со Стаффом вместе провели детство. Я был немного старше.

— Что он за человек? — спросила Донна.

Дин хмыкнул.

— Леймонт Стайлс? Он был в нашем городе козлом отпущения. Когда он учился в школе, ни денег, ни домашнего очага у него не было, он так и не доучился. Если в городе происходила какая-то заваруха, вы могли ручаться головой, что в этом замешан Леймонт. Каждый встречный и поперечный утверждал, что из Леймонта ничего путного не выйдет, а так как о нем судачили часто и долго, Леймонт, должно быть, принимал это близко к сердцу…

Он все говорил и говорил, и они задавали ему вопросы, а Рональд Кинг сходил к стойке и принес ему еще одну чашечку кофе.

От Стайлса разговор перекинулся на регби. Кинг и Мартин повторили ему то, что сказали тренеру. Потом затронули проблемы школьного самоуправления, а потом перешли к обсуждению новой, недавно открытой теории ионного двигателя.

Дин не всегда принимал участие в разговоре; он больше слушал, задавал вопросы, и время промелькнуло незаметно.

Внезапно огни начали мигать, и Дин в изумлении поднял глаза.

Джуди, смеясь, разъяснила:

— Это сигнал к закрытию. Значит, нам пора уходить.

— Понятно, — сказал Дин. — А что, с вами частенько так бывает — я хочу сказать, часто вы сидите здесь до самого закрытия?

— Не очень, — ответил ему Боб Мартин. — В будни больно уж много задают.

— А я вот помню, когда-то давно такое со мной было, — начал Дин, но осекся на полуслове.

Да, и впрямь давно, подумал он. И сегодня вечером снова!

Он окинул их взглядом — пять лиц склонились над столом. Вежливы, добры и почтительны, подумал он. Но этого мало.

В разговоре с ними Дин забыл о том, что он стар. Они принимали его просто как живое существо, а не как человека преклонных лет, не как символ авторитета. Они стали ему близки, он почувствовал, будто он один из них, а они — это он, они сломали не только барьер между учениками и учителем, но и барьер между молодостью и старостью.

— У меня здесь машина, — сказал Боб Мартин. — Разрешите подвезти вас до дому.

Дин подобрал с пола шляпу и медленно поднялся на ноги.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Пожалуй, я лучше пройдусь пешком. Мне нужно кое-что обдумать, а когда идешь, думается лучше.

— Приходите еще, — сказала Джуди Чарльсон. — Может, как-нибудь в пятницу вечером.

— Спасибо, — ответил Дин. — Пожалуй, я приду.

Большие дети, сказал он себе с некоторой гордостью. Намного добрее и вежливее обычных подростков. Ни нахальства, ни снисходительности, будто они и не дети, и все же есть в них великолепие юности; и мечтательность, и честолюбие, что идут рука об руку с юностью.

Повзрослевшие прежде времени, лишенные цинизма. А это очень важно отсутствие цинизма.

Конечно, в их человеколюбии нет ничего дурного. Быть может, именно этим одарили их Воспителлы взамен украденного детства.

Если они и впрямь его украли. Потому что, может, они и не крали, а просто взяли и отложили про запас.

А если это так, то Воспителлы одарили ребят новым чувством зрелости и новым ощущением равенства. И взяли у ребят другое — то, что так или иначе пропадало впустую, нечто такое, чему люди, в сущности, не находили применения, но для Воспителл это было самым главным.

Они взяли себе юность и красоту и отложили в своем доме про запас; они сохранили то, что человеческие существа могли хранить лишь в памяти. Они ловили быстротечные мгновения и удерживали их, и вот он, урожай многих лет, дом был доверху набит ими.

Леймонт Стайлс, спросил он, ведя мысленный разговор с этим человеком через долгие годы, через дальние расстояния, ты об этом знал? Какую цель ты преследовал?

Не было ли это вызовом самодовольству чопорного городка, который вынудил его стать сильным? Надеждой, уверенностью, что ни один милвиллец больше уж не скажет ни про кого из ребят, как говорили про Леймонта Стайлса, что из этого мальчика или девочки ничего путного не выйдет.

Это, конечно, важно, но это еще не все.

Донна дотронулась до его локтя и потянула за рукав.

— Пойдемте, мистер Дин, — настойчиво звала она. — Вам нельзя здесь оставаться.

Они все вместе направились к двери, попрощались, и он вышел на улицу, как ему показалось, немного быстрее обычного.

Это потому, что теперь он стал чуть моложе, чем был два часа назад, совершенно серьезно сказал он себе.

Дин пошел быстрее и больше не прихрамывал, и совсем не устал, но боялся признаться в этом самому себе ведь это была мечта, надежда, поиски, в которых никто никогда не признается.

Он шел куда глаза глядят. Ему нужно было отправляться домой. Было очень поздно, давно пора в постель.

Но он не мог произнести этого слова. Не мог облечь мысль в словесную оболочку.

Он пошел вверх по улице, мимо лужайки, заросшей кустарником, и увидел, что свет все еще просачивается сквозь спущенные занавеси. «Это и Стаффи, и я сам, и старина Эйб Хокинс. Нас много…»

Дверь отворилась; на пороге стояла Воспителла, спокойная и красивая. Она нисколько не удивилась. Словно она специально ждала меня, подумал Дин.

И увидел остальных двух, которые сидели у камина.

— Пожалуйста, входите в дом, — предложила Воспителла. — Мы очень рады тому, что вы решили вернуться. Все дети ушли. Давайте поговорим в тишине и покое.

Он вошел и снова сел в кресло и аккуратно положил шляпу себе на колено.

Еще раз дети пробежали по комнате, и он почувствовал себя вне времени и пространства и услышал смех.

Он сидел в кресле и думал, покачивая головой, а Воспителлы ждали.

Трудно, думал он. Трудно найти нужные слова.

И вновь, как много лет назад, он почувствовал себя учеником, которого учитель вызвал отвечать урок.

Они все еще ждали, но они были терпеливы; надо дать ему время.

Он должен сказать об всем как следует. Он должен добиться того, чтоб они поняли. Он не может просто сболтнуть что придется. Его слова должны прозвучать естественно и в то же время быть логичными.

Но как сделать, чтобы в них была логика? — спросил он себя.

В том, что старики, подобные ему и Стаффи, нуждаются в Воспителлах, не было ни капли логики.

Венера сломила многих. Теперь она принялась за Харви Буна, и хуже всего было то, что Бун знал это, но поделать ничего не мог.

Впрочем, виновата тут была не только Венера. Немало поработал и Арчи — штуковина в говорящей банке. Пожалуй, не правильно называть Арчи просто штуковиной. Арчи следовало бы называть «оно» или «они». Несмотря на то что люди разговаривали с ним и изучали его почти сотню лет, в действительности никто толком ничего не знал о нем.

Харви Бун работал на Венере официальным наблюдателем от Института Солнца. Отчеты, которые он регулярно отправлял на Землю с ракетами, нагруженными радием, пополняли и без того огромный банк данных об Арчи. Данных, которые практически ни о чем не говорили.

Венера и сама по себе достаточно плоха. Люди гибнут от малейшей трещины на скафандре или неполадок радиевого щита. Но эта планета умеет убивать и иначе. У нее были способы получше, а точнее говоря, похуже.

На любой чужой планете трудно жить и оставаться в своем уме. Да и слово «чужой» мало что объясняет, пока человек не столкнется с этим лицом к лицу и не получит между глаз.

Венера — чужая вдвойне. Некоторым постоянно кажется, будто кто-то следит за ними, следит все время и ждет, только вот непонятно чего.

На Венере все время что-то крадется за тобой, оставаясь на самой границе тени. Тебя не покидает чувство, что ты здесь чужой, не к месту, незваный гость. Что-то постоянно давит на психику, и нередко люди начинают сами искать смерти или, еще того хуже, превращаются в живых мертвецов.

Харви Бун сидел, съежившись в кресле, в углу лаборатории и то и дело прикладывался к бутылке с виски, пока Арчи хихикал над ним.

— Что-то с нервишками? — осведомился он, — Совсем расшатались?

Бун запрокинул бутылку, рука его дрожала. Даже глотая виски, он не сводил горящих ненавистью глаз с банки из свинцового стекла.

Бун знал, что Арчи говорит правду. Даже в его затуманенный алкоголем мозг могла не проникнуть очевидная мысль — он сходит с ума. Он видел, что Джонни Гаррисон, начальник станции, наблюдает за ним. И доктор Стил. Док был психологом, а уж если он начинал следить за кем-то, это означало, что тому пора было браться за ум. Ведь слово доктора — закон, по крайней мере должно быть законом.

Раздался стук в дверь, и в комнату уверенной походкой вошел доктор Стил.

— Доброе утро, Бун, — сказал он. — Привет, Арчи.

Арчи откликнулся механическим, безжизненным голосом.

— Налей себе выпить, — предложил Бун.

Док отрицательно покачал головой, достал из кармана сигару, взял нож и аккуратно разрезал ее пополам. Одну половинку он положил назад в карман, а вторую сунул в рот.

— Ты что, никогда не закуриваешь? — раздраженно спросил Бун.

— Нет, — весело ответил док, — предпочитаю так. Как дела, Арчи? — продолжал он.

— Вечно ты задаешь мне этот вопрос, док. — Несмотря на механическое жужжание, в голосе Арчи слышались ворчливые нотки. — Что может со мной случиться? Я всегда в полном порядке.

— Почему-то я все время забываю, что ты особенный, — рассмеялся док. — Хотел бы я, чтобы и люди были такими же. Парни, как я, им были бы вообще не нужны.

— Молодец, что зашел, — проскрипел Арчи, — с тобой всегда приятно поболтать. С тобой у меня никогда не возникает ощущения, что ты что-то вынюхиваешь.

— Он говорит это нарочно, чтобы разозлить меня, — огрызнулся Бун.

— Не беспокойся, я ему не позволю, — успокоил док Буна. — Думаю, через сотню лет это действительно может поднадоесть, — снова обратился он к Арчи, — Только все это мартышкин труд. Похоже, так до сих пор никто ничего о тебе и не выяснил. Может, просто слишком глубоко копали, — проговорил он, и его сигара переместилась из одного угла рта в другой.

— Что ж, возможно, ты прав, — отозвался Арчи, — Ты напоминаешь мне Мастерсона — уж очень отличаешься от всех этих типов, которые сейчас меня изучают.

— Что, не любишь их? — Док подмигнул Буну, и тот сердито сверкнул на него глазами.

— А за что их любить? — спросил Арчи. — Я для них диковинный уродец, научный объект, над которым им велели ставить опыты. А Мастерсон, как и ты, относился ко мне словно к своему приятелю.

— Конечно, черт возьми, а как же иначе? — удивился док.

— Остальные лишь жалеют меня.

— От меня тебе жалости не дождаться, — сказал док. — Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу стать тобой. Мне пришлась бы по душе твоя философия.

— Человеческой расе моей философии не понять, — возразил Арчи. — Сомневаюсь, что я смог бы ее объяснить, ведь у вас в языке и слов-то таких нет. Мне тоже нелегко далась земная философия. Я освоил историю, экономику, политологию, слежу за текущими событиями, но иногда, и даже очень часто, никак не могу понять, в чем же суть. «Какая чушь!» — думаю я и тут же начинаю убеждать себя, что, наверное, чего-то не понял. Или упустил что-то: нестандартный поворот мысли либо же один из основополагающих факторов.

— Вряд ли ты что-то упустил, Арчи, — успокоил его док. — Многое из того, что мы делаем, действительно глупо. Даже по нашим стандартам. Чего нам не хватает — так это благоразумия.

Док поднял глаза на большой, написанный маслом портрет, висевший на стене над столом Буна, — про самого Буна он почти забыл. С портрета ему улыбались добрые серые глаза, лоб был покрыт морщинами, волнистые седые волосы выглядели как серебряная корона.

— Побольше бы таких ученых, — сказал док. — Как нам не хватает людей, способных заглянуть в будущее.

Это был портрет Мастерсона. Человек, который обнаружил разумную жизнь в огромных облаках радона, висевших над громадными залежами радиевой руды. Мастерсон был больше чем просто провидец. Он был гениальным ученым, страстно увлеченным своей работой.

Как только он случайно обнаружил нечто похожее на разумную жизнь, он принялся разрабатывать свою гипотезу. В этой самой лаборатории он осуществил дело всей своей жизни, и теперь здесь на столе стоял результат его работы: свинцовая банка — Арчи.

Мастерсон под высоким давлением поместил радон в экранирующую банку с чувствительной системой управления. Сколько неудач пришлось ему пережить! Но они его не сломили, и он упрямо продолжал учить радон распознавать специальные электрические импульсы, проводимые через банку. И наконец радон, распознав в этих импульсах сигналы, посылаемые другим разумом, научился работать с системой управления и производить с ее помощью звуки.

Можно лишь догадываться, насколько нелегко им это далось. Сколько лет изнурительного труда ушло! Ведь и Мастерсон, и Арчи буквально на ощупь пробирались в потемках друг к другу, ибо их опыт, образ жизни и способ мышления были бесконечно различны. Два чуждых друг другу разума…

— Давненько все это было, правда, Арчи? — спросил док.

— Трудно сказать, — прогудел микрофон, — время мало что значит для того, что бесконечно.

— Так ты бессмертен?

— Может, и не бессмертен.

— А ты сам-то знаешь? — встрепенулся док.

Последовавшая затем реакция Арчи не раз доводила до бешенства всех его исследователей. Он просто не ответил.

В комнате повисла тишина. Док слышал, как на станции то и дело щелкали раздвижные двери и тихо гудело оборудование.

— И так всегда, — взорвался Бун, — вечно он вытворяет такие штуки. Заткнется — и слова из него не вытянешь, будто онемел. Порой взял бы и…

— Брось, Арчи, — строго велел док, — со мной тебе не нужно играть в прятки. Я не буду тебя выспрашивать. Я просто зашел немного развеяться. Хочешь, что-нибудь сделаю для тебя?

— Почитай мне свежую газету, — сказал Арчи.

— О, для меня это истинное удовольствие, — заявил док.

— Только не комиксы, — предупредил Арчи, — не понимаю, что вы в них находите.

За окнами станции наступила ночь, которая на Венере длилась целую неделю. Снова пошел снег, порывы ветра гнали огромные белые заряды, но не настоящего снега, а параформальдегида. Из него состояли громадные гряды облаков, навечно закрывшие планету от космоса.

На гребне породы, возвышавшемся рядом с куполом станции, в защитном скафандре стоял Харви Бун и озирал окрестности.

Внизу виднелся один купол. То тут, то там на его поверхности вспыхивали пятна света от раскачиваемых ветром прожекторов над радиевыми шахтами.

В шахтах работали мощные машины, подключенные к «мозгу радона». В их устройстве применялись те же принципы, что и для контакта с Арчи, только по упрощенной схеме. Мозг, получив и распознав приказ, выполнял его посредством управляемых им механизмов. Но этот мозг не владел человеческими знаниями и не воспринимал их, в отличие от Арчи, который накапливал их вот уже сто лет.

Повсюду сновали люди. Все они были в блестящих кристаллических скафандрах, защищавших их от этого адского варева, которое называлось атмосферой Венеры. Один углекислый газ, а от кислорода и следа не осталось. Когда-то здесь было полно кислорода и водяного пара. Но кислород исчез, оставив вместо себя углекислый газ и формальдегид, а тот затвердел, соединившись с водяным паром.

Налетевший порыв горячего ветра взвил перед Буном облачко формальдегида, скрыв из вида станцию и людей, и его охватила дрожь. Он стоял, отделенный от всего мира вихрем белого облака, и ему никак было не отделаться от ощущения, что к нему кто-то подкрадывается сквозь эту пелену. То, что таилось в облаке снега, было страшнее самого страха, безудержнее паники, невыносимее ужаса.

Буну казалось, что еще секунда — и этот ужас навеки поглотит его, но наконец ветер унес снежное облако. Буря ухала и выла, словно желая загнать его обратно под купол. Танцующие вихри снега принимали жуткие призрачные образы. Пятна света внизу, над шахтами, фантастически переплетались с бешено мчавшимися белыми облаками.

Необъяснимая паника вновь охватила его. В порывах ветра ему слышались какие-то зловещие шорохи, кокой-то странный шепот. Разыгравшийся ветер злобно завыл и швырнул в него охапку снега.

Харви Бун вскрикнул и побежал. Невидимый ужас следовал за ним по пятам.

Он вбежал под купол станции и защелкнул дверь лаборатории на замок, но для дикого страха дверь не являлась препятствием. От него так просто не избавишься. Вылезая из скафандра, Бун заметил, как дрожат его руки.

— Нужно немедленно выпить, — проговорил он вслух.

Бун вынул из стола бутылку и отпил прямо из горлышка.

За его спиной раздался смех. Бун резко повернулся, его

нервы были натянуты как струны.

Из банки, стоявшей на столе, на него смотрело искаженное злобой лицо. Бун понимал, что ему это мерещится. Никакого лица там не было. В банке вообще не было ничего, что можно увидеть. Там был один только Арчи, а Арчи — это радон под давлением, который можно наблюдать только через спектроскоп.

Бун быстро провел рукой перед глазами и снова взглянул на банку. Лицо исчезло.

— Что? Попался? Скоро я тебя прикончу, — хихикнул Арчи. — Ты уже был на волоске. Еще немного, и ты совсем спятишь. Ну, чего ты ждешь? Неужели на что-то еще надеешься? Все равно тебе конец.

— Ошибаешься, — заорал Бун, задыхаясь от ярости. — Это ты попался.

Он изо всей силы треснул кулаком по стопке бумаг, лежавших на столе.

— Это я прикончу тебя. Я уничтожу тебя. Я расскажу всем, что ты такое на самом деле.

— Неужели! — прокаркал Арчи.

— Будь ты проклят! — глухо проговорил Бун, ставя бутылку на стол. — Пожалуй, и правда пора покончить с тобой раз и навсегда. Слишком долго ты мотал мне душу. Ты у меня сам сдохнешь.

— Это как? — с издевкой спросил Арчи.

— А очень просто, — проревел Бун. — Забуду насыпать в тебя радон, и через неделю ты умрешь как миленький. Превратишься в полониум и…

— Куда тебе, ты не посмеешь, — дразнил его Арчи, — Ты ведь знаешь, что с тобой за это сделают. Твое институтское начальство скальп с тебя снимет.

В банке снова появилось лицо. До чего же оно было омерзительное! Волна безудержного бешенства захлестнула ученого. С яростным криком Бун схватил бутылку со стола и яростно швырнул ее. Бутылка пролетела над Арчи и вдребезги разбилась о стену над ним, окатив банку спиртным.

Арчи захихикал. Теперь перед лицом материализовалась еще и рука и сделала непристойный жест.

С хриплым воплем Бун схватил тяжеленный стул. Комната наполнилась омерзительным смехом Арчи.

Совершенно потеряв голову от ярости, Бун заорал что-то бессвязное и с размаху обрушил стул на банку. Банка разлетелась на куски.

В комнате резко повысился уровень радиации. Замигали спектрографические детекторы. Зашелестели вентиляторы, набрали обороты и пронзительно взвыли, очищая воздух и выбрасывая радон наружу. За куполом станции в атмосфере раздались шипение и вой.

Но Харви Бун ничего об этом не узнал, потому что был мертв. Нестерпимая жгучая боль пронзила его, и через мгновение он упал замертво. Его лицо и руки обгорели и стали ярко-красного цвета, а там, где были глаза, теперь зияли две дыры.

В естественном состоянии радон в сто тысяч раз активнее радия.

— При чем тут Арчи! — протестовал Джонни Гаррисон, — Гипноз! Это невероятно. Не мог он загипнотизировать человека. У нас нет никаких подтверждений этому. Мы наблюдаем за Арчи сто лет…

— Не забудь, — перебил док, — что мы наблюдаем за разумом. Только нам так и не удалось выяснить, насколько высок его уровень интеллекта. Мы знаем одно: этот разум не похож, да и не может быть похож на человеческий. Ну хорошо, мы вступили с ним в контакт, мы общались с ним. Но это общение происходило на нашем уровне и доступными нам средствами. Понимаешь, что это значит? — Док переместил сигару из одного уголка рта в другой.

— Это мне никогда не приходило в голову. — Лицо командира станции побледнело, — Но это значит, что… это означало бы, что интеллект Арчи настолько высок, что он сумел освоить человеческий способ мышления.

Док кивнул головой:

— А разве человек способен на такое? Думаешь, человек может научиться мыслить, как Арчи? Вряд ли. Способ мышления Арчи, должно быть, настолько отличается от нашего, что нам к нему даже не подступиться. И Арчи это понял. Выходит, мы разработали механическую базу для контакта, а Арчи — интеллектуальную.

— Ты меня пугаешь! — воскликнул Гаррисон.

— Мне самому страшно, — вздохнул док.

— Хватит ходить вокруг да около, — Гаррисон поднялся со стула. — Мы оба думаем об одном и том же.

— Ты прав, — ответил док, — ни о чем другом думать не получается.

— Теперь все они знают, — сказал Гаррисон, — они или оно, или что там еще, находится снаружи — теперь это нечто знает столько же, сколько и Арчи.

— Ты, к сожалению, прав, — согласился док. — Арчи всегда оставался собой, хотя мы и досыпали каждые три дня радон в банку. Это был только Арчи. А вот опыты с радоновым мозгом показали, что этот интеллект так и не овладел человеческими знаниями. Удивительно, вещество одно и то же, но почему-то тот радон, которым мы пополняем Арчи, сам становится Арчи. Интеллект же остального радона не усваивает тех человеческих знаний, что есть в Арчи.

— А теперь, — добавил Гаррисон, — он весь превратился в Арчи. Я сказал Маку, что нужно выключить машины, как только радон в мозге подойдет к концу. Мы не можем рисковать. Это нам дорого обойдется. Корпорация «Радий» расшумится на весь космос. Мы и так уже отстаем от графика…

Лицо его осунулось, он повернулся к окну и застыл, глядя, как бушует снежная буря.

— Перестань, Джонни! — посоветовал док. — Опять тебя одолевают мысли о том, что скажут в центральном офисе. Ты нервничаешь, потому что отстаешь от графика. Наверное, сразу вспомнил, что случалось с теми, кто не смог толкать индустрию вперед и удержать на высоте знамя корпорации «Радий». Тебе лезут в голову всякие ужасные мысли о тайной полиции, обвинении в саботаже и бог знает о чем еще.

— Послушай, док, — с отчаянием в голосе проговорил Гаррисон, — ведь это мой главный и единственный шанс. Я уже не так молод и должен использовать этот свой шанс. Покажи я себя на Венере с хорошей стороны, и я обеспечен на всю жизнь. Больше никаких третьеразрядных постов на луне Юпитера, никаких мерзких поручений на Марсе. Меня будет ждать Земля, а на ней непыльная работенка.

— Понятно, — сказал док, — заработала старая система страха. Ты боишься «больших парней», Мак боится тебя, люди боятся Мака. А все мы боимся Венеры. Солнечная система с потрохами принадлежит корпорации «Радий». Радиевая монополия, холдинговые компании, централизованное правление — все это дает ей тайное господство, хотя, пожалуй, тайньм оно ни для кого больше не является. Наш хозяин — Р. С. Уэбстер. Он господствует над нами, опираясь на тайную полицию и своих шпионов. Власть в его руках потому, что радий — это сила, а он — хозяин радия. Мы в его власти, потому что стоит ему щелкнуть пальцами, как любое правительство со всех ног мчится выполнять его приказы. До него над нами были его отец и дед. Придет время, и нашими хозяевами станут его сын и внуки. — Он усмехнулся, — Что-то ты совсем раскис. Брось, Джонни. Никто этого не слышал, кроме тебя. А ты ведь не проговоришься. Главное, оба мы знаем, что это чистая правда. Радий — источник силы, поработившей Солнечную систему. Вся система зависит от добычи радия на Венере. Это та цена, которую земляне платят за освоение космоса, за свою солнечную империю. Страшно подумать, сколько стоит один межпланетный полет. Чтобы поддерживать эту солнечную империю, нужны огромные деньги. А никто просто так деньги давать не станет. Мы честно выполняли свой долг, и вот чем нам это обернулось.

Гаррисон дрожащей рукой налил себе бренди в стакан, пролив часть на стол.

— Что же делать, док?

— Хотел бы я знать, — отозвался док.

Зазвонил телефон, и Гаррисон снял трубку.

— Шеф, — раздался голос главного инженера, — пора или подпитывать мозг, или отключать его. Уровень радона падает.

— Разве я тебе не велел отключить его? — прорычал Гаррисон, — Мы не можем рисковать. Мы не можем отдать все машины во власть Арчи.

— Но ведь мы отстаем от графика, — с мукой в голосе простонал Мак, — если отключить, то…

— Я сказал отключить! — заревел Гаррисон. — Спаркс связывается с Землей. Я позвоню тебе позже.

Он повесил трубку, затем снова поднял ее и набрал номер службы связи.

— Как сообщение с Землей?

— Пытаюсь соединиться, — пролепетал Спаркс, — но, боюсь… мы приближаемся к Солнцу. Мы отрезаны от… Минуту… Связь появилась… Соединяю…

В телефонной трубке раздались треск и щелчки.

— Гаррисон? Привет, Гаррисон! — издалека послышался тонкий высокий голос.

Несмотря на помехи, Гаррисон мгновенно узнал, кому принадлежит голос, и его лицо перекосилось. Он так и видел, как президент «Радий Инкорпорэйшн» Р. С. Уэбстер подпрыгивает на стуле, взбешенный тем, что на Венере опять проблемы.

— Да, Р. С., это Гаррисон.

— Ну, — пропищал Р. С., — что случилось на этот раз? Говори же, приятель, что там еще произошло?

Гаррисон коротко пересказал суть дела. Дважды помехи прерывали разговор, и Спаркс из кожи вон лез, чтобы восстановить связь.

— Так чего ты боишься? — заорал человек на Земле.

— Ну, просто, — объяснил Гаррисон, с ужасом сознавая, насколько глупо это звучит, — Арчи сбежал. А значит, теперь весь радон знает то же, что и он. Если мы заправим мозг новым радоном, уже разумным… Понимаете, этот радон будет знать о нас все… то есть…

— Ну и чушь! — заорал Р. С. — Что за околесицу ты несешь? В жизни не слыхал ничего более нелепого.

— Но Р. С….

— Вот что, парень, — проговорил Р. С., еле сдерживая злость. — Разве мы не отстаем от графика? Разве ты находишься на Венере не для того, чтобы добывать радий?

— Да, — в отчаянии ответил Гаррисон.

— Ну так копай радий! Догоняй график. Заправляй мозг и принимайся за дело!

— Но вы не поняли…

— Я сказал, заполняй мозг и приступай к работе. Нечего сидеть сложа руки.

— Это приказ? — спросил Гаррисон.

— Это приказ! — отрезал Р. С.

В трубке зашуршали помехи, словно кто-то сдавленно хихикал над ними.

Гаррисон, не отрывая глаз, следил, как от поверхности Венеры с ревом отрывается корабль и исчезает в буре белоснежного формальдегида. Мак, стоявший рядом, довольно потер руки, скрытые защитным скафандром.

— Теперь мы почти догнали график, — довольно сообщил он.

Гаррисон молча кивнул, не отрывая мрачного взгляда от простиравшейся перед ним равнины. Снова наступила ночь, и вихри формальдегида извивались в какой-то дьявольской джиге. Ночь, буря — и температура сто сорок градусов по Фаренгейту. За день длиной в неделю на планете стало еще жарче.

До его слуха доносились гул мощных, управляемых мозгом машин, копающих в шахтах руду, завывание ветра, вольно гулявшего над куполом станции и между ребристыми остроконечными холмами, легкое пофыркивание системы охлаждения в скафандре.

— Когда сделают банку для Арчи? — спросил он. — Новому наблюдателю от института Солнца не терпится поскорее приняться за работу.

— Еще пара часов — и готово, — ответил Мак. — Много времени ушло на расчеты, но теперь с ними закончено, и за дело взялись роботы.

— Как только закончите, сразу сообщите. Мы пытались установить контакт с радоном в машинах, но без толку.

— Есть только одна загвоздка, — добавил Мак.

— Что еще? — Гаррисон резко повернулся к нему.

— Мы не совсем точно рассчитали углы в этой банке. Ты ведь знаешь, в ней есть чрезвычайно сложные компоненты. Но мы решили поторопиться, чтобы этот стукач из института сразу, как только приедет, принялся за дело. Но когда роботы…

— Ну?.. — поторопил его Гаррисон.

— Когда роботы добрались до того места, где мы запутались, они просто отбросили чертежи в сторону и продолжили работу. Подумать только, даже не замялись.

Гаррисон и Мак обменялись озадаченными взглядами.

— Не нравится мне это, — заявил Мак.

— Мне тоже, — мрачно вздохнул Гаррисон.

Он повернулся и медленно побрел к станции, а Мак отправился обратно к шахтам.

А в это время в кабинете Гаррисона док знакомился с Роджером Честером, новым наблюдателем от института.

— В институте скопились горы отчетов, — говорил Честер, — я изучал их перед отлетом на Венеру. Читал их дни и ночи напролет, с тех пор как мне сообщили, что я должен лететь на смену Буну.

Док аккуратно разрезал новую сигару, одну половину положил в карман, вторую сунул себе в рот.

— И что же ты искал? — спросил он.

— Ключ к разгадке. Дело в том, что я хорошо знал Буна. Мы дружили много лет. Он был не из тех, кого можно так просто сломать. Одной Венере с ним было бы не справиться. Но я ничего так и не обнаружил.

— Может, у Буна в бумагах что-нибудь осталось? — предположил док. — Ты читал его отчеты?

— Я их сто раз перечел, — признался Честер, — в них ничего нет. Некоторые отчеты вообще исчезли — те, что за последние дни…

— Последние дни можно в расчет не принимать, — сказал док. — Парень был уже явно не в себе. Я бы не удивился, если бы он вообще ничего не писал в те дни.

— На него это не похоже, — упрямо проговорил Честер.

— Так что-нибудь ты все-таки накопал? — Док беспокойно толкнул сигару в другой уголок рта.

— Мало. После Мастерсона мы почти не сдвинулись с места. Даже сейчас, спустя столько лет, не верится, что радон — разумный.

— Из всех газов радон лучше всего приспособлен для жизни. Это тяжелый газ. Вес молекулы — двести двадцать два. Он в сто одиннадцать раз тяжелее водорода и в пять раз — углекислого газа. Молекулярное строение у него довольно простое, а вот строение атома — одно из самых сложных. Настолько сложное, что в нем и вправду могла зародиться жизнь. А если говорить о неустойчивости — а для жизни это условие просто необходимо, — так это его радиоактивность. Химически он, пожалуй, инертен, но физически — это потрясающе неустойчивый, невероятно активный газ.

В кабинет вошел Гаррисон.

— Опять об Арчи треплетесь? — хмыкнул он.

Начальник станции подошел к своему столу и достал бутылку и стаканы.

— Уже две недели, как Арчи сбежал, — проворчал он, — И ничего! Мы сидим тут как на вулкане и ждем, когда он взорвется и пошлет всех нас в тартарары. Но все тихо. Что он задумал? Чего ждет?

— Это непростой вопрос, Гаррисон, — ответил Честер. — Представьте себе форму жизни, у которой нет никаких орудий труда, никаких инструментов, просто потому, что она не умеет их делать. Да и зачем они ей, если она все равно никогда не смогла бы ими воспользоваться. Не забывайте, что человек обязан своему развитию во многом, а может и исключительно, орудиям труда. Началось-то все с того, что однажды ему пришлось поработать собственными руками…

Вдруг пронзительно зазвенел телефон. Гаррисон схватил трубку и услышал голос Мака.

— Шеф, эти проклятые роботы разбегаются, — орал главный инженер, — а за ними и машины из шахт…

Лицо командира перекосилось, будто чья-то ледяная рука сжала его горло.

— Тут настоящий ад, — Мак почти рыдал. — Но банку Арчи они оставили. Забыл сразу сказать.

— Мак, — заорал Гаррисон, — быстро в трактор и поезжай за ними! Мы должны знать, куда они направились.

— Но, шеф…

— Быстро за ними! — рявкнул Гаррисон.

Он швырнул трубку, тут же снова поднял ее и набрал номер.

— Спаркс, свяжись-ка с Землей.

— Связи нет, — отрезал Спаркс.

— Черт побери, сделай же что-нибудь! Это вопрос жизни и смерти.

— Не могу я никак, — запричитал Спаркс, — мы с другой стороны Солнца. Как тут свяжешься?

— Тогда пошли корабль.

— Какой смысл? — удивился Спаркс, — Корабль все равно полетит вокруг Солнца. Сколько дней пройдет…

— Ладно, — вяло откликнулся Гаррисон, — оставим это.

Он положил трубку и посмотрел на Честера.

— Так что ты там говорил про инструменты? Теперь у Арчи их целая куча. Он просто взял и украл их прямо у нас из-под носа.

Несколько часов спустя в кабинет ввалился Мак.

— Ничего не нашел, — доложил он, — как сквозь землю провалились.

Гаррисон внимательно посмотрел на него мутными, полными тревоги глазами.

— Все ясно, Мак. Честно говоря, я и не надеялся. Удались от станции на пять миль — и ты черт знает куда попадешь.

— Что же делать, шеф?

— Не знаю, — Гаррисон покачал головой, — Спарксу все-таки удалось отправить сообщение. Он успел зацепить Меркурий, когда тот выходил из-за Солнца. Надеюсь, оттуда сообщение передадут на Марс, а с Марса — на Землю.

Честер вернулся из лаборатории и сел на стул.

Док пошевелил во рту свою сигару.

— Ну, что сказал Арчи? — поинтересовался он.

— Я наполнил банку радоном, — заговорил Честер, покраснев до ушей, — но ответа не получил. Если можно так сказать, он послал меня к черту.

Доктор усмехнулся, глядя, как смутился парень.

— Не обращай внимания на выходки Арчи. Так же он обращался и с Буном. Постоянно доставал, пока тот совсем с катушек не съехал. Понимаешь, Арчи нужно было как-то выбраться на свободу. Он не мог действовать, сидя взаперти в этой банке. Вот он и заставил Буна выпустить его. У Буна совсем крыша поехала, а Арчи, это жук еще тот, он свою линию держит твердо.

— Как думаешь, что у него теперь на уме? — не выдержал Гаррисон.

— Думаю, будет мотать нам нервы, пока мы не примем его условия, — ответил док. — Он хочет довести нас до состояния, когда мы будем готовы принять любые его условия.

— Какие условия? Что ему от нас надо?

Сигара дока проехала справа налево и вернулась назад.

— Откуда я знаю? Может, нам вообще никогда не понять, за что он воюет, а может, это просто борьба за существование. Его жизнь зависит от радия. Нет радия — конец радону, а значит, и Арчи.

— Чепуха, — вмешался Честер. — На Венере его столько, что хоть миллион лет копай, никто и не заметит.

— Кто знает, — возразил док, — может, для Арчи миллион лет — что пара минут для нас.

— Черт возьми, док, — рявкнул Гаррисон, — чему вы ухмыляетесь? Что здесь смешного?

— Просто забавно, — объяснил док. — Я частенько думал, что бы сделали земляне, если бы столкнулись с противником, который одной левой уложил бы их на обе лопатки.

— Он нас еще не уложил, — не согласился Мак, — по крайней мере пока.

— Все, что может помешать радию попасть на Землю, представляет для нас реальную угрозу, — заявил док. — И не забывайте, Арчи это вполне по зубам. Нечего себя обманывать.

— Но ведь он так развалит всю Солнечную систему, — возмутился Гаррисон, — Машины встанут. Шахты и фабрики закроются. Прекратятся космические полеты. Придется эвакуировать с планет людей…

— То есть ты хочешь сказать, — поправил его док, — что Арчи развалит корпорацию «Радий», но не Солнечную систему. Система может обойтись и без корпорации. И даже без радия. Ведь жили же мы без него тысячи лет. Единственная проблема в том, что система привязана к радию. Не будет радия, рухнет экономика, либо придется искать радию какую-то замену. А если замены не найдется, надо будет начинать с нуля и привыкать к новому образу жизни — кто знает, может, он окажется гораздо лучше…

— Это измена! — взвизгнул Честер, вскочив на ноги.

Гнетущая тишина повисла в комнате. Три пары глаз пристально уставились на Честера. Казалось, воздух так наэлектризовался, что еще немного, и произойдет разряд.

— Сядь, — резко приказал док.

Честер медленно опустился на стул. Руки Мака судорожно сжались, будто он сдавил чью-то глотку.

— Агент Р. С., — покачал головой док. — Мне сразу показалось, что он не похож на парня из института. Помните, он признался, что ему с трудом верится в разумность радона. Сотруднику института не нужно в это верить, он это знает.

— Ах ты подлый шпион, приехал вынюхивать! — гаркнул Мак, — Значит, тебя послали разузнать, что тут происходит у нас на Венере.

— Правда, как оказалось, никудышный шпион, — проговорил док, пристально глядя на Честера. — Все еще пылает энтузиазмом, все еще предан корпорации. Ну да, всех нас в школе пичкали этой туфтой. Только мы повзрослели и выросли из нее.

Честер облизал пересохшие губы.

— То, что корпорация сунулась в институт, — продолжал док, — означает одно из двух: либо Р. С. совсем зарвался, либо его загнали в угол. Институт был единственной организацией, которая могла дать ему отпор. Он никогда раньше не смел совать туда свой нос.

— Честер, надеюсь, ты понимаешь, что нам придется тебя уничтожить, — наконец заговорил молчавший до этого момента Гаррисон.

— Вы не посмеете, — прокаркал Честер внезапно охрипшим голосом.

— А какая разница? — спросил Гаррисон, — Если не мы, так кто-нибудь из людей Р. С. шлепнет тебя. Ты допустил промашку. А тебе ведь известно, что Р. С. не дает своим людям шанса промахнуться дважды.

— Но то, что вы тут сейчас говорили, — измена, — не унимался Честер.

— Можешь называть это изменой, если тебе так нравится, — огрызнулся Гаррисон. — Только в каком уголке Солнечной системы ты бы ни оказался, везде говорят одно и то же. Повсюду, где люди работают на износ и заглушают голос своей совести, везде, где питаются крохами, упавшими со стола корпорации, идут одни и те же разговоры.

Вдруг оглушительно зазвенел телефон. Гаррисон поднял трубку.

— Это Р. С., — прокричал в трубку Спаркс, — слышимость плохая, но, может, у вас получится поговорить. Связь идет через Марс и Меркурий.

— Приветствую тебя, Р. С., — прокричал Гаррисон.

В трубке жутко трещало, но Гаррисон с трудом различал едва слышные обрывки фраз:

— …ждите… посылаем людей… десять кораблей…

— Людей?! — заорал Гаррисон, — Не надо никаких людей!

— …и технику, — проскрипел голос Р. С. — Машины с ручным управлением… — Его слова утонули в треске и завываниях.

— Р. С., не нужно посылать людей, — взвыл Гаррисон, — Они все перемрут тут как мухи. Ты посылаешь их на верную смерть. Помнишь, как было вначале, еще до открытия Мастерсоном радонового мозга? Люди не могут работать в радиевых шахтах — работать и оставаться живыми.

— Заткнись! — взревел Р. С. — Будут работать… как миленькие…

— Да они взбунтуются! — крикнул Гаррисон.

— Пусть только попробуют. Я также посылаю полицейских.

— Полицейских! — взорвался Гаррисон. — Этих чертовых мясников Стритера?

— И самого Стритера тоже! И его головорезов! Уж они-то наведут у вас порядок.

— Вот что, Р. С., — с горечью в голосе проговорил Гаррисон, — в таком случае посылай и нового начальника станции. Будь я проклят, если стану работать со Стритером.

— Успокойся, Гаррисон. Ты прекрасный работник. Просто в последнее время тебе не везло. Но ты справишься.

— Я не буду заставлять людей работать, — отрезал Гаррисон, — По крайней мере так, как хочешь ты. Радий того не стоит.

— Будешь, куда ты денешься, — взвился Р. С. — Иначе я велю Стритеру самого тебя спустить в шахту. Нам нужны бесперебойные поступления радия. Добывать непрерывно, это приказ!

— Кстати, — сказал Гаррисон, внезапно успокоившись и посмотрев на Честера, — помнишь того парня из института, что приехал на место Буна?

— Да, кажется, припоминаю…

— Он куда-то пропал, — продолжал Гаррисон. — Потерялся где-то в холмах. Мы все прочесали, но и следов не нашли.

Честер сорвался со стула и бросился на Гаррисона, стараясь выхватить телефонную трубку у него из рук. Гаррисон от неожиданности пошатнулся, но кое-как отпихнул его.

— Ты что-то сказал, Р. С.? Ничего не слышно. Помехи.

— Я сказал, ну его к черту. Нечего тратить время на поиски. Есть вещи поважнее.

Тут Честер вновь кинулся на Гаррисона, пытаясь вырвать трубку у него из рук. Мак мгновенно подскочил к Честеру и поднял свой огромный кулак, после чего тот, описав дугу, угодил Честеру прямо в подбородок. Голова молодого человека резко откинулась назад, ноги оторвались от пола, он всем телом шмякнулся о стену и медленно сполз вниз, как какая-нибудь тряпичная кукла.

Док тут же подбежал к Честеру и склонился над беднягой.

— Похоже, ты перестарался, — буркнул он.

— А ты чего ожидал? — огрызнулся Мак.

— Он умер, — проговорил док, — ты сломал ему шею.

А снаружи бесконечная снежная буря заметала иззубренные холмы и освещенные светом шахты.

Док стоял у окна и наблюдал за суетой, которая царила возле шахт. Всюду сновали сотни людей в скафандрах и сотни машин. Возле складов стояли три космических корабля: шла погрузка. На всех сторожевых вышках были расставлены люди Стритера с автоматами на изготовку.

В комнату тяжелым шагом вошел Гаррисон.

— А в эту смену сколько? — спросил док.

— Семь, — хриплым голосом ответил он. — Экран взорвался.

— Так больше продолжаться не может, Джонни, — сказал док, покусывая сигару. — Это необходимо прекратить, или произойдет что-нибудь ужасное. Ведь отправлять сюда людей — все равно что подписать им смертный приговор. Последняя смена состоит из одних уголовников и бродяг, которых заманили на корабль лживыми обещаниями.

Гаррисон с сердитым видом плеснул в стакан спиртного.

— Что ты на меня так смотришь? — огрызнулся он. — Теперь это не моя забота. Я умываю руки. На мне одни административные обязанности. Всем остальным заправляет Стритер. Теперь он начальник. Это он заставляет людей работать. А только те пискнут, его ребятишки на вышках тут же начинают палить.

— Я все знаю, — тяжело вздохнул док, — и я не упрекаю тебя, Джонни. Но не нужно себя обманывать. Если будем сидеть сложа руки, Стритер примется и за нас.

— Сам вижу, — ответил Гаррисон и залпом осушил свой стакан, — Стритер понял, что с Честером что-то случилось. Похоже, байка про то, что Честер затерялся где-то среди холмов, не сработала.

— А мы на это и не рассчитывали, — напомнил док. — Но пока мы делаем свою работу, пока не возникаем, пока ведем себя тише воды ниже травы, будем жить.

Из лаборатории, дверь в которую оставалась приоткрытой, раздался голос Арчи:

— Доктор, зайди, пожалуйста, на минуту.

— Конечно, Арчи, с удовольствием. Чем могу служить?

— Я хочу поговорить с капитаном Стритером.

— Капитан Стритер, — предупредил док, — человек не из приятных. На твоем месте я бы держался от него подальше.

— И все же, — настаивал Арчи, — я хочу поговорить с ним. У меня есть для него любопытные новости. Будь добр, позови его.

— Ну ладно, — согласился док.

Он вернулся в кабинет и набрал номер.

— Стритер слушает, — раздался голос в телефонной трубке.

— Арчи хочет поговорить с тобой, — сказал док.

— Арчи, — взревел Стритер, — пусть этот жалкий клубок газа катится ко всем чертям!

— Стритер, — ответил док, — мне, конечно, наплевать на то, как ты поступишь, но на твоем месте я бы поговорил с Арчи. Честно говоря, я бы пулей помчался.

Док положил трубку, чем оборвал гневный рев, доносившийся с другого конца провода.

— Ну что? — спросил Гаррисон.

— Он придет.

Минут через десять заявился Стритер, злобно сверкая глазами.

— Попрошу вас, господа, впредь не беспокоить меня из-за всяких пустяков, — сурово проворчал он.

— Туда. — Док указал пальцем на дверь.

Стритер направился в лабораторию, сердито топая тяжелыми ботинками.

— В чем дело? — рявкнул он.

— Капитан Стритер, — заскрипел голос Арчи, — мне не нравится, что вы тут устроили. Мне не нравится все, что творит корпорация «Радий».

— Да что ты? — деланно удивился Стритер, и голос его стал подозрительно бархатистым.

— А поэтому, — продолжал Арчи, — убирайся отсюда. И чтобы через полчаса тебя и твоих людей здесь не было — ни в шахтах, ни на планете.

В ответ послышались какие-то хрипы. От бешенства капитан полиции никак не мог совладать со своим речевым аппаратом.

— А если мы не уйдем? — наконец проскрежетал он.

— А если вы не уйдете, придется вас заставить. Если через полчаса не освободите шахту, я начну бомбардировку.

— Бомбардировку?!

— Именно так. На ваши шахты со всех сторон нацелены пушки. Это, конечно, варварство, но ведь по-другому вы не понимаете. Я мог бы применить и другие способы воздействия, но, думаю, бомбардировка — самый лучший.

— Да ты просто пугаешь меня, — рявкнул Стритер. — Нет у тебя никаких пушек.

— Хорошо, — ответил Арчи. — Дело твое. Поступай как знаешь. Мне, в общем-то, наплевать. Но помни: у тебя осталось тридцать минут.

Стритер развернулся и шумно протопал обратно в кабинет.

— Вы слышали? — гаркнул он.

Док кивнул.

— На твоем месте, Стритер, я бы не рисковал, — сказал он, — Арчи не шутит.

— Пушки! — прорычал Стритер.

— Так оно и есть! — подтвердил Гаррисон, — Зря ты ему не веришь! Когда роботы сбежали, они прихватили с собой все наше оборудование.

Лицо Стритера окаменело.

— Допустим, у него действительно есть пушки. Но и у нас есть оружие. Мы будем сражаться.

— О чем это ты? — рассмеялся док. — Разве можно с ним воевать? Где он? В кого ты собираешься стрелять? Он нигде и везде. Он непобедим. Его невозможно уничтожить. Арчи будет существовать всегда, пока на Венере есть радий.

— Надо срочно связаться с Землей, — решительно сказал Стритер. — Тут требуется поддержка армии.

— Иди, зови свою армию, — хмыкнул док. — Только не забывай, что сражаться ты будешь лишь с оружием Арчи, а не с ним самим. Ты, может, и уничтожишь его пушки, но ему как с гуся вода. Он возьмет и наделает себе еще пушек. А воевать с его оружием нелегко. Ведь оно будет разумным. Его оружию не нужны генералы и приказы, потому что у него будут свои собственные мозги. Так что тебе придется сражаться с машинами, наделенными острым и чрезвычайно опасным интеллектом. Поверь, Стритер, у тебя нет ни малейшего шанса.

Стритер сурово посмотрел на Гаррисона.

— И ты тоже так считаешь? — спросил он. В голосе его слышалась угроза.

— Арчи говорит правду, — принялся его убеждать Гаррисон, — Он может делать оружие, танки, космические корабли… да что там говорить, все, что есть у нас, только лучше. Инструменты у него есть, знания тоже. И еще кое-что в придачу: свой собственный интеллект и свои знания, которыми он с нами не соизволил поделиться.

— Вы оба арестованы, — отрубил Стритер, — Чтоб сидели на станции и носа не высовывали, понятно? А если попробуете выйти…

— Убирайся! — заорал Гаррисон, — Пошел вон, пока я тебе голову не открутил!

Стритер пулей вылетел из кабинета, в ушах его еще долго звенел хохот Гаррисона.

Док взглянул на часы.

— Прошло пятнадцать минут. Интересно, что сделает Стритер.

— А ничего, — ответил Гаррисон, — Он ведь тупица. Позвонит на Землю, ему вышлют на подмогу целую армию. Он ведь все еще не верит, что угрозы Арчи — вполне реальны.

— А я верю. Позвони-ка лучше Маку. Скажи, чтобы поскорее шел сюда. Не хотелось бы, чтобы он угодил под этот фейерверк.

Гаррисон кивнул и потянулся к телефону, а док тем временем пошел в лабораторию.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Арчи?

— И чего ты всегда задаешь этот вопрос, доктор? — проворчал Арчи. — Ну, допустим, прекрасно. Впрочем, как и всегда. Что со мной может случиться?

— Просто думал, может, объявив войну, ты чувствуешь себя как-то по-другому.

— Для меня это не война, — ответил Арчи. — И даже не приключение. В любом случае оно не имеет ничего общего с тем, что вы, люди, вкладываете в это понятие. Однако мои действия есть часть тщательно разработанного плана.

— Но тебе-то это зачем, Арчи? Для чего ты все это затеваешь? Ведь человек для тебя не опасен. Почему бы тебе просто не забыть о нашем существовании?

— Мне кажется, ты мог бы меня понять.

— Уж по крайней мере попытаюсь, — пообещал док.

— Ты много знаешь обо мне, — начал Арчи, — Ты, наверное, можешь представить, как я жил раньше, до того как пришли земляне. Целую вечность я был сущностью без физической жизни. Все мое бытие заключалось в играх разума. И разум мой развивался. У меня не было тела, о котором нужно было беспокоиться, поэтому, ограниченный жесткими реалиями своего бытия, я в него же и углублялся. Я думал, размышлял и был доволен своей жизнью, ведь другой я не знал. Моя жизнь и вправду казалась мне хорошей — никаких тревог и неудобств физического существования. Порой мне даже хотелось, чтобы так оставалось всегда. Врагов у меня не было. У меня даже соседей не было, а потому и воевать было не с кем. Я мог представить себе, что я один, а мог вообразить, что я — это множество. Я был самодостаточен. Конечно, я знал о физическом существовании. Ведь я видел тех редких крошечных животных, которым удавалось выжить на Венере. Но это жалкое существование, конечно же, не может идти ни в какое сравнение с жизнью на Земле. Тем не менее это тоже своего рода физическое существование.

Я заинтересовался такой формой жизни и даже стал разрабатывать поведенческую модель для нее, как если бы она была наделена моим разумом. Я начал с отрывочных образов и постепенно нарисовал законченную картину гипотетической цивилизации, которая была в чем-то подобна земной, а в чем-то сильно от нее отличалась. Точно такой же она быть не могла, потому что, как ты знаешь, моя философия далека от вашего образа мышления.

Его дребезжащий голос на секунду затих, затем он продолжил:

— Сам я, конечно, не имел возможности опробовать свою теорию.

— Зато мог бы использовать для этой цели землян, — продолжил док, переместив сигару во рту.

— Ты прав, — откликнулся Арчи, — Использовать землян было хорошей идеей.

— Если бы ты сумел заставить их.

— Я никого не собираюсь принуждать, — проскрипел Арчи, — Это будет всего лишь эксперимент.

— Ты думаешь, твой эксперимент нужен Земле? А что, если твоя философия и эта твоя гипотетическая цивилизация обернутся для землян настоящей трагедией?

— Честно говоря, доктор, мне на это наплевать.

— Вот как, — протянул док.

— Но это еще не все, — сказал Арчи, — У вас с Гаррисоном и Маком проблемы.

— Проблемы? Да мы по уши в дерьме!

— Вас ждет корабль, — внезапно заявил Арчи. — Он стоит к северу от станции, между холмами. Это самый быстрый космический корабль во всей Вселенной.

— Корабль! — воскликнул док. — Откуда он взялся?

— Я его построил, — ответил Арчи.

— Ты?!

Слова доктора растворились в жутком грохоте, от которого содрогнулась вся станция.

— Началось! — крикнул Гаррисон.

Док вбежал в кабинет и бросился к окну. С неба сыпались обломки машин и куски руды.

Через пару минут светло-голубое пламя вновь осветило радиевые шахты. Оглушительный взрыв потряс станцию до основания. Две вышки, чудом устоявшие после первого взрыва, под напором ударной волны второго рассыпались и исчезли в кромешном хаосе.

— Фугасный заряд! — прокричал Гаррисон.

— А какой же еще! — отозвался потрясенный док. — Если б он применил ядерный, вся планета разлетелась бы на куски. Какой дурак станет использовать на Венере что-нибудь, кроме простых фугасов!

В кабинет, прихрамывая, вбежал Мак.

— Спасибо, что позвонили, — прохрипел он.

В окно было видно, как из шахт, словно испуганные муравьи, бегут люди — к единственному уцелевшему кораблю. На жалкие остатки радиевых разработок медленно оседала пыль. Не уцелело ни одного фонаря, и мир утонул во мраке. Вдруг, будто по чьей-то команде, взвыл ветер и накрыл низины и людей белой пеленой.

Когда снежная буря наконец стихла, нигде не было видно ни малейшего признака жизни — все замерло. Из пусковой ракеты уцелевшего корабля вырвалось пламя. Огромный корабль начал плавно подниматься с поверхности, купол станции завибрировал. Затем по небу чиркнул огненный хвост и мгновенно исчез в облаках. Густой сумрак и тишина окутали станцию.

— Вот и все. Мы остались одни. Нам придется теперь ждать, когда приедут военные и…

— Ошибаешься, — покачал головой док. — На севере между холмами стоит корабль. Его построил для вас Арчи. Возьмите с собой Спаркса. Он должен быть где-то здесь.

— Для нас? — переспросил Мак. — А как же ты?

— Я лететь не могу. Мне надо тут кое-что еще доделать.

— Плюнь на все, док, — принялся убеждать его Гаррисон, — Ведь Арчи построил его именно для тебя. Из всех нас он любит одного тебя.

— Нет, я уже все решил, — упрямо мотнул головой док. — Я не полечу. Кстати, Арчи сказал, что корабль сверхскоростной. Думаю, вам лучше всего направиться к астероидам и постараться там затеряться. Вам надо переждать какое-то время. Думаю, скоро все переменится.

— Ты боишься Р. С., боишься, что он тебя схватит? — усмехнулся Мак.

— Нет, этого я не боюсь, — возразил док. — Хуже, чем сейчас, мне уже не будет. Так что теперь мне бояться нечего. И потом с Р. С. покончено навсегда. Он теперь — пустое место, хотя сам еще этого и не знает.

— Мак, — обратился к главному инженеру Гаррисон, — ну что мы его слушаем? Свяжем упрямого дурака, отнесем на корабль, да и дело с концом.

— Джонни, если ты так поступишь, я тебе этого никогда не прощу. Поверь, мне действительно нужно остаться.

— Ладно, — ответил Мак, — Если этот чокнутый втемяшил себе в голову, что ему нужно остаться, пусть остается, а нам надо поторапливаться. Пойду поищу Спаркса. А то еще додумается позвонить сволочи Стритеру, попросить, чтобы тот не забыл про нас, когда вернется.

Гаррисон молча кивнул и направился к двери.

— Вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся, док, — сказал он, взявшись за ручку и обернувшись к своему другу.

— Это точно. Жаль, что все так обернулось, Джонни. Грязная вышла история. А ведь еще чуть-чуть, и ты был бы на Земле, сидел бы себе в мягком кресле и в ус не дул.

— Да ну тебя, — ответил Гаррисон, — какие теперь к черту кресла?

Док стоял у окна и ждал, когда пламя взлетавшего корабля озарит холмы на севере. Вот вспыхнуло зарево, и маленькая огненная точка начала подниматься все выше и выше к солнцу. Док следил за ней, не отрывая глаз.

Все выше и выше к солнцу. Туда, где мерцают звезды. Это и есть путь человечества: стать властелином звезд. Человек проникнет в самые дальние уголки Вселенной, проложит новые пути между галактиками и построит свои аванпосты в самых недосягаемых солнечных системах.

Но чтобы человечество могло осуществить свое предназначение, ему нужен лидер, который избавит его от таких шакалов, как корпорация «Радий», порождаемых ненавистью, жадностью и завистью!

Возможно, человечество действительно ступило на неверный путь и философия его с самого начала была ущербна, а потому капелька инопланетной философии, пусть она и покажется странной на первый взгляд, пойдет ему на пользу.

Док вздохнул и отошел от окна.

В комнате повисла мрачная тишина. Лишь оборудование все еще гудело, да время от времени включались вентиляторы.

Док достал из кармана жилета новую сигару и аккуратно разрезал ее пополам. Одну половину он сунул себе в рот, а вторую положил обратно в карман. А затем не спеша направился в лабораторию.

— Как себя чувствуешь, Арчи? — спросил док.

— Ну и дурак же ты, — бросил Арчи.

— Это почему?

— Я дал тебе шанс, — проскрежетал Арчи, — а ты им не воспользовался. Теперь, что бы ни случилось, пеняй на себя.

— Мне нужно было поговорить с тобой кое о чем, — сказал док.

— Мог бы поговорить перед отлетом.

— Нет. Это разговор один на один, не для посторонних ушей.

— Хорошо. — В голосе Арчи слышалось нетерпение. — Давай выкладывай.

— Я просто хотел тебе сказать одну вещь, — начал док. — Думаю, мои слова смогут многое прояснить для тебя. На самом деле это я уничтожил те записи, что Бун сделал перед смертью.

— Что?

— Я уничтожил его записи. Мне не хотелось, чтобы ты оказался у них в руках. Дай только человечеству почувствовать свою власть над собой, и ты покойник. Поверь мне, уж это как дважды два.

— Почему же ты не сказал мне об этом раньше? — проворчал Арчи.

— Мне нужно было время, — ответил док. — Я должен был все как следует обдумать.

— Для раздумий времени у тебя было более чем достаточно.

Док переместил сигару из одного уголка рта в другой.

— Верно. И тем не менее я не мог принять окончательное решение. И пришел к нему совсем недавно.

— Что же тебе помогло?

— Корабль, — ответил док. — Корабль, который ты построил.

— Понятно, — буркнул Арчи.

— Не такой уж ты жестокий, как хочешь казаться, — усмехнулся док. — Может, раньше в тебе этого и не было, но за последние сто лет ты получил некоторое представление о человеческих эмоциях. И корабль явился тому подтверждением.

— Как же я люблю тебя, док. — Голос Арчи прозвучал почти нежно, — Ты так похож на Мастерсона.

— Я отдаю тебе человеческую цивилизацию, чтобы ты провел свой эксперимент, — продолжал док. — Это будет великий эксперимент. Ведь в руках у тебя прекрасный материал. Только правильно обращайся с ним. Направь человечество к звездам и не позволяй ему сбиваться с курса. А я прикрою тебя от корпорации «Радий». Думаю, с тобой человечество сможет добиться гораздо большего. Смотри, не разочаруй меня, Арчи.

— Об этом я никогда не думал, — пророкотал Арчи. — Может, человечество и в самом деле заслуживает лучшего.

— Не такие уж они плохие ребята. К тому же, — усмехнулся док, — если твой эксперимент им не понравится, они просто отвернутся от тебя. Ведь если радий им будет не нужен, у тебя не будет средства воздействия на них. Но если ты проиграешь и победит корпорация «Радий», человечество потеряет последний шанс и люди навсегда превратятся в рабов.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? — осведомился Арчи, — В твоих руках были сведения, которые могли меня погубить. Но ты ими не воспользовался. И говоришь, что не собираешься. Почему бы на этом не остановиться?

— Будь ты мужчина, — заявил Док, — я бы врезал тебе за такие слова. Я вовсе не строю из себя героя. У меня на уме есть еще кое-что.

— Что именно?

— Послушай, один только Бун нашел ключ к разгадке. А может, даже и он до конца не разобрался во всем. Но он мог бы, будь у него побольше времени. Только ты его убил первым. Ты уже давно продумывал план побега, а его открытие заставило тебя поторопиться.

— Надо же мне было как-то защищаться, — вставил Арчи.

— Эти записи были очень опасны для тебя, — сказал док. — Достанься они людям, они бы знали, как тебя одолеть.

— Но ты ведь уничтожил записи. Так что теперь я в безопасности.

— Нет, — качнул головой док. — Нет, Арчи. Потому что теперь все это знаю я.

— Но ты ведь никому не расскажешь.

— Еще как расскажу, — ответил доктор, — я просто не смогу не рассказать. У полиции Р. С. есть множество способов развязать человеку язык. Мерзкие, жуткие приемчики. Я ведь психолог. Мне ли не знать. Они догадываются, что мне известно гораздо больше, чем я посчитал нужным им сообщить. Честер очень интересовался отчетами Буна…

— Но если бы ты сбежал вместе с остальными, то мог бы спрятаться…

— А меня в любой момент могли бы найти, — возразил док. — В нашем же с тобой деле даже малейший риск недопустим.

Он подошел к тяжелому стулу.

— Это единственный способ, Арчи. Лучше ничего не придумать. Только так мы обведем их вокруг пальца — ты и я.

— Есть и другие способы, доктор, — Голос Арчи вновь стал холодным и механическим.

— Тут главное психологический эффект, Арчи, — усмехнулся док. — Сначала Бун, теперь я. Это сделает из тебя настоящее пугало. После второго такого случая люди предпочтут держаться от тебя подальше, и вряд ли кому-нибудь захочется серьезно тебя изучать.

Он приподнял стул, прикидывая, насколько он тяжел.

Его сигара переместилась из одного уголка рта в другой. Док изо всех сил размахнулся и опустил стул на банку.

Тишина царила много поколений. Потом тишина кончилась. Рано утром раздался Грохот. Разбуженные люди прислушивались к Грохоту, затаившись в своих постелях. Они знали, что когда-нибудь он раздастся. И что этот Грохот будет началом Конца.

Проснулся и Джон Хофф, и Мэри Хофф, его жена. Их было только двое в каютке: они ещё не получили разрешения иметь ребёнка. Чтобы иметь ребёнка, нужно было, чтобы для него освободилось место; нужно было, чтобы умер старый Джошуа, и, зная это, они ждали его смерти. Чувствуя свою вину перед ним, они всё же про себя молились, чтобы он поскорее умер, и тогда они смогут иметь ребёнка.

Грохот прокатился по всему Кораблю. Потом кровать, в которой, затаив дыхание, лежали Джон и Мэри, поднялась с пола и привалилась к стене, прижав их к гудящему металлу. Вся остальная мебель — стол, стулья, шкаф — обрушилась с пола на ту же стену и там осталась, как будто стена стала полом, а пол — стеной. Священная Картина свесилась с потолка, который только что тоже был стеной, повисела, раскачиваясь в воздухе, и рухнула вниз.

В этот момент Грохот прекратился и снова наступила тишина. Но уже не та тишина, что раньше: хотя нельзя было явственно различить звуки, но если не слухом, то чутьём можно было уловить, как нарастает мощь машин, вновь пробудившихся к жизни после долгого сна.

Джон Хофф наполовину выполз из-под кровати, упёрся руками, приподнял её спиной и дал выползти жене. Под ногами у них была теперь стена, которая стала полом, а на ней — обломки мебели. Это была не только их мебель: ею пользовались до них многие поколения.

Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был закон, один из многих законов: здесь никто не имел права расточать, не имел права выбрасывать. Всё, что было, использовалось до последней возможности. Здесь ели необходимое количество пищи — не больше и не меньше; пили необходимое количество воды — не больше и не меньше; одним и тем же воздухом дышали снова и снова. Все отбросы шли в конвертор, где превращались во что-нибудь полезное. Даже покойников — и тех использовали. А за многие поколения, прошедшие с Начала Начал, покойников было немало. Через некоторое время, может быть скоро, покойником станет и Джошуа. Он отдаст своё тело конвертору на пользу товарищам, сполна вернёт всё, что взял от общества, заплатит свой последний долг — даст право Джону и Мэри иметь ребёнка.

«А нам нужно иметь ребёнка, — думал Джон, стоя среди обломков, — нам нужно иметь ребёнка, которого я научу Читать и которому передам Письмо».

О Чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что Чтение было злом. Это зло существовало ещё с Начала Начал. Но люди давным-давно, ещё во времена Великого Пробуждения, уничтожили его, как и многое другое, и решили, что оно не должно существовать.

Зло он должен передать своему сыну. Так завещал его давно умерший отец, которому он поклялся и теперь должен сдержать клятву. И ещё одно завещал ему отец — беспокойное ощущение того, что закон несправедлив.

Хотя законы всегда были справедливыми. Ибо все они имели какое-то основание. Имел смысл и Корабль, и те, кто населял его, и их образ жизни.

Впрочем, если на то пошло, может быть, ему и не придётся никому передавать Письмо. Он сам может оказаться тем, кто должен его вскрыть, потому что на конверте написано: «ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ». А это, возможно, и есть крайняя необходимость, сказал себе Джон Хофф. И Грохот, нарушивший тишину, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной.

Из других кают доносились голоса: испуганные крики, вопли ужаса, тонкий плач детей.

— Джон, — сказала Мэри, — это был Грохот. Теперь скоро Конец.

— Не знаю, — ответил Джон. — Поживём — увидим. Мы ведь не знаем, что такое Конец.

— Говорят… — начала Мэри, и Джон подумал, что так было всегда.

Говорят, говорят, говорят…

Всё только говорилось; никто ничего не читал, не писал…

И он снова услышал слова, давным-давно сказанные отцом:

— Мозг и память ненадёжны; память может перепутать или забыть. Но написанное слово вечно и неизменно. Оно не забывает и не меняет своего значения. На него можно положиться.

— Говорят, — продолжала Мэри, — что Конец наступит вскоре после Грохота. Звёзды перестанут кружиться и остановятся в чёрном небе, и это будет верным признаком того, что Конец близок.

«Конец чего? — подумал Джон. — Нас? Или Корабля? Или самих звёзд? А может быть, Конец всего — Корабля, и звёзд, и великой тьмы, в которой кружат звёзды?»

Он содрогнулся, когда представил Конец Корабля или людей, — не столько из-за них самих, сколько из-за того, что тогда конец и замечательному, так хорошо придуманному, такому размеренному порядку, в котором они жили. Просто удивительно, ведь людям всегда всего хватало, и никогда не было ничего лишнего. Ни воды, ни воздуха, ни самих людей, потому что никто не мог иметь ребёнка, прежде чем кто-нибудь не умрёт и не освободит для него место.

В коридоре послышались торопливые шаги, возбуждённые голоса, и кто-то забарабанил в дверь, крича:

— Джон! Джон! Звёзды остановились!

— Я так и знала! — воскликнула Мэри. — Я же говорила, Джон. Всё так, как было предсказано.

Кто-то стучал в дверь.

И дверь была там, где она должна была быть, там, где ей полагалось быть, чтобы через неё можно было выйти прямо в коридор, вместо того чтобы подниматься по лестнице, теперь бесцельно висящей на стене, которая раньше была полом.

Почему я не подумал об этом раньше, спросил он себя. Почему я не видел, что это глупо: подниматься к двери, которая открывается в потолке? А может быть, подумал он, так и должно было быть всегда? Может быть, то, что было до сих пор, было неправильно? Но, значит, и законы могли быть неправильными…

— Иду, Джо, — сказал Джон.

Он шагнул к двери, открыл её и увидел: то, что было раньше стеной коридора, стало полом; двери выходили туда прямо из кают, и взад и вперёд по коридору бегали люди. И он подумал: теперь можно снять лестницы, раз они не нужны. Можно спустить их в конвертор, и у нас будет такой запас, какого ещё никогда не было.

Джо схватил его за руку и сказал:

— Пойдём.

Они пошли в наблюдательную рубку. Звёзды стояли на месте.

Всё было так, как предсказано. Звёзды были неподвижны.

Это пугало, потому что теперь было видно, что звёзды — не просто кружащиеся огни, которые движутся на фоне гладкого чёрного занавеса. Теперь было видно, что они висят в пустоте; от этого дух захватывало, начинало сосать под ложечкой. Хотелось крепче схватиться за поручни, чтобы удержаться в равновесии на краю головокружительной бездны.

В этот день не было игр, не было прогулок, не было шумного веселья в зале для развлечений. Везде собирались кучки возбуждённых, напуганных людей. Люди молились в церкви, где висела самая большая Священная Картина, изображавшая Дерево, и Цветы, и Реку, и Дом вдалеке, и Небо с Облаками, и Ветер, которого не было видно, но который чувствовался. Люди убирали и приводили в порядок на ночь каюты, вешали на место Священные Картины — самое дорогое достояние каждой семьи, — снимали лестницы.

Мэри Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу. Джон, стоя на стуле, прилаживал её к стене, которая раньше была полом, и размышлял, как это получилось, что каждая Священная Картина немного отличается от других. Это впервые пришло ему в голову.

На Священной Картине Хоффов тоже было Дерево, и ещё были Овцы под Деревом, и Изгородь, и Ручей, а в углу — несколько крохотных Цветов. Ну и, конечно, Трава, уходившая вдаль до самого Неба.

Когда Джон повесил Картину, а Мэри ушла в соседнюю каюту посудачить с другими перепуганными женщинами, он пошёл по коридору, стараясь, чтобы его походка казалась беззаботной, чтобы никто не заметил, как он спешит.

А он спешил: неожиданная для него самого торопливость, как сильная рука, толкала его вперёд.

Он старательно притворялся, будто ничего не делает, просто убивает время. И это было легко, потому что он только это и делал всю жизнь; и никто ничего другого не делал. За исключением тех счастливцев или неудачников, у которых была работа, переданная по наследству: уход за скотом, за птицей или за гидропонными оранжереями.

Но большинство из них, думал Джон, медленно шагая вперёд, всю жизнь только и делали, что искусно убивали время. Как они с Джо с их нескончаемыми шахматными партиями и аккуратной записью каждого хода и каждой партии. Многие часы они проводили, анализируя свою игру по этим записям, тщательно комментируя каждый решающий ход. А почему бы и нет, спросил он себя. Почему не записывать и не комментировать игру? Что ещё делать? Что ещё?

В коридоре уже никого не было и стало темнее, потому что здесь горели только редкие лампочки. В течение многих лет лампочки из коридоров перемещали в каюты, и теперь их здесь почти не осталось.

Он подошёл к наблюдательной рубке, нырнул в неё и притаился, внимательно осматривая коридор. Он ждал: а вдруг кто-нибудь станет следить за ним, хотя и знал, что никто не станет; но всё-таки вдруг кто-то появится, — рисковать он не мог.

Однако позади никого не было, и он пошёл дальше, к сломанному эскалатору, который вёл на центральные этажи. И здесь тоже было что-то новое. Раньше, поднимаясь с этажа на этаж, он всё время терял вес, двигаться становилось всё легче, он скорее плыл, чем шёл, к центру Корабля. На этот раз потери веса не было, плыть не удавалось. Он тащился, преодолевая один неподвижный эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать палуб.

Теперь он шёл в темноте, потому что здесь все лампочки были вывернуты или перегорели за эти долгие годы. Он поднимался на ощупь, держась за перила. Наконец он добрался до нужного этажа. Это была аптека; у одной из стен стоял шкаф для медикаментов. Он отыскал нужный ящик, открыл его, сунул туда руку и вытащил три вещи, которые, как он знал, были там: Письмо, Книгу и лампочку. Он провёл рукой по стене, вставил в патрон лампочку; в крохотной комнате зажёгся свет и осветил пыль, покрывавшую пол, умывальник с тазом и пустые шкафы с открытыми дверцами.

Он повернул Письмо к свету и прочёл слова, напечатанные на конверте прописными буквами: «ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ КРАЙНЕЙ НЕОБХОДИМОСТИ».

Некоторое время он стоял в раздумье. Раздался Грохот. Звёзды остановились. Да, это и есть тот случай, подумал он, случай крайней необходимости. Ведь было предсказано: когда раздастся Грохот и звёзды остановятся, значит, Конец близок. А когда Конец близок, это и есть крайний случай.

Он держал Письмо в руке, он колебался. Если он вскроет его, всё будет кончено. Больше не будут передаваться от отца к сыну ни Письмо, ни Чтение. Вот она — минута, ради которой Письмо прошло через руки многих поколений.

Он медленно перевернул Письмо и провёл ногтем по запечатанному краю. Высохший воск треснул, и конверт открылся.

Он вынул Письмо, развернул его на столике под лампочкой и стал читать, шевеля губами и шёпотом произнося слова, как человек, с трудом отыскивающий их значение по древнему словарю.

Подписи Джон разобрать не смог. Он уронил Письмо на пыльный столик. Слова Письма, как молот, оглушили его.

Корабль, началом которого был Миф, а концом будет Легенда. Но письмо говорило, что это ложь. Была цель, было назначение.

Назначение… Что это такое? Книга, вспомнил он. Книга скажет, что такое назначение.

Дрожащими руками он вытащил книгу из ящика, открыл её на букве «н» и неверным пальцем провёл по столбцам: «Наземный… назидание… назначить… назначение…»

Значит, Корабль имеет назначение. Корабль куда-то направляется. Придёт день, когда он достигнет цели. И конечно, это и будет Конец.

Корабль куда-то направляется. Но как? Неужели он движется?

Джон недоверчиво покачал головой. Этому невозможно поверить. Ведь движется не Корабль, а звёзды. Должно быть какое-то другое объяснение, подумал он.

Он поднял второй листок Письма и прочёл его, но понял плохо: он устал и в голове у него всё путалось. Он положил Письмо, Книгу и лампочку обратно в ящик.

Потом закрыл ящик и выбежал из комнаты.

На нижнем этаже не заметили его отсутствия, и он ходил среди людей, стараясь снова стать одним из них, спрятать свою неожиданную наготу под личиной доброго товарищества, но таким, как они, он уже не был.

И всё это было результатом знания — ужасного знания того, что Корабль имеет цель и назначение, что он откуда-то вылетел и куда-то направляется, и когда он туда прибудет, это будет Конец, но не людей, не Корабля, а просто путешествия.

Он вышел в зал и остановился в дверях. Джо играл в шахматы с Питом, и Джон внезапно загорелся гневом при мысли, что Джо играет с кем-то ещё, потому что Джо уже много-много лет играл только с ним. Но гнев быстро остыл, Джон посмотрел на фигурки и в первый раз увидел их по-настоящему — увидел, что это просто резные кусочки дерева и что им нет места в его новом мире Письма и цели.

Джордж сидел один и играл в солитёр. Кое-кто играл в покер на металлические кружочки, которые все звали деньгами, хотя почему именно деньгами — никто сказать не мог. Говорили, что это просто их название, как Корабль было название Корабля, а звёзды назывались звёздами. Луиза и Ирма сидели в углу и слушали старую, почти совсем заигранную пластинку. Резкий, сдавленный женский голос пел на весь зал:

Джон вошёл, и Джордж поднял глаза от доски. — Мы тебя искали. — Я ходил гулять, — ответил Джон. — Далеко — на центральные этажи. Там всё наоборот. Теперь они наверху, а не внутри. Всю дорогу приходится подниматься.

— Звёзды весь день не двигались, — заметил Джордж.

Джо повернулся к нему и сказал:

— Они больше не будут двигаться. Так сказано. Это — начало Конца.

— А что такое Конец? — спросил Джон.

— Не знаю, — ответил Джо и вернулся к игре.

Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же как они не знают, что такое Корабль, или деньги, или звёзды.

— Сегодня мы собираемся, — сказал Джордж.

Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы почувствовать облегчение, уют и безопасность. Будут снова рассказывать Миф и молиться перед Картиной. «А я? — спросил он себя. — А я?»

Он резко повернулся и вышел в коридор. Лучше бы не было никакого Письма и никакой Книги, потому что тогда он был бы одним из них, а не одиночкой, мучительно думающим, где же правда — в Мифе или в Письме?

Он отыскал свою каюту и вошёл. Мэри лежала на кровати, подложив под голову подушки; тускло светила лампа.

— Наконец-то, — произнесла она.

— Я прогуливался, — сказал Джон.

— Ты прогулял обед, — заметила Мэри. — Вот он.

Он увидел обед на столе, придвинул стул и сел.

— Спасибо.

Мэри зевнула.

— День был утомительный, — сказала она. — Все так возбуждены. Сегодня собираемся.

На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, толстый кусок хлеба и миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной. Наклонившись над миской, он хлебал суп.

— Ты совсем не волнуешься, дорогой. Не так, как все.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Вдруг он подумал: а что, если сказать ей? Но тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своём стремлении поделиться с кем-нибудь он в конце концов расскажет ей всё. Нужно следить за собой, подумал он. Если он расскажет, то это будет объявлено ересью, отрицанием Мифа и Легенды. И тогда она, как и другие, отшатнётся от него и он увидит в её глазах отвращение.

Сам он — дело другое: почти всю жизнь он прожил на грани ереси, с того самого дня, как отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга уже была ересью.

— Я думаю, — сказал он, и она спросила:

— О чём тут думать?

И конечно, это была правда. Думать было не о чём. Всё объяснено, всё в порядке. Миф говорил о Начале Начал и о Начале Конца. И думать не о чём, абсолютно не о чём.

Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее, много законов: не расточай, не возжелай и все остальные. Когда-нибудь настанет Конец, но каков будет этот Конец, остаётся тайной, хотя ещё есть надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины и они — символ этой надежды. Ведь на картинах запечатлены символические образы иных мест, где царит порядок (наверное, ещё больших кораблей), и все эти символические образы снабжены названиями: Дерево, Ручей, Небо, Облака и всё остальное, чего никогда не видишь, но чувствуешь, например Ветер и Солнечный Свет.

Начало Начал было давным-давно, так много поколений назад, что рассказы и легенды о могущественных людях тех далёких эпох были вытеснены из памяти другими людьми, тени которых всё ещё смутно рисовались где-то позади.

— Я сначала испугалась, — сказала Мэри, — но теперь я больше не боюсь. Всё происходит так, как было сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы только знаем, что это всё — к лучшему.

Джон продолжал есть, прислушиваясь к шагам и голосам в коридоре. Теперь эти шаги уже не были такими поспешными, а в голосах не звучал ужас. «Немного же им понадобилось, — думал он, — чтобы привыкнуть. Их Корабль перевернулся вверх дном — и всё же это к лучшему».

А вдруг в конце концов правы они, а Письмо лжёт?

С какой радостью он подошёл бы к двери, окликнул кого-нибудь из проходивших мимо и поговорил бы об этом! Но на всём Корабле не было никого, с кем он мог бы поговорить. Даже с Мэри не мог. Разве что с Джошуа.

Он продолжал есть, думая о том, как Джошуа возится со своими растениями в гидропонных оранжереях.

Ещё мальчишкой он ходил туда вместе с другими ребятами: Джо, и Джордж, и Херб, и все остальные. Джошуа был тогда человеком средних лет, у него всегда была в запасе интересная история или умный совет, а то и тайно сорванный помидор или редиска для голодного мальчишки. Джон помнил, что Джошуа всегда говорил мягким, добрым голосом и глаза у него были честные, а его чуточку грубоватое дружелюбие внушало симпатию.

Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что чувствовал себя виноватым перед ним…

Но Джошуа мог понять и простить вину.

Однажды он понял. Они с Джо как-то прокрались в оранжерею за помидорами, а Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили с пелёнок. Они всегда были вместе. Если случалась какая-нибудь шалость, они обязательно были в неё замешаны.

Может быть, Джо… Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы, — всё-таки Джо не такой человек, которому можно это рассказать.

— Ты всё ещё думаешь, дорогой? — сказала Мэри.

— Конечно, — ответил Джон. — Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.

Она поведала ему, что сказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как понемногу успокоились, когда вспомнили, что всё к лучшему.

— Наша Вера, — сказала она, — большое утешение в такое время.

— Да, — сказал Джон, — действительно большое утешение.

Она встала с кровати.

— Пойду к Луизе. Ты остаёшься здесь?

Она наклонилась и поцеловала его.

— Я погуляю до собрания, — сказал Джон.

Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.

Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины, а на лице — та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой шуткой:

— Опять пришёл помидоры воровать?

— На этот раз нет.

— Ты тогда был с другом.

— Его звали Джо.

— Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю. Старею и начинаю забывать. — Он спокойно улыбнулся. — Немного мне теперь осталось. Вам с Мэри не придётся долго ждать.

— Сейчас это не так уж важно, — сказал Джон.

— А я боялся, что ты ко мне теперь уже не придёшь.

— Но таков закон, — сказал Джон. — Ни я, ни вы, ни Мэри тут ни при чём. Закон справедлив. Мы не можем его изменить.

Джошуа дотронулся до руки Джона.

— Посмотри на мои новые помидоры. Лучшие из всех, что я вырастил. Уже совсем поспели.

Он сорвал один, самый спелый и красный, и протянул Джону. Джон взял его в руки и почувствовал гладкую, тёплую кожицу и под ней — переливающийся сок.

— Они вкуснее всего прямо с куста. Попробуй.

Джон поднёс помидор ко рту, вонзил в него зубы и проглотил сочную мякоть.

— Ты что-то хотел сказать?

Джон помотал головой.

— Ты так и не был у меня, с тех пор как узнал, — сказал Джошуа. — Это потому, что ты считал себя виноватым: ведь я должен умереть, чтобы вы могли иметь ребёнка. Да, это тяжело — и для вас тяжелее, чем для меня. И ты бы не пришёл, если бы не произошло что-то важное.

Джон не ответил.

— А сегодня ты вспомнил, что можешь поговорить со мной. Ты часто приходил поговорить со мной, потому что помнил наш первый разговор, когда ты был ещё мальчишкой.

— Я тогда нарушил закон, — сказал Джон, — я пришёл воровать помидоры. И вы поймали нас с Джо.

— А я нарушил закон сейчас, — сказал Джошуа, — когда дал тебе этот помидор. Это не мой помидор и не твой. Я не должен был его давать, а ты не должен был его брать. Но я нарушил закон потому, что закон основан на разуме, а от одного помидора разум не пострадает. Каждый закон должен иметь разумный смысл, иначе он не нужен. Если смысла нет, то закон не прав.

— Но нарушать закон нельзя.

— Послушай, — сказал Джошуа. — Помнишь сегодняшнее утро?

— Конечно.

— Посмотри на эти рельсы — рельсы, идущие по стене.

Джон посмотрел и увидел рельсы.

— Эта стена до сегодняшнего утра была полом.

— А как же стеллажи? Ведь они…

— Вот именно. Так я и подумал. Это первое, о чём я подумал, когда меня выбросило из постели. Мои стеллажи! Мои чудные стеллажи, висящие там, на стене, прикреплённые к полу! Ведь вода выльется из них, и растения вывалятся, и все химикаты зря пропадут! Но так не случилось.

Он протянул руку и ткнул Джона пальцем в грудь.

— Так не случилось, и не из-за какого-нибудь определённого закона, а по разумной причине. Посмотри под ноги, на пол.

Джон посмотрел на пол и увидел там рельсы — продолжение тех, что шли по стене.

— Стеллажи прикреплены к этим рельсам, — продолжал Джошуа. — А внутри у них — ролики. И, когда пол стал стеной, стеллажи скатились по рельсам на стену, ставшую полом, и всё было в порядке. Пролилось немного воды, и пострадало несколько растений, но очень мало.

— Так было задумано, — сказал Джон. — Корабль…

— Чтобы закон был справедлив, — продолжал Джошуа, — он должен иметь разумное основание. Здесь было основание и был закон. Но закон — это только напоминание, что не нужно идти против разума. Если бы было только основание, мы бы могли его забыть, или отрицать, или сказать, что оно устарело. Но закон имеет власть, и мы подчиняемся закону там, где могли бы не подчиниться разуму. Закон говорил, что рельсы на стене — то есть на бывшей стене — нужно чистить и смазывать. Иногда я думал, зачем это, и казалось, что этот закон не нужен. Но это был закон — и мы слепо ему подчинялись. А когда раздался Грохот, рельсы были начищены и смазаны и стеллажи скатились по ним. Им ничто не помешало, а могло бы помешать, если бы мы не следовали закону. Потому что, следуя закону, мы следовали разуму, а главное — разум, а не закон.

— Вы хотите мне этим что-то доказать, — сказал Джон.

— Я хочу тебе доказать, что мы должны слепо следовать закону, до тех пор пока не узнаем его основание. А когда узнаем — если мы когда-нибудь узнаем — его основание и цель, тогда мы должны решить, насколько они справедливы. И если они окажутся плохими, мы так и должны смело сказать. Потому что если плоха цель, то плох и закон: ведь закон — это всего-навсего правило, помогающее достигнуть какой-то цели.

— Цели?

— Конечно, цели. Должна же быть какая-то цель. Такая хорошо придуманная вещь, как Корабль, должна иметь цель.

— Сам Корабль? Вы думаете, Корабль имеет цель? Но говорят…

— Я знаю, что говорят. «Всё, что ни случается, к лучшему». — Он покачал головой. — Цель должна быть даже у Корабля. Когда-то давно, наверное, эта цель была простой и ясной. Но мы забыли её. Должны быть какие-то факты, знания…

— Знания были в книгах, — сказал Джон. — Но книги сожгли.

— Кое-что в них было неверно, — сказал старик. — Или казалось неверным. Но мы не можем судить, что верно, а что неверно, если у нас нет фактов, а я сомневаюсь, что эти факты были. Там были другие причины, другие обстоятельства. Я одинокий человек. У меня есть работа, а заходят сюда редко. Меня не отвлекают сплетни, которыми полон Корабль. И я думаю. Я много передумал. Я думал о нас и о Корабле. И о законах, и о цели всего этого. Я размышлял о том, почему растут растения и почему для этого нужны вода и удобрения. Я думал, зачем мы должны включать свет на столько-то часов, — разве в лампах есть что-то такое, что нужно растениям? Но, если не включать их, растение погибает. Значит, растениям необходимы не только вода и удобрения, но и лампы. Я думал, почему помидоры всегда растут на одних кустах, а огурцы — на других. На огурце никогда не вырастет помидор, и этому должна быть какая-то причина. Даже для такого простого дела, как выращивание помидоров, нужно знать массу фактов. А мы их не знаем. Мы лишены знания. Я думал: почему загораются лампы, когда повернёшь выключатель. И что происходит в нашем теле с пищей? Как твоё тело использует помидор, который ты только что съел? Почему нужно есть, чтобы жить? Зачем нужно спать? Как мы учимся говорить?

— Я никогда обо всём этом не думал, — сказал Джон.

— А ты вообще никогда не думал, — ответил Джошуа. — Во всяком случае, почти никогда.

— Никто не думает, — сказал Джон.

— В том-то и беда, — сказал старик. — Никто никогда не думает. Все просто убивают время. Они не ищут причин. Они даже ни о чём не задумываются. Что бы ни случилось — всё к лучшему, и этого с них хватает.

— Я только что начал думать, — сказал Джон.

— Ты что-то хотел у меня спросить, — сказал старик. — Зачем-то ты всё же ко мне пришёл.

— Теперь это неважно, — сказал Джон. — Вы мне уже ответили.

Он пошёл обратно между стеллажами, ощущая аромат тянущихся вверх растений, слыша журчание воды в насосах. Он шёл длинными коридорами, где в окнах наблюдательных рубок светили неподвижные звёзды.

Основание, сказал Джошуа. Есть и основание, и цель. Так говорилось в Письме — основание и цель. И кроме правды есть ещё неправда, и, чтобы их различить, нужно кое-что знать.

Он расправил плечи и зашагал вперёд.

Когда он подошёл к церкви, собрание давно уже было в разгаре; он тихо скользнул в дверь, нашёл Мэри и встал рядом с ней. Она взяла его за руку и улыбнулась.

— Ты опоздал, — прошептала она.

— Виноват, — отвечал он шёпотом. Они стояли рядом, взявшись за руки, глядя, как мерцают две большие свечи по бокам огромной Священной Картины.

Джон подумал, что раньше она никогда не была так хорошо видна; он знал, что свечи зажигают только по случаю важных событий.

Он узнал людей, которые сидели под Картиной, — своего друга Джо Грега и Фрэнка. И он был горд тем, что Джо, его друг, был одним из троих, кто сидел под Картиной, потому что для этого нужно было быть набожным и примерным.

Они только что прочли о Начале Начал, и Джо встал и повёл рассказ про Конец.

«Мы движемся к Концу. Мы увидим знаки, которые будут предвещать Конец, но о самом Конце никто не может знать, ибо он скрыт…»

Джон почувствовал, как Мэри пожала ему руку, и ответил тем же. В этом пожатии он почувствовал утешение, которое дают жена, и Вера, и ощущение Братства всех людей.

Когда он ел обед, оставленный для него Мэри, она сказала, что Вера — большое утешение. И это было правда. Вера была утешением. Она говорила, что всё хорошо, что всё к лучшему. Что даже Конец — тоже к лучшему.

А им нужно утешение, подумал он. Больше всего на свете им нужно утешение. Они так одиноки, особенно теперь, когда звёзды остановились и сквозь окна видна пустота, окружающая их. Они ещё более одиноки, потому что не знают цели, не знают ничего, хотя и утешаются знанием того, что всё к лучшему.

«…Раздастся Грохот, и звёзды прекратят своё движение и будут висеть, одинокие и яркие, в глубине тьмы, той вечной тьмы, которая охватывает всё, кроме людей в Корабле…»

Вот оно, подумал Джон. Вот оговорка, которая их утешает. Сознание того, что только они одни укрыты и защищены от вечной ночи. А впрочем, откуда взялось это сознание? Из какого источника? Из какого откровения? И он выругал себя за эти мысли, которые не должны появляться во время собрания в церкви.

Он как Джошуа, сказал он себе. Он сомневается во всём. Думает о таких вещах, которые всю жизнь принимал на веру, которые принимали на веру все поколения.

Он поднял голову и посмотрел на Священную Картину — на Дерево, и на Цветы, и на Реку, и на Дом вдалеке, и на Небо с Облаками; Ветра не было видно, но он чувствовался.

Это было красиво. На Картине он видел такие цвета, каких нигде не видел, кроме как на Священных Картинах. Где же такое место, подумал он. А может, это только символ, только воплощение того лучшего, что заключено в людях, только изображение мечты всех запертых в Корабле?

Запертых в Корабле! Он даже задохнулся от такой мысли. Запертых! Они ведь не заперты, а защищены, укрыты от всяких бед, от всего, что таится во тьме вечной ночи. Он склонил голову в молитве, сокрушаясь и раскаиваясь. Как это ему только могло прийти в голову!

Он почувствовал руку Мэри в своей и подумал о ребёнке, которого они смогут иметь, когда Джошуа умрёт. Он подумал о шахматах, в которые он всегда играл с Джо. О долгих тёмных ночах, когда рядом с ним была Мэри.

Он подумал о своём отце, и снова слова давно умершего застучали у него в голове. И он вспомнил о Письме, в котором говорилось о знаниях, о назначении, о цели.

Что же мне делать, спросил он себя. По какой дороге идти? Что значит Конец?

Считая двери, он нашёл нужную и вошёл. В комнате лежал толстый слой пыли, но лампочка ещё горела. На противоположной стене была дверь, о которой говорилось в Письме: дверь с циферблатом посередине. «Сейф», — было сказано в Письме.

Он подошёл к двери, оставляя следы в пыли, и встал перед ней на колени. Стёр рукавом пыль и увидел цифры. Он положил Письмо на пол и взялся за стрелку. «Поверни стрелку сначала на 6 потом на 15, обратно на 8, потом на 22 и, наконец, на 3». Он аккуратно всё выполнил и, повернув ручку в последний раз, услышал слабый щелчок открывающегося замка.

Он взялся за ручку и потянул. Дверь медленно открылась: она оказалась очень тяжёлой. Войдя внутрь, он включил свет. Всё было так, как говорило Письмо. Там стояла кровать, рядом с ней — машина, а в углу — большой стальной ящик.

Воздух был спёртый, но не пыльный: комната не соединялась с системой кондиционирования воздуха, которая в течение веков разнесла пыль по всем другим комнатам.

Стоя там в одиночестве, при ярком свете лампы, освещавшей кровать, и машину, и стальной ящик, он почувствовал ужас, леденящий ужас, от которого вздрогнул, хотя и старался стоять прямо и уверенно, — остаток страха, унаследованного от многих поколений, закосневших в невежестве и безразличии.

Знания боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто решал за людей, и они придумали закон против Чтения и сожгли книги.

А Письмо говорило, что знания необходимы.

И Джошуа, стоя у стеллажа с помидорами, среди других стеллажей с тянущимися вверх растениями, сказал, что должно быть основание и что знания раскроют его.

Но их было только двое. Письмо и Джошуа, против всех остальных, против решения, принятого много поколений назад.

Нет, возразил он сам себе, не только двое, а ещё мой отец, и его отец, и отец его отца, и все отцы перед ним, которые передавали друг другу Письмо, Книгу и искусство Чтения. И он знал, что он сам, если бы он имел ребёнка, передал бы ему Письмо и Книгу и научил бы его читать. Он представил себе эту картину: они вдвоём, притаившись в каком-нибудь углу, при тусклом свете лампы разбираются в том, как из букв складываются слова, нарушая закон, продолжая еретическую цепь, протянувшуюся через многие поколения.

И вот, наконец, результат: кровать, машина и большой стальной ящик. Вот, наконец, то, к чему всё это привело.

Он осторожно подошёл к кровати, как будто там могла быть ловушка. Он пощупал её — это была обычная кровать.

Повернувшись к машине, он внимательно осмотрел её, проверил все контакты, как было сказано в Письме, отыскал шлем, нашёл выключатель. Обнаружив два отошедших контакта, он поджал их. Наконец после некоторого колебания включил первый тумблер, как было сказано в инструкции, и загорелась красная лампочка.

Итак, он готов.

Он сел на кровать, взял шлем и плотно надел его на голову. Потом лёг, протянул руку, включил второй тумблер — и услышал колыбельную.

Колыбельную песню, мелодию, зазвучавшую у него в голове, — и он почувствовал лёгкое покачивание и подступающую дремоту.

Джон Хофф уснул.

Он проснулся и ощутил в себе знания.

Он медленно оглядывался, с трудом узнавая комнату, стену без Священной Картины, незнакомую машину, незнакомую толстую дверь, шлем на голове.

Он снял шлем и, держа его в руке, наконец-то понял, что это такое. Понемногу, с трудом он вспомнил всё: как нашёл комнату, как открыл её, как проверил машину и лёг на кровать в шлеме.

Он знал, где он и почему он здесь. И многое другое. Знал то, чего не знал раньше. И то, что он теперь знал, напугало его.

Он уронил шлем на колени и сел, вцепившись в края кровати.

Космос! Пустота. Огромная пустота с рассеянными в ней сверкающими солнцами, которые назывались звёздами. И через это пространство, сквозь расстояния, такие безмерно великие, что их нельзя было мерить милями, а только световыми годами, неслась вещь, которая называлась корабль — не Корабль с большой буквы, а просто корабль, один из многих.

Корабль с планеты Земля — не с самого солнца, не со звезды, а с одной из многих планет, кружившихся вокруг звезды.

Не может быть, сказал он себе. Этого просто не может быть. Ведь Корабль не двигается. Не может быть космоса. Не может быть пустоты. Мы не можем быть крохотной точкой, странствующей пылинкой, затерянной в огромной пустоте, почти невидимой рядом со звёздами, сверкающими в окнах.

Потому что если это так, то мы ничего не значим. Мы просто случайный факт во Вселенной. Меньше, чем случайный факт. Меньше, чем ничто. Шальная капелька странствующей жизни, затерянная среди бесчисленных звёзд.

Он спустил ноги с кровати и сел, уставившись на машину.

Знания хранятся там, подумал он. Так было сказано в Письме, знания, записанные на мотках плёнки, знания, которые вбиваются, внушаются, внедряются в мозг спящего человека.

И это только начало, только первый урок. Это только первые крупицы старых, мёртвых знаний, собранных давным-давно, знаний, хранившихся на чёрный день, спрятанных от людей. И эти знания — его. Они здесь, на плёнке, в шлеме. Они принадлежат ему — бери и пользуйся. А для чего? Ведь знания были бы ненужными, если бы не имели цели.

И истинны ли они? Вот в чём вопрос. Истинны ли эти знания? А как узнать истину? Как распознать ложь?

Конечно, узнать нельзя. Пока нельзя. Знания проверяются другими знаниями. А он знает пока ещё очень мало. Больше, чем кто бы то ни было на Корабле за долгие годы, но всё же так мало. Ведь он знает, что где-то должно быть объяснение звёзд, и планет, кружащихся вокруг звёзд, и пространства, в котором находятся звёзды, и Корабля, который несётся среди этих звёзд.

Письмо говорило о цели и назначении, и он должен это узнать — цель и назначение.

Он положил шлем на место, вышел из комнаты, запер за собой дверь и зашагал чуть более уверенно, но всё же чувствуя на себе гнетущую вину. Потому что теперь он нарушил не только дух, но и букву закона — и нарушил во имя цели, которая, как он подозревал, уничтожит закон.

Он спустился по длинным эскалаторам на нижний этаж. В зале он нашёл Джо, сидевшего перед доской с расставленными фигурами.

— Где ты был? — спросил Джо. — Я тебя ждал.

— Так, гулял, — сказал Джон.

— Ты уже три дня «так, гуляешь», — сказал Джо и насмешливо посмотрел на него. — Помнишь, какие штуки мы в детстве выкидывали? Воровали и всё такое…

— Помню, Джо.

— У тебя всегда перед этим бывал такой чудной вид. И сейчас у тебя тот же чудной вид.

— Я ничего не собираюсь выкидывать, — сказал Джон. — Я ничего не ворую.

— Мы много лет были друзьями, — сказал Джо. — У тебя есть что-то на душе.

Джон посмотрел на него и попытался увидеть мальчишку, с которым они когда-то играли. Но мальчишки не было. Был человек, который сидел под Картиной во время собраний, который читал про Конец, — человек набожный, примерный.

Он покачал головой.

— Нет, Джо, ничего.

— Я только хотел помочь.

Но, если бы он узнал, подумал Джон, он бы не захотел помочь. Он посмотрел бы на меня с ужасом, донёс бы на меня в церкви, первый закричал бы о ереси. Ведь это и есть ересь, сомнений быть не может. Это значило отрицать Миф, отнять у людей спокойствие незнания, опровергнуть веру в то, что всё к лучшему; это значило, что они больше не должны сидеть сложа руки и полагаться на Корабль.

— Давай сыграем, — решительно сказал он.

— Значит, так, Джон? — спросил Джо.

— Да, так.

— Ну, твой ход.

Джон пошёл с ферзевой пешки. Джо уставился на него.

— Ты же всегда ходишь с королевской.

— Я передумал. Мне кажется, что такой дебют лучше.

— Как хочешь, — сказал Джо.

Они сыграли, и Джо без труда выиграл.

«Плоская посудина» джапов[2] была отличной целью. По всей ее поверхности расцветали огненные цветки, изрыгавшие шторм шрапнели, которая взрывалась в воздухе облачками черного дыма.

Билл Джексон скрючился за пулеметом на заднем сиденье «эвенджера»[3]. Повезет ли ему хоть когда-нибудь? За годы службы на авианосце Дядюшки Сэма его удача — точнее, отсутствие таковой — уже успела войти в легенду.

Вот опять ему выпало сидеть за пулеметом, прикрывать, видите ли, атакующие торпедоносцы. Мало того — в пилоты он получил лейтенанта Кэбота Харта.

Нет, пилот-то Харт отменный, не подкопаешься. Спроси кто-либо прямо, Джексон не сумел бы объяснить, откуда у него взялись дурные предчувствия по поводу лейтенанта. Разве что причина в том, что Харт держался неизменно вежливо и даже в разгар боя сохранял поистине нечеловеческое хладнокровие.

Другие пилоты порой осыпали джапов оскорблениями или орали от восторга, бросая машину в пике. А Харт не позволял себе ничего подобного. Иногда возникало впечатление, будто лейтенант думает, что ругаться на японцев или восторженно вопить, скидывая бомбу или прошивая противника пулеметной очередью, попросту недостойно.

За ревом мотора и стрекотом пулеметов можно было различить глухие разрывы тяжелых бомб. Это, верно, «Летающие крепости»[4] с суши, из Новой Британии, утюжат строй вражеских эсминцев.

Джексон выгнул шею, прищурился, высматривая вражеские самолеты. Небо пестрело вспышками зенитного огня. Далеко к востоку виднелась туча — узкая полоска черноты над горизонтом. Неужто опять пойдет надоевший дождь?

Внезапно Джексон подобрался и крепче сжал гашетку. Сверху неслись две темные тени — японские «зиро»[5].

Один взял в сторону, выбрав, наверное, целью другой «эвенджер». Зато второй продолжал атаку, падая практически вертикально.

Джап приближался быстро, явно уповая на свою скорость. Пулеметы заговорили, и свинцовые пули принялись грызть левое крыло «груммана»[6]. Джексон нажал на гашетку, и сдвоенные стволы «эвенджера» надсадно закашляли в ответ.

«Зиро» от попаданий завертелся волчком, выровнялся и скользнул мористее. От его крыльев протянулись полосы сизого дыма. Плексиглас в пилотской кабине оказался разбит вдребезги. Япошка мертв, в этом Джексон не сомневался. Джапы, конечно, шустрые, но Билл Джексон все равно шустрее.

— Один сбит, — доложил Джексон, стараясь говорить ровным тоном. Будь впереди любой другой пилот, он бы дал волю чувствам.

— Молодец, Джексон, — бесстрастно похвалил лейтенант Харт.

Может, ему просто страшно до опупения, сказал себе Джексон, вот он и притворяется, будто совершенно спокоен.

Впрочем, трусости за Хартом никогда не замечалось. Наоборот, летал он отчаянно смело, однако эмоций не проявлял, словно не воевал, а решал задачки, написанные мелом на школьной доске.

«Эвенджер», пикируя, набирал скорость. Снизу, от поверхности моря, донесся громовой раскат от взрыва угодившей в цель торпеды. Сверкнула ослепительная вспышка, заклубился густой дым.

Второй «зиро» приближался под неудачным для обороны углом. Джексон едва не зазевался, поспешно развернул пулемет и попытался поймать вражескую машину в прицел.

Над головой забарабанили пули, проделывая сквозные отверстия в плексигласе. Пулеметы «зиро» не умолкали, свинцовый вихрь прошелся по фюзеляжу.

Джексон вывернул свой пулемет так, чтобы наверняка попасть во врага, и открыл ответный огонь. Он увидел, как мнется и ломается металл, ощутил, как пули джапа ударяются о броню прямо за его спиной…

Вдруг из хвоста джапа потянулась струйка дыма, а в следующий миг «зиро» очутился за пределами дальности стрельбы.

Джексон выпрямился, бросил взгляд вниз и увидел, как «зиро» несется прямиком к поверхности воды.

— Второй сбит, — доложил он в микрофон, но тут его рапорт был перекрыт оглушительным ревом снизу.

— Мы его достали! — не сдержался Джексон. — Достали гада!

— Похоже на то, — согласился Харт.

Японский авианосец почти скрылся за пеленой дыма, сквозь которую прорывались алые языки пламени.

Летевший впереди «эвенджер» двигался прямиком на искалеченный авианосец. Одинокая зенитная пушка на борту корабля огрызнулась. Снаряды вспороли воду, подняв невысокие буруны.

Торпеда нырнула вниз, устремилась к кораблю, оставляя за собой пенный след, а атаковавший торпедоносец взял вверх и скрылся в дыму.

Сам воздух, казалось, содрогнулся, когда торпеда попала в цель. В небо взметнулась стена воды, на мгновение зависла и обрушилась обратно в море.

Харт повел машину в атаку. Авианосец горел, охваченный пламенем по обоим бортам, а столб дыма над палубой поднимался все выше, багровея по краям отблесками огня.

Джексон вскочил и завопил от восторга, когда Харт послал «эвенджер» вверх сквозь пелену дыма.

Но самолет не подкинуло, как случается, когда идет взрывная волна. Взрыва не было. Джексон понуро сел.

— Мы что, не сбросили торпеду? — спросил он.

— Корабль тонет, — объяснил Харт. — Зачем тратить лишние боеприпасы?

— Так точно, сэр, — отозвался Джексон, — незачем.

Бред какой-то, фыркнул он про себя, столько пролететь и даже торпеду не скинуть!

Далеко внизу авианосец исчез в облаке дыма, застившего поверхность моря. К северу поднимались в небо еще два дымных столба. Наверное, эсминцы сопровождения. О них позаботились «Летающие крепости».

Вдалеке виднелись три точки — должно быть, другие «эвенджеры», летящие домой. Кроме них, в небе никого не было.

Джексон оглянулся. Море тоже опустело, дым рассеялся, лишь плавали по воде обломки.

— Корабль затонул, сэр, — сообщил Джексон.

Харт не ответил. Верно, доволен, что не потратил торпеду впустую.

Возбуждение улеглось, и, когда машина развернулась в сторону дома, Джексон ощутил, что проголодался. Ничего страшного. Еще часок-другой — и он до отвала наестся стейка с жареной картошкой.

— Джексон, — позвал Харт, — на востоке чисто?

— Только тучи, сэр. Я их уже давно заметил. Может, снова буря придет.

— Вряд ли. — В тоне Харта прозвучало сомнение. — Больше похоже на дым.

— Так точно, сэр, — согласился Джексон. — Может, еще одного джапа подпалили.

— Там не было вражеских кораблей, — возразил лейтенант.

В мысли Джексона не вовремя опять ворвался стейк с жареной картошкой.

— А если… — Во рту у него вдруг пересохло.

— Мы всех потопили, — напомнил Харт.

Не было ни малейшего смысла переубеждать человека, который воспринимал войну как противодействие сил природы, для которого авианосец был всего-навсего отметкой на карте, а не кораблем, что служил домом для множества воюющих с врагом людей.

Джексон устремил взгляд на юго-запад. На горизонте висело облако, чуть светлее того скопления туч, что предвещало бурю…

Американский авианосец пылал, с его носа валил густой дым. Но на борту, похоже, никто не паниковал. Противопожарные команды тащили шланги, другие матросы убирали с палубы обломки.

В полумиле от авианосца покачивались на волнах крейсер и эсминец — стройные стальные тени.

К горлу подкатил комок. Джексон разглядывал авианосец, пока машина облетала корабль на малой высоте. С правого борта в носу зияла громадная пробоина.

— Субмарина, — произнес он.

Другие самолеты тоже летали вокруг, дожидаясь разрешения на посадку, но садиться было некуда — палуба накренилась под углом, при котором о посадке нечего было и думать.

На палубе появился матрос с двумя сигнальными флажками.

— Нам сигналят, сэр, — доложил Джексон. — Не хотят радио использовать.

Харт кивнул и направил «грумман» ниже. Другие «эвенджеры» тоже снижались, чтобы получить сообщение.

Сигнальщик быстро замахал руками, явно стараясь успеть передать весточку, прежде чем самолеты пролетят мимо. Джексон пристально следил за флажками.

— Приказано действовать самостоятельно, сэр. На наше усмотрение.

— Я прочитал, Джексон, — сухо бросил Харт.

Джексон уставился взглядом в затылок пилоту, прикидывая, не дать ли Харту оплеуху. Но кто тогда поведет самолет? Нет, уж лучше подумать, что делать дальше, — хотя Харт, конечно, все равно поступит по-своему.

Выбор у них невелик, это Джексон знал твердо. Можно сесть на воду и дождаться, пока их подберет эсминец. Или попытаться долететь до суши, если точнее — до Сайпана[7], это ведь ближайшая американская база.

Если сядут на воду, то сами останутся целыми и невредимыми, но потеряют самолет. А если попытаются дотянуть до суши, то, возможно, спасут машину — при условии, что дотянут.

Пулеметчик оглядел небо. Восточный горизонт отливал сталью, иссиня-черные тучи забирались все выше по небосклону. Точно идет буря, и быстро.

Два «эвенджера» спустились к поверхности воды, рассчитывая приводниться поближе к эсминцу. По всей видимости, топлива у них оставалось недостаточно для того, чтобы лететь к суше. Другие продолжали накручивать круги в воздухе — пилоты, очевидно, принимали решение.

Харт не стал дожидаться товарищей и развернул «эвенджер» носом на восток.

— Попробуем долететь до Сайпана, — сказал он. — Ты сам решай, со мной ты или нет. Если захочешь спрыгнуть, я спущусь к эсминцу.

— Мы летим прямо в бурю, сэр, — указал Джексон.

— Я это учел, — холодно произнес Харт.

Эта фраза оказалась последней соломинкой. Будто ему мало того, что он заставляет стрелка прыгать из кабины самолета в воду! Нет, обязательно надо показать, что он старше по званию, обязательно уязвить и оскорбить.

— Я останусь на борту, сэр, — заявил Джексон. — Из-за машины, не из-за вас.

— Понял, не надо мне разжевывать, — отозвался Харт. — Ты не одобряешь мой выбор, Джексон?

— Как вы догадались? — съязвил стрелок.

Пилот промолчал. Джексон поерзал в кресле, кипя от возмущения. Потом оглянулся и увидел, что за ними увязалось еще три «эвенджера». Прочие садились на воду. На авианосце между тем противопожарные команды, похоже, справились с распространением огня.

Море, прежде лазурное, теперь зловеще посерело. Первые капли дождя упали на выщербленный пулями плексиглас.

«Эвенджер» летел на восток, мотор «Райт сайклон» натужно выл, преодолевая сопротивление ветра. Дождевые капли падали все чаще и гуще. Джексон сдвинул вперед защитный колпак, но вода упорно просачивалась внутрь кабины через отверстия, оставленные японскими пулями.

Буря окружила машину со всех сторон, самолет очутился в беснующейся воде. Три других «эвенджера» пропали из вида, но Джексон знал, что они должны быть где-то поблизости.

Час тянулся за часом, близился вечер, и буря начала стихать. Небо над головой немного прояснилось, дождь прекратился. Тучи раздались в стороны, позволив закатному солнцу прочертить кроваво-красную дорожку по поверхности моря.

Другие «эвенджеры» по-прежнему не показывались. Должно быть, они, борясь с бурей, легли на иной курс.

Справа виднелся какой-то островок, а в остальном небо и море пустовали. Островок, выгибавшийся подковой, рассекал надвое солнечную дорожку, и вдоль его берегов тянулась белая полоса прибоя.

Голос Харта нарушил молчание:

— Будем садиться, Джексон. Топливо почти закончилось. Наверное, топливопровод перебит.

— Понял, сэр, — откликнулся Джексон.

— А ведь могли и взорваться, — добавил Харт.

— По передку нам не стреляли, сэр, — возразил Джексон.

Вот же сукин сын этот лейтенант! Сам переоценил запас топлива, а теперь на джапов валит. Нет бы честно сознаться!

«Эвенджер» скользнул к острову. Тот оказался больше, чем виделось с высоты, и густо зарос растительностью. Лагуна внутри подковы выглядела надежным укрытием от шторма, а по наружному краю острова бежала узкая полоска пляжа, упиравшаяся в лесистые холмы.

Харт направил машину к бухте. Джексон мысленно скрестил пальцы. Не дай бог попадутся под колеса ямы в земле или камни… Но посадка прошла на удивление гладко, берег был ровным, почти как паркетный пол. Харт заглушил мотор. Тишина оглушала. Джексон медленно осваивался с новой обстановкой, прислушиваясь к рокоту прибоя и щебетанию птиц в лесу.

Он вылез, прислонился к корпусу машины и закурил. А потом вдруг понял, что Харт сердито смотрит на него.

— Ну? Давай выкладывай! — потребовал пилот.

— Что выкладывать, сэр? — не понял Джексон.

— Давай скажи, что это я виноват.

— Робинзон Крузо выжил на острове, сэр, и мы тоже выживем. Война однажды закончится, и нас наверняка найдут.

— Врезать бы тебе за такую шуточку, — задумчиво изрек Харт.

— Если хотите подраться, мистер, — заявил Джексон, — я к вашим услугам. Чур, вы бьете первым. Сами знаете, мне устав запрещает.

Харт в недоумении закатил глаза.

— Ты первый, кого мне действительно хочется поколотить, — признался он. — Раньше со мной такого не было.

— Угу. Вы и джапов бить не рвались.

— Это ложь, Джексон!

— Никак нет, сэр. Вы стреляли в джапов, кто бы спорил, и бомбили, да. Но по-настоящему вы с ними не сражались. На этой войне вы словно в гольф играете. Вы деретесь за пар[8], а не с врагами.

— Джексон, ты и вправду хочешь, чтобы я тебе врезал?

— Забудьте, — отмахнулся Джексон. — Давайте лучше выясним, куда нас занесло. Может, мы тут надолго застряли.

В джунглях за самолетом громко хрустнула ветка, и оба летчика встрепенулись. Что-то двигалось к ним по лесу.

Вышел человек, белый мужчина. Седая косматая борода, растрепанные седые волосы свисают патлами до плеч… Рубахи нет и в помине, штаны держатся за счет лохматой веревки…

Он остановился на опушке джунглей и прищурился:

— Американцы?

Харт кивнул.

— Я видел, как вы садились. — Старик произносил слова с запинкой, будто путаясь в английском. — Вы должны уйти. Японцы здесь.

— Японцы?

— Да, на другой стороне острова. У них в лагуне база для гидросамолетов. Местные дикари построили причал.

Харт помотал головой:

— Ничего не понимаю. Вы вообще кто, простите?

— Смит. Зовите меня Смитом. Наполовину бичкомбер[9], наполовину торговец. У меня своя лавка. Туземцы дружелюбные — те, что еще живы; человек пятьдесят, пожалуй, наберется. Когда пришли японцы, меня не убили, потому что я заставлял туземцев работать, иначе…

Смит выразительно провел пальцем по горлу.

— А если джапы нас не видели? — предположил Харт.

— Ну да, как же! — фыркнул Джексон.

— Боюсь, вас заметили. Вам надо улетать.

— Топлива нет, — объяснил Харт.

— А сколько тут япошек? — спросил Джексон.

— Постоянно — около десятка, наземная команда и техники. Остальные прилетают и улетают. Порой в лагуне бывает до двадцати самолетов, а порой ни одного. Прямо сейчас все разлетелись. Иногда прибывает судно с припасами.

— До Сайпана далеко? — уточнил Харт.

— Двести пятьдесят миль. Если получится спрятаться до полуночи, я раздобуду вам топливо. Туземцы мне помогут. Они ненавидят японцев.

— Вы же сказали, что сейчас самолетов на острове нет, — заметил Джексон.

— Вчера улетели. В море сражение было.

— Это мы знаем. — Джексон ухмыльнулся.

— Значит, решено, — подытожил Харт. — Самолетов нет, никто нам не помешает спрятаться. Вы добудете топливо и…

— А зачем прятаться? — возмутился Джексон. — Давайте нападем на лагерь и заберем топливо.

В джунглях зашумело, и Смит словно растворился, как если бы просто зашел за куст и пропал.

— Куда он делся, черт побери? — Джексон опешил.

В джунглях снова хрустнуло, и писклявый, пронзительный голос потребовал:

— Рука поднять!

Японский офицер выбрался из зарослей, сжимая в руке пистолет. Следом вышли трое солдат с винтовками на изготовку.

Джексон сплюнул на песок.

— Джапы! — процедил он.

— Ваша смирно! — прикрикнул офицер. — Рука поднять!

Харт подчинился.

— Не сопротивляйся! — бросил он Джексону. — Будешь упрямиться — убьют.

Джексон неохотно поднял руки.

— Разумно, — прошипел японец. — Какая замечательный самолет! Нам она пригодится!

Он встал перед двумя американцами, посмотрел им в лицо и рассмеялся:

— Разрешите представиться. Меня зовут Матока. Раньше жить в Сан-Диего, ваша чудесная страна. Когда эта война быть закончиться, я вернуться туда и жить снова. Мне нравится Америка. Вы такие разумные быть.

— Жаль, что ты не подвернулся под мой пулемет! — прорычал Джексон. — Сразу бы по-другому заговорил!

— Допустим, ты прикончил его и солдат, — сказал Харт, — а дальше-то что?

— Дальше мы вас убить, — вставил Матока и игриво ткнул стволом пистолета Джексону в живот.

Бортстрелок криво усмехнулся и посмотрел в глаза японцу.

— Знаешь, Джо, что-то мне подсказывает, что очень скоро я вобью тебе твою ухмылку обратно в пасть заодно с зубами…

Утреннее солнце проникло в разбитое окно старой лавки Смита. Снаружи доносились стук и скрежет пил, островитяне трудились под присмотром полудюжины японских солдат, доделывая причал для гидросамолетов.

Всю обстановку хижины составляли несколько коек, груда одеял в углу, поставленные в козлы винтовки и разные бытовые мелочи.

Матока сидел за деревянным столиком и пристально разглядывал американцев. У двери застыл часовой, еще двое расположились у противоположных стен хижины.

— Итак, вы отказываетесь делиться сведениями, — произнес японский офицер.

— Мы военнопленные, — ответил Харт. — Мы сообщили все, что положено сообщать в таких случаях.

Матока подался вперед.

— Лейтенант Харт, — выговорил он с презрительной усмешкой, — это вы, американцы, до сих пор цепляться за всякие правила. Вы сами устанавливать эти глупые правила и ждать, что весь мир вам подчиняться.

— Это правила достойного поведения, — отчеканил Харт.

— Достойного!.. — Японец не сумел выговорить это выражение целиком. — На войне нет места достоинству, лейтенант. Сами посудить, этот остров быть далеко от торговых путей. Кто узнает, что с вами здесь случиться? — Он откинулся на стуле.

— Я сверну его тощую шею, — спокойно сказал Джексон, — и ни одна из тех обезьян с винтовками мне не помешает. Не прочь попытаться, а, макака?

Японец выложил на стол пистолет.

— Ваша пробовать, мистер Джексон. Ну же, не быть стесняться.

— Так у вас все козыри на руках, — проворчал Джексон.

Матока ухмыльнулся:

— Слышали, лейтенант Харт? У нас быть все козыри. Какая красивая фраза! Сказать мне, что с ваш авианосец быть?

— Пусть ваш флот разузнает, — посоветовал Харт.

— Сэр, вы забыли, — поправил Джексон, — у них флота почти не осталось. Мы славно потрудились.

Японец медленно встал. Его глаза сузились в щелочки, и он перегнулся через стол. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица пилота.

— Говорить! — рявкнул он.

Пилот подобрался, но промолчал. Японец замахнулся и ударил Харта в грудь. Пальцы отставили след на груди пилота, и время будто замерло.

Затем Харт начал действовать — молча, решительно и безжалостно. Его руки стиснули шею Матоки в захвате, потянули офицера через стол. Японец разинул рот в беззвучном крике, в горле у него заклокотало.

С молодецким уханьем Джексон схватил со стола пистолет Матоки и шустро развернулся. К нему приближался штык, и до острия было меньше фута. В животе похолодело, но, движимый чутьем, а не рассудком, он ухитрился изогнуться.

Начищенное до блеска японское лезвие скользнуло по его ребрам, с противным шелестом пропороло рубашку.

Стрелять времени не было. Даже пожелай он выстрелить, Джексон не успел бы, потому что схватил пистолет за ствол. А часовой был уже совсем рядом. Прижатый к столу американец ударил рукояткой пистолета прямо в ненавистное желтое лицо. Солдат осел на пол.

Краем глаза Джексон заметил, что часовой у двери вскидывает винтовку. Он быстро перекрутил пистолет в воздухе, сжал в ладони рукоять и нацелил ствол в нужную сторону. Японская винтовка громыхнула, пуля чудом разминулась с щекой американца. Джексон надавил на спусковой крючок, раздался выстрел, и часовой повалился навзничь. Винтовка со стуком выпала из его рук.

Матока ерзал по полу, издавая нечленораздельные звуки. Харт сцепился с третьим охранником и теперь вырывал винтовку у отчаянно сопротивлявшегося японца.

Могучим усилием охранник отпихнул пилота, сделал шаг назад и выставил оружие перед собой.

Джексон выстрелил. Тяжелая пуля заставила охранника развернуться, но винтовку он не выпустил. Джексон выстрелил снова. Охранник рухнул, кепи слетело с его головы.

Бортстрелок кинулся к двери. Трое японцев стремглав неслись к хижине от береговой полосы.

Джексон прицелился и начал стрелять. Тот японец, что бежал впереди, покачнулся, упал на одно колено, однако сумел подняться. С берега неожиданно выстрелили; пуля выбила пыль из-под ног Джексона.

Охранники на причале палили наперебой. Одна пуля взвихрила песок рядом со штаниной Джексона. Боль обожгла левое предплечье.

За спиной заговорила другая винтовка, затараторила так быстро, как только стрелок успевал перезаряжать. Один охранник свалился, другие побежали в дальний конец причала.

На берег выскочил белый старик с обнаженным торсом и длинными седыми волосами. Он размахивал мачете, которое ярко сверкало на солнце, и на бегу выкрикивал какую-то белиберду. Но туземцы, трудившиеся на причале, отлично его поняли: в едином порыве они гурьбой припустили за охранниками.

В ход пошли топоры и ножи. Японцы выстрелили несколько раз, потом вынужденно взялись за штыки, но вскоре, задавленные числом, их тела скрылись под ногами разъяренных дикарей.

Солдат, что побежал было к бухте, замер и рванулся в джунгли. С громким криком Смит устремился следом за ним. Мачете вырвалось из его руки, завертелось в воздухе, неумолимо нагоняя беглеца. Солдат заверещал от мучительной боли, когда мачете вонзилось ему в спину и швырнуло на песок.

Харт вышел из хижины с винтовкой в руках:

— Полагаю, Джексон, теперь мы топливом обеспечены.

Джексон вытер лоб рукавом рубахи, на котором были следы крови.

— Так точно, сэр.

— Тебя ранили?

— Пара царапин, сэр. Одна на руке, другая на ребрах.

Из хижины вдруг выскочила человеческая фигура и прыгнула на спину Харту. Пилот выронил винтовку и рухнул на землю. Упоенные одержанной победой, они совсем забыли о Матоке.

Впрочем, Харт тут же откатился в сторону и вырвался из хватки японца.

Джексон замахнулся было пистолетом, но Харт крикнул:

— Не лезь, Джексон, это личное!

Японец атаковал, явно используя какой-то прием джиу-джитсу, но американец уклонился и нанес встречный удар. Матока сомкнул пальцы на запястье Харта и лишил его равновесия.

Падая, Харт успел врезать мыском ноги по колену японца, отчего тот едва не перекувыркнулся. Затем лейтенант ударился спиной о землю и на мгновение замер. С радостным возгласом Матока ринулся на него. Очнувшийся Харт выставил перед собой руки, однако в японце оказалось достаточно веса, чтобы проломить эту защиту.

Двое долго возились на земле. Джексон шагнул было ближе, но спохватился: Харт ведь кричал, что это личное.

Внезапно Харт выгнул спину и оттолкнул Матоку от себя. Привстал на одно колено, удерживая японца на расстоянии вытянутой руки. Поднялся на ноги, отпустил воротник кителя Матоки и сделал шаг назад. Японец опять кинулся на него, низко опустив голову.

Харт встретил его сокрушительным ударом в челюсть. Раздался громкий хруст. Японец на миг застыл, а затем медленно опустился на песок.

Харт безвольно уронил руки и озадаченно воззрился на неподвижное тело у своих ног. Изо рта Матоки потекла тоненькая струйка крови.

— Вы убили его! — выдохнул Джексон.

— Я хотел это сделать, — признался Харт. — Он ударил меня первым.

Со стороны бухты зашлепали босые ноги. Американцы оглянулись и увидели Смита. Старик окинул взглядом труп японского офицера и задумчиво подергал себя за бороду.

— Отличное утречко выдалось, господа.

— Эти ваши туземцы, — сказал Джексон, — они…

— Они давно ждали такого случая, — прервал его Смит. — Это гордые люди, им была невыносима жестокость японцев. Они и сами думали поднять мятеж, но я их отговаривал. Убеждал, что многие погибнут. — Он глубоко вдохнул. — Господа, некоторые туземцы и вправду погибли. Зато остальные наконец-то освободились.

— Японские самолеты вернутся, — указал Харт. — Если не сегодня, то завтра.

Смит лукаво усмехнулся:

— Мы будем готовы. Захватчики привезли сюда зенитные орудия. Самолеты попадут в ловушку. Мы дождемся, пока она приблизятся настолько, что промахнуться будет невозможно. — Он огляделся по сторонам, посмотрел на пальмы, что качали зелеными листьями под утренним ветерком. — Когда-то это был мирный остров. И станет таким снова. — Старик помолчал и прибавил: — Думаю, господа, вам не терпится вылететь на Сайпан.

…Летное поле на Сайпане подвергалось обстрелу. Огромный корабль вел стрельбу в нескольких милях от берега, посылая смертоносные залпы в сторону аэродрома.

— Смахивает на линкор, сэр, — доложил Джексон.

— Думаю, стоит спуститься и проверить, — отозвался Харт.

— Нас собьют на первом же заходе, — возразил стрелок. — Они просто вдарят по нам из всего, что у них есть на борту.

«Эвенджер» шел почти на предельной высоте, и в небе не было никого другого. Очевидно, американские самолеты не могли взлететь из-за артобстрела, и японцы перебросили всю свою авиацию к месту сражения, что развернулось — и, возможно, еще продолжалось — к западу от Сайпана.

— Не собьют, если мы подлетим прямо над водой, — прикинул Харт.

— Можно попробовать.

— Ладно, полетели. Ноги подбери, не то промочишь.

Машина скользнула вниз. Японский линкор между тем произвел очередной залп, и стволы орудий сверкнули на солнце. Летное поле начал затягивать дым.

Джексон подумал о торпеде в бомболюке — той самой торпеде, которую Харт пожалел на авианосец. Он стиснул кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони.

Они должны потопить эту тушу!

Если промахнутся, линкор без труда разнесет в хлам летное поле, лишит американских парней поддержки с воздуха и сделает их уязвимыми перед вражеской контратакой.

«Эвенджер» спускался, пока неровная поверхность острова не оказалась у него прямо под брюхом, перескочил через пригорок над макушками деревьев, пересек пенную линию прибоя и устремился в море.

Харт прибавил обороты, а Джексон инстинктивно съежился в кресле за пулеметом. Вряд ли ему придется пострелять, сейчас все в руках Харта.

До воды было не больше пятидесяти футов. Впереди маячила и неумолимо приближалась здоровенная туша в серой боевой раскраске.

Выстрелила одна из носовых башен, и Джексон увидел, что огромный корабль содрогнулся от отдачи. Последовал залп второй башни, далее выстрелили еще две.

«Эвенджер» пока не замечали. Башни отвлекали все внимание на себя.

Но вот с борта тявкнуло орудие меньшего калибра, другое, третье… пятое… десятое… Облако шрапнели промелькнуло справа, вода вскипела многочисленными гейзерами.

Линкор стремительно рос в размерах. Самолет вздрогнул от удара, и Джексон заметил, как от правого крыла полетели металлические ошметки. Вода, что взметнулась столбами в воздух, тоже не отставала и вымочила машину до последнего винтика.

Харт бранился себе под нос, осыпая японцев всевозможными проклятиями. Потом самолет качнуло, и Джексон сообразил, что они выпустили торпеду.

«Эвенджер» круто задрал нос и начал буквально карабкаться ввысь, торопясь отлететь подальше.

Джексон вдруг понял, что вскочил на ноги и громко вопит под заунывный вой и свист смерти вокруг.

Вспышка пламени озарила линкор, и огромная туша вздыбилась, сотряслась от носа до кормы, а затем ее швырнуло набок.

Две тысячи фунтов металла — столько весила торпеда — поразили вражеский корабль под самой ватерлинией и прорвались внутрь, сея смерть и разрушение на своем губительном пути.

Ревя мотором, «эвенджер» забирался все выше и выше, к безопасности. Внизу ходил ходуном японский линкор, раненный не настолько сильно, чтобы затонуть, но уж точно выведенный из строя.

— Похоже, мы достали этого ублюдка! — крикнул Харт.

— Так точно, сэр! — гаркнул в ответ Джексон.

— Он посмел меня ударить, — добавил Харт.

Неожиданно Джексон, обмякший в кресле, сообразил, что отныне эта война уже не будет для Харта чем-то посторонним. Потребовался удар по лицу, чтобы он горячо возненавидел все японское.

— Сколько патронов у тебя осталось? — спросил Харт.

— Три обоймы, сэр! — отрапортовал Джексон.

— А у меня ленты почти не израсходованы. — В голосе Харта прозвучала гордость. — Как насчет слегка порезвиться?

Джексон бросил взгляд вниз. Они находились фактически над затянутым дымом кораблем.

— С удовольствием, сэр! — радостно ответил стрелок.

Харт оттолкнул штурвал, и мотор «Райт сайклон» запел песню ненависти.

— А вот и мы! — выкрикнул Харт.

Пулеметы в крыльях слаженно затарахтели.

Гилхрист Вульф подошел к полке и снял с нее журнал. На чистой белой странице он написал: «Сегодня Гофф закрыл дело Хендерсона. Никакого объяснения его исчезновению не найдено».

Сделав эту запись, он пролистал журнал назад, очень медленно, притворяясь, будто просто проглядывает страницы. Но в конце концов он дошел, как и рассчитывал, до той трагической более ранней записи, сделанной тридцать лет назад.

Она была датирована шестнадцатым октября две тысячи триста тридцать четвертого года и начиналась такими словами: «Сегодня исчез Энтони Такермен…».

Он не стал дочитывать до конца. В этом не было необходимости. Он мог бы отбарабанить эту запись наизусть, если бы его попросили.

А теперь в журнале появились и другие заметки и описания обстоятельств дела — сегодняшняя, которую он только что написал, и та, которую он оставил десять дней назад. И он от души надеялся, что ему удалось придать своей заключительной заметке столь же бесстрастный научный тон, как у первоначальной записи Уилфрида Сомса, сделанной тридцать лет назад.

Он снова вернулся к своей заключительной записи и с некоторым изумлением — хотя чему здесь было изумляться? — обнаружил, что, за исключением имен, он почти слово в слово повторил то, что записал Соме в тот давний октябрьский день: «Двадцать третье июля две тысячи шестьдесят четвертого года. Вчера вечером исчез Сартуэлл Хендерсон…».

Собственно, почему бы и нет, спросил он себя. Оба они писали об одинаковых происшествиях, хотя действующие лица были разными.

Вульф рассеянно задумался о том, были ли Хендерсон и Такермен знакомы между собой. И решил, что вполне могли быть. Но это еще не означало, что данное совпадение имело хоть какое-то касательство к их судьбе. Возможно, заключил он, этот аспект загадки вообще не имел никакого значения. Гофф проверил бы гипотезу об их отношениях, если бы счел ее сколько-нибудь важной: такого толкового начальника службы безопасности можно было только пожелать.

Вульф снова вернулся к записи о Такермене и еще раз перечитал ее, хотя и без того знал наизусть. Его мучил вопрос, не крылась ли в ней какая-нибудь зацепка, до сих пор остававшаяся незамеченной, — какой-нибудь неуловимый, скрытый намек. Но он быстро понял, что в ней не было ничего подобного — да и вообще ничего нового. Она была бесцветной и немногословной, как и всегда, потому что ее сделал человек, который не мог позволить себе питать даже малейшую надежду. Это было сухое изложение установленного факта и ничего более. И это, подумал Вульф, вполне понятно. В каждом из происшествий имелся один важный центральный факт: исчез человек. Не сбежал, не был похищен. Просто исчез. Только что был здесь и сейчас, а потом — раз! — и нет его.

Он медленно отпустил страницы, слегка придавливая их большим пальцем: серое, сливающееся мельтешение сделанных от руки записей, накопившихся за многие годы, — летопись мелких успехов, воображаемых революционных достижений, преследующих неудач и крушений древних надежд.

Вульф напомнил себе, что лишь в случае с Такерменом и Хендерсоном определение «неудача» могло быть поставлено под сомнение. Из тысяч ученых, которые долгие годы работали над проектом «Песочные часы», лишь эти двое, возможно, сбежали из настоящего в другое прошлое или другое будущее, подальше от «здесь» и «сейчас».

Он поднялся и поставил журнал обратно на полку.

А если Такермен и Хендерсон действительно преуспели, сказал он себе, если у их задачи было решение и возможность успеха, несмотря даже на то, что их мог ожидать и провал, — значит, у них все еще была надежда.

Он пересек комнату и прошел по центральному холлу. У входной двери охранник по-военному четко козырнул ему, повторяя действия своих многочисленных коллег, которые на протяжении этих долгих лет стояли перед выходом во дворик, где сквозь кружево кленовых листьев просачивался пятнистый солнечный свет.

— Слышали, сэр, — спросил охранник, — старая Молли сегодня утром принесла котят?

Вульф почувствовал, как чуть расслабилось его лицо, но так и не улыбнулся.

— Нет. И скольких на этот раз?

— Четырех, — ответил стражник, — Белый, серый и двое черных.

— Что ж, неплохо, — одобрил Вульф, — Спасибо, что сказали.

Он зашагал по брусчатой дорожке в тени кленов, направляясь к лабораторным мастерским, которые в старину, когда проект «Песочные часы» еще только набирал обороты, служили сараями, конюшнями и прочими подсобными постройками. Даже сейчас, подумалось ему, это было хорошее место, где старые кошки могли произвести на свет своих котят.

В этом чудесном краю, подумал он, мечты людей и кошек… кстати, а о чем мечтают кошки? Наверное, о полевых мышах, большущих мисках с желтоватой жирной сметаной и уютном кресле у волшебного окна, в которое вечно светит теплое ласковое солнышко. Определенно, кошек не посещает вдохновенное безумие, которое овладевает сознанием людей, точно толпа перепуганных чудовищ. Была лишь одна оговорка, которую он не мог не сделать. Мечты людей не были совершенным безумием, ибо все, что можно воплотить в реальность и найти этому практическое применение, нельзя назвать совершенно безумным.

Здесь, в тиши этих выбеленных солнцем древних строений, этих древних полей, поросших кустами шиповника и кишащих кроликами, этого неторопливого ручья и этих далеких холмов, голубеющих в полуденном свете, Человек отважно бросал свои честолюбивые замыслы и золотые мечты прямо в лицо Времени.

И на каменистой ниве многолетних неудач и поражений, удобренной беспримерной дерзостью Человека, пробивались робкие ростки достижений, грубые зачатки какой-то не отмеченной пока ни в одной энциклопедии науки, которая когда-нибудь, возможно, изменит мир.

И даже больше: два человека исчезли!

Дорога подошла к концу, и Вульф быстро зашагал по прокаленной солнцем утоптанной земле бывшего скотного двора. Лишь очутившись внутри первого сарая, он на миг остановился, давая глазам возможность привыкнуть к мягкой прохладной полутьме. Пока он стоял на пороге, щурясь, до него донеслись шаги Джо Стрэнга.

— Это вы, Гил? — спросил молодой голос.

— Я, Джоэль, — отозвался он. — Как поживают твои питомцы?

— Здесь двенадцать. Пять исчезли. Я наблюдал за ними.

— Ты только и делаешь, что наблюдаешь.

— Мне интересно, что они собой представляют.

— А мне плевать, что они собой представляют, — сказал Вульф, — Что мне хотелось бы узнать, так это, куда они деваются — и как.

— Не «почему»?

— Господи, Джоэль, ну какая мне разница, почему?

— Такая, что это может быть как-то связано. Если бы нам была известна их цель и мотив — почему они исчезают и почему возвращаются снова, — тогда, быть может, мы сумели бы подойти немного ближе к «как»? Эх, если бы только я мог разговаривать с ними!

— Ты не можешь с ними разговаривать, — отрезал Вульф. — Они ведь животные. И все тут. Просто животные с другой планеты.

Он стиснул челюсти так сильно, что у него свело щеку. Очень глупо, напомнил он себе, бессмысленно пререкаться с Джоэлем Стрэнгом о Странниках. Если этот восторженный дурак считает, что он может разговаривать с ними, пускай себе считает так и дальше. В конце концов, это ничуть не большая утопия, чем сотня прочих вещей, которые уже были испробованы в ходе «Песочных часов».

До этого мгновения Вульф даже не осознавал того напряжения, под которым находился все это время, напряжения, которое он разделял со всеми остальными участниками проекта.

И ведь его нельзя было отнести исключительно на счет исчезновения Хендерсона. Дело было далеко не только в этом. Напряжение было неотделимо от самой работы. Оно увеличивалось, ширилось и нарастало у человека внутри до тех пор, пока не начинало душить его.

Возможно, подумалось ему, это было связано с необычной долговременной срочностью проекта, не утрачивающего своей важности не дни, месяцы или даже годы, а целые века. Еще сильнее, пожалуй, это было связано с ощущением неотвратимого рока, который будет знаменовать конец этих веков — если только «Песочные часы» не дадут ответ и не приведут наконец проект «Парадокс» в рассчитанное до мелочей действие.

Важность этих стремительно утекающих месяцев и лет была чем-то личным и понятным — чем-то таким, что каждый мог приравнять к своему существованию. Речь могла идти лишь о полной победе или полном поражении, и ни о чем более. Это был вызов, который волновал кровь и заставлял сердце учащенно биться, и ему сопутствовало ощущение личной и непосредственной необходимости.

Но в более долговременной срочности, растянутой на века, не было ничего непосредственного. Вопрос был почти теоретическим, несмотря даже на неумолимый рок. Именно по этой причине люди все время старались не забывать о срочности. Он просыпался среди ночи, насмерть перепуганный. Он пытался создать в своем воображении точный ужасающий образ их будущей участи, чтобы подхлестнуть себя. И таким образом боролся не за одно правое дело, а за два сразу.

Вульф заметил, что Стрэнг смотрит на него с озадаченным видом.

— Я просто задумался, Джо, — сказал он, — Над этим проектом работают уже почти двести лет, но до сих пор не добились особого прогресса. У нас есть только Странники, Доказательства Телмонта и уравнения Манна. А теперь еще два человека исчезли.

— Когда это случится, — сказал Джоэль, — то случится вот так.

Он неуклюже щелкнул пальцами.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю, — сказал Стрэнг.

Вульф двинулся к клеткам, где содержались Странники, и Стрэнг поспешил за ним. Очутившись перед стеклянной клеткой, Вульф задумался, получится ли у него когда-нибудь смотреть на ее обитателей без содрогания. Их безобразие еще можно было понять. Но почему они вдобавок еще столь омерзительно драчливы и жестоки? Размером они были не больше крупной крысы и выглядели так, будто с них заживо содрали кожу, причем так быстро и недавно, что они еще не успели истечь кровью.

Вульф смотрел на них как зачарованный, ожидая, что кровь вот-вот потечет, и они в ответ нахально уставились на него. Пожалуй, этот взгляд нельзя было с полным правом назвать злобным, но в их глазах светилось что-то очень близкое к злобе, к тому же сдобренной тем заносчивым высокомерием, которое могло смутить кого угодно.

— Теперь я понял, почему сказал, что все произойдет совершенно неожиданно, — пробормотал Стрэнг, — Когда я стою здесь и наблюдаю за ними, у меня порой возникает такое чувство, что я вот-вот пойму, в чем дело.

— Ты вроде говорил, что их было двенадцать, — заметил Вульф, — Сейчас их одиннадцать.

Стрэнг вздохнул.

— И такая петрушка — каждый день. За ними не уследишь.

Теперь Вульф увидел, что животных стало тринадцать. На гладком полу клетки, где всего миг назад никого не было, откуда ни возьмись появились еще два Странника.

— Джоэль, куда они деваются? Думаешь, они перемещаются во времени?

— Иногда мне кажется, что так и есть, — сказал Стрэнг, — Эх, если бы только я мог говорить с ними…

— Я знаю, что ты все проверил, но невидимость может быть довольно неуловимым свойством.

Стрэнг покачал головой.

— Мы знаем, мы абсолютно точно знаем, что невидимость здесь ни при чем. Они куда-то деваются. Перемешаются во времени или в пространстве. Если бы только я смог понять, почему они исчезают, возможно, мне удалось бы докопаться до того, куда.

— Тебе нравятся эти твари, Джоэль?

— Пожалуй. Скажем так, я привык к ним. Мне иногда кажется, что они, возможно, тоже начинают принимать меня. Но я не уверен. Если бы только можно было как-нибудь понять…

— Я знаю, — сказал Вульф, — Я знаю.

Он отвернулся от клетки и зашагал прочь. Стрэнг некоторое время шел рядом с ним.

— О Хендерсоне что-нибудь известно? — спросил он.

— Хендерсон исчез, — сказал Вульф.

— Как Такермен?

— Да, я уверен в этом.

— Гил, узнаем ли мы когда-нибудь?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — отозвался Вульф, — Ты, разумеется, отдаешь себе отчет, в каком нелепом положении мы находимся — и как нелепо было это все с самого начала «Песочных часов». С таким же успехом кто-нибудь мог бы попросить нас придумать, как остановить солнце. А в этом проекте мы должны придумать, как перемещаться во времени. То, что нам нужны путешествия во времени, принимается как данность. Нам говорят: «Что ж, тогда давайте их разработаем». Организуют проект, называют его «Песочные часы» и говорят нам: «Через триста лет вы должны путешествовать во времени».

— У нас все получится, Гил.

Вульф протянул руку и похлопал Стрэнга по плечу.

— Спасибо тебе, — сказал он.

Вульф вышел во двор, на неожиданно яркий солнечный свет, от которого он зажмурился, способный смотреть на мир лишь сквозь прищуренные веки.

Он вдохнул сухой и жаркий аромат лета, смесь запахов сонной пыли, слишком зеленых листьев, нескошенного луга, старой облупившейся краски. Где-то вдалеке ворковал голубь, совсем рядом шелестели крыльями воробьи, и Вульф вдруг понял, что это воркование и шелест не просто подчеркивают тишину, которой были объяты эти безбрежные земли — земли, окруженные глухой оградой, охраной и гробовым молчанием официальных властей.

Значит, они организовали «Песочные часы» и держали это в секрете. Они настояли, что никто не должен знать, какова цель проекта, а когда, и если, она будет достигнута, открытие должно остаться тайной. И прежде всего никто не должен узнать о том, для чего будет использовано путешествие во времени.

И в кои-то веки они поступили по-умному. «Песочные часы» организовали на этой старой ферме, потихоньку, без обычной шумихи со строительством сверкающих новеньких зданий или внезапного паломничества целой армии правительственных чиновников. Работа над проектом началась постепенно, так что местное население если и удивлялось, то мимолетно, а поскольку ничего важного не просочилось наружу, у тех, кто работал над проектом, не возникало необходимости яростно от всего отпираться.

То, что этот проект был организован с такой изобретательностью почти два столетия назад, на взгляд Вульфа, лишь подчеркивало огромное значение, которое ему придавали с самого начала, и столь же упрямую решимость во что бы то ни стало сохранить его в строгой государственной тайне.

На дорожке, ведущей от дома, мелькнуло белое платье, и Вульф понял, что Нэнси Фостер, его секретарша, его ищет. Нэнси была хорошенькой, деловитой и добросовестной, и, куда бы он ни пошел, она всегда умудрялась разыскать его и приставить к работе.

Он был уверен, что Нэнси работает на Службу безопасности. Но это его не тревожило. Он был всего лишь разгильдяй, в меру своих сил пытающийся делать работу, которая была не по зубам ни одному человеку, и Служба безопасности могла сколько угодно проверять его при помощи тестов и диаграмм всякий раз, когда Нэнси отдавала распоряжение.

Он прошел по двору и увидел, что Нэнси остановилась у конца брусчатой дорожки и ждет его. Она держалась в тени, и лицо у нее было напряженное.

— Там Гофф, — сказала она. — Он кого-то привел.

— Спасибо, Нэнси, — поблагодарил Вульф. — Я уже иду.

— Что-то случилось, Гил?

— Да нет. А что?

— Этот человек, который пришел с Гоффом. Я почти уверена, что он из Центрального бюро.

Вульф заставил себя рассмеяться.

— Мы их не волнуем, Нэнси. Не настолько мы важны.

— Его фамилия Хьюз. Сидни Уодсворт Хьюз.

Она хмыкнула, произнося это имя.

— Прямо как стихи, — сказал Вульф.

Караульный у входа все так же стоял навытяжку, но на его любезности это никак не отразилось.

— Ну как, видели котят, сэр? — поинтересовался он.

— Нет, — ответил Вульф, — Я до них не дошел. Завтра посмотрю.

— На них стоит взглянуть, — сообщил охранник без малейшего выражения.

Гофф с Хьюзом ждали его в кабинете. Хьюз оказался крупным мужчиной — этаким лощеным типом. Такого, пожалуй, нелегко будет переспорить, сказал себе Вульф. Гофф представил их друг другу.

— Хьюз из Центрального бюро Службы безопасности.

Вульф пожал Хьюзу руку и изумился тому, как это Нэнси так хорошо разбирается в людях.

— Я пошел, — сказал Гофф. — У меня работа. Когда закончите, позвоните мне и я пришлю за вами машину.

— Благодарю вас, Гофф, — ответил Хьюз. Его слова определенно прозвучали как разрешение уйти.

— Сообразить вам чего-нибудь выпить? — спросил Вульф.

— Может быть, попозже, — сказал Хьюз. — Сейчас мне надо о многом с вами поговорить.

Разговор начинался на какой-то фальшивой ноте. Все было слишком поспешно, слишком натянуто, чтобы быть драматичным, хотя ощущение драмы все-таки проскальзывало. Ничего хорошего из этого не выйдет, подумалось Вульфу.

Интересно, не имеет ли это отношения к Хендерсону? Исчезновение Хендерсона казалось ему единственной причиной, по которой в его кабинете мог появиться человек из Центрального бюро. Но дело Хендерсона было закрыто. Гофф проделал такую работу, которая не оставляла в этом никаких сомнений. Каждый факт, каждый аспект этого исчезновения был учтен и расследован. Вся история — насколько там вообще было что-то известно — была черным по белому записана в официальных документах.

Хьюз грузно опустился в кресло и поставил перед собой свой портфель.

— Насколько я понимаю, пропал человек.

Вульф кивнул.

— Гофф рассказал мне об этом, — продолжал Хьюз, — Это очень похоже на дело Такермена.

— Гофф — молодец, — сказал Вульф.

Он знал: чтобы руководитель проекта хвалил начальника собственной службы безопасности — это уже на грани ереси. Но его это не волновало. Слишком уж напыщенным был этот Хьюз.

— Однако я здесь не затем, чтобы говорить о Хендерсоне, — как ни в чем не бывало продолжал Хьюз, — Я приехал сообщить вам, что мы нашли Такермена.

Вульф выпрямился в своем кресле. На мгновение он застыл, отчасти от безотчетного стремления взять себя в руки, порожденного почти врожденной решимостью не выказывать никаких эмоций, отчасти от поразившей его словно холодным стальным клинком мысли: если то, что сказал Хьюз, правда, значит, большая часть надежд, которые возлагали на «Песочные часы», только что развеялась как дым.

— Но это невозможно, — выдавил он в конце концов. — Это не имеет смыс… — Он осекся, увидев полуулыбку на лице своего собеседника.

— Я немного уточню, — сказал Хьюз, — Мы не нашли самого Такермена. Но у нас есть его отпечатки пальцев, и мы можем воссоздать картину произошедшего. Хотя бы ее часть.

Хьюз помолчал, ожидая какого-то отклика, но Вульф упрямо безмолвствовал. В конце концов он все-таки заговорил:

— Продолжайте. Вы говорили о каких-то отпечатках.

— Мы нашли отпечатки на больничной карте, — сообщил Хьюз, — и она датирована тысяча девятьсот восемьдесят пятым годом.

Вульф сидел сгорбившись и чувствовал, как в душе у него мало-помалу нарастает ликование. Он видел, что Хьюз наблюдал за ним с этой своей полуулыбочкой на губах, как будто внутренне забавлялся, — выражение, которое было не совсем снисходительное, но очень к тому приближалось.

— Вы уверены? — спросил Вульф, — Точно уверены или есть сомнения?

— Мы убеждены.

Вульф кивнул. Неплохо. Если Центральное бюро было убеждено, обычно это означало, что любая битва, любая борьба с трудностями на девять десятых выиграна.

— Его доставили в госпиталь, — продолжал Хьюз, — он пострадал в какой-то уличной драке. Ему здорово досталось, и, судя по записям в карточке, никто не верил, что он выкарабкается.

— Но он выкарабкался?

— Наверняка мы не знаем. Он снова исчез, — Хьюз больше не улыбался, — Боюсь, Такермен задал им работенку. Поступил без всяких документов и совершенно ничего не помнил о своей прошлой жизни. Поэтому его записали как неизвестного и стали ждать. Но даже когда он пошел на поправку, он все равно ничего так и не вспомнил. Они объяснили потерю памяти трещиной в черепе, которую он получил в драке. О нем нигде не было никаких упоминаний, и они, должно быть, никак не могли взять в толк, как человек его возраста… ему ведь было сорок, да?

— Да, — подтвердил Вульф.

— Должно быть, им нелегко было понять, как человек мог прожить сорок лет и ни разу не подвергнуться процедуре снятия отпечатков пальцев и не иметь даже никаких документов, по которым можно было бы установить его личность. А потом еще вдобавок ко всему он исчез — прямо с больничной койки.

— Он снова переместился во времени, — сказал Вульф, — Ему там не понравилось, поэтому он просто отправился дальше. Вы искали его в каком-нибудь другом времени?

Хьюз покачал головой.

— Что толку? Мы и сейчас его не искали — наткнулись на его карту по чистой случайности. Он совершил прыжок на четыреста лет назад, не забывайте. В какое время его занесло во второй раз? Отпечатки пальцев — единственный надежный метод установления личности, который был доступен в прошлом, но его изобрели сравнительно недавно. Если он прыгнул из тысяча девятьсот восемьдесят пятого года хотя бы еще на пятьдесят лет назад, он потерян для нас безвозвратно.

— Но он путешествовал во времени, — сказал Вульф, — Вот что важно. Теперь мы знаем, что это возможно.

— А раньше не знали?

— У нас были определенные доказательства, — сказал Вульф. — Были определенные рабочие теории. Но мы действовали наобум. Полной уверенности у нас не было.

— Даже спустя двести лет?

— Двести лет еще не прошло.

— Ну ладно. Почти двести лет. Должен заметить, для людей, которые так не уверены в своих силах, ваши отчеты казались крайне обнадеживающими.

Он пристально взглянул на Вульфа.

Вульф ощутил внезапную вспышку гнева и постарался обуздать ее.

— Вы забываете, — сказал он, — что Центральное бюро поручило нам задачу, которую практически все с самого начала считали гиблым делом. Мы начинали на пустом месте. Нам было не на что опереться, если не считать нескольких абстрактных философских концепций, которые на самом деле ни черта не значили. Мы создали этот проект с нуля. Центральное бюро должно радоваться, если у нас через тысячу лет что-то получится.

Поведение Хьюза изменилось. Теперь и в нем угадывалась искорка гнева — гнева и неприкрытого нетерпения.

— Тысяча лет — это слишком долго, — сказал он, — Результат нужен нам через сто, а лучше — через пятьдесят лет. Я знаю, что это долгосрочная программа, но время уходит. Так говорят наши калькуляторы. Собственно, тут вполне довольно и простого здравого смысла. Дипломатическая ситуация становится напряженной.

Он немного помолчал, как будто не мог решить, стоит ли говорить то, что было у него на уме. Потом чуть склонился вперед, и на скулах у него заиграли красные пятна.

— Я не могу выразить, как это важно, — проговорил он медленно, — Только вы можете предотвратить войну. Вряд ли надо напоминать вам, какой катастрофой обернулась бы подобная война.

Вульф закрыл глаза и увидел ее в мучительной вспышке. Все заливал яркий, ослепительный свет, на фоне которого темнели немногочисленные крохотные точки — расплавленные ядра планет, рвущихся на части.

— Плеяды наседают на нас, — сказал Хьюз, — Но они не станут нападать, если у них не будет заведомого перевеса в силе. Если мы сможем удержать своих союзников и нарастить силу, мы сохраним мир. После этого на следующее тысячелетие нам будет обеспечено превосходство, и опасность минует.

Он провел пальцами по редеющим волосам.

— Это вопрос морали и этики, — сказал он. — В прошлом мы допустили несколько ошибок в ходе своей экспансии. Теперь мы поумнели. Мы считаем…

— Я в точности знаю, что вы считаете, — с горечью перебил его Вульф. — Вы считаете, что Земля не должна нести ответственность за свои прежние ошибки. Вы считаете, что мы переросли их. Вы считаете, что у нас есть полное право переместиться назад во времени и все подправить.

Он поджал губы.

— Проект «Парадокс» предусматривает, гак можно обстряпать это дельце в полной тайне. Вы хотите пустить в ход задний ум, и существует всего один по-настоящему действенный способ сделать это. Вы говорите тем, кто работает над проектом «Песочные часы»: «Теперь все зависит от вас. Если вас постигнет неудача, всю федерацию ждет сокрушительное поражение». Нет — не просто поражение. Полное уничтожение.

Он медленно поднялся.

— Хьюз, — сказал он, — Такого гнета «Песочные часы» не вынесут. Мы будем делать все, что в наших силах, чтобы вы получили свое путешествие во времени. Мы напряжем каждую жилку и пустим в ход все свои ресурсы. Но мы не примем более широкие последствия нашей неудачи. Мы даже не возьмем на себя полную ответственность за возможную неудачу. Иными словами, Хьюз, не надо разговаривать со мной в таком тоне.

Хьюз тоже поднялся.

— Что-то мне не нравится ваше отношение, — сказал он.

Вульф пожал плечами.

— Да ради бога. Нравится оно вам или не нравится, мне неважно. Но не пытайтесь давить на нас. Не пытайтесь подгонять нас. На нас и так предостаточно давления.

Он потянулся к телефону.

— Я попрошу Гоффа прислать машину, — сказал он.

Он выставлял этого человека за дверь, а это был не самый разумный поступок. Но почему-то его это не волновало.

В службе безопасности подняли трубку. Вульф без колебаний попросил вызвать машину.

— Так как, выпить не хотите?

Хьюз был вне себя. Он вытащил из портфеля папку и бросил ее на стол.

— Здесь все данные на Такермена, — сказал он Вульфу, — Я подожду машину за дверью.

Вульф проводил его взглядом.

Вульф нажил себе врага, ничего не достиг, а его поведение было глупым до крайности. Но он был исполнен решимости дать Центральному бюро понять, что им не нужно напоминать об их задаче.

Они и так знали свою задачу и уже почти две сотни лет пытались решить ее всеми мыслимыми способами — утыкаясь в тупики, двигаясь по ложным путям, но ни на миг не прерывая поиска, ни на миг не теряя из виду их конечной цели. Проекту «Песочные часы» не нужен был напыщенный дурак вроде Хьюза, чтобы подталкивать его на этом пути.

Может, в Центральном бюро и теряли терпение, но он ничего не мог с этим поделать. В Центральном бюро долго ждали, но придется подождать еще.

Возможно, еще не очень долго. Работа над проектом «Парадокс» была завершена почти пятьдесят лет тому назад, и теперь все было готово. Как только путешествие во времени перестанет быть лишь теоретической возможностью, проект «Парадокс» может вступать в действие. Но пока этот день не наступил, он не продвинется ни на шаг.

И очень жаль, сказал себе Вульф. Он сел за свой стол, положил руки перед собой и стиснул их. Это все нервы, сказал он себе. Каждый из нас — комок нервов.

Хотя он горячо отрицал это в своем разговоре с Хьюзом, срочность висела над ним, как дамоклов меч, и пугала его — отчаянная необходимость предотвратить первую галактическую войну, в которую Земля будет вовлечена и, по всей вероятности, уничтожена.

Он попытался представить последствия подобной войны — и не смог. Это будет крупномасштабная война, основанная на долгосрочной стратегии, не поддающаяся научному осмыслению человека, далекого от военных дел. Планеты займут место городов в старой, устаревшей и вышедшей из обращения концепции мировой войны и будут превращены в пыль в ходе ка-кого-нибудь тактического маневра той или иной стороны.

И эту войну можно предотвратить. Можно сделать так, чтобы она никогда не началась. Как только путешествия во времени станут возможными, проект «Парадокс» продолжит осуществление плана, который уже был разработан и ждал своего часа: люди смогут переместиться в прошлое, чтобы переписать страницы, которые были темным и трагическим пятном на дипломатической истории Земли. Ибо идеологическое сражение, которое шло сейчас полным ходом, было борьбой за умы на множестве разных планет. И это, подумалось Вульфу, была та еще работенка. Ведь то, что на одной планете считалось правильным образом мыслей, на другой могло показаться изменой или еще чем-нибудь в том же роде.

Внезапно Вульф обнаружил, что пункт за пунктом вспоминает перечень достижений проекта «Песочные часы». У них были Доказательства Телмонта — документы, найденные на мертвой заброшенной планете в созвездии Сеятеля. Эти бесценные таблички, по всей видимости, указывали на то, что раса, некогда обитавшая на Сеятеле III, использовала путешествия во времени для того, чтобы сделать богаче и разнообразнее свою повседневную жизнь. Но имелась одна загвоздка. Видимо, путешествия во времени были для них делом столь обыденным, что им не пришло в голову упомянуть о том, какого рода были эти путешествия.

Вульф негромко выругался себе под нос, вспомнив, как они работали, словно бешеные, чтобы расшифровать письменность телмонтиан. И как, когда ключ был уже найден, они впустую перелопатили уйму записей.

Они умели это делать, подумал Вульф и грохнул кулаком по столу. Но что лежало в основе этого умения? Механический процесс? Природная способность? Умственная тренировка? Что?

А Странники, привезенные на Землю двадцать лет назад из зоны Лобзика, — как быть со Странниками? А уравнения

Манна, дело рук крошечного сморщенного человечка, который упорствовал в безумном старомодном убеждении, будто все во Вселенной можно объяснить при помощи законов математики.

А теперь еще два человека исчезли!

Его ждала работа. Надо встать и взяться за дело, а не рассиживаться здесь в раздумьях, полных горького гнева и досады. Но ему не хотелось работать.

Ему хотелось на рыбалку.

Он сидел и думал о зеленой глади воды, представлял, как, разомлевший на солнышке, зачарованно следит за танцующим поплавком. Его ждали синежабрые окуньки и солнечники, а они за улов могли бы сойти с большим трудом. Но он рассматривал их как терапевтическое средство и хотел на рыбалку.

«Клянусь богом, — подумал он, — я пойду. Улизну от Нэнси и всех остальных и наловлю прорву рыбы».

Он поднялся и протянул руку к папке, которую Хьюз швырнул на стол. «Такермен, — подумал он, — Как все произошло с Энтони Такерменом в тот октябрьский день тридцать лет назад?

Он знал, что делает, или просто столкнулся с каким-то непредвиденным и совершенно необъяснимым явлением? Что он сделал, чтобы отправиться в прошлое? Чем он там занимался, что видел, чувствовал и думал? И что случилось с Сартуэллом Хендерсоном всего десять дней назад? Что такого особенного сделали Такермен и Хендерсон? Почему с ними случилось то, что не случалось больше ни с одним человеком на Земле?»

И все-таки это было не совсем справедливо!

Сколько, спросил он себя, человек может блуждать в потемках? Он положил папку обратно на стол и с изумлением и неудовольствием заметил, что рука у него трясется.

Мгновение он стоял, напряженный, пытаясь унять дрожь, и когда рука перестала трястись, он снял телефонную трубку и попросил оператора:

— Свяжите меня с Центральным бюро информации.

После недолгого ожидания ему ответили.

— Вульф, «Песочные часы», — представился он, — Я хочу запросить все важные аналитические данные, которые у вас имеются на пропавших без вести людей. Ну, скажем, за последний десяток лет.

— Это займет некоторое время, сэр.

— Хорошо. Перезвоните мне, когда соберете сведения.

— Вам не нужны непосредственные факты? Только статистика, распределение и еще несколько простейших аналитических показателей?

— Естественно. Чтобы полностью просмотреть каждое дело, мне придется засадить десяток человек за работу на месяц.

— На какие детали обращать особое внимание? Если бы нам была известна причина, по которой вы…

— Нет никакой причины, — перебил Вульф, — Можете считать это мимолетным капризом.

— Но, сэр…

— Черт побери, можете вы произвести простую исследовательскую работу, не возводя ее в степень дела вселенской важности? Подготовьте для меня эти данные и позвоните, когда получите их.

Он с грохотом бросил телефонную трубку и тяжелыми шагами вышел из кабинета.

В холле он услышал голос Нэнси — она препиралась с поваром. «Господи, — подумал он, — она что, не может не совать свой нос хотя бы на кухню? Она обижает первоклассного повара. Если из-за ее придирок он уйдет…»

Он прошел за сарай, где держали Странников, и вытащил из-под навеса длинную бамбуковую удочку. Но когда он стал искать лопату, ее там не обнаружилось. Вульф выругался и, продолжая ворчать, отыскал старую консервную банку и направился в сад. По пути он сказал себе, что сможет накопать достаточно червей, чтобы хватило порыбачить часок-другой, голыми руками и какой-нибудь попавшейся под руку палкой.

Пропавшая лопата отыскалась под его любимой яблоней. Ее держал в руках маленький, похожий на гнома человечек, который прислонил удочку к дереву и усердно перекапывал землю в поисках червей.

— Эй, док, — окликнул его Вульф.

Доктор Оскар Манн метнул на него возмущенный взгляд и швырнул лопату.

— Я увольняюсь, — заорал Манн, — Ухожу сию минуту из этого проекта.

Он зашагал к сараям, но Вульф быстро забежал вперед и преградил ему дорогу. Манн остановился в нескольких дюймах, и его нелепая щетинистая бородка оказалась точно на уровне груди Вульфа.

— Какая муха вас укусила, док? — осведомился Вульф.

— Это все цифры, — свирепо сказал Манн, — Они никак не желали вытанцовываться. Отказывались становиться в строчку. Шарахались то туда, то сюда. Ну я и решил сходить порыбачить, чтобы немного развеяться. Но стоит мне только прийти сюда, как тут же собирается целая толпа.

— Вы предпочли бы, чтобы я сегодня не ходил на рыбалку, док?

— Да делайте вы что хотите, — огрызнулся Манн, — только без меня.

— Вы — человек огромной проницательности, — сказал ему Вульф, — и поэтому я восхищаюсь вами. Из меня компания никудышная. Я сегодня на всех бросаюсь.

— Я тоже, — признался Манн.

— Что с нами такое, док?

— Мы слишком редко ходим на рыбалку, — сказал Манн. — Чересчур редко. Давайте копать червей.

— Вы уже накопали достаточно, — сказал Вульф, — Теперь моя очередь.

— Вы копайте, а я буду собирать, — предложил Манн. — Без проворного червяка вы от меня не отвяжетесь.

Вульф подобрал лопату и вонзил ее в землю.

— Меня только что осенила одна мысль, док.

— Вот как, — отозвался Манн.

— Я позвонил в Центральное информационное бюро и попросил аналитические данные по без вести пропавшим людям.

Манн хмыкнул.

— Сколько вы уже здесь, Гил?

— Не понимаю, какое это имеет отношение к делу? Пять лет, если вам так хочется это знать.

Манн хихикнул.

— Это уже было раньше, — сказал он, — Примерно каждые пять лет кого-нибудь осеняет такая же идея. Вы просто пропустили последнюю.

Вульф перевернул полную лопату земли, и Манн набросился на нее, как разъяренный терьер. Он выудил оттуда четырех крупных червяков, двух поменьше и еще одного, которого перерезало напополам.

— Значит, я зря это сделал, — сказал Вульф.

— Не зря, — возразил Манн.

— Может быть, позвонить им и сказать, чтобы ничего не искали?

— Вы что, хотите разбить им сердце? — спросил Манн, — Выказать такое неуважение к этому огромному энциклопедическому устройству с его миленькими кнопочками и упорядоченными архивами?

— Пожалуй, не стоит мешать им развлекаться, — решил Вульф.

— Копайте еще, — велел Манн. — Мы, кажется, собираем червей. Только больше никаких разговоров о работе.

— Я только хотел сказать вам. Такермен нашелся.

Манн, который сидел на корточках перед лопатой, полной земли, быстро поднял глаза.

— Он нашелся! Так, значит…

— Это значит в точности то, на что мы надеялись. Нашлись его отпечатки пальцев, сделанные в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.

Манн зачерпнул горсть земли, и она посыпалась у него между пальцами.

— Когда-нибудь, — сказал он. — Когда-нибудь мы найдем решение. Оно придет к кому угодно — может быть, к вам или ко мне. А когда это произойдет, у нас хватит ума оставить подсказку Джоэлю или еще какому-нибудь смышленому парнишке.

Он сидел на корточках с задумчивым видом.

— Мы подходим к этому под таким множеством разных углов в основном потому, что у нас нет уверенности — мы сами не знаем точно, что ищем. Интересно, а Такермен и Хендерсон… — Манн раздраженно махнул рукой, — Копайте, пожалуйста.

Солнце уже скрылось за деревьями на холме за лугом, когда доктор Манн и Вульф решили, что с них достаточно. Они намотали лески на удочки, воткнули крючки в поплавки и зашагали к дому.

Манн то и дело поглядывал на улов.

— Самый лучший день за все лето, — заявил он, — Теперь можно возвращаться, и цифры и наши мысли прояснятся.

Они украдкой пробрались в дом с черного хода и оставили рыбу у повара, который от души выругался, поняв, что в ближайший час ему предстоит все это чистить.

Нэнси уже ждала их в гостиной; щеки у нее пылали, сердитые глаза смотрели с упреком.

— Где вы были весь день? — напустилась она на него, — Центральное бюро информации вас разыскивало.

Вульф виновато вздрогнул. Он совсем забыл о Центральном бюро информации.

— Спасибо, — сказал он, решив не вдаваться в подробные объяснения.

Он направился в кабинет и закрыл за собой дверь, оставив Манна на милость, вернее на растерзание Нэнси.

Он вызвал оператора и стал ждать.

В Центральном бюро информации даже не пытались скрыть недовольство.

— Мы весь день пытались связаться с вами, — сказал укоризненный голос.

— Я был занят, — объяснил Вульф.

— Мы собрали информацию, которую вы запрашивали. Можно выводить ее на экран?

Вульф нажал на кнопку видеовывода, и вспыхнул квадрат. На нем появился аккуратно построенный график.

— Мы крайне заинтересовались вашим вопросом, как только углубились в него, — сказали в трубке. — Вы просили сведения за десять лет, но мы просмотрели пятьдесят. Вы увидите постоянный рост исчезновений с каждым годом. Это имеет значение.

— Какое значение? — спросил Вульф.

— Ну, я не знаю точно. Но должно иметь. Вы увидите…

— Спасибо, что обратили мое внимание, — оборвал его Вульф, ухмыляясь при мысли о том, что уличил этого зануду в незнании.

— Это еще не все, — сказали из бюро информации, — Мы наткнулись на этот факт совершенно случайно. Но он оказался настолько поразительным, что мы построили еще один график.

Равномерно уходящая вверх кривая первого графика исчезла, и ее место заняла другая, столь же равномерно снижающаяся.

— Здесь, — сказали в бюро информации, — показано снижение числа случаев сумасшествия. Возможно, между двумя этими графиками нет никакой связи, но если вы посмотрите…

Экран снова дрогнул, и на нем появились два графика рядом.

— …если посмотрите, возрастающая и убывающая кривые совпадают друг с другом почти в точности.

— Я весьма признателен, — сказал Вульф, ни с того ни с сего раздражаясь, — что вдобавок к ответу на мой запрос получил еще и этот поразительный пример вашего служебного рвения.

— Спасибо, — сказал дурацкий голос, — Нам показалось, что столь необычная ситуация может показаться вам интересной.

— И какие же выводы из этого следуют? Что люди, которые сходили с ума, немедленно сбегали и терялись, или… быть может, у вас есть какие-то еще более удивительные гипотезы?

— Мы не делаем выводов, сэр, — отозвался голос. — Наша единственная задача — предоставлять запрашиваемые данные.

— И вы справились с ней в высшей степени достойно, — заверил его Вульф, — сделали куда больше, чем того требовал от вас ваш служебный долг.

Но, насмешничая, он ощутил, как в его мозгу всколыхнулось возбуждение.

— Мы сейчас же отправим вам все данные, — сказал человек из Бюро информации, — Почтой. Или с нарочным.

— С нарочным, пожалуйста, — ответил Вульф, — И спасибо вам большое.

Он повесил трубку и застыл в кресле, прямой как стрела, в полумраке кабинета.

Неужели эти тупые болваны что-то нащупали? Неужели существует связь между исчезновениями и сумасшествием? Неужели действительно имеет какое-то значение факт, что число исчезновений с каждым годом становится все больше и больше, тогда как число случаев сумасшествия уменьшается? Два графика показывали прямую связь, но можно ли доверять этим графикам?

Он сидел, перебирая в памяти годы — годы, когда он участвовал в проекте, и годы до этого, когда казалось, что весь здравый смысл и весь человеческий опыт противоречат их затее, что из нее ничего не выйдет, что все их усилия пойдут прахом, как уже не раз случалось с прочими честолюбивыми замыслами Человека. Долгие и бесплодные годы, когда они не получали никаких результатов и даже хуже — когда, казалось, умерла уже всякая надежда. Скудные годы мучительных метаний, когда Доказательства Телмонта продемонстрировали, что цель проекта далека от безнадежной, но не указали никакого пути к ней.

И наконец, годы лихорадочной надежды, годы наблюдений за Странниками, которые нахально таращили на них свои пристальные, как у сфинксов, глаза, и в то же самое время совершали, возможно, то самое, что люди безуспешно пытались совершить на протяжении двух столетий, — совершали это без малейших раздумий и усилий, как человек переходит из одной комнаты в другую.

Так, значит, это природная способность, а не какой-то рецепт, который можно свести к математическим формулам, — философская концепция, ловкая манипуляция общими факторами? Неужели это нечто такое, что кроется в мозгу Человека, какая-то скрытая возможность, еще не до конца развившаяся, о существовании которой никто даже не подозревал?

«Предположим, — сказал себе Вульф, — только предположим, что…

Предположим, что эти исчезновения были своеобразным предохранительным клапаном, в точности так же, как и сумасшествие. Предположим, что Человек многие столетия спустя наконец-то развил лучший предохранительный клапан. Предположим, что, вместо того чтобы сойти с ума, человек, изнемогший под гнетом жизненных невзгод, попытался сбежать от них в прошлое. И предположим, он обнаружил там, что этих невзгод больше не существует, поскольку обстоятельства, которые создали их, остались в будущем и больше не существуют в той реальности, в которую он попал.

Если все это так, тогда получится именно та картина, которую показали графики, — снижение числа случаев сумасшествия и рост числа исчезновений. К тому же это вполне имеет смысл. По крайней мере, ничуть не меньше, чем сумасшествие. Пожалуй, даже побольше, поскольку сумасшествие навсегда ставило на человеке крест, тогда как тот, кто перемещался во времени, мог сохранить свою неповторимую личность и человеческую суть.

Выживание. Эта способность могла быть фактором выживания. Она развилась под давлением обстоятельств, когда оказалась отчаянно нужна человечеству.

А если он наконец-то стоит на правильном пути, это открывает новый простор для исследований. Конечно, нельзя свести человека с ума, чтобы заставить его переместиться в другое время, но должны быть и другие способы. И если окажется, что эта способность внутренне присуща человеческому сознанию, тогда со временем она будет принадлежать всей человеческой расе в противоположность собственности, которую можно продать тому, кто больше даст».

Вульф был потрясен, но напряжение куда-то исчезло. Он встал из-за стола и пошел к выходу из кабинета. Но не успел он сделать и пяти шагов, как дверь распахнулась и в комнату ввалился Гофф, который держал за локти какого-то перепуганного пожилого человека и подталкивал его вперед. Свою кепку Гофф где-то потерял, и волосы у него были всклокочены, лицо подергивалось от ярости.

Следом за Гоффом и незнакомцем шли Манн, Нэнси и повар с испуганными и изумленными лицами.

Гофф дал незнакомцу такого тычка, что тот вылетел на середину комнаты.

— Вот, крутился у сараев, — проговорил он дрожащим от гнева голосом, — На вопросы отвечать отказался. Делает вид, будто не знает, как здесь очутился. Все время лопочет что-то о том, как все вокруг вспыхнуло.

Человек медленно обернулся и в первый раз посмотрел на них. Вульф увидел, что губы у него пепельно-белые, а в остекленевших глазах застыл дикий страх.

— Все вдруг вспыхнуло, — запинаясь, проговорил он, — Небо — вдруг как солнце!

— Вы не присядете? — спокойно спросил его Вульф.

Незнакомец заколебался, ошеломленное выражение в его глазах стало еще сильнее.

— Вот туда, — продолжал Вульф.

Человек побрел к столу Вульфа и сел в кресло.

— Или он спятил, — сказал Гофф, — или ломает комедию.

Нэнси закрыла дверь и прижалась к ней спиной; глаза у нее были широко распахнуты.

— Какой-то на нем странный костюм, — сказала она.

— Он вообще странный, — с отвращением отозвался Гофф.

Вульф подошел к креслу, и человек шарахнулся от него.

— Не надо бояться, — сказал ему Вульф. — Я рад, что вы здесь.

— Как он мог сюда попасть? — сердито спросил Гофф. — Через нашу изгородь не переберется никто, и радар ничего не показал.

— Думаю, я знаю, — сказал Вульф, — Думаю, я точно знаю, как он это сделал.

«И если то, что он думал, было правдой, — сказал он себе, — проект „Песочные часы“ потерпел крах».

— Значит, все вдруг вспыхнуло, — проговорил он.

Незнакомец кивнул. На щеках у него заходили желваки.

— Мы не успели, — пробормотал он, — Мне так жаль.

— В каком году это было, дружище? — спросил Вульф.

Человек словно бы и не слышал.

— В каком году это было, спрашиваю? Нам нужно знать. Когда Плеяды напали?

— Всего минуту назад, — сказал незнакомец, — Двадцать девятого декабря две тысячи пятьсот девяносто пятого года.

— Вот и ответ на ваш вопрос, Гофф, — сказал Вульф, не оборачиваясь и все так же глядя на пришельца.

Гофф сердито возразил:

— Он сам не знает, что несет.

— Еще как знает, — сказал Вульф. — «Песочные часы» закончились провалом. Мы так и не открыли секрет путешествий во времени. Вернее, открыли, но не так, как думали. Его открыли люди, а не мы…

— Все вдруг вспыхнуло белым светом, — проскулил незнакомец. — Он был далеко, но приближался так быстро и был таким ярким, что закрыл все небо. Потом я… я очутился здесь.

Вульф замер рядом с креслом, в который раз представляя, как это будет: внезапная ослепительная вспышка и темные точки — расплавленные осколки разлетевшихся на куски планет.

Но останется миг, прямо перед тем, как разразится катастрофа и огненная смерть охватит землю, миг, которого может оказаться достаточно, чтобы включить в мозгу людей этот новый, только развивающийся предохранительный клапан, срабатывающий в последнюю минуту.

«Фактор выживания, — сказал он себе, — и вот перед ним сидит живое свидетельство, доказательство его существования — фактор выживания на случай наступления такого дня, когда будет некогда бежать и негде укрыться.

А проект „Песочные часы“ окончился крахом. И что теперь?»

Словно подслушав его мысли, Нэнси подошла и встала рядом с ним, глядя на незнакомца, сжавшегося в комочек в кресле.

— Давайте-ка лучше уложим его в постель, — сказала она, — Он почти в шоке. У вас есть какой-нибудь суп? — спросила она повара.

— Уже несу, — отозвался тот и скрылся за дверью.

— Помогите-ка мне, док, — попросил Гофф Манна.

Вульф отошел в сторонку и смотрел, как эти двое помогли человеку подняться на ноги и повели к двери.

Нэнси потянула его за рукав.

— Что все это значит, Гил?

— Это значит, что у нас ничего не вышло, — сказал Вульф, — Это значит, что у нас есть врожденная способность перемещаться во времени, но мы пока что не сумели развить умение контролировать ее. Мы можем наугад отправиться в прошлое или даже в будущее, но способны лишь полагаться на удачу. Мы сами не можем определить, где и в каком времени окажемся. Это все еще совершенно случайное проявление того, что, возможно, является самой могущественной силой в физической Вселенной.

— Значит, война все-таки будет!

— Она уже идет, — мрачно сказал ей Вульф. — Где-то в будущем, двести лет спустя, конверсионная бомба превратила Землю в обугленную головешку.

— Мяу, — послышалось вдруг.

Вульф вскинул голову. На пороге стояла Молли, старая кошка, такая же невзрачная, как и всегда, и вежливо ждала, когда ее пригласят войти.

— Привет, Молли, — поздоровалась с ней Нэнси. — Как поживает твое семейство?

Молли надменно прошествовала по кабинету, помахивая гордо поднятым хвостом. Она заурчала, мяукнула и принялась тереться о штанину Вульфа.

— Смотри не гуляй по ночам, — посоветовал он и почесал ей за ушками. — А не то большой кролик, который живет за поленницей, подкрадется и утащит тебя.

Молли, судя по всему, эта мысль нисколько не обеспокоила. Она жмурилась и мурлыкала.

— Да, ей надо начинать беречься, — сказала Нэнси. — У нее осталось всего четыре жизни.

— Осталось четыре жизни? — переспросил Вульф, — Ах, да, я и забыл. «У кошки девять жизней».

Он мгновение смотрел на Нэнси, потом снова перевел взгляд на Молли.

— Боже мой, — сказал он, — я никогда не думал об этом.

— О жизнях Молли? — поинтересовалась Нэнси.

— Да нет, не об этом. Как вы не понимаете — мы все находимся в таком же положении. Мы взялись за дело и проиграли. Но теперь по меньшей мере один человек, который видел последние минуты «Песочных часов» и Земли, вернулся к нам, и он может оказаться не последним. Значит, мы начнем все сначала, с помощью тех, кто будет возвращаться, и снова возьмемся за дело. На этот раз у нас может все получиться, потому что теперь мы будем знать больше. Но даже если у нас опять ничего не получится, после каждой неудачи будут возвращаться все новые и новые люди, и «Песочные часы» смогут еще раз начать все с самого начала, и в конце концов придет время…

Он с силой потер ладонью щеку.

— Я не знаю. Не знаю. Манну придется все проверить. Я не вполне уверен. На столько вопросов еще предстоит дать ответ. Существует ли множество альтернативных будущих или необходимо исправлять единственное наше будущее, точно так же как мы собирались исправить прошлое?

— Но вы действительно верите, — спросила Нэнси, — что у нас будет второй шанс?

— И третий, и четвертый, и пятый, — ответил Вульф, — И даже больше, если нам это понадобится. Если это верно для первого раза, то должно быть верно и для всех последующих.

Зазвонил телефон. Вульф подошел к столу и снял трубку.

— Это Хьюз, — сообщил сердитый голос.

— Как поживаете, мистер Хьюз?

— Что происходит? — осведомился Хьюз, — Нас со всех концов света засыпают сообщениями о незнакомцах, которые появляются как из-под земли. Их тысячи. Они говорят, что прибыли из будущего!

— Это беженцы, — сказал Вульф.

— Вы отвечали за этот проект, — напустился на него Хьюз. — Это полностью на вашей совести.

Вульф с такой силой швырнул трубку, что она подскочила.

Охранник покинул свой пост и топтался у двери.

— Там три человека, сэр, — сообщил он, — У них какой-то ошарашенный вид.

— Пришлите их сюда, — сказал Вульф, — Я давно их жду.

Охранник колебался.

Вульф не выдержал.

— Ведите их сюда! — почти закричал он, — Нам надо делать дело!

Охранник развернулся и вышел в холл.

Все в порядке, сказал себе Вульф.

Он снова был взведен как пружина.

Однажды, когда Старый Моуз Эбрамс бродил по лесу, разыскивая невесть куда запропастившихся коров, он нашел пришельца. Моуз не знал, что это пришелец, однако он понял, что перед ним живое страдающее существо, а Старый Моуз, как бы его за глаза ни осуждали соседи, был не из тех, кто может равнодушно пройти в лесу мимо больного или раненого.

На вид это было ужасное создание — зеленое, блестящее, с фиолетовыми пятнами. Оно внушало отвращение даже на расстоянии в двадцать футов. И оно воняло.

Оно заползло, вернее, попыталось заползти в заросли орешника, но так с этим до конца и не справилось: верхняя часть его туловища скрывалась в кустах, а нижняя лежала на поляне. Его конечности — видимо, руки — время от времени слегка скребли по земле, стараясь подтянуть тело поглубже в кусты, но существо слишком ослабело, оно больше не продвинулось ни на дюйм. И оно стонало, но не очень громко — точь-в-точь ветер тоскливо выл под широким карнизом дома. Однако в его стоне слышалось нечто большее, чем вой зимнего ветра, — в нем звучало такое отчаяние и страх, что у Старого Моуза волосы на голове стали дыбом.

Моуз довольно долго размышлял над тем, что ему делать с этим существом, а потом еще какое-то время набирался храбрости, хотя большинство его знакомых, не задумываясь, признали бы, что храбрости у него хоть отбавляй. Впрочем, при таких обстоятельствах одной только заурядной храбрости недостаточно. Тут нужна храбрость безрассудная.

Но перед ним лежало неведомое страдающее существо, и он не мог его оставить без помощи. Поэтому Моуз приблизился к нему, опустился рядом на колени; на это создание было тяжко смотреть, однако в его уродстве таилось что-то притягательное — оно точно завораживало своей отталкивающей внешностью. И от него исходило ужасное, ни с чем не сравнимое зловоние.

Моуз не был брезглив. В округе он отнюдь не славился чистоплотностью. С тех пор как около десяти лет назад умерла его жена, он жил в полном одиночестве на своей запущенной ферме, и его методы ведения хозяйства служили пищей для злословия окрестных кумушек. Этак раз в год, когда у него доходили руки, он выгребал из дома груды мусора, а остальное время ни к чему не притрагивался.

Поэтому исходивший от существа запах смутил его меньше, чем того можно было ожидать, будь на его месте кто-либо другой. Зато Моуза смутил его вид, и он не сразу решился прикоснуться к существу, а когда, собравшись с духом, наконец сделал это, очень удивился. Он ожидал, что существо окажется либо холодным, либо скользким и липким, а может, и таким и этаким одновременно. Но ошибся. Оно было на ощупь теплым, твердым и чистым — Моуз словно прикоснулся к зеленому стеблю кукурузы.

Просунув под страдальца руку, он осторожно вытащил его из зарослей орешника и перевернул на спину, чтобы взглянуть на его лицо. Лица у него не было. Верхняя часть туловища кончалась утолщением, как стебель цветком, хотя тело существа вовсе не было стеблем. А вокруг этого утолщения росла бахрома щупалец, которые извивались, точно черви в консервной банке. И тут-то Моуз чуть было не вскочил и не бросился наутек.

Но он выдержал.

Моуз сидел на корточках, уставившись на эту безликость с бахромой из червей; он похолодел, страх сковал его и вызвал приступ тошноты, а когда ему почудилось, что жалобный вой издают черви, на душе у него стало еще муторнее.

Моуз был упрям. Упрям и ко многому равнодушен. Но только не к страдающему живому существу.

Наконец пересилив себя, он поднял существо на руки и удивился, как мало оно весит. Меньше, чем трехмесячный поросенок, прикинул Моуз.

С существом на руках он стал взбираться по лесной тропинке на холм к дому, и ему показалось, что дурной запах стал слабее. Моузу уже не было так страшно, как поначалу, и холод больше не сковывал его тела.

Потому что существо немного успокоилось и выло теперь потише. И хотя Моуз не был в этом уверен, иногда ему казалось, будто оно прижимается к нему, как прижимается к взрослому испуганный и голодный ребенок, когда тот берет его на руки.

Старый Моуз вышел к постройкам и немного постоял во дворе, соображая, куда ему отнести существо — в дом или сарай. Ясно, что сарай — самое подходящее для него место, ведь существо — не человек; даже в собаке, или кошке, или больном ягненке больше человеческого, чем в нем.

Однако колебался Моуз недолго. Он внес существо в дом и положил в кухне около плиты на то подобие ложа, которое называл кроватью. Он аккуратно и бережно распрямил его, накрыл грязным одеялом и, подойдя к плите, принялся раздувать огонь.

Потом он придвинул к кровати стул и начал внимательно, с глубоким интересом разглядывать свою находку. Существо уже почти утихло и с виду казалось много спокойнее, чем в лесу. Моуз с такой нежностью укутал его одеялом, что и сам удивился. Он призадумался над тем, какие из его припасов могут сгодиться существу в пищу; впрочем, даже если бы он и знал это, неизвестно, как бы ему удалось покормить существо, ведь у того, судя по всему, не было рта.

— Тебе не о чем беспокоиться, — вслух сказал он. — Раз уж я принес тебя в дом, все обойдется. Хоть я и не больно смыслю, как тебе помочь, но все, что мне по силам, я для тебя сделаю.

День уже клонился к вечеру, и, выглянув в окно, он увидел, что коровы, которых он недавно искал, вернулись домой сами.

— Пора мне коров доить, да еще кое-что поделать по хозяйству, сказал он существу, лежавшему на кровати. — Но я отлучусь ненадолго.

Чтобы в кухне стало теплее, Старый Моуз подбросил в плиту дров, еще раз заботливо поправил одеяло, взял ведра для молока и пошел в сарай.

Он покормил овец, свиней и лошадь и подоил коров. Собрал яйца и запер курятник. Накачал бак воды.

После этого он вернулся в дом.

Уже стемнело, и Моуз зажег стоявшую на столе керосиновую лампу, потому как был против электричества. Он даже отказался подписать контракт, когда периферийная электрическая компания проводила здесь линию, и многие соседи за это обиделись на него. Но он плевал на их обиды.

Моуз взглянул на лежавшее в постели существо. С виду оно вроде бы находилось в прежнем состоянии. Будь это больной ягненок или теленок, Моуз сразу смекнул бы, хуже ему или лучше. Но тут он был бессилен.

Он приготовил себе немудреный ужин, поел и снова задумался над тем, как покормить существо и как ему помочь. Он принес его в дом, согрел его, но пошло ли это ему на пользу? Может, следовало сделать для него что-то другое? Этого он не знал.

Моуз было подумал, не обратиться ли к кому за помощью, но от одной мысли, что придется просить о помощи, даже не зная, в чем она должна заключаться, ему стало тошно. Потом он представил себе, каково было бы ему самому, если б, измученный и больной, он очутился в неведомом далеком краю и никто не сумел бы ему помочь из-за того, что там не знали бы, что он такое.

Это заставило его наконец решиться; и он направился к телефону. Но кого ему вызывать, доктора или ветеринара? Он остановился на докторе, потому что существо находилось в доме. Если б оно лежало в сарае, он позвонил бы ветеринару.

Это была местная телефонная линия, слышимость — хуже некуда, и, поскольку Моуз был туговат на ухо, он пользовался телефоном довольно редко. Временами он говорил себе, что телефон ничуть не лучше других новшеств, которые только портят людям жизнь, и не раз грозился выбросить его. Но сейчас он был доволен, что этого не сделал.

Телефонистка соединила его с доктором Бенсоном, и оба они не очень-то хорошо слышали друг друга, но Моуз все-таки ухитрился объяснить доктору, кто звонит и что ему нужна его помощь, и доктор обещал приехать.

Облегченно вздохнув, Моуз повесил трубку и немного постоял, ничего не делая. Но вдруг его поразила мысль, что в лесу могли остаться другие такие же существа. Он понятия не имел, кто они, что здесь делают, куда держат путь, но не вызывало сомнений, что этот, на кровати, — чужестранец, прибывший из далеких мест. И разум подсказывал, что таких, как он, может быть несколько, ведь в дальней дороге одиноко, и любой человек — или любое другое живое существо — предпочтет путешествовать в компании.

Он снял с крючка фонарь и, тяжело ступая, вышел за дверь.

Ночь была темна, как тысяча черных кошек, и фонарь светил очень слабо, но для Моуза это не имело значения: он знал свою ферму как собственные пять пальцев.

Он спустился по тропинке к лесу. В этот час здесь было жутко, но Старый Моуз был не из тех, кто боится ночного леса. Продираясь сквозь кустарник и высоко подняв фонарь, чтобы осветить площадь побольше, он осмотрел поляну, где нашел существо, но там никого больше не оказалось.

Однако он нашел кое-что другое — нечто, похожее на огромную птичью клетку, сплетенную из металлических прутьев, которая застряла в густом кусте орешника. Он попытался вытащить ее, но она так прочно засела в ветках кустарника, что не сдвинулась с места.

Он огляделся, чтобы понять, откуда она попала сюда. Вверху над собой он увидел сломанные ветви деревьев, через которые она пробила себе дорогу, а еще выше холодно сияли звезды, казавшиеся очень далекими.

Моуз ни на миг не усомнился в том, что существо, лежавшее сейчас на его постели около плиты, явилось сюда в этом невиданном плетеном сооружении. Он немного подивился, но не стал особенно вдумываться, ведь вся эта история казалась настолько сверхъестественной, что он сознавал, как мало у него шансов найти ей какое-нибудь разумное объяснение.

Моуз вернулся к дому, и едва он успел задуть фонарь и повесить его на крюк, как послышался шум подъезжающей машины.

Подойдя к двери дома, доктор несколько рассердился, увидев стоявшего на пороге Старого Моуза.

— Что-то вы не похожи на больного, — сварливо произнес он. — Должно быть, не так уж вам худо, чтобы тащить меня сюда посреди ночи.

— А я и не болен, — сказал Моуз.

— Тогда зачем вы мне звонили? — рассердившись еще больше, спросил доктор.

— У меня в доме кое-кто заболел, — ответил Моуз. — Может, вы сумеете помочь ему. Я бы сам попробовал, да не знаю как.

Доктор вошел в дом, и Моуз закрыл дверь.

— У вас тут что-нибудь протухло? — спросил доктор.

— Нет, это он так воняет. Сперва было совсем невмоготу, но теперь я уже попривык.

Доктор заметил на кровати существо и направился к нему.

Старый Моуз услышал, как доктор словно бы захлебнулся, и увидел, что он, напряженно вытянувшись, застыл на месте.

Потом доктор нагнулся и стал внимательно разглядывать лежавшее перед ним существо.

Когда он выпрямился и повернулся лицом к Моузу, только безграничное изумление помешало ему окончательно выйти из себя.

— Моуз! — взвизгнул он. — Что это такое?

— Сам не знаю, — ответил Моуз. — Я нашел его в лесу, ему было плохо, оно стонало, и я не мог его там бросить одного.

— Вы считаете, что оно заболело?

— Я знаю это, — сказал Моуз. — Ему немедленно нужно помочь. Боюсь, что оно умирает.

Доктор снова повернулся к кровати, откинул одеяло и пошел за лампой, чтобы получше рассмотреть существо. Он оглядел его со всех сторон, боязливо потыкал в него пальцем и многозначительно прищелкнул языком, как это умеют делать одни лишь врачи.

Потом он снова прикрыл существо одеялом и отнес на стол лампу.

— Моуз, — проговорил он, — я ничем не могу помочь ему.

— Но вы же врач!

— Я лечу людей, Моуз. Мне не известно, что это за существо, одно ясно — это не человек. Я даже приблизительно не могу определить, что с ним, если вообще в его организме что-то разладилось. А если б мне все-таки удалось поставить диагноз, я не знал бы, как его лечить, не причиняя вреда. К тому же я не уверен, что это животное. Многое в нем говорит за то, что это растение.

Потом доктор спросил Моуза, где он нашел существо, и Моуз рассказал, как все произошло. Но он ни словом не обмолвился про клетку — сама мысль о ней казалась настолько фантастичной, что у него язык не повернулся рассказать.

Достаточно того, что он нашел это существо и принес его в дом, и незачем упоминать о клетке.

— Вот что я вам скажу, — произнес доктор. — Это ваше существо не известно ни одной из земных наук. Сомневаюсь, видели ли когда-нибудь на Земле что-либо подобное. Лично я не знаю, что оно из себя представляет, и не собираюсь ломать над этим голову. На вашем месте я связался бы с Мэдисонским университетом. Может, там кто-нибудь и сообразит, что это такое. В любом случае им будет интересно ознакомиться с вашей находкой. Они непременно захотят обследовать его.

Моуз подошел к буфету, достал коробку из-под сигар, почти доверху наполненную серебряными долларами, и расплатился с доктором. Добродушно пошутив над этим его чудачеством, доктор опустил монеты в карман.

Моуз с редким упрямством держался за свои серебряные доллары.

— В бумажных деньгах есть что-то незаконное, — не раз говорил он. Мне нравится трогать серебро и слушать, как оно позвякивает. В нем чувствуется сила.

Вопреки опасениям Моуза доктор уехал не в таком уж плохом настроении. После его ухода Моуз пододвинул к кровати стул и сел.

До чего же несправедливо, подумал он, что нет никого, кто мог бы помочь такому больному существу, никого, кто знает хоть какое-нибудь средство, чтобы облегчить его страдания.

Сидя между плитой и кроватью, Моуз слушал, как в тишине кухни громко тикают часы и потрескивают дрова.

Он смотрел на лежавшее перед ним существо, и в нем вдруг вспыхнула почти безумная надежда на то, что оно выздоровеет и будет жить с ним. Теперь, когда его клетка покорежена, ему волей-неволей придется остаться. И Моуз надеялся, что так оно и будет, ведь даже теперь в доме уже не чувствовалось прежнего одиночества.

И тут до Моуза внезапно дошло, как здесь раньше было одиноко. Пока не умер Тоузер, было еще терпимо. Он пробовал заставить себя взять другую собаку, но не смог. Потому что не было на свете собаки, которая могла бы заменить Тоузера, и даже сама попытка найти другого пса казалась ему предательством. Разумеется, можно было взять кошку, но тогда он стал бы слишком часто вспоминать Молли. Она очень любила этих животных, и до самой ее смерти в доме всегда путались под ногами две-три кошки.

А теперь он остался один. Один на один со своей фермой, своим упрямством и серебряными долларами. Доктор, как и все остальные, считал, что, кроме как в стоявшей в буфете коробке из-под сигар, у Моуза больше серебра не было. Ни одна живая душа не знала о существовании старого, доверху наполненного монетами чугунного котелка, который он спрятал под досками пола в гостиной. При мысли о том, как он их всех провел, Моуз хихикнул. Он много бы отдал, чтобы посмотреть на лица соседей, если бы им удалось об этом пронюхать. Сам-то он никогда не проговорится. Если уж им суждено узнать, обойдутся без него.

Он сидел, клюя косом, и в конце концов так и заснул на стуле с опущенным на грудь подбородком, обхватив себя руками, словно хотел подольше сохранить тепло.

Когда он проснулся, в предрассветном мраке слабо мерцала на столе лампа, догорали в плите дрова, а пришелец был мертв.

То, что существо умерло, не вызывало сомнений. Оно похолодело и вытянулось, а поверхность его тела стала жесткой, и оно уже начало засыхать — так с концом роста засыхает в поле под ветром стебель кукурузы.

Моуз прикрыл его одеялом и, хотя еще рано было начинать обычную работу на ферме, вышел и сделал все, что требовалось, при свете фонаря.

После завтрака он согрел воды, умылся и побрился — и это впервые за много лет он брился не в воскресенье. Потом он надел свой единственный приличный костюм, пригладил волосы, вывел из гаража старый, полуразвалившийся автомобиль и поехал в город.

Он отыскал Эба Деннисона, чиновника муниципалитета, который одновременно был секретарем Правления кладбища.

— Эб, — сказал Моуз, — я хочу купить участок земли на кладбище.

— Но у вас уже есть участок! — запротестовал Эб.

— Так то семейный, — возразил Моуз. — Там хватит места только для меня и Молли.

— А зачем же вам еще один? — спросил Эб.

— Я нашел кое-кого в лесу, — сказал Моуз. — Я принес его домой, и прошлой ночью он умер. Я хочу похоронить его.

— Если вы нашли в лесу покойника, вам надо сообщить об этом следователю или шерифу, — предостерег Эб.

— Все в свое время, — сказал Моуз, и не думая этого делать. — Так как же насчет участка?

И сняв с себя ответственность за эту сомнительную сделку, Эб продал ему место на кладбище. Купив участок, Моуз отправился в похоронное бюро Алберта Джонса.

— Ал, — сказал он, — мой дом посетила смерть. Покойник не из здешних мест, я нашел его в лесу. Не похоже, что у него есть родственники, и я должен позаботиться о похоронах.

— А у вас есть свидетельство о смерти? — спросил Ал, который не утруждал себя лицемерной деликатностью, свойственной большинству служащих похоронных бюро.

— Нет.

— Вы обращались к врачу?

— Прошлой ночью заезжал док Бенсон.

— Он должен был выдать вам свидетельство. Придется ему позвонить.

Он соединился по телефону с доктором Бенсоном и, потолковав с ним немного, стал красным как рак, Наконец он раздраженно хлопнул трубкой и повернулся к Моузу.

— Не знаю, с какой целью вы все это затеяли, — злобно набросился он на Моуза, — но док говорит, что ваш покойник вовсе не человек. Я не занимаюсь погребением кошек, собак или…

— Это не кошка и не собака.

— Плевать я хотел на то, что это такое. Чтобы я взялся за устройство похорон, мне нужен покойник — человек. Кстати, не вздумайте сами зарыть его на кладбище. Это незаконно.

Сильно упав духом, Моуз вышел из похоронного бюро и медленно заковылял на холм, на котором стояла единственная в городке церковь.

Он нашел пастора в кабинете, где тот трудился над проповедью. Моуз присел на краешек стула, беспокойно вертя в искалеченных работой руках свою изрядно поношенную шляпу.

— Отец мой, — произнес он, — я хочу рассказать вам все как было, с начала до конца. — И он рассказал. — Я не знаю, что это за существо, добавил он. — Сдается мне, что этого никто не знает. Но оно скончалось, и его нужно похоронить честь по чести, а у меня с этим ничего не получается. Мне нельзя похоронить его на кладбище. И, видно, придется подыскать для него местечко на ферме. Не согласились бы вы приехать и сказать пару слов над могилой?

Пастор погрузился в глубокое раздумье.

— Мне очень жаль, Моуз, — произнес он наконец. — Полагаю, что это невозможно. Я далеко не уверен в том, что церковь одобрит такой поступок.

— Пусть это не человеческое существо, — сказал Старый Моуз, — но ведь оно тоже тварь божья.

Пастор подумал еще немного и даже высказал кое-какие соображения вслух, но в результате все-таки пришел к выводу, что сделать этого не может.

Моуз спустился с холма к своей машине и поехал домой, по дороге размышляя о том, какие же попадаются среди людей скоты.

Вернувшись на ферму, он взял кирку и лопату, вышел в сад и там, в углу, вырыл могилу. Потом он отправился в гараж за досками, чтобы сколотить для существа гроб, но оказалось, что последние доски ушли на починку свинарника.

Моуз вернулся в дом и в поисках простыни, которую за неимением гроба решил использовать вместо савана, перерыл комод, стоявший в одной из задних, уже много лет пустующих комнат. Простыни он не нашел, но зато среди тряпья ему попалась старая льняная скатерть. Он подумал, что сойдет и это, и отнес скатерть на кухню.

Моуз откинул одеяло, взглянул на мертвое существо, и у него словно комок подкатил к горлу — он представил, в каком тот умер одиночестве и в какой дали от родины, и в его последний час не было рядом с ним ни одного его соплеменника. И оно было совершенно голым: ни клочка одежды, ни вещей, ничего, что он, Моуз, мог бы оставить себе на память.

Он расстелил скатерть на полу возле кровати, поднял существо на руки и положил его на нее. И в этот миг он заметил на его теле карман — если, конечно, это было карманом, — нечто вроде щели с клапаном в самом центре той части тела, которая могла быть грудью. Моуз провел сверху рукой по карману. В нем прощупывалось что-то твердое. Он долго сидел на корточках около трупа, не зная, как ему быть.

Наконец решившись, он просунул в щель пальцы и вытащил находившийся в кармане предмет. Это был шарик, чуть больше теннисного мяча, сделанный из дымчатого стекла или какого-то похожего на стекло материала. Все еще сидя на корточках, он долго глядел на этот шарик, потом встал и пошел к окну, чтобы получше рассмотреть его.

В шарике не было ничего особенного. Это был обыкновенный шарик из дымчатого стекла, на ощупь такой же шершавый и мертвый, как тело существа.

Моуз покачал головой, отнес шарик обратно и, положив туда, откуда его вынул, осторожно завернул труп в скатерть.

Он вынес его в сад и опустил в яму. Став в голове могилы, он торжественно произнес несколько приличествующих случаю слов и закидал могилу землей.

Сперва он собирался насыпать над могилой холмик и поставить крест, но в последнюю минуту передумал. Ведь теперь нахлынут любопытные. Молва облетит всю округу, и эти типы будут приезжать сюда и глазеть на могилу, в которой он похоронил найденное им в лесу существо. И чтобы никто не догадался, где он зарыл его, придется обойтись без холмика и без креста. А может, это к лучшему, сказал он себе. Он ведь не знал, что написать или вырезать на кресте.

Уже перевалило за полдень, и Моуз проголодался, но не стал прерывать работу, чтобы поесть, потому как еще не все сделал. Он отправился на луг, поймал Бесс, запряг ее в телегу и спустился в лес.

Он привязал Бесс к застрявшей в кустах клетке, и лошадь без труда вытащила ее оттуда. Потом он погрузил клетку на телегу, привез на холм, внес в гараж и спрятал в самом дальнем его углу около горна.

Покончив с этим, он впряг Босс в плуг и перепахал весь сад, хотя в этом не было никакой необходимости. Но зато теперь везде была свежевспаханная земля, и никому не удалось бы обнаружить место, где он вырыл могилу.

И как раз в ту минуту, когда он уже кончал пахать, подкатила машина, и из нее вылез шериф Дойли. Шериф был человеком весьма обходительным, но не из тех, кто любит тянуть волынку. Он сразу приступил к делу.

— Я слышал, — сказал он, — ты нашел кое-что в лесу.

— Точно, — согласился Моуз.

— Говорят, будто бы это существо умерло в твоем доме.

— Вы не ослышались, шериф.

— Моуз, я желал бы взглянуть на него.

— Ничего не выйдет. Я похоронил его. И не скажу где.

— Моуз, — произнес шериф, — мне не хочется причинять тебе неприятности, но ты нарушил закон. Нельзя же подбирать в лесу людей и безо всякого закапывать их, если им вдруг вздумается умереть в твоем доме.

— Вы говорили с доком Бенсоном?

Шериф кивнул:

— Док сказал, что никогда ничего подобного не видел. Что это был не человек.

— В таком случае, — произнес Моуз, — вам тут делать нечего. Раз это был не человек, значит, не совершено никакого преступления против личности. А если существо никому не принадлежало, здесь нет и преступления против собственности. Ведь пока что никто не заявлял на него свои права, верно?

Шериф поскреб подбородок.

— Никто. Пожалуй, ты прав. А где это ты изучал законы?

— Я никогда не изучал никаких законов. И вообще я в жизни ничего не изучал. Просто-напросто я здраво рассуждаю.

— Док что-то толковал про ученых из университета — будто у них может возникнуть желание взглянуть на твою находку.

— Вот что, шериф, — сказал Моуз. — Это существо откуда-то явилось сюда и умерло. Не знаю, откуда оно пришло и что это было такое, да и знать не желаю. Для меня это было просто живое существо, которое очень нуждалось в помощи. Живое, оно держалось с достоинством, а умерев, потребовало к себе уважительного отношения. Когда отказались похоронить его как положено, я сам сделал все, что в моих силах. Больше мне сказать нечего.

— Ладно, Моуз, — произнес шериф, — будь по-твоему.

Он повернулся и прошествовал к своей машине. Стоя около запряженной в плуг старой Босс, Моуз смотрел ему вслед. Пренебрегая правилами, шериф рванул с места на большой скорости, и было похоже, что он не на шутку обозлился.

Когда Моуз убрал в сарай плуг и отвел лошадь на пастбище, подоспело время вечерних работ.

Управившись с хозяйством, он приготовил себе ужин, поел и уселся около плиты, слушая, как в тишине дома громко тикают часы и потрескивает огонь.

Всю долгую ночь Моуз чувствовал себя очень одиноким.

На следующий день после полудня, когда он пахал поле под кукурузу, приехал репортер и, дойдя рядом с Моузом до конца борозды, завел разговор. Старому Моузу этот репортер не очень-то понравился. Слишком уж нахально он вел себя и задавал какие-то дурацкие вопросы. Поэтому Моуз прикусил язык и мало что сказал ему.

Через несколько дней явился какой-то человек из университета и показал Моузу статью, которую написал репортер, вернувшись с фермы. В этой статье он Моуза ядовито высмеял.

— Очень сожалею, что так получилось, — сказал профессор. — Эти газетчики — народ безответственный. Я бы не стал слишком принимать к сердцу их писанину.

— А мне все равно, — буркнул Моуз.

Человек из университета забросал его вопросами и особо подчеркнул, как для него важно взглянуть на труп существа.

Но Моуз только покачал головой.

— Оно почиет в мире, — сказал он. — Я не потревожу его.

И ученый, негодуя, впрочем стараясь сохранить достоинство, удалился.

В течение последующих дней мимо фермы то и дело приезжали какие-то люди, бездельники полюбопытнее даже бродили между постройками, появился и кое-кто из соседей, которых Моуз не видел уже несколько месяцев. Но разговор у него был со всеми короткий, поэтому они вскоре оставили его в покое, и он продолжал обрабатывать свою землю, а в доме по-прежнему было одиноко.

Он снова начал подумывать о том, не взять ли ему собаку, но все вспоминал Тоузера и так на это и не решился.

Однажды, работая в саду, он обнаружил, что из земли над могилой показалось какое-то растение. Оно выглядело очень необычно, и первым побуждением Моуза было вырвать его.

Однако он передумал — растение заинтересовало его. Моуз никогда ничего похожего не видел и потому решил дать ему немного подрасти и посмотреть, что это такое. То было плотное мясистое растение с толстыми темно-зелеными закрученными листьями, и оно чем-то напомнило ему заячью капусту, которая появлялась в лесу с наступлением весны.

Как-то раз приехал еще один посетитель — пожалуй, самый чудной. Это был темноволосый энергичный мужчина, который заявил, что является президентом Клуба летающих тарелок. Он поинтересовался, разговаривал ли Моуз с найденным в лесу существом, и, судя по всему, был ужасно разочарован, когда Моуз ответил отрицательно. Затем он спросил, не нашел ли часом Моуз аппарат, в котором существо прибыло сюда, и в ответ на это Моуз солгал. Видя, как незнакомец горячится, Моуз испугался, что ему, чего доброго, может прийти в голову обыскать ферму, а тогда он наверняка найдет клетку, спрятанную в дальнем углу гаража. Но вместо этого незваный гость пустился в пространные рассуждения о вреде утаивания жизненно важных сведений.

Почерпнув из этой лекции все, что можно, Моуз вошел в дом и достал из-за двери дробовик. Президент Клуба летающих тарелок поспешно распрощался и отбыл восвояси.

Жизнь на ферме шла своим чередом, приостановилась работа на кукурузном поле, и начался покос, а в саду тем временем продолжало расти неведомое растение, которое теперь стало принимать определенную форму. Старый Моуз не поверил своим глазам, разглядев однажды, на что оно похоже, и простаивал долгие вечерние часы в саду, рассматривая растение и спрашивая себя, не выживает ли он из ума от одиночества.

В одно прекрасное утро он увидел, что растение ждет его у двери. Ему, конечно, полагалось бы удивиться, на самом же деле этого не произошло, потому что он жил рядом с растением, вечерами смотрел на него, и, хотя он даже самому себе не осмеливался признаться, в глубине души он сознавал, что это такое.

Ведь перед ним стояло существо, которое он нашел в лесу, но не больное и жалобно стонущее, не умирающее, а молодое и полное жизни.

Но все же оно было не совсем таким, как прежде. Моуз всмотрелся в существо и увидел те едва уловимые новые черты, которые можно было бы объяснить разницей между стариком и юношей либо между отцом и сыном, либо отнести за счет изменения эволюционной модели.

— Доброе утро, — сказал Моуз, ничуть не удивившись, что заговорил с существом, словно в этом не было ничего необычного. — Я рад, что ты вернулся.

Существо, стоявшее во дворе, не ответило ему. Но это не имело значения: Моуз и не ждал, что оно отзовется. Для него было важно только то, что теперь ему есть с кем поговорить.

— Я ухожу. Мне нужно сделать кое-что по хозяйству, — сказал Моуз. — Если хочешь, пойдем вместе.

Оно брело за ним по пятам, наблюдая, как он хозяйничает, и Моуз беседовал с ним, что было несравненно приятнее, чем беседовать с самим собой.

За завтраком он поставил ему отдельную тарелку и пододвинул к столу еще один стул, но оказалось, что существо не может им воспользоваться, так как тело его не сгибалось.

И оно не ело. Сперва это огорчило Моуза, ибо он был гостеприимным хозяином, но потом он смекнул, что такой рослый и сильный юнец соображает достаточно, чтобы самому позаботиться о себе, и что ему, Моузу, видимо, не стоит беспокоиться об удовлетворении его жизненных потребностей. После завтрака они с существом вышли в сад, и, как того и следовало ожидать, растения там уже не было. На земле лежала лишь опавшая сморщенная оболочка, тот покров, что служил стоявшему рядом с ним существу колыбелью.

Из сада Моуз отправился в гараж, и существо, увидев клетку, стремительно бросилось к ней и принялось ее ощупывать.

Потом оно повернулось к Моузу и словно бы сделало умоляющий жест.

Моуз подошел к клетке, взялся руками за один из погнутых прутьев, а существо, стоявшее рядом, схватило конечностями тот же прут, и они вместе начали распрямлять его. Но безуспешно. Им, правда, удалось чуточку разогнуть его, но этого было недостаточно, чтобы вернуть пруту первоначальную форму.

Они стояли и смотрели друг на друга, хотя слово «смотрели» едва ли подходило для этого случая, поскольку у существа не было глаз и смотреть ему было нечем. Оно как-то непонятно двигало конечностями, и Моуз никак не мог взять в толк, что оно пыталось объяснить ему. Потом существо легло на пол и показало, как прутья клетки открепляются от ее основания.

Хотя Моуз спустя немного сообразил, как действует механизм крепления, он так до конца и не понял его принцип. И в самом деле невозможно было уразуметь, почему он действовал именно таким образом.

Вначале нужно было нажать на прут с определенной силой, прикладывая ее под определенным углом, и прут слегка поддавался. Затем следовало снова нажать на него, прикладывая силу уже под другим углом, и прут поддавался еще немного. Это делалось трижды, и в результате прут отсоединялся от клетки, хотя, видит бог, Моуз не мог бы объяснить, почему так получается.

Моуз развел в горне огонь, подбросил угля и принялся раздувать пламя мехами, а существо неотрывно следило за его действиями. Но когда он взял прут, собираясь сунуть его в огонь, существо стало между ним и горном. Тут Моуз понял, что, перед тем как распрямлять прут, нагревать его не следует, и он принял это как должное. Ведь существо наверняка лучше знает, как это делается, сказал он себе.

И, обойдясь без огня, он отнес холодный прут на наковальню и принялся выпрямлять его ударами молота, а существо в это время пыталось жестами показать ему, какую нужно придать пруту форму. Эта работа заняла довольно много времени, но зато прут был распрямлен именно так, как того желало существо.

Моуз думал, что им придется немало повозиться, пока они вставят прут обратно, но тот мгновенно скользнул в паз.

Потом они вытащили другой прут, и теперь депо пошло быстрее, потому что у Моуза уже появилась сноровка.

Но это был тяжелый, изнурительный труд. Они работали до вечера и распрямили только пять прутьев.

Потребовалось полных четыре дня, чтобы распрямить молотом прутья клетки, и все это время трава оставалась некошеной.

Однако Моуза это нисколько не тревожило. У него теперь было с кем поговорить, и его дом покинуло одиночество.

Когда они выпрямили все прутья и вставили их в пазы, существо проскользнуло в клетку и занялось какой-то диковинной штукой, прикрепленной к потолку, которая с виду напоминала корзинку сложного плетения. Наблюдая за ним, Моуз решил, что эта корзинка была чем-то вроде автомобильного мотора.

Вдруг существо забеспокоилось. Разыскивая что-то, оно обошло весь гараж, но, видно, его поиски не увенчались успехом. Оно вернулось к Моузу, и в его жестах старик уловил отчаяние и мольбу. Моуз показал ему железо и сталь; порывшись в картонке, где он держал гвозди, зажимы, втулки, кусочки металла и прочий хлам, он извлек из нее латунь, медь и даже кусок алюминия, но существу нужно было не это.

И Моуз обрадовался — ему было немного стыдно, но он обрадовался.

Ведь он понимал, что, когда клетка будет починена, существо покинет его. По складу своей натуры он не мог помешать существу чинить клетку или отказать ему в помощи. Но сейчас, когда выяснилось, что починить клетку, видимо, невозможно, он почувствовал, что очень этому рад. Теперь существу придется остаться с ним, и ему будет с кем разговаривать, а из его дома уйдет одиночество. Как было бы чудесно, подумал он, снова иметь рядом с собой живое существо. А это созданье было почти таким же хорошим товарищем, как Тоузер.

На следующее утро, когда Моуз готовил завтрак, он потянулся к верхней полке буфета за овсянкой, задел рукой коробку из-под сигар, и она полетела на пол. Она упала набок, крышка откинулась, и доллары раскатились по всей кухне.

Уголком глаза Моуз заметил, как существо бросилось в погоню за одной из монет. Схватив ее, оно повернулось к Моузу, и из клубка червей на его макушке послышалось какое-то дребезжание.

Оно нагнулось, сгребло еще несколько монет и, прижав их к себе, исполнило нечто вроде джиги, и сердце Моуза упало, до него вдруг взошло, что существо так настойчиво искало не что иное, как серебро.

Моуз опустился на четвереньки и помог существу собрать остальные доллары. Они сложили их обратно в коробку из-под сигар, и Моуз отдал ее существу.

Оно приняло коробку, взвесило на щупальце и явно огорчилось. Оно высыпало доллары на стол и разложило их аккуратными столбиками, и Моуз видел, что оно глубоко разочаровано.

А вдруг существо искало вовсе не серебро? — подумал Моуз. Может, оно ошиблось, приняв серебро за какой-то другой металл.

Моуз достал овсянку, насыпал ее в кастрюлю с водой и поставил на плиту. Когда каша и кофе был готовы, он отнес еду на стол и приступил к завтраку.

Существо все еще стояло по другую сторону стола, то так, то сяк перестраивая столбики из серебряных долларов, И теперь, подняв над этими столбиками конечность, оно дало понять, что ему нужны еще монеты. Вот столько столбиков, показало оно, и каждый столбик должен быть вот такой высоты.

Моуза словно громом ударило, и его рука с ложкой овсянки замерла на полпути ко рту. Он подумал об остальных долларах, которыми был набит чугунный котелок, спрятанный под полом в гостиной. Он никак не мог решиться отдать их: это единственное, что у него оставалось, если не считать существа. И он не в силах был с ними расстаться, ведь тогда существо сможет починить клетку и тоже покинет его.

Не ощущая никакого вкуса, он съел миску овсянки и выпил две чашки кофе. И все это время существо стояло перед ним и показывало, сколько еще ему нужно монет.

— Я не могу их тебе отдать, — сказал Старый Моуз. — Я ведь сделал все, чего только может ожидать одно живое существо от другого, кем бы оно ни было. Я нашел тебя в лесу, согрел и дал тебе кров. Я старался помочь тебе, а когда у меня с этим ничего не получилось, я защитил тебя от этих назойливых людей. И я не вырвал тебя из земли, когда ты вновь начал расти. Неужто ты ждешь, что я буду делать тебе добро вечно?

Но его слова лишь сотрясли воздух. Существо не слышало его, а себя он так ни в чем и не убедил. Он встал из-за стола и пошел в гостиную, а существо двинулось следом. Он поднял доски пола, вытащил котелок, и существо, увидев его содержимое, в великой радости крепко обхватило себя конечностями.

Они отнесли монеты в гараж, и Моуз, раздув в горне огонь, поставил на него котелок и начал плавить с таким трудом накопленные деньги.

Временами ему казалось, что он не в состоянии довести эту работу до конца, но все-таки он справился с ней.

Существо вынуло из клетки корзинку, поставило ее рядом с горном, зачерпнуло железным ковшиком расплавленное серебро и стало лить его в определенные ячейки корзинки, осторожно придавая ему молоточком нужную форму.

Это длилось долго, потому что работа требовала большой точности, но наступило время, когда она подошла к концу, а серебра почти не осталось. Существо внесло корзинку в клетку и укрепило ее на место.

Уже вечерело, и Моузу пришлось уйти, чтобы заняться кое-какими хозяйственными делами. Он был почти уверен, что существо вытащит из гаража клетку и, вернувшись домой, он его уже там не застанет. И он старался разжечь в себе чувство обиды — ведь существо только брало, не думая ничем отплатить ему, и, насколько он мог судить, даже не пыталось поблагодарить его. Но, несмотря на все старания, он так и не обиделся.

Выйдя из сарая с двумя ведрами молока, Моуз увидел, что существо ждет его. Оно последовало за ним в дом и все время держалось поблизости, и он пытался беседовать с ним. Но душа его не лежала к разговору. Он ни на минуту не мог забыть, что существо покинет его, и радость общения с ним была отравлена ужасом перед грядущим одиночеством.

Ведь для того, чтобы как-то скрасить одиночество, у него даже не осталось денег.

В эту ночь, когда он лежал в постели, на него нахлынули удивительные мысли. Он представил себе другое одиночество, еще более страшное, чем то, которое он когда-либо знавал на этой заброшенной ферме, — ужасное, беспощадное одиночество межзвездных пустынь, мятущееся одиночество того, кто ищет какое-то место или живое существо, и, хотя туманный образ искомого едва вырисовывается в сознании, он обязательно найдет то, к чему стремится, и это самое важное.

Никогда ему не приходили в голову такие странные мысли, и внезапно он понял, что это вовсе не его мысли, а того, другого, что находится рядом с ним в комнате.

Напрягая всю свою волю, он попытался встать, но не смог.

На миг он приподнял голову, но тут же уронил ее обратно на подушку и крепко заснул.

На следующее утро, когда Моуз позавтракал, оба они пошли в гараж и вытащили во двор клетку. И это таинственное, неземное сооружение стояло там в холодном и ярком свете зари.

Существо подошло к клетке и начало было протискиваться между двумя прутьями, но, вдруг остановившись, вылезло обратно и подошло к Старому Моузу.

— Прощай, друг, — сказал Моуз. — Я буду скучать по тебе.

У него как-то странно защипало глаза.

Тот протянул ему на прощание конечность, и, взяв ее, Моуз почувствовал, что в ней зажат какой-то предмет, нечто круглое и гладкое, и тут предмет оказался уже в руке Моуза.

Существо отняло свою конечность и, быстро подойдя к клетке, протиснулось в нее между прутьями. Оно потянулось к корзинке, что-то вспыхнуло, и клетка исчезла. Моуз одиноко стоял на заднем дворе, уставившись на то место, где уже не было клетки, и вспоминая, что он чувствовал или думал или слышал? — прошлой ночью, лежа в постели.

Должно быть, существо уже там, в черном безысходном одиночестве межзвездных далей, где оно снова ищет какой то уголок, или предмет, или другое живое существо, но смысл этого поиска не дано постичь человеческому разуму.

Моуз медленно повернулся к дому — надо взять ведра и идти доить коров.

Тут он вспомнил о предмете, который держал в руке, и поднял к лицу все еще крепко стиснутый кулак. Он разомкнул пальцы — на его ладони лежал маленький хрустальный шарик, точно такой же, как тот, который он нашел в складке-кармане похороненного им в саду трупа. С одной только разницей первый шарик был мертвым и матовым, а в этом мерцал живой отблеск далекого огня.

Глядя на него, Моуз ощутил в душе такое необыкновенное счастье и покой, какие ему редко случалось испытывать раньше. Словно его окружало множество людей и все они были друзьями.

Он прикрыл шарик рукой, а счастье не уходило — и это было непонятно: ведь ничем нельзя было объяснить, почему он счастлив. Существо покинуло его, он остался без денег, и у него не было друзей, но ему почему-то было хорошо и радостно.

Он положил шарик в карман и проворно зашагал к дому. Сложив трубочкой обветренные губы, он принялся насвистывать, а надо сказать, что давным-давно у него даже в мыслях не было посвистеть.

Может, я счастлив потому, мелькнуло у него, что, прежде чем исчезнуть, существо все-таки пожало мне на прощание руку?

А что до подарка, то, каким бы он ни был пустяковым, как ни дешева была безделушка, ценность его заключалась в том простом и светлом чувстве, которое он в нем пробудил. Прошло много лет с тех пор, как кто-либо удосужился сделать Моузу подарок.

Когда Бронсон вывел машину на ведущую к ступеням Крамден-Холла петляющую дорогу, я ощутил в окрестном пейзаже какие-то перемены, хотя и не сразу понял, какие именно.

— Глядите-ка, пагода исчезла! — наконец догадался я.

— Да, снесло как-то ночью во время урагана, лет несколько назад, — сообщил Бронсон. — Уж больно она была хлипкая.

В остальном все осталось по-прежнему. Енотов Ручей ничуть не переменился. Он спокойно располагался на своем месте, и хотя несколько обветшал, изо всех сил старался выглядеть как ни в чем не бывало.

— Да и хорошо, что нет ее, — продолжал Бронсон, — все едино она была здесь как-то не к месту. По мне, так она была чересчур легковесной.

Машина подкатила к колоннаде и остановилась.

— Заходите, — сказал Бронсон. — Старик Пратер вас ждет. А я загоню машину и принесу ваши чемоданы.

— Спасибо, что встретили. Давненько мы не виделись, Бронсон.

— Лет пятнадцать, — уточнил тот, — а то и все двадцать. Года нас не балуют. А вы не заглянули к нам ни разу.

— Да, — согласился я, — не довелось.

Машина отъехала, и как только она скрылась из виду, я увидел, что был неправ. Пагода никуда не девалась; залитая светом заката, она по-прежнему стояла на своем месте — точь-в-точь такая, какой запомнилась. Она примостилась на опоясанной изгибом дороги лужайке; возле угла пагоды тянулась к небу сосна, а под стеной шелестел листьями тис.

— Чарльз, — донеслось сзади, — Чарльз, как я рад тебя видеть.

Я обернулся и увидел ковыляющего вниз по лестнице Старика Пратера.

Я быстро пошел навстречу, и мы немного постояли, глядя друг на друга в угасающих лучах заката. Старик Пратер почти не изменился — пожалуй, чуточку постарел и поистрепался, но пока не горбился и держался молодцом, демонстрируя чуть ли не армейскую выправку. От него все так же исходил воображаемый запах мела. «Величественен, как и прежде, разве что с годами все черты чуточку смягчились», — подумал я, глядя на него.

— Тут все как раньше, — сказал я, — только плохо, что пагода…

— Эта набившая всем оскомину штука рухнула. Мы замучились разгребать обломки.

Мы поднялись по лестнице.

— Хорошо, что ты приехал. Как ты, вероятно, догадываешься, у нас проблемы. Видишь ли, по телефону я не мог вдаваться в подробности.

— Я ухватился за возможность приехать сюда. Разумеется, я ничего не делал с тех самых пор, как меня вышвырнули из Института Времени.

— Но это было два года назад. И никто тебя не вышвыривал.

— Уже три, — возразил я, — и вышвырнули, причем довольно явно.

— По-моему, обед давно готов. Лучше поторопимся к столу, а то старик Эмиль…

— Эмиль еще здесь?

— Мы еще держимся, — Старик Пратер тихонько хихикнул, — Бронсон, я и Эмиль. Приходят и молодые, но у них не та школа. А мы стали сварливыми. Временами даже въедливыми, особенно Эмиль. Он придирчив сверх всякой меры, и может отругать, если опоздаешь к обеду или съешь меньше положенного — считает это оскорблением своей стряпне.

Мы дошли до двери и вступили в фойе.

— А теперь, — предложил я, — может, будете любезны изложить мне суть этого розыгрыша с пагодой?

— А, так ты ее видел?

— Ну конечно же, видел. Уже после того, как Бронсон заявил мне, что она рухнула. И была там в то самое время, когда вы говорили, что она развалилась. Если это замысловатая шутка, каким-то образом относящаяся к моей работе в Институте времени…

— Это не трюк, это одна из причин твоего приезда. Поговорим об этом позже, а сейчас надо поспешить к столу, а то Эмиль будет в ярости. Кстати, я не упоминал, что парочка твоих однокашников будет обедать вместе с нами? Леонард Эсбери — ты, разумеется, не забыл его.

— Доктор Пратер, я все эти годы пытался не вспоминать об этом хамоватом типчике. Кто же еще из выпускников попал в избранный круг участников дела о пагоде?

— Только один человек — Мэри Холланд, — ответил он, нимало не смутившись.

— Это ведь та, что разбила ваше сердце, занявшись музыкой?

— Чарльз, если ты думаешь, что она разбила мое сердце, то заблуждаешься и насчет моих функций, и насчет целей данного института. Мир не может позволить себе лишиться той музыки, какую пишет эта девочка.

— Итак, — провозгласил я, — знаменитый математик, талантливый композитор и разиня-исследователь времени. Когда речь заходит о подборе команды, вы проявляете чудеса изобретательности.

В его глазах запрыгали веселые чертики:

— Пойдем-ка за стол, — ответил он, — а то Эмиль всех собак на нас спустит.

Обед был хороший — простой и обильный: суп-пюре из курятины, салат и отличные ребрышки с жареным картофелем; было и неплохое вино.

Старик Пратер довольно часто пускался в непоследовательные и помпезные рассуждения; хозяином он был хорошим, тут уж ему не откажешь. Мы же почти не прерывали молчания, перекинувшись лишь несколькими словами, которые принято произносить после долгой разлуки с давним знакомым.

Я пристально разглядывал тех двоих, а они отвечали мне тем же, наверняка гадая, с какой это стати Старик Пратер решил пригласить и меня. Что ж, сомнение вполне законное, и винить их тут не за что.

Как я понял, Леонард Эсбери остался все тем же хамоватым типом. Его жидкие черные волосы были плотно прилизаны, на лице застыло холодное хитроватое выражение. Говорил он, почти не разжимая своих тонких губ. Этот ублюдок понравился мне ничуть не больше, чем раньше.

А вот Мэри — совсем другое дело. Она была симпатичной девчушкой, у нас с ней даже было несколько свиданий — но и только, ни к чему серьезному это не привело. Зато теперь красота покинула ее, и Мэри превратилась в этакую солидную матрону. У меня даже возникло ощущение, что за написанным у нее на лице умиротворением скрывается обыкновенная пустота.

Оба они совершенно сбили меня с толку. Я ощутил беспокойство и начал жалеть, что приехал.

— А теперь, — заявил Старик Пратер, — перейдем к делу. Ибо, как я полагаю, нас собрало сюда некое дело, причем весьма спешное.

Он утер губы салфеткой, скомкал ее, бросил на стол и продолжал:

— По-моему, Чарльз уже кое о чем догадывается. Едва прибыв, он заметил нечто такое, что вы оба упустили.

Леонард и Мэри одновременно воззрились на меня. Я не промолвил ни слова: представление затеял Старик Пратер, вот он пусть и расхлебывает.

— Весьма вероятно, что у нас имеется машина времени.

Мгновение все хранили молчание, а потом Леонард наклонился вперед и спросил:

— Вы хотите сказать, что кто-то изобрел…

— Прошу прощения, — отвечал Старик Пратер, — этого я сказать отнюдь не хочу. Машина времени свалилась в березовую рощицу возле небольшого пруда позади мастерских.

— Как это — свалилась?

— Ну, может, и не свалилась. Вероятно, слово «объявилась» будет здесь более уместным. Ее нашел Колченогий, наш садовник. Очень недалекий парень — вы, его, наверно, не знаете: он пришел к нам всего несколько лет назад.

— То-есть, вы имеете в виду, что она стала видна? — уточнила Мэри.

— Ну да, просто стала видна. Ее можно там увидеть, хотя и не совсем отчетливо, потому что частенько она кажется несколько расплывчатой. Иногда около нее показываются какие-то объекты, потом снова исчезают — мы считаем, что они просто блуждают во времени. Вокруг университетского городка являются довольно странные миражи — пагода, к примеру. — Он обернулся ко мне: — Похоже, эта конструкция питает к пагоде слабость.

— Тут нашим экспертом будет Чарльз, — с плохо скрываемой издевкой проговорил Леонард. — Это ж он у нас исследователь времени.

Я ему не ответил, и в течение длительного времени не было сказано вообще ни слова. Наконец, молчание стало невыносимым, и Старик Пратер попытался его нарушить:

— Разумеется, мы должны понимать, что нынче вечером каждый из вас приглашен сюда не без причины. Мы должны как-то овладеть этой ситуацией, и я убежден, что каждый из вас внесет в это дело свой вклад.

— Но, доктор Пратер, — возразила Мэри, — об этом предмете я знаю меньше, чем ничего. О времени я даже не задумывалась — разве что как об отвлеченном понятии. Я даже не ученый, вся моя жизнь была посвящена музыке, и все другие понятия меня не интересовали.

— Именно это я и имел ввиду, — отвечал Старик Пратер, — именно потому-то ты и здесь. Нам нужно было незапятнанное, непредубежденное — я бы сказал, девственное — сознание, чтобы рассмотреть этот феномен. Нам нужен был разум человека, подобного тебе, который ни разу ни подумал о времени, кроме как, по твоим словам, «об отвлеченном понятии». И у Леонарда, и у Чарльза в данном предмете имеется некоторая предубежденность.

— Конечно, я благодарна за возможность присутствовать здесь, и вполне естественно, заинтригована тем, что вы называете «феноменом». Но на самом деле вам следовало бы понимать, что в отношении времени у меня крайне посредственные представления, и возможность моей помощи в вашей работе весьма и весьма сомнительна.

Слушая ее, я осознал, что вполне с ней согласен. Наконец-то, Старик Пратер умудрился облапошить самого себя. Его доводы в пользу приглашения Мэри в члены группы показались мне полнейшей белибердой.

— Я также должен признаться, — подхватил Леонард, — что не уделял времени серьезного внимания. Разумеется, в математике — то есть в некоторых разделах данной науки — время является одним из факторов, и с таковым я, естественно, знаком. Но само время меня никогда не интересовало, и вам следует понять…

Старик Пратер остановил его нетерпеливым жестом:

— Не торопись. Сдается мне, вы чересчур торопитесь сбросить себя со счетов, — он повернулся ко мне. — Итак, остался только ты. Ты не сказал ровным счетом ничего.

— Вероятно потому, что мне нечего сказать.

— Факт остается фактом, — настаивал он, — ты был в Институте времени. При мысли об этом проекте, я прямо сгораю от любопытства. Хоть ты сможешь нам рассказать, о чем там шла речь. Особенно мне интересно, почему ты уволился.

— Я не увольнялся, меня выперли, вышвырнули, дали под зад коленкой. Предпосылки проекта вам известны. Исходная и самая главная предпосылка заключается в том, что если мы выберемся за пределы солнечной системы — в смысле, если надеемся достичь звезд — то должны знать о концепции пространства-времени чуточку больше, чем теперь.

— До меня доходили кое-какие слухи об ужасном скандале, — вмешался Леонард. — По моим сведениям…

— Не знаю, насколько он был ужасен, — перебил я, — но насколько я понимаю, это был своего рода крах. Видите ли, я собирался устроить им развод — отделить пространство от времени, превратив их в две отдельные сущности. Ведь, будь они прокляты, стоит немного подумать, то сразу ясно, что это два отдельных фактора. Но ученые столько времени болтали о пространственно-временном континууме, что он стал научным идолом. Похоже, в науке превалирует мысль о том, что при попытке разделить их Вселенная разлетится на кусочки, что они каким-то образом сплавлены между собой — дескать, сие и породило Вселенную. Но если ты намерен работать со временем, так и работай с одним лишь временем, без всяких довесков. Либо ты работаешь с временем, либо работаешь с пустым местом.

— На мой взгляд, это философские рассуждения, — заметил Старик Пратер.

— Вы и кое-кто еще из здешних педагогов учили нас философскому подходу. Помню, как вы говорили: «Думайте интенсивно и напрямик, и к чертям всякие выкрутасы».

Он весьма искусственно закашлялся.

— Сомневаюсь, что я облек данное выражение именно в такую форму.

— Ну конечно нет, в моем исполнении это звучит несколько упрощенно. Ваши слова были куда вежливее и намного витиеватей. Никакой философии тут нет, это всего лишь здравый смысл — результат этих напряженных и незамысловатых рассуждений, к которым вы всегда нас призывали. Если ты намерен с чем-нибудь работать, то сперва разберись, с чем собираешься работать, или хотя бы выдай какую-нибудь теорию на сей счет. Разумеется, теория может быть и ошибочной.

— Вот потому-то, — воткнул шпильку Леонард, — от тебя и избавились.

— Вот потому-то от меня и избавились. Мол, это нереалистичный подход, дескать, никто этим не будет заниматься.

Пока я говорил, Старик Пратер успел встать из-за стола, подойти к возвышавшемуся в углу древнему комоду и вытащить из ящика какую-то книгу. Вернувшись к столу, он вручил книгу Леонарду и уселся на свое место.

Леонард открыл книгу и зашелестел страницами, потом внезапно перестал листать и пристально уставился в текст.

— Где вы это взяли? — озадаченно поглядел он на Пратера.

— Помнишь, я говорил, что благодаря машине времени появляются кое-какие объекты? Появляются и исчезают…

— Что за объекты? — спросила Мэри.

— Разные вещи, по большей части общеупотребительные. Помнится, были даже бейсбольная бита, сломанное велосипедное колесо, ящики, бутылки, всякий другой хлам — все появлялось поблизости от этой конструкции, но мы позволяли им исчезнуть, боялись подойти к ней чересчур близко. Не стоит шутить с эффектами времени — кто знает, к чему это может привести.

— Но ведь кто-то же утащил эту книгу? — усомнился Леонард.

— Колченогий. Он немного туповат, но почему-то очень интересуется книгами — и вовсе не потому, что может из них вычитать для себя что-нибудь понятное. Особенно из этой.

— Да уж, надо думать! — согласился Леонард. Потом заметил мой пристальный взгляд. — Ладно, Чарльз, слушай: это математика, совершенно новый раздел математики. Мне надо его изучить.

— Из будущего?

— Из будущего, которое наступит через двести лет, — сообщил Старик Пратер, — если верить дате издания.

— А есть повод не доверять ей?

— Абсолютно никакого, — со счастливой улыбкой ответил он.

— Вы не упомянули лишь одного, — сказал я, — размеров своей машины. Насколько она велика?

— Если ты думаешь о контейнере, в котором мог бы помеситься пассажир, то нет — для этого она маловата. Это цилиндр длиной не более трех футов. Сделан из чего-то вроде металла — просто металлический цилиндр. С обоих концов какие-то решетки, но ни следа какого-либо механизма. Словом, по виду она совершенно не похожа на представления о машинах времени, но по результатам деятельности является таковой. Во-первых, объекты то появляются, то исчезают. Во-вторых, миражи. Мы зовем их так из-за отсутствия в нашем языке более подходящего определения. Например, пагода, которая на самом деле рухнула, мелькает то там, то тут. Ходят какие-то люди — какие-то чужаки — появятся, а потом исчезнут. Проявляются какие-то призрачные структуры — частью пребывающие в настоящем, а частью вроде бы в будущем. Должно быть, в будущем, потому что в прошлом ничего подобного здесь не было. Взять хотя бы лодку на пруду — на здешнем прудике никогда не было никакой лодки, он для этого слишком мал. Если помните, это просто лужа.

— Вы приняли меры, чтобы никто не слонялся в поле действия машины?

— Поставили вокруг нее забор. Обычно кто-нибудь за ним присматривает, чтобы отсылать прочь приблудных посетителей. Завтра после завтрака первым делом сходим поглядеть на нее.

— А почему не теперь же? — поинтересовался Леонард.

— Нет смысла. Мы почти ничего не увидим — там темно. Однако, если вы желаете…

Леонард отмахнулся:

— Да нет, завтра вполне сойдет.

— Быть может, вы ломаете голову еще над одним вопросом, — добавил Старик Пратер, — как она туда попала. Как я говорил, ее нашел садовник. Сначала я заявил, что она упала, потом поправился и сказал, что прибыла. Поправка была не вполне корректной: есть доказательства того, что она упала — в березовой рощице некоторые ветки поломаны. Это может может служить свидетельством движения цилиндра среди крон деревьев.

— Вы сказали «упала», — подчеркнула Мэри. — Упала откуда?

— Толком не знаем, но имеем определенные гипотезы на сей счет. Несколько ночей назад к западу отсюда что-то случилось. Сообщали, что среди холмов упал самолет. Как вы, может быть, помните, это дикая и пересеченная местность. Несколько человек видели, как он упал, были высланы поисковые группы, но штука в том, что никакого самолета не было! В выпуске новостей указывали, что наблюдатели могли посчитать самолетом падающий метеорит. Совершенно очевидно, что кто-то сюда вмешался и замял это дело. Я сделал несколько аккуратных запросов своим вашингтонским друзьям, и по всему выходит, что упал космический корабль. Не из наших, наши все наперечет. Предположение заключается в том, что это мог быть инопланетный корабль.

— А вы решили, что машина времени свалилась с чужого космического корабля, — подытожил Леонард. — Он сломался и…

— Но зачем инопланетному кораблю машина времени? — спросила Мэри.

— Это не машина времени, — вмешался я. — Это двигатель времени. Двигатель, использующий время в качестве источника энергии.

Уснуть я не мог, и потому решил немного пройтись. Луна над восточными холмами только что взошла, и ее болезненного света едва-едва хватало на то, чтобы разогнать тьму.

Спать я не мог. Я закрывал глаза и пытался задремать, но они открывались сами собой, и я просто глазел в потолок — а вернее, в темный прямоугольник на месте потолка.

«Надо же, — думал я, — двигатель времени! Время в качестве топлива. Боже мой, значит, я прав!» Если эта штука в березовой роще действительно окажется двигателем, то прав был я, а все остальные заблуждались. И более того — если время можно использовать в качестве энергии, то Вселенная открыта для нас — не только ближайшие звезды, не только наша Галактика, а вся Вселенная, все ее самые отдаленные уголки. Ведь если можно манипулировать временем — а использование его в качестве источника энергии свидетельствует, что такие манипуляции возможны — то никакие космические расстояния нам больше не помеха, и никогда уже не пойдут в расчет, а человек сможет отправляться, куда только пожелает.

Я смотрел на звезды и готов был крикнуть им: «Теперь расстояние для нас больше не в счет! Пусть вы далеки, пусть ваши сестры безумно далеки, далеки настолько, что ни один лучик света, рожденного в их яростно пламенющих недрах, не в состояниии достичь нашего взора — но зато нам самим теперь под силу достичь даже тусклых, даже самых невидимых звезд!»

Вот что я хотел им крикнуть, но конечно же, не стал. Нет смысла кричать на звезды: для этого они слишком безлики.

Я прошел немного вдоль дороги, а потом свернул на дорожку, ведующую в сторону высившейся на холме обсерватории. Поглядев налево, я подумал: «Вот за этим возвышением, в березовой рощице у пруда…» Пытаясь представить лежащий в березовой роще цилиндр, я в тысячный раз задавался вопросом, то ли это, о чем я думаю.

Когда я миновал поворот извилистой дорожки, со скамейки молча встал сидевший там человек. Я остановился, немного испугавшись его внезапного появления — я-то думал, что в такую пору смогу побыть один.

— Чарли Спенсер? — спросил человек. — Неужто Чарли Спенсер?

— Не исключено, — ответил я. Его лицо скрывалось в тени, и узнать его я не мог.

— Прошу прощения, что прервал твою прогулку. Я думал, я здесь один. Я Кирби Уинтроп — может, ты меня не помнишь.

Я порылся в памяти, и это имя тут же всплыло:

— Ты знаешь, помню! Ты был на год или два моложе. Я частенько гадал, кем же ты стал.

Это, разумеется, было чистейшим вымыслом; с какой стати мне о нем думать?

— Я остался, — сообщил он. — В здешнем воздухе есть что-то такое, что проникает в кровь. Преподаю помаленьку, но больше занимаюсь исследовательской работой. Старик Пратер затащил тебя ради машины времени?

— Меня и других. Что ты знаешь об этом?

— Практически ничего, это не моя область. Я кибернетик — потому-то и остался здесь. Я часто подымаюсь на холм, когда здесь тихо, и погружаюсь в размышления.

— Когда речь заходит о кибернетике, то тут я дурак-дураком.

— Это довольно обширное поле деятельности. Я работаю над интеллектом.

— Подумать только!

— Над искусственным интеллектом, — уточнил Кирби.

— А что, машина может стать разумной?

— На мой взгляд, да.

— Ну что ж, чудесно. Желаю тебе успехов.

Я чувствовал, что теперь, когда появился новый человек, с которым можно поговорить о своей работе, на него напала охота почесать языком; зато у меня никакой охоты стоять и среди ночи выслушивать его излияния как-то не было.

— Пожалуй, пойду обратно, — сообщил я. — Стало холодновато. Может, теперь смогу заснуть.

Я повернулся, чтобы уйти, и вот тут он меня и спросил:

— Чарли, я хочу спросить тебя об одной вещи. Сколько раз за свою жизнь ты сообщил собеседникам, что получил образование в Енотовом Ручье?

Вопрос настолько меня ошарашил, что я вновь повернулся лицом к нему:

— Курьезный вопрос.

— Может, оно и так, но все-таки — сколько?

— Не больше, чем требовалось, — ответил я, минуту поколебался, ожидая, что он заговорит, но он молчал, и тогда я решил подвести черту. — Рад был повидаться, Кирби, — и направился к зданию.

Но он снова позвал меня, и я снова обернулся.

— Еще вопрос: что тебе известно об истории Енотова Ручья?

— Ничегошеньки, и даже неинтересно.

— А вот мне было интересно, и я кое-что проверил. Ты знаешь, что сюда не вложено ни цента государственных денег? За всю его историю не было никаких субсидий на исследовательскую работу. Насколько мне известно, за ними даже не обращались.

— В свое время были сделаны какие-то пожертвования. В восьмидесятых некто по имени Крамден вложил сюда денежки, и Крамден-Холл назван в его честь.

— Это так, да только никакого Крамдена не было и в помине. Кто-то вложил деньги от его имени, да только никакого Крамдена на свете не было. Вообще не было людей с таким именем.

— А кто же тогда был?

— Не знаю.

— Ну, — сказал я, — по-моему, теперь это роли не играет. Енотов Ручей на месте, а остальное не в счет.

Я снова повернулся, и на этот раз он дал мне уйти.

Я сказал ему, что рад был повидаться, хотя никакой радости не испытывал: я ведь его почти и не помнил. Кирби был для меня просто именем, пришедшим из прошлого, я даже не помнил его лица. Кстати, оно так и осталось именем без лица: он стоял спиной к луне, и лицо скрывалось в тени.

А потом, еще эти глупые расспросы о том, сколько раз я поминал Енотов Ручей и кто жертвовал на колледж. Чего же Кирби добивался, и что его так волновало? «Во всяком случае, — решил я, — мне на это начхать». Я не собирался торчать тут настолько долго, чтобы это начало меня трогать.

Дойдя до основания ведущей в Крамден-Холл лестницы, я обернулся и через дорогу обозрел прилизанный пейзажик, уютно приткнувшийся в ее изгибах.

«Енотов Ручей, — подумал я. — Бог ты мой, ну, конечно же, это Енотов Ручей!» О таком месте никогда не станешь упоминать без особой нужды, потому что название звучит как-то уж слишком кондово, и люди сразу начинают спрашивать, а где это, да что там за школа — а ответов-то и нет. «Не слыхал ни разу, — скажут тебе, — а ведь такое интересное название!»

И уж тогда не скажешь, что они не слыхали этого, потому что и не должны, потому что он заботливо упрятан подальше, и получил свое кондовое название именно для того, чтоб ни один человек в здравом уме и трезвой памяти на вздумал ехать сюда учиться. И нельзя даже сказать, что не студенты выбирают школу, а школа выбирает студентов, что для вербовки интеллектуалов отправляют специальные миссии, как другие колледжи отправляют миссии для вербовки здоровяков в футбольные команды. Вообще-то «интеллектуалы» — сказано слишком уж сильно, поскольку далеко не все мы — а я тем более — были такими уж мозговитыми. Скорее, от нас требовалось наличие каких-то специфических способностей, хотя никто толком не знал, каких именно — вроде особого подхода к решению проблем и некой философии, тоже несформулированной; разумеется, кое-кто ведал в этом толк, но наверняка не приглашенные в Енотов Ручей избранники. Мы так и не поняли, ни как нас отыскивали, ни кто за этим стоит. Я-то всю жизнь считал, что правительство: процесс отбора осуществлялся с какой-то увертливой скрытностью, характерной для работников спецслужб. Хотя, если Уинтроп не соврал, правительство тут ни при чем.

Конечно, далеко не все из нас устроились столь благополучно, как следовало ожидать — взять хотя бы меня. А Мэри… ну, Мэри, наверно, тоже. Помнится, во время учебы она проявляла такой интерес к экономике, что это огорчало Старика Пратера — наверно, и многих других тоже; а потом от экономики перекинулась на музыку, что было еще дальше от того идеала, к которому стремился колледж. Вот Леонард — другое дело; он был одним из счастливчиков: блестящий математик, продвигающий науку из области логики в область интуиции, положив начало многообещающему прорыву к пониманию не только устройства, но и смысла существования Вселенной.

Я немного постоял, глядя на газон и огибающую его дорогу; пожалуй, ждал, что пагода вот-вот появится, но она так и не появилась, и я ушел в дом.

Машина времени выглядела именно так, как ее описал Старик Пратер. Цилиндр заклинило между березовых стволов; обводы его были немного нечеткими, словно мерцали, но не настолько сильно, чтобы его нельзя было разглядеть. Хлама, занесенного из других времен, почти не было — только теннисный мячик да старый ботинок. А пока мы смотрели, исчез и ботинок.

— Перед вашим приездом, — сообщил Старик Пратер, — мы провели кое-какие предварительные исследования; привязали к шесту фотоаппарат и подвинули поближе, чтобы снять всю поверхность — то есть, кроме того бока, что на земле. Первый фотоаппарат пропал — если подобраться к ней слишком близко, то можно сдвинуться во времени, что ли — но второй аппарат остался у нас, и на снимках мы нашли кое-что любопытное. У самой земли, за березой, есть нечто вроде регулятора.

Старик Пратер вынул из-под мышки принесенную папку, и мы сгрудились вокруг, чтобы поглядеть на фотографии. Две из них действительно показывали что-то вроде ручки управления — круглую заплату на металле цилиндра. На ней не было никакой маркировки, только три небольших выступа по краю ее окружности — должно быть, раньше они были связаны с каким-то механизмом управления.

— И все? — спросил Леонард.

— Есть еще пара зазубренных пятачков на разных концах цилиндра, — ответил Старик Пратер, подыскивая соответствующие снимки, — и все.

— Должно быть, они остались на тех местах, — пояснил я, — где двигатель времени крепился в корабле — если это действительно двигатель времени и в самом деле стоял на космическом корабле. Зазубрины появились, когда сломался крепеж двигателя.

— Я гляжу, ты в этом почти уверен, — не без издевки сказал Леонард.

— Только так, — отрезал я, — можно дать исчерпывающее объяснение случившемуся.

— Сдается мне, — заметил Леонард, — нужен еще кто-то, кроме нас троих. Чарли здесь единственный, кто имеет представление о том, что такое время и…

— Мои познания на сей счет, — перебил я, — лишь теоретические. Я понятия не имею, как запустить подобную конструкцию, а работать с ней наощупь нельзя. Если это двигатель времени, то он работает на холостом ходу; но мы по-прежнему не знаем, на что способна сила времени. Быть может, она не очень велика, но не исключено, что она варьируется. Если мы начнем тыкаться в этот двигатель и вдруг включим его на всю катушку…

— Могу представить, — мрачно кивнул Старик Пратер. — Но если это случится, то лучше уж не выносить сор из избы. Не по душе мне делиться этим открытием с кем-нибудь еще — тем более с правительством. А кроме правительства обратиться не к кому.

— Работать с нашей машиной времени было бы проще, — вмешалась Мэри, — если вытащить ее из этой рощи на открытое место, где к ней легче подступиться и можно ее вертеть.

— Мы думали на эту тему, — ответил Старик Пратер, — но побоялись подходить слишком близко. Конечно, мы могли бы ее извлечь, но…

— По-моему, — сказал Леонард, — лучше ее пока не касаться. Малейшее сотрясение может запустить механизм, и тогда… Беда наша в том, что приходится тыкаться вслепую, даже не имея понятия, что попало к нам в руки. Вот если б выключить ее — но хотел бы я знать, как это сделать. Может, этим диском управления, если допустить, что это выключатель. И потом — как к ней подобраться, чтобы повернуть его?

— Вы сказали, что Колченогий достал книгу, — повернулась Мэри к Старику Пратеру. — Как он это сделал? Он что, просто подошел и взял?

— Он умудрился зацепить книгу при помощи мотыги.

— А может, — предложил Леонард, — в мастерских сумеют сладить какую-нибудь штуку для работы с этим диском? Приладят на длинной ручке, чтобы дотянуться до него. Вполне можно зацепиться за эти пупырышки, и если у нас будет подходящий захват, то дело в шляпе.

— Великолепно, — согласился я, — вот только в какую сторону крутить?

Но я начал об этом беспокоиться слишком рано. Захват-то в мастерских сделали, по фотографиям. В первый раз он оказался чуточку маловат, но второй пришелся точка в точку, да только без толку — он все равно проскальзывал мимо бугорков на диске, словно они были смазаны маслом, и ухватиться за них не было никакой возможности. Мастерские неустанно совершенствовали захват, не прерываясь даже на ночь, но и нам, и слесарям уже стало ясно: этот номер не пройдет.

В тот же вечер за обедом мы попытались обсудить это, но разговор как-то не клеился. Слишком много оставалось открытых вопросов: недостаточно заглушить двигатель, надо еще понять, как он работает. Но как исследовать механизм, топливом для которого служит само время? Конечно, если повезет, то можно демонтировать его, тщательно фотографируя и зарисовывая каждый этап. Не исключено, его удастся даже собрать заново, но как и почему он работает, останется тайной. Можно даже разобрать его до косточки, понять назначение и взаимосвязь всех элементов — но так и не уловить принцип действия двигателей времени.

Мы все сходились на том, что разборка будет сопряжена с опасностью. Где-то в глубине этого металлического цилиндра скрывается неизвестный фактор, столкновение с которым представляет значительную опасность. Для управления этим фактором в машину встроены датчики и регуляторы, и стоит вывести систему из равновесия, как окажешься один на один со временем — с тем фактором, который мы называем «временем». Но абсолютно никто на свете не знает, что же такое время.

— Нам нужно что-нибудь этакое, — сказал Леонард, — способное изолировать время, защитить нас от него.

— Во-во, — согласился я, — вот именно. Штуковина, которая подавляла бы фактор времени, чтоб нас не зашвырнуло в каменноугольный период или в то жуткое будущее, которое наступит после тепловой смерти вселенной.

— Ну, не думаю, чтобы эти силы были настолько уж велики, — возразил Старик Пратер.

— Сейчас это действительно так, — ответил Леонард, — но Чарли полагает, что двигатель работает на холостом ходу, быть может, еле дышит. Если это и в самом деле то, что мы думаем, ему свойственна значительная мощность — ведь он перемещал космический корабль на расстояние многих световых лет.

— Подавлять фактор времени может только нечто нематериальное, — сказал я, — нечто не принадлежащее к материальной вселенной. Нечто не имеющее массы, зависящей от времени. Нужен объект, не подчиняющийся времени.

— Может, свет? — предположила Мэри. — Лазеры…

Леонард покачал головой.

— Либо время влияет на свет, либо у света свое собственное время. Он перемещается только с одной скоростью. И потом, он материален, хоть на первый взгляд и кажется бесплотным: в сильном магнитном поле пучок света отклоняется. Нам нужно нечто пребывающее вне времени и потому независимое от него.

— Ну, тогда сознание, — не унималась Мэри, — мысль. Телепатический сигнал, направленный на двигатель и устанавливающий с ним некий контакт.

— Идея подходящая, — согласился Старик Пратер, — но в этом отношении мы отстали на тысячи лет. Нам неведомо ни что такое мысль, ни как функционирует сознание. Да и телепатов у нас нет.

— Ну, знаете, — возмутилась Мэри, — я сделала что могла: выдала пару скверных идей. Теперь ваш черед.

— А если применить магию? — предложил я. — Отправимся в Африку или на Карибское море и отыщем хорошего знахаря.

Я сказал это в шутку, но юмор до них не дошел, и все трое уставились на меня круглыми глазами, будто три филина.

— Резонанс особого рода, — промолвил Леонард.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — подхватила Мэри, — но это не пойдет. Ты говоришь о шаманской музыке, а в музыке я знаток. Время является частью музыки, музыка строится на нем.

Леонард нахмурился.

— Я ляпнул, не подумав. Я говорю об атомах. В атомарных структурах, вероятно, нет времени. Некоторые исследователи выдвинули такую теорию. Если б мы могли подровнять атомы, выстроить их в некоем случайном… — Он помотал головой. — Нет, не пойдет. Сам Господь Бог не справился бы с этим, а если б и справился, то вряд ли это поможет.

— А сильное магнитное поле? — подал голос Старик Пратер. — Что, если окружить двигатель сильным магнитным полем?

— Отлично, — сказал я. — Вот это может помочь. Поле может изогнуть и удержать время. Да вот только создать такое поле нам не под силу…

— А если б это и было нам по силам, — напомнила Мэри, — то мы все равно не смогли бы в нем работать. Ведь мы говорим о том, как управлять временем для исследования двигателя.

— Тогда осталась только смерть, — подытожил я. — Уж она-то никакому времени не подвластна.

— Что есть смерть? — отрубил Леонард.

— Вот уж не знаю, — ухмыльнулся я.

— Ума палата, — злобно скривился он. — Ты всегда таким был.

— Ну-ну, — перепугался Старик Пратер, — не хлебнуть ли нам еще немного винца? В бутылке осталось…

— Мы все равно топчемся на месте, — заметила Мэри, — так что какая разница? Смерть подходит ничуть не хуже, чем все остальное.

Я торжественно отвесил ей шутовской поклон, в ответ она скорчила рожу. Старик Пратер скакал вокруг стола словно кузнечик, озабоченно наполняя бокалы.

— Надеюсь, — провозгласил он, — ребята в мастерских выдумают что-нибудь, и мы сумеем повернуть этот циферблат.

— А если и нет, — сказала Мэри, — сделаем это вручную. Вам никогда не приходило в голову, что человеческая рука намного более совершенный инструмент, чем любой другой?

— Беда в том, — добавил Леонард, — что, как бы ни был хорош ваш инструмент, работать с ним все равно неудобно: мало того, что стоишь бог знает где, так еще и под совершенно невероятным углом.

— Вручную это делать нельзя! — запротестовал Старик Пратер. — Там действуют эффекты времени.

— На мелкие предметы, — невозмутимо парировала Мэри, — на книги, теннисные мячи и ботинки. Там нет ни одной живой твари. И ни разу не было ничего размером с человека.

— Тем не менее я как-то не горю желанием это проверять, — сказал Леонард.

И все-таки мы попробовали — у нас просто не было другого выхода.

Выходившие из мастерских инструменты не приносили толку, а бросить машину времени в березовой роще мы просто не могли. Она по-прежнему работала: за время наших наблюдений появились и вновь исчезли разбитые наручные часы, потрепанный блокнот и старая фетровая шляпа. А еще на прудике, никогда не знавшем ни единого суденышка, ненадолго появилась лодка.

— Я всю прошлую ночь провел над этим трудом по математике, — сообщил Леонард, — в надежде отыскать что-нибудь полезное для нас, но так ничего и не нашел. Разумеется, там есть кое-какие новые и любопытные идеи, но ко времени они не имеют ровным счетом никакого отношения.

— Можно выстроить вокруг нее прочный забор, — предложил Старик Пратер, — и оставить все как есть, пока не решим, что делать.

— Чушь, — отрезала Мэри. — Господи помилуй, зачем нам забор? Только и делов, что пойти туда и…

— Нет, — ответил Леонард. — Нет, так нельзя. Мы не знаем…

— Мы знаем, — парировала она, — что он может перемещать мелкие объекты, но ничего увесистого ни разу не появилось. И все предметы были неодушевленными. Ни кролика, ни белки. Даже мышки — и той не было.

— А может, мыши там не водятся, — оживился Старик Пратер.

— Чепуха! Мыши есть везде.

— А пагода?! — возразил Леонард. — Во-первых, она не так уж близко от машины, а во-вторых, весьма массивна.

— Зато неживая! — стояла на своем Мэри.

— Помнится, вы упоминали какие-то миражи, — повернулся я к Старику Пратеру, — в которых были здания и люди?

— Да, — ответил тот, — но они выглядели призрачными.

— Боже мой, если б я был уверен, что Мэри права! Может, машина действительно не оказывает влияния на живых существ?

— Знаешь ли, это чудовищный риск, — возразил Леонард.

— Да что с тобой? — спросила Мэри. — Никак не пойму, что с тобой творится. А, кажется, поняла. Ты никогда не рискуешь, не так ли?

— Никогда. Это лишено всякого смысла. Щенячья возня.

— Вот то-то и оно. У тебя компьютер вместо мозгов. Куча махоньких математических уравнений, заменяющих тебе жизнь. Ты не такой, как мы. Я вот рискую, и Чарли тоже рис…

— Ладно, — вмешался я, — хватит спорить, я сам все сделаю. Вы говорите, что пальцы лучше всех инструментов, — значит, так и сделаем. Скажите только, в какую сторону вертеть.

— Нет, это должна сделать я, — схватила меня за руку Мэри, — Ведь это я все затеяла, мне и расхлебывать.

— А почему бы вам обоим, — по-хамски, нагло выговорил Леонард, — не вытянуть по соломинке, чтобы решить, кто пойдет?

— А вот это славная идея, — одарила его улыбкой Мэри, — но только не обоим, а всем троим.

Старик Пратер все пытался что-нибудь чирикнуть, и теперь наконец его прорвало:

— Это будет пределом глупости! Скажете тоже, соломинки! Ни за что. Не позволю. Но раз уж вы собираетесь тянуть соломинки, то их должно быть четыре.

— Не пойдет, — отрезал я. — Если мы втроем застрянем во времени и быстро умчимся в неведомые края, то кто-то должен будет все объяснить, а вы прекрасно подходите на эту роль. Вы все прекрасно объясняете. За многие годы вы хорошо напрактиковались.

Разумеется, это было чистой воды безумие. Если б мы потратили на обсуждение хоть тридцать секунд, то наверняка бросили бы это дело, но рассуждать мы не стали. Во-первых, все это застало нас врасплох, а во-вторых, каждый вложил в этот проект что-то от себя лично — и отступать было поздно. Конечно, Леонард мог бы отказаться, но ему мешала гордыня; если б он сказал: «Нет, я не участвую», — на том бы все и кончилось, но это было бы равнозначно признанию в трусости, а уж такого он себе позволить не мог.

Правда, обошлось без соломинок: мы положили в шляпу Старика Пратера три листочка бумаги, помеченные цифрами 1, 2 и 3.

Единица досталась Мэри, двойка — Леонарду, так что я оказался третьим.

— Ну, вот и порядок, — сказала Мэри. — Я попробую первая. Если учесть, что это моя инициатива, то все справедливо.

— К чертям справедливость! — возразил я. — Скажите мне только, в какую сторону крутить — если вообще этот диск крутится.

— Чарльз, — чопорно произнесла Мэри, — ты всегда был шовинистом, но ты прекрасно знаешь, что я от своих прав не отступлюсь.

— Господи ты боже мой! — воскликнул Леонард. — Да пусть себе идет первой! Она же все знает наперед.

— Я по-прежнему против, — раздраженно заявил Старик Пратер, — но, вопреки мне, вы провели жеребьевку. Я умываю руки. Я здесь ни при чем.

— Браво, — одобрил я.

— Я поверну по часовой стрелке, — решила Мэри. — В конце концов, именно так…

— Откуда такая уверенность? — перебил Леонард. — Только потому, что у людей принято…

Но тут — я даже не успел ее задержать — Мэри стрелой рванула в березовую рощицу и склонилась над диском управления. Я зачарованно следил за каждым ее движением, а она охватила диск пальцами и повернула. Я отчетливо увидел, как он провернулся.

Итак, она была права: человеческая рука лучше всех инструментов. Но не успел я додумать эту мысль до конца, как Мэри исчезла, а вокруг цилиндра вдруг забурлил поток различных предметов, на мгновение выскакивающих из глубин времени — из прошлого и из будущего — и тут же продолжающих путешествие в будущее или в прошлое. На моих глазах появились и исчезли карманный приемник, рубашка довольно крикливой расцветки, рюкзак, пара игрушечных кубиков, очки, дамская сумочка и — храни нас Господь! — кролик.

— Она повернула не туда! — прокричал я. — Он перешел в рабочий режим!

Леонард быстро сделал шаг вперед, задержался, медленно сделал еще шаг. Я подождал еще мгновение, но он не шелохнулся. Вот тогда я протянул руку и оттолкнул его в сторону. В следующий момент я был уже в роще и тянул руку к диску, ощущая, как выступы впиваются в кожу, а в мозгу бьется только одна мысль: «Против часовой, против, против, против…»

Я не помню, как поворачивал диск, но внезапно покрывающий землю хлам пропал, а вместе с ним и цилиндр.

Я медленно выпрямился и прислонился спиной к березе.

— Ч-черт, куда подевался двигатель? — спросил я и обернулся, чтобы взглянуть на остальных, но их и след простыл.

Я стоял в роще, и меня била дрожь. Все было как прежде: стоял тот же солнечный день, роща выглядела как всегда, пруд тоже не изменился, хотя теперь на берегу лежала небольшая двухвесельная лодка.

Увидев ее, я вздрогнул, а потом выпрямился и напрягся, чтобы унять дрожь. Мой разум понемногу неохотно смирялся с тем фактом, верить в который так не хотелось.

«Интересно, удалось мне заглушить двигатель или Леонарду все-таки пришлось доделывать это?» — подумал я и тут же понял, что удалось, потому что ни Леонард, ни Старик Пратер на это не пошли бы.

Теперь меня интересовало, куда и когда пропал цилиндр, где теперь Мэри и откуда взялась лодка?

Я пошел вверх по склону, по направлению к Крамден-Холлу, по пути пристально вглядываясь в окружающий пейзаж в поисках изменений. Но если они и были, то настолько незначительные, что я ничего не высмотрел. Я вспомнил, что на протяжении многих лет Енотов Ручей практически не менялся. Он спокойно располагался на своем месте и хотя несколько обветшал, но изо всех сил старался выглядеть как ни в чем не бывало, прикрываясь защитным слоем старой краски.

Студентов поблизости не было. Когда я подходил к петляющей дороге, один из них столкнулся со мной чуть ли не нос к носу, но не обратил на меня ровным счетом никакого внимания. Под мышкой у него была стопка книг, и, судя по виду, он куда-то торопился.

Я поднялся по ступенькам и вошел в тихий сумрак холла. Поблизости никого не было, хотя слышались чьи-то шаги.

И тогда я неожиданно почувствовал себя чужаком, словно пришел сюда не по праву. Прямо напротив меня был кабинет Старика Пратера. Уж у него-то найдется ответ, свой я здесь или нет, а найти ответ казалось мне очень важным.

Но все здание было пронизано какой-то зябкостью, которая пришлась мне совсем не по душе. Вдобавок теперь, когда шаги утихли, к зябкости присоединилось еще и безмолвие.

Я собирался уйти отсюда, но потом раздумал, и в тот момент, когда я повернулся обратно, из дверей кабинета Старика Пратера вышел человек. Он направился через холл мне навстречу, а я застыл на месте, толком не зная, на что решиться. Мне не хотелось уходить, и в то же время я страстно желал, чтобы человек взял да и не заметил меня, хотя, конечно же, он давно меня увидел.

Это ощущение выпадения из времени, понял я, всего лишь ощущение выпадения из времени, о котором мы столько болтали в минуты досуга в Институте времени. Если человек совершит путешествие во времени, будет ли он чувствовать себя не на своем месте? Ощутит ли изменение временных рамок? Чувствует ли человек время? Является ли определенное местоположение во времени элементом личной среды обитания?

Свет в холле был очень тусклым, а лицо приближающегося не отличалось ничем выдающимся: заурядный стереотип, одно из лиц, принадлежащих одновременно тысячам разных людей и так слабо различающихся меж собой, что не спутать их трудно. В конечном итоге эти лица сливаются в одну безликую маску.

Подойдя поближе, человек замедлил шаги и спросил:

— Чем могу служить? Вы кого-нибудь ищете?

— Пратера, — ответил я.

И тут его лицо внезапно переменилось — теперь на нем было написано смешанное выражение страха и удивления. Он остановился и уставился на меня.

— Чарли? — с сомнением спросил он. — Вы Чарли Спенсер?

— Именно так, а теперь давайте вернемся к вопросу о Пратере.

— Старик Пратер умер.

— А вы кто такой?

— Вы должны меня помнить. Я Кирби Уинтроп. Теперь я вместо Пратера.

— Быстро управился. Я видел тебя всего лишь прошлой ночью.

— Пятнадцать лет назад, — уточнил Кирби. — Мы встречались на холме обсерватории пятнадцать лет назад.

Его слова немного ошарашили меня, но внутренне я уже был к этому готов, хотя всерьез еще не думал, не позволял себе думать. Если уж говорить честно, то я испытал облегчение, что дело кончилось только пятнадцатью годами, а не веком.

— А что с Мэри? Она еще не показывалась?

— Тебе, наверно, лучше сперва чего-нибудь хлебнуть, а мне-то уж точно. Пойдем выпьем.

Он взял меня под руку, и мы вместе пошли через холл к кабинету.

В приемной Кирби сказал сидевшей там девушке:

— Если будут звонить, меня нет ни для кого. — И ввел меня в кабинет.

Чуть ли не силой усадив меня в стоявшее в углу глубокое мягкое кресло, он подошел к небольшому бару, расположенному под окном.

— Что ты предпочитаешь, Чарли?

— Если есть, то немного шотландского.

Он вернулся с двумя стаканами, вручил один мне и уселся напротив.

— Ну, теперь можно и поговорить. Но сперва хлебни глоток. Знаешь, все эти годы я вроде как ждал твоего появления. То есть не то чтобы ждал, когда ты появишься, а просто было интересно, появишься или нет.

— Боялся моего появления.

— Ну, может, и не без того, но не очень. Разумеется, я несколько смущен, но…

Он оборвал фразу на полуслове. Я отхлебнул шотландского и напомнил:

— Я спрашивал о Мэри.

— Она не появится, — покачал он головой. — Отправилась в противоположном направлении.

— Ты имеешь в виду — в прошлое?

— Точно. Поговорим о ней чуть позже.

— Я смотрю, конструкция пропала. Я заглушил ее?

— Заглушил.

— Я все думал, может, Леонард или Старик Пратер…

Он пожал плечами:

— Леонард — вряд ли. Не тот случай. А Старик Пратер… Ну, видишь ли, Пратер этим никогда не занимался. Он вообще никогда ничем не занимался, всегда держался в сторонке. Он оставался только наблюдателем — таков был стиль его жизни; в этом и заключалась его функция. В его распоряжении были люди, выполнявшие его…

— Понял, — перебил я. — Значит, вы его уволокли. Где он теперь?

— Он? Ты имеешь в виду двигатель?

— Вот именно.

— В данный момент в корпусе астрофизики.

— Я что-то не припоминаю…

— Просто он новый. Это первый новый корпус в учебном городке за последние пятьдесят лет. Да еще космодром.

Я приподнялся в кресле, затем снова сел.

— Космодром?..

— Чарли, мы побывали в системе Центавра и на 61-й Лебедя.

— Кто — мы?

— Именно мы. Институт Енотова Ручья.

— Значит, он работает?

— Как зверь.

— Звезды… — произнес я. — Боже мой, мы достигли звезд! Знаешь, когда мы встретились той ночью на холме… В ту ночь я готов был кричать звездам, что мы идем им навстречу. И что же вы там нашли?

— В Центавре — ничего. Там просто три звезды. Это, конечно, любопытно, но планет нет, даже в виде обломков: планетная система так и не сформировалась. В Лебеде планеты есть, целых двенадцать штук, но приземлиться некуда: одни являются метановыми гигантами, на других еще не закончился процесс формирования коры, а одна так близко от своего солнца, что там лишь зола да пепел.

— Значит, другие планеты все-таки существуют.

— Да, миллионы, миллиарды солнечных систем. По крайней мере, мы так считаем.

— Ты все время говоришь «мы». А как насчет остальных? Что думает правительство?

— Чарли, ты не понял — этим открытием владеем только мы, и больше никто.

— Но…

— Понимаю. Они пытались, но мы ответили «нет». Не забывай, что мы частный институт. Сюда не вложено ни гроша из федеральных денег, или денег штата, или любых других…

— Енотов Ручей, — выдавил я, задохнувшись от такой неожиданной перспективы. — Добрый старый Енотов Ручей, всегда полагавшийся только на самого себя…

— Пришлось разработать систему безопасности, — самодовольно продолжал Кирби. — Весь участок буквально опутан самыми разными сенсорами, детекторами и охраной. Это влетает в копеечку.

— Ты сказал, что двигателя здесь нет. Значит, вы смогли построить другие.

— Без проблем. Мы разобрали его на детали, зарисовали их, измерили и сфотографировали. Зарегистрировали все до последнего миллиметра. Мы можем построить сотни таких двигателей, да только…

— Ну?

— Мы не знаем, как он работает, так и не уловили принцип.

— А Леонард?

— Леонард умер, уже много лет назад. Покончил жизнь самоубийством. Но я не уверен, что даже если бы он был жив…

— Еще одно. Вы не решились бы возиться с двигателем, если бы не нашли способ изолироваться от эффекта времени. Мы со Стариком Пратером потыкались вокруг этой…

— Разум, — кратко ответил Кирби.

— То есть как это — разум?

— Ну, помнишь наш ночной разговор? Я сказал, что создаю…

— Разумную машину! — воскликнул я — Ты это хотел сказать?

— Да, именно это. Искусственный интеллект. В ту ночь я почти завершил работу.

— Значит, Мэри была на верном пути. В тот вечер за обедом она сказала: «Мысль». Телепатическая мысль, нацеленная на двигатель. Видишь ли, вещь должна быть нематериальной. Мы напрочь вывихнули мозги, но так ни к чему и не пришли, хотя догадывались, что какой-нибудь изолятор должен существовать.

И я умолк, ожидая, пока информация как-то уляжется в сознании.

— Правительство наверняка подозревает, — наконец промолвил я, — откуда у вас этот двигатель — из разбившегося космического корабля.

— Да, корабль был, и они заполучили достаточно данных, чтобы в конце концов понять, как он был устроен. Отыскали и немного органической материи — достаточно, чтобы получить отчетливое представление о пассажирах. Правительство, разумеется, подозревает, что был и двигатель, хотя не уверено в этом. А мы не признались в находке. По нашей версии, мы его просто изобрели.

— Но ведь они с самого начала должны были догадаться, что затевается нечто странное, — заметил я. — Хотя бы потому, что мы с Мэри пропали и это надо было как-то объяснить. Не столько из-за меня, сколько из-за Мэри, которая кое-что значила на этом свете.

— Мне стыдно признаться… — Кирби действительно выглядел несколько смущенным. — Мы ничего такого не говорили, но постарались обставить все так, чтобы казалось, будто вы убежали на пару.

— Вот за это Мэри вряд ли сказала бы вам спасибо.

— Что бы там ни было, — заметил он в свое оправдание, — в студенческие годы вы с ней встречались.

— Ты говорил, что Мэри отправилась в прошлое. Откуда вы знаете об этом?

Он немного помолчал, но потом все-таки ответил вопросом на вопрос:

— Помнишь нашу ночную беседу?

— Мы говорили о твоей разумной машине, — кивнул я.

— Не только. Я говорил, что человека по имени Крамден на свете никогда не было, что пожертвования приходили от кого-то другого, но приписывались несуществующему Крамдену.

— И какое это имеет отношение к нашему вопросу?

— Об этом вспоминал Старик Пратер. Он рассказывал мне о вашем споре, закончившемся то ли вытягиванием соломинок, то ли бумажек из шляпы, или чем-то в этом роде. Леонард был против. Говорил, что заглушать двигатель подобным образом большой риск. А Мэри соглашалась, что это риск, и твердила, что любит рисковать.

Он запнулся и взглянул на меня. Я покачал головой.

— Все равно не улавливаю. Какое это имеет значение?

— Ну, позже оказалось, что она настоящий игрок — и притом удачливый при игре ва-банк. Она выиграла на бирже целое состояние. С той поры о ней почти никто не слыхал. Она себя не афишировала.

— Постой-постой! Она интересовалась экономикой. Прослушала несколько курсов и читала какие-то труды. Интересовалась экономикой и музыкой. Меня всегда удивляло, что она избрала именно этот институт…

— Точка в точку. Я и сам часто раздумывал об этом по ночам, и вот оно как обернулось. Ты представляешь, каких дел может натворить человек вроде Мэри да с ее подготовкой, если его забросить на сто лет назад? Ориентируется в экономической структуре, знает, что покупать, когда войти в дело и когда выйти. Конечно, не во всех деталях, а в общем, благодаря знанию истории.

— Это твои предположения или факты?

— Есть и факты, хотя и не очень много. Всего несколько, но их вполне достаточно для квалифицированной оценки.

— Итак, малышка Мэри Холланд залетела в прошлое, сколотила себе состояние, пожертвовала его на Институт Енотова Ручья…

— Более того. Разумеется, был сделан первоначальный взнос, с которого все и началось. А затем, пятнадцать лет назад, почти одновременно с появлением машины времени, пошли дополнительные пожертвования, находившиеся на депозите нью-йоркского банка на протяжении многих лет с распоряжением о выплате в указанное время. Довольно кругленькая сумма. На этот раз было указано и имя пожертвователя: Женевьева Лэнсинг. По тем скудным сведениям, которые мне удалось собрать, это была эксцентричная старуха, великолепная пианистка, никогда не игравшая на публике. А эксцентричной ее считали за то, что в те времена, когда никто об этом даже не задумывался, она была твердо убеждена, что в один прекрасный день люди полетят к звездам.

Я промолчал, он тоже не вымолвил больше ни слова, а лишь тихо встал, извлек из бара бутылку и снова наполнил стаканы.

Наконец я заерзал.

— Она знала. Знала, что на постройку космического корабля и космодрома потребуются дополнительные вложения.

— На это они и пошли. И назвали корабль «Женевьева Лэнсинг». Мне ужасно хотелось назвать его «Мэри Холланд», но я не осмелился.

Я допил виски и поставил стакан на стол.

— Вот что, Кирби. Ты не мог бы принять меня на денек-другой? Мне надо как-то освоиться. Боюсь, что сразу мне будет не по себе.

— Мы в любом случае не сможем тебя отпустить. Нельзя допустить, чтобы ты вернулся. Не забывай, вы с Мэри Холланд удрали пятнадцать лет назад.

— Но не могу же я вечно торчать здесь! Если ты считаешь, что так нужно, я возьму другое имя. Думаю, что спустя столько лет меня никто не узнает.

— Чарли, тебе не придется просто торчать здесь. У нас есть для тебя работа. Быть может, из всех живущих на свете эту работу можешь выполнить только ты.

— Не представляю…

— Я же говорил, что мы можем строить двигатели времени. Мы можем использовать их, чтобы путешествовать к звездам, но не знаем принципа их работы. Мириться с этим нельзя. Работа выполнена меньше чем наполовину. Все только начинается.

Я медленно встал.

— Значит, все-таки теперь Енотов Ручей и я навеки неразлучны.

Он протянул мне руку:

— Чарли, мы рады, что ты нашел свой дом.

Пока мы трясли друг другу руки, я вдруг понял, что вовсе не обязан всю жизнь торчать в Енотовом Ручье: когда-нибудь я отправлюсь к звездам.

КЛИФФОРД Д. За свою пятидесятипятилетнюю карьеру САЙМАК написал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, из когда-либо написанных. Родившийся в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, Саймак в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конце концов стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, а в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге «Город», которая стала реакцией на ужасы Второй мировой войны, и своему роману «Пересадочная станция». В 1953 году «Город» был удостоен Международной премии в области фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии «Хьюго» и премию «Небьюла». В 1977 году он стал третьим великим мастером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за жизненные достижения.

ДЭВИД У. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. Поскольку здоровье Саймака ухудшалось, Уиксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком после смерти Саймака, Уиксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетнюю писательскую карьеру Саймака, возможно, никогда бы не получили такой возможности чтобы насладиться всей его короткой беллетристикой. Попутно Уиксон также читал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.

Сленговое название монеты в один доллар, имевшей хождение с 1871 по 1904 год.

Презрительное прозвище японцев (от англ. Japan — Япония). «Плоской посудиной» американские моряки называют авианосцы.

Американский торпедоносец-бомбардировщик времен Второй мировой войны.

Американский бомбардировщик «Боинг B-17».

Японский палубный истребитель «Мицубиси A6M Зиро».

Автор использует обозначения «эвенджер» и «грумман» как синонимы, полное название этой модели самолета — «Grumman TBF Avenger» («Grumman Aircraft Engineering Corporation» — американская авиастроительная компания, производитель «эвенджеров»).

Остров в архипелаге Марианские острова в Тихом океане. События в рассказе происходят после июля 1944 года, когда остров захватили американцы и построили там военный аэродром.

В гольфе — количество ударов, за которое игрок должен пройти лунку (преодолеть расстояние от места старта) по регламенту игры.

Букв.: бродяга на побережье, изначально — матрос без корабля; позднее это слово приобрело значение «побирушка».