Странные, пронзительные рассказы о жизни на Земле завтрашнего дня и в открытом космосе от многократного обладателя премии «Хьюго», великого мастера научной фантастики Клиффорда Д. Саймака.
Практически все крупные авторы легендарного золотого века научной фантастики, включая Пола Андерсона, Айзека Азимова и Роберта А. Хайнлайна, согласились с тем, что Клиффорд Д. Саймак был одним из величайших среди них. Названный американскими писателями-фантастами Грандмастером, автор, удостоенный множества наград, создал яркие картины будущих миров, опасных космических исследований и странных встреч с инопланетянами, столь же насыщенные эмоциями и человечностью, как и гениальными изобретениями. Это незаменимый сборник коротких рассказов, созданный выдающимся умом и сердцем настоящего гиганта спекулятивной фантастики двадцатого века, в котором представлены яркие образцы научной фантастики в самом лучшем ее проявлении. Начиная с незабываемого заглавного рассказа — ироничной и леденящей душу истории ужасов о клонировании и вторжении инопланетян, которая вдохновила на создание классического телесериала «The Duplicate Man» (Копия человека) из телесериала «The Outer Limits» (За гранью возможного), — Саймак отправляет читателя в захватывающее путешествие по галактикам и в будущее. Затем он увлекает нас странной историей о братьях-близнецах, один из которых привязан к Земле, а другого тянет к звездам; воображением о бурном воссоединении двух бывших врагов, которые должны объединить свои силы на спутнике Юпитера, иначе им грозит вымирание; и история о доме у черта на куличках, который служит воротами в доисторические времена. Своими удивительными рассказами о чудесном открытии журналистом фей и эльфов в мире, о проводимой три столетия назад переписи населения, которая раскрывает неизвестный скачок в эволюции человека, и о кошмарных реалиях будущего ухода за пожилыми людьми, Саймак еще раз демонстрирует, что он не только один из величайших писателей-фантастов. двадцатого века, но также и один из величайших за все время.
2.1 — оформление в русском переводе.
«Иногда я сомневаюсь, существует ли реальность вообще, или все, что нам кажется реальностью, лишь чья-то фантазия. Может быть, то, что мы видим, — это грезы вселенского разума, и нам лишь кажется, что все это существует… Может, гигантский разум создает в своем воображении сцены и заполняет их воображаемыми актерами. Иногда мне кажется, что вселенная — всего лишь театр теней.»
Я уверен, что никто никогда не включал Клиффорда Д. Саймака ни в один список авторов так называемой «твердой научной фантастики» — научной фантастики, возникающей из так называемых «точных наук» (наук, сильно отягощенных технологиями) или основанной на их экстраполяциях, — но Клифф, по любому, не был легковесом в науке.
Любой, кто хотя бы поверхностно знаком с жизнью Клиффорда Д. Саймака, знает, что большую часть пятидесятипятилетнего периода, в течение которого он публиковался как автор научной фантастики, он также работал журналистом-газетчиком в то время, когда эта профессия несла в себе гораздо больший смысл и значимость, чем сейчас. И поэтому, конечно, он написал много разного рода новостных сюжетов, но они редко включаются в библиографии его художественной литературы (даже если их можно идентифицировать), если вообще включаются.
Но газеты часто публикуют материалы, которые так или иначе отличаются от того, что мы называем «новостями», и для Клиффа Саймака это началось во время его самой первой работы в газете, когда всего через несколько лет после прихода в Iron River Reporter (Мичиган) он стал главным редактором газеты и, помимо прочих обязанностей, регулярно вел колонку под названием «Driftwood» (Коряга).
В настоящее время невозможно установить все те вещи, которые Клифф мог написать в последующие годы, работая в различных газетах по всему Верхнему Среднему Западу. В те дни большая часть работы репортера не отмечалась в прессе, когда выпуск был опубликован, что делало подпись автора желанной наградой за хорошую работу. Но в какой-то момент после 1959 года, когда Клифф работал в Minneapolis Star, а затем в Tribune, с которой «Стар» в конечном итоге объединилась после периода, в течение которого они оба продолжали издавать «Трибюн» как утреннюю газету, а «Стар» — как вечернюю, Клифф стал автором научно-ориентированных статей, в диапазоне от метеорологии и изучения климата до космических исследований (он брал интервью у Вилли Лея), астрономии (он брал интервью у Харлоу Шепли), антропологии, компьютеров, геологии, ядерной физики (он брал интервью у Эдварда Теллера), от вопросов, связанных с энергией, до гипноза, неопознанных летающих объектов и вопросов, касающихся того, как общество и отдельные люди относятся к смерти. К 1966 году Клифф был назван в газете «Стар» «научным обозревателем» и «координатором программы научного чтения» для «Трибьюн».
Программа «Science Reading Program» (Научное чтение), направленная на поощрение интереса молодежи к науке и, возможно, отражающая новые национальные приоритеты, возникшие после потрясения американского самодовольства, вызванного запуском первого искусственного спутника Земли в СССР, работала со школами, чтобы дать учащимся представление о различных областях науки. По-видимому, она оказалась настолько успешной, что эта серия была рекомендована для использования в школах Индии и Южной Америки.
Хотя Клифф, несомненно, интересовался наукой и развитием технологий большую часть своей жизни, он часто со смешком рассказывал о днях своей юности, когда в редких случаях по дорогам его сельской местности проезжал автомобиль, и каждый житель, который видел его, звонил по телефону своим соседям, чтобы сообщить об этом, чтобы они знали о его приближении, чтобы они могли выйти на улицу и увидеть это своими глазами — большая часть его образования и ранней карьеры не были связаны ни с какими технологиями или наукой, кроме пишущей машинки, печатного станка и телефона. Самый ранний из сохранившихся дневников Клиффа содержит, по-видимому, список зарубежных радиостанций, которые он слушал, и мне интересно, может ли это отражать энтузиазм, с которым он впервые взял в руки радио. Эти записи не датированы, но первая страница, следующая за ними, на которой перечислена серия покупок дров, была озаглавлена «1932-33».
И все же к началу 1960-х годов он стал автором книг о науке — и, в частности, книг, которые можно было бы назвать популяризацией различных научных областей в назидание молодым читателям. К сожалению, какие-либо дневники, которые он, возможно, вел в те годы, не сохранились, чтобы дать нам представление о его взглядах на подобные вопросы, но, с другой стороны, учитывая, что он все еще работал полный рабочий день в своей газете и писал научную фантастику (это был период, когда он написал знаменитую «Пересадочную станцию»), а также написание серии научно-популярных книг, возможно, у него не было времени заниматься дневником.
В 1962 году издательство St. Martin's Press опубликовало книгу «The Solar System: Our New Front Yard» (Солнечная система: наш новый передний двор). Ее темой была астрономия. В 1965 году издательство Harper & Row опубликовало книгу" From Atoms to Infinity" (От атомов до бесконечности: чтения в современной науке). Это была своего рода антология эссе под редакцией Клиффа, которая выходила в серии научных статей журнала Tribune в 1963 и 1964 годах. В нее также вошла статья Клиффа под названием "Our Place in the Galaxy" (Наше место в Галактике), помещенная в разделе, посвященном астрономии, для которой великий астроном Харлоу Шепли написал три статьи. Другие разделы были посвящены таким областям, как математика (четыре короткие статьи Айзека Азимова), метеорология, археология, Земля, ракетостроение (четыре короткие статьи Вилли Лея), физика плазмы, атом и рак. Издательство St. Martin's Press опубликовало книгу "Trilobite, Dinosaur, and Man: The Earth’s Story" (Трилобиты, динозавры и человек: история Земли), в 1966 году вышла книга по исторической геологии, за которой последовала "Wonder and Glory: The Story of the Universe" (Чудо и слава: история Вселенной (1969). В 1969 году Harper & Row опубликовала "The March of Science" (Марш науки), который представлял собой антологию научных статей десяти авторов по таким темам, как теория относительности, археология, вирусология и звезды. И, наконец, в 1971 году издательство St. Martin’s Press опубликовало книгу "Prehistoric Man" (Доисторический человек).
Было бы легко отмахнуться от этих книг как от легковесных; определение "популяризация" имеет непривлекательный оттенок для большинства образованных читателей, а тот факт, что всем этим томам уже более сорока пяти лет, убедительно свидетельствует о том, что они, безусловно, устарели — и, в некотором смысле, это правда.
Более того, эти книги явно были рассчитаны на юных читателей.
Тем не менее, по крайней мере, в некоторых из этих книг можно найти что-то ценное. Например, я решил прочитать "Чудо и слава" просто из-за названия. Прочитав все произведения Клиффа, до которых я смог добраться, по нескольку раз, я заметил, что он неоднократно использовал фразу "чудо и слава", как правило, в каком-то контексте, связанном с космосом, и я пришел к выводу, что эта фраза имеет какое-то особое, возможно, психологическое значение для него.
Сейчас, когда "Чуду и славе" исполнилось более сорока семи лет, ей, конечно, не хватает тех потрясающих знаний и прозрений, которые были даны в области астрономии за последующие годы, и все же книга представляет большую ценность, чем я ожидал, поскольку представляет собой простое и понятное руководство по основам этой области — большей части астрономии, о том, что я когда-то знал, но забыл. Очевидно, что у Клиффа был талант к объяснениям, и единственное, чего не хватает в книге, — это того, что позже было построено на его объяснениях.
(Рецензии того времени на книгу, по-видимому, были сосредоточены на том факте, что она не озаботилась сносками и цитатами, что является недальновидной критикой, учитывая, что идея заключалась не в том, чтобы отпугнуть молодых читателей.) Точно так же я решил почитать "Доисторического человека" в основном потому, что заметил, что Клифф в своей художественной литературе часто ссылается на те образы, которые мы имеем о доисторическом человечестве (например, на такие рассказы, как "The Loot of Time" (Эпоха сокровищ) и "Final Gentleman" (Последний джентльмен). И я был очарован этой книгой, какой бы короткой она ни была. Используя прием изображения жизни двух доисторических обществ глазами двух стариков — одного, члена общества охотников, в начале книги, и другого, члена ранней фермерской общины, в конце, — автор призывает читателя относиться к древним людям как к уже существующим. скорее человеческий, чем злобный или животный. И в разгар изложения основных фактов, известных экспертам (полагаю, в 1970 году) о наших доисторических предках (опять же, плавной, непринужденной прозой, избегающей сносок и цитат), Клифф, не колеблясь, высказал несколько интересных мнений, таких как:
"Итак, наконец… появились существа, подобные нам, которые эволюционировали в форму жизни, настолько компетентную и эффективную, настолько жестокую, эгоистичную и безжалостную, что она захватила всю землю."
И:
"Мы не должны впадать в ошибку, думая о доисторическом человеке как о чем-то нечеловеческом… Мы не можем отделить себя ни от одного из них."
И:
"Вопрос… в том, одомашнил ли человек собаку или собака одомашнила человека. Собаки — приветливые и умные животные, которые всегда в движении."
Как и в случае с "Чудом и славой", Клифф сделал свое краткое изложение основ антропологических знаний легким и привлекательным для чтения; но в данном случае он без колебаний заполнял пробелы в имеющихся знаниях своими собственными предположениями и подсказками — однако всякий раз, когда он это делал, он четко обозначал свои фантазии именно как таковые: предположения, которые, хотя на тот момент и не были доказаны, все еще были возможны — и которые по-прежнему имели ценность как познавательную, так и способную расширить воображение читателей.
Дочь Клиффа помнит вечера, когда, будучи ребенком, они с отцом читали книги, в которых воспроизводились наскальные рисунки, сохранившиеся с доисторических времен; важно отметить, что его интерес к доисторическим людям, существовавшим задолго до рождения его детей, возможно, оказал некоторое влияние на будущую карьеру его дочери в качестве фотографа и хранителя музея.
К нему стала возвращаться память.
Он снова вступал в жизнь из небытия.
Он вдохнул запах земли и ночи и услышал шепот листвы на насыпи. Легкий ветерок, шелестевший листьями, коснулся его своими мягкими нежными пальцами, словно проверяя, не сломаны ли у него кости и нет ли синяков и ссадин.
Он присел, уперся руками в землю, пытаясь сохранить равновесие, и стал вглядываться в темноту.
Его зовут Хендерсон Джеймс. Он человек, и он сидит где-то на планете, которая называется Земля. Ему тридцать шесть лет. Он известен в своем кругу и неплохо обеспечен. Он живет в родительском доме на Саммит-авеню. Вполне приличный район, хотя и утративший за последние двадцать лет часть своей фешенебельности.
По дороге на насыпи проехала машина, заскрипев шинами по асфальту. На мгновение ее фары осветили верхушки деревьев. Вдалеке, приглушенный расстоянием, захныкал клаксон. Где-то тоскливо лаяла собака.
Его зовут Хендерсон Джеймс. Если это верно, то почему же он здесь? Зачем Хендерсону Джеймсу сидеть на скате насыпи, прислушиваясь к шелесту листьев, хныканью клаксона и лаю собаки?
Случилось что-то неладное. Если бы только он вспомнил, что именно, то понял бы все.
Нужно что-то сделать.
Он сидел, вглядываясь в темноту, и вдруг почувствовал, что его знобит, хотя ночь была теплой. Из-за насыпи доносился шум ночного города, скрип шин удалявшегося автомобиля и приглушенный ветром гудок. Какой-то человек прошел рядом по улице, и Джеймс прислушивался к звукам его шагов, пока они не утихли совсем.
Что-то случилось. Он должен что-то сделать. Он уже начал это делать, но какое-то необъяснимое происшествие помешало ему, привело его сюда на насыпь.
Он проверил, все ли в порядке. Одежда — шорты, рубашка, ботинки на толстой подметке, часы и сбоку в кобуре револьвер.
Револьвер!
Ему нужен был револьвер.
Он охотился за кем-то, охотился с оружием.
Искал кого-то, кто затаился в темноте, кого надо убить.
И тут он вспомнил. Вспомнил — и удивился странному, методичному, шаг за шагом продвигающемуся вперед способу мышления, вернувшему ему память. Сначала имя и основные сведения о себе. Потом осознание того, где он находится, и вопрос, почему он здесь. И, наконец, револьвер и мысль о том, что им нужно воспользоваться. Логический способ мышления, совсем как в букваре.
Я человек.
Я живу в доме на Саммит-авеню.
Дома ли я сейчас?
Нет, я где-то на насыпи.
Почему я здесь?
Ведь обычно человек рассуждает не так. По крайней мере нормальный человек так думать не станет. Человек мыслит обрывками фраз, преодолевает преграды, а не обходит их.
Оно страшновато, такое мышление "в обход", неестественно, неправильно и совершенно бессмысленно. Но ведь не менее бессмысленно и то, что он очутился здесь и совершенно не помнит, как попал сюда.
Джеймс медленно встал и ощупал себя. Его одежда не испачкана. Она чиста и не измята. Его не избили и не выбросили из машины. На теле у него нет ссадин, лицо не повреждено, и чувствует он себя неплохо.
Ухватившись за ремень, он сдвинул кобуру на бок. Затем вынул револьвер и проверил его своими ловкими и умелыми пальцами. Револьвер был в полном порядке.
Джеймс поднялся по склону насыпи, нетвердой походкой пересек дорогу и ступил на тротуар, тянувшийся вдоль ряда новых одноэтажных домов с верандами. Услышав шум приближающегося автомобиля, он сошел с тротуара и спрятался за кустами. Он сделал это бессознательно, и ему стало немного стыдно своего поступка.
Машина проехала мимо, и никто не заметил его. Он понял, что его не заметили бы, даже если бы он остался на тротуаре.
Ему не хватает уверенности в себе. Вот в чем дело. В его жизни есть пробел, таинственное происшествие, которое он не может вспомнить. Это и подорвало твердую и прочную основу всего его существования, сделало его поступки бессмысленными, мгновенно превратило его в пугливое животное, которое бежит и прячется при виде человека.
Это и что-то еще, заставившее его думать "в обход".
Он все еще сидел в кустах, следил за улицей и тротуаром, не теряя из виду белые, призрачные дома с их палисадниками.
Пуудли сбежал, вот почему Джеймс прячется в палисаднике перед домом мирно спящего и ничего не подозревающего горожанина, вооруженный револьвером, готовый помериться умом, силой и ловкостью с самым кровожадным и злобным существом, обнаруженным в Галактике.
Любой пуудли опасен. Его нельзя держать у себя. Существует даже закон, запрещающий держать не только пуудли, но и ряд других инопланетных животных, гораздо менее опасных, чем пуудли. Закон этот вполне справедлив, и никто — прежде всего он сам — не станет его оспаривать.
А теперь пуудли на свободе и прячется где-то в городе.
Джеймс похолодел при одной мысли об этом, представив себе, что может произойти, если он не выследит этого инопланетного зверя и не прикончит его.
Хотя вряд ли можно назвать пуудли зверем. Он больше, чем зверь. Насколько больше, Джеймс как раз и собирался выяснить. Хотя, по правде говоря, он узнал не много, далеко не все, что можно узнать; однако и этого оказалось вполне достаточно, чтобы привести его в ужас. Прежде всего он увидел, какой может быть ненависть, и убедился, до чего же мелка людская ненависть, если постигнуть глубину, силу и дикую кровожадность ненависти пуудли. Это не слепая ненависть, бессмысленная и непоследовательная, которая ведет к поражению, а разумная, расчетливая, целенаправленная. Она приводит в движение умную, разящую без промаха машину, натравливая хитрого и кровожадного зверя на любое живое существо, не являющееся пуудли. Поведение пуудли подчинено закону самосохранения, заставляющему его опасаться всех и каждого. Он толкует этот закон так: безопасность гарантируется только… смертью всех других живых существ. Чтобы совершить убийство, пуудли не требуется никакого повода. Достаточно того, что другое существо живет, движется; оно этим самым представляет угрозу — пусть даже самую незначительную — для пуудли.
Конечно, это безумие. Какой-то бессмысленный инстинкт, давно и глубоко укоренившийся в сознании пуудли. Впрочем, может быть, он лишен смысла не более, чем многие людские представления?
Пуудли давал, да и сейчас дает ученым уникальные возможности для изучения поведения инопланетных существ. Получив разрешение, можно было бы наблюдать за пуудли на их собственной планете, Не имея такой возможности, легко наделать глупостей. А это может повлечь за собою серьезные последствия.
Джеймс похлопал рукой по кобуре, как будто револьвер гарантия того, что он справится с поставленной задачей. Ему было ясно, что следует предпринять. Он должен найти пуудли и убить его еще до наступления утра. Ведь пуудли начнет размножаться. Он уже давно готовился к этому, и теперь оставались считанные часы до появления на свет десятков его детенышей. Пуудли размножается почкованием. Через несколько часов после того, как раскроются почки на его теле, маленькие пуудли разбегутся в разные стороны. Они вырастают очень быстро, и если крайне трудно захватить одного пуудли, скрывающегося где-то во чреве громадного спящего города, то обнаружить и изловить его многочисленных детенышей просто невозможно.
Итак, сегодня или никогда!
Сегодня пуудли не станет убивать каждого встречного. Сейчас зверю необходимо лишь одно — найти укромное место, где он мог бы без помех посвятить себя воспроизведению потомства.
Пуудли хитер. Он наверняка выбрал себе убежище еще до того, как совершил побег. Он не стал бы терять драгоценное время на поиски подходящего места и на запутывание следов. Пуудли точно знал, куда надо идти, и теперь он давно там. Почки выступают на его теле, увеличиваясь и набухая.
Во всем городе есть только одно место, где инопланетное животное может укрыться от любопытных глаз. И человеку и пуудли нетрудно догадаться, где оно. Но вот вопрос: знает ли пуудли, что человек может его обнаружить? А может быть, пуудли недооценивает человека? Или, наоборот, зная, что человек способен разгадать его план, попробует укрыться в другом месте?
Джеймс выбрался из кустов и пошел по тротуару. На углу при мерцающем свете фонаря он прочитал название улицы. Оказывается, цель ближе, чем можно было надеяться.
В зоопарке царила тишина. И только время от времени раздавался леденящий душу вой, от которого волосы становились дыбом.
Перебравшись через ограду, Джеймс задержался, стараясь определить, какое именно животное так чудовищно воет. Но это ему не удалось. По всей вероятности, решил он, какой-нибудь из новых экземпляров. Просто невозможно запомнить всех обитателей зоопарка. Все время поступают новые, ранее неведомые существа, доставляемые с далеких планет.
Прямо перед Джеймсом находилась пустующая, огражденная рвом клетка, которую еще день или два назад занимало необыкновенное чудовище, пойманное в джунглях одного из Арктианских миров. Джеймс содрогнулся при одном воспоминании о звере. В конце концов его пришлось прикончить.
А теперь там прячется пуудли… Впрочем, может быть, там его и нет и он скрывается где-нибудь в другой клетке. Зоопарк — единственное место в городе, где пуудли не привлечет особого внимания. Здесь много редких животных, и еще одно необычное существо вызовет лишь мимолетное удивление. Его могут и не заметить, если только какой-нибудь служитель зоопарка не вздумает проверить списки. В этой пустующей клетке пуудли сможет без помех заняться воспроизведением потомства. Никто не потревожит его, ведь существа, подобные пуудли, обычные обитатели этого зоопарка, предназначенного для животных, доставляемых сюда с научной целью или для забавы жестоких людей.
Джеймс тихо стоял у ограды.
Хендерсон Джеймс. Тридцать шесть лет. Холост. Психолог, изучающий инопланетных животных. Научный сотрудник этого зоопарка. Нарушитель закона, добывший и укрывавший инопланетное существо, запрещенное на Земле.
Почему он так думает о себе? Ведь все это ему отлично известно… Нет никакой необходимости именно сейчас заполнять эту бесполезную анкету.
Глупо было затевать всю эту историю с пуудли. Джеймс вспомнил те долгие часы, когда он боролся с собой, обдумывая, какие ужасные последствия она может повлечь за собой. Если бы этот старый пират-космонавт не забрел к нему и не проболтался за бутылкой вина, что за определенную, довольно кругленькую сумму он может доставить живого и невредимого пуудли, ничего бы не случилось. Сам Джеймс, конечно, никогда бы до этого не додумался. Он знал старого капитана и ценил его по прежним сделкам. Это был человек, не брезгующий никаким заработком, но, несмотря на это, вполне надежный. Он не возьмет денег зря и будет держать язык за зубами.
Джеймсу был необходим этот необычайно интересный зверь пуудли. Разгадав некоторые особенности его поведения, можно сделать необыкновенно ценные научные открытия, вписать новые главы в трагическую книгу изучения инопланетной жизни.
И тем не менее он совершил ужасный проступок, и теперь, когда животное оказалось на свободе, его ужас удвоился. Ведь вполне вероятно, что бесчисленное потомство сбежавшего пуудли способно истребить весь людской род или по крайней мере сделать Землю непригодной для ее обитателей. Злая воля и клыки зверя превратят Землю с ее многомиллионным населением в поле сражения. Пуудли будут убивать не потому, что голодны или кровожадны. Просто они твердо убеждены, что не могут чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока на Земле есть хоть какая-нибудь жизнь. Они будут драться за свою жизнь, как загнанная в угол крыса… Разница лишь в том, что в угол их загнало собственное воображение.
Пока отряды добровольцев станут разыскивать пуудли, те успеют разбежаться во все стороны, будут остерегаться всего — ловушек, яда и пуль. Их будет становиться все больше и больше, потому что каждый из них ускорит почкование и на место убитого зверя встанут десятки и сотни новых пуудли.
Джеймс осторожно подошел к краю рва и спрыгнул на грязное дно. После смерти чудовища воду из рва спустили, но дно еще не вычистили. Должно быть, слишком много другой работы, подумал Джеймс.
Он медленно продвигался по дну. Под ногами хлюпала жидкая грязь. Наконец ему удалось добраться до скалистого выступа, ведущего на островок.
Джеймс остановился на мгновение, ухватившись руками за мокрые камни, и прислушался, задержав дыхание, боясь нарушить тишину. Животное перестало выть. Наступило гробовое молчание. По крайней мере так ему показалось сначала. Но вскоре он стал различать шорох насекомых в кустах и в траве, шелест листьев на деревьях по ту сторону рва и далекий нестройный гул спящего городка.
Сейчас впервые ему стало по-настоящему страшно. Опасными казались и обманчивое молчание, и грязь под ногами, и скалистые глыбы, вздымающиеся над рвом.
Пуудли опасен не только тем, что он ловок и силен. Он умен. Насколько умен, Джеймс точно не знал. Ему было известно, что зверь умеет рассуждать и способен строить планы.
Он разговаривает, правда не как человек… Но, может быть, даже лучше, чем человек. Он объясняется не только с помощью слов… Он гипнотизирует свои жертвы, завораживает грезами и видениями и затем перегрызает им горло. Он может усыпить человека, парализовать его способность к действию. Пуудли способен довести человека до безумия, внушив ему одну лишь мысль, столь необычную и мерзкую, что она помрачит сознание человека, лишит его волю упругости, как сломанную пружину.
Зверь должен был бы дать приплод уже давно, но он откладывал почкование до дня побега. Только теперь Джеймс понял, что пуудли решил отомстить Земле, подчинить ее своей власти. Он предусмотрел все, каждую мелочь и не станет церемониться с теми, кто попытается ему помешать.
Джеймс опустил руку и нащупал револьвер. Он невольно стиснул зубы и неожиданно ощутил в себе легкость и силу, которых ему недоставало раньше. Он начал карабкаться вверх по скале, осторожно цепляясь за выступы, затаив дыхание, прильнув к камню. Быстро, ловко и бесшумно. Ведь он должен взобраться раньше, чем пуудли заметит его приближение.
Сейчас пуудли ослабил внимание. Он поглощен одним воспроизведением потомства, которому предстоит начать жестокую, беспощадную войну, в результате которой чужая планета станет безопасной только для пуудли.
Конечно, если он здесь.
Рука Джеймса нащупала траву, и пальцы впились в землю. Он подтянулся, преодолев последние футы.
Лежа на невысоком бугорке, Джеймс напряженно прислушивался к малейшему шороху. Он внимательно вглядывался в каждую пядь земли. Кромешная темнота, заполнявшая ров, кончилась. Теперь слабый свет фонарей на дорожках зоопарка освещал и островок. Следовало особенно опасаться темных уголков.
Медленно, дюйм за дюймом, Джеймс продвигался вперед, напряженно вглядываясь в темноту, прежде чем двинуться дальше. Он прислушивался к каждому шороху, присматривался к любому подозрительному выступу или бугорку, не похожему на камень, куст или даже на траву, и крепко сжимал револьвер. Джеймс готов был спустить курок в любое мгновение.
Минуты тянулись как часы. Глаза болели от напряжения. Легкость, которую он до сих пор ощущал, покинула его; осталась одна решимость, натянутая, как тетива лука. Предчувствие неудачи постепенно овладело им, а вслед за тем пришло ясное представление о том, что может означать поражение не только для всего человечества, но и для престижа гордого Хендерсона Джеймса. Теперь, реально столкнувшись с возможностью неудачи, он стал обдумывать план действий на случай, если пуудли не окажется в зоопарке и его не удастся уничтожить.
Придется уведомить власти, поднять на ноги полицию, просить газеты и радио известить население об опасности. Он сам окажется в положении человека, из тщеславия и гордыни поставившего под угрозу существование людей на их планете.
Ему, конечно, не поверят, поднимут на смех и будут смеяться до тех пор, пока смех не захлебнется в крови. Джеймс покрылся испариной при одной мысли о том, что произойдет с этим городом, да и со всем миром, прежде чем люди узнают правду.
Пуудли стоял прямо перед Джеймсом, не более чем в шести футах: он поднялся со своего ложа у куста. Джеймс вскинул револьвер, прижав палец к курку.
"Подожди, — стал внушать ему пуудли. — Я пойду с тобой".
Но Джеймс уже спустил курок, и револьвер дрогнул у него в руке. В ту же секунду его захлестнула волна ужаса. Мгновенно перед ним возникло и исчезло страшное видение, способное свести с ума своей непристойностью.
"Слишком поздно, — сказал он пуудли. — С этого надо было начать. Ты потерял драгоценное время. Воспользуйся ты этим раньше, я был бы твой".
"Все вышло очень просто, — сказал себе Джеймс. — Гораздо проще, чем я предполагал. Пуудли мертв или умирает. Земля, с миллионами ее ничего не подозревающих обитателей, спасена. А главное, спасен я сам, Хендерсон Джеймс… спасен от унижения, от позора". Чувство облегчения охватило Джеймса. Он испытывал легкую усталость, спокойствие и слабость.
"Дурак, — невнятно бормотал умирающий пуудли, — дурак, получеловек, двойник…"
Смерть оборвала его слова. Джеймс видел, как жизнь покинула пуудли, как тело его стало бездыханным.
Джеймс медленно поднялся на ноги. Ему показалось, что он теряет рассудок. В первый момент Джеймс пробовал объяснить это чувством страха, который хотел внушить ему умирающий пуудли.
Пуудли пытался одурачить его. Увидев оружие, зверь попробовал сбить Джеймса с толку. Пуудли необходимо было выиграть время, чтобы внушить своему убийце сводящую с ума мысль, лишь на мгновение возникшую в его сознании. Если бы Джеймс заколебался хоть на одну секунду, он сам был бы теперь мертв. Если бы он помедлил хоть одно мгновение, было бы уже поздно.
Пуудли должен был знать, что Джеймс станет разыскивать его именно здесь, в зоопарке, но зверь, видимо, так глубоко презирал человека, что все же пришел сюда. Он даже не дал себе труда выследить своего убийцу, не подкрался к нему первым, дождался, пока тот едва не наткнулся на него.
Очень странно. Ведь благодаря своим мистическим способностям пуудли должен был знать о каждом шаге Джеймса. После своего побега зверь наверняка непрерывно следил за всеми его поступками и мыслями. Джеймс знал об этой способности пуудли… Но почему же эта мысль только сейчас пришла ему в голову?
"Что со мной? — подумал он. — Здесь что-то не так. Я должен был знать, что не застигну пуудли врасплох, и все же я забыл об этом. А главное, я действительно застал его врасплох. Ведь иначе он без труда прикончил бы меня после того, как я выбрался из рва".
"Дурак, — сказал пуудли. — Дурак, получеловек, двойник…"
Двойник!
Он ощутил, как сила, уверенность и твердое убеждение в том, что он, Хендерсон Джеймс, человек, начинают покидать его.
Будто кто-то оборвал нитку и он, как беспомощная марионетка, растянулся на сцене.
Значит, вот почему Джеймсу удалось застигнуть пуудли врасплох!
Существуют два Хендерсона Джеймса. Пуудли поддерживал связь с одним из них, настоящим, подлинным Хендерсоном Джеймсом. Зверь следил за каждым его шагом и понимал, что с его стороны ему ничто не угрожает. Пуудли не подозревал о существовании второго Хендерсона Джеймса, подкравшегося к нему в темноте.
Хендерсон Джеймс — двойник!
Хендерсон Джеймс, созданный лишь на время!
Хендерсон Джеймс живет сегодня и умрет завтра. Ведь его наверняка убьют. Подлинный Хендерсон Джеймс не позволит ему продолжать свое существование, а даже если бы он и не возражал, другие не допустят этого. Двойников изготовляют лишь на очень короткое время, в случае особой необходимости, и известно, что их уничтожают, едва только они выполнят свое дело.
Уничтожают… Да, именно так. Убирают с дороги. С глаз долой. Убивают безжалостно, как цыплят.
Он прошел вперед, опустился на одно колено перед пуудли и в темноте провел рукой по телу зверя. Оно было покрыто бугорками, набухшими почками. Им уже не суждено раскрыться и выкинуть выводок отвратительных детенышей.
Джеймс встал.
Дело сделано. Пуудли убит, убит до того, как он произвел на свет свое ужасное потомство.
Дело сделано, и он может идти домой.
Домой? Конечно, это ему и внушили. Они ждут, что он так и сделает. Пойдет домой, вернется на Саммит-авеню, где его караулят палачи. Добровольно и с легким сердцем пойдет навстречу смерти.
Дело сделано, и он больше не нужен. Его создали для выполнения определенного задания, и теперь оно завершено. Час назад он играл важную роль в планах людей, а сейчас в нем больше не нуждаются. Он лишний, он помеха. Его устранят спокойно, без шума и даже с удовольствием. Ведь все сошло так благополучно!
Но постой, сказал он себе, Может быть, ты вовсе не двойник? Ты же не чувствуешь себя двойником!
Ну, конечно! Он чувствует себя Хендерсоном Джеймсом. Он живет на Саммит-авеню. Он незаконно держал на Земле животное, называемое пуудли, чтобы наблюдать его, разговаривать с ним, проверить ряд функций его инопланетного организма, попытаться определить уровень его умственного развития, границы, глубину и степень его отличия от человека. Нет сомнений, он совершил глупость. Но в свое время все это казалось важным по многим причинам.
"Я человек, — подумал он, — и это неопровержимый факт. Но ведь это ничего не меняет. Хендерсон Джеймс — человек, и его двойник должен быть таким же человеком. Потому что двойник ни в чем существенном не отличается от человека, по образу и подобию которого он изготовлен.
Ни в чем существенном, кроме кое-каких мелочей. Как ни велико сходство с образцом, какой бы совершенной ни была копия, двойник все-таки другой человек. Он способен мыслить и приобретать знания. И через некоторое время он полностью уподобится своему прототипу… Но для этого необходимо время. Время, чтобы полностью разобраться в себе, время, чтобы освоить знания и опыт, заложенные в его сознании, и установить правильное соотношение между ними. Сначала он будет двигаться ощупью и искать, пока не натолкнется на знакомые предметы. Он должен узнать себя, разобраться в себе. Только тогда ему удастся, протянув руку в темноте, сразу же коснуться нужного предмета".
Ведь именно так он и поступал. Он двигался ощупью и искал. Сначала он пользовался лишь элементарными понятиями и фактами:
Я человек.
Я на планете Земля.
Я Хендерсон Джеймс.
Я живу на Саммит-авеню.
Нужно что-то сделать.
Теперь он вспомнил, сколько потребовалось времени, прежде чем он догадался, что же именно нужно сделать.
Даже теперь множество веских причин, заставивших человека, рискуя собственной головой, изучать столь злобную тварь, как пуудли, оставались скрытыми во все еще окутанных мраком тайниках его сознания. Причины были, в этом он уверен. И вскоре он вспомнит, какие именно.
Будь он истинным Хендерсоном Джеймсом, он знал бы их сейчас. Они были бы частью его самого, частью его жизни. Их не нужно было бы так тщательно искать.
Конечно, пуудли догадался. Он безошибочно догадался, что существуют два Хендерсона Джеймса. Ведь он следил за одним из них, когда появился другой. Любое существо, даже с гораздо более низким умственным развитием, без труда поняло бы это.
"Не заговори пуудли, я бы никогда не узнал правды, — подумал он. Если бы зверь умер сразу, я бы ничего не узнал. И сейчас я бы уже возвращался домой на Саммит-авеню".
Джеймс стоял, одинокий и опустошенный, на островке, окруженном рвом. Он ощущал привкус горечи во рту.
Джеймс тронул мертвого пуудли ногой.
— Прости меня, — сказал он коченеющему трупу. — Я раскаиваюсь теперь. Я не стал бы убивать тебя, если б знал правду.
С высоко поднятой головой он пошел прочь.
Прячась в тени, он остановился на углу. В середине квартала, на другой стороне улицы, стоял его дом. В одной из комнат наверху горел свет. Фонарь у калитки сада освещал дорожку, ведущую к двери.
Дом как будто ждал возвращения хозяина. Да, так оно и было в действительности. Старая хозяйка ждет, тихо покачиваясь в скрипучем кресле, сложив руки на коленях… с револьвером, спрятанным под шалью.
Он горько усмехнулся, посмотрев на дом. "За кого они меня принимают? — подумал он. — Поставили ловушку на виду у всех и даже не позаботились о приманке". И тут он вспомнил. Они ведь и не подозревают, что он узнал правду. Они уверены, что он считает себя настоящим и единственным Хендерсоном Джеймсом. Они, конечно, ждут, что он придет сюда, не сомневаясь, что возвращается к себе домой. Они не могут представить себе, что он обнаружил истину.
Что ему теперь делать? Теперь, когда он стоит рядом с домом, где его ждут убийцы?
Его создали и наделили жизнью для того, чтобы выполнить то, чего настоящий Хендерсон Джеймс не решался или не хотел сделать. Он совершил убийство потому, что тот Джеймс не захотел марать себе рук или рисковать своей шкурой.
А может быть, причина вовсе не в этом? Ведь только два человека могут справиться с пуудли. Один должен обмануть бдительность зверя, а другой тем временем подкрасться к нему и убить.
Так или иначе, его изготовили за кругленькую сумму по образу и подобию Хендерсона Джеймса. Мудрость человеческих знаний, волшебство техники, глубокое понимание законов органической химии, физиологии человека и таинств жизни создали второго Хендерсона Джеймса. Учитывая чрезвычайность обстоятельств, например нарушение общественной безопасности, в этом нет ничего незаконного. Его, наверно, изготовили именно под этим предлогом. Однако по существующим условиям двойник после того, как он выполнил намеченное задание, должен быть устранен.
Обычно это не представляет особых трудностей, ведь двойник не знает, что он двойник. Он уверен, что он настоящий человек. У него нет никаких подозрений, никаких предчувствий гибели, он не видит никаких причин опасаться смерти, ожидающей его.
Двойник нахмурился, пытаясь осмыслить случившееся.
Ну и этика у них!
Он жив, и он хочет жить. Жизнь оказалась слишком сладкой, слишком прекрасной, чтобы вернуться в небытие, из которого он пришел… Или он уже не вернется туда? Теперь, когда он узнал жизнь, теперь, когда он жив, разве он не может надеяться на загробную жизнь, как и всякий другой? Разве он не имеет права, подобно любому человеку, цепляться за призрачные и манящие обещания религии? Он попытался вспомнить, что ему известно об этом, но не смог. Позже удастся вспомнить больше. Позже он будет знать все. Нужно лишь привести в порядок и активизировать знания, полученные от настоящего Джеймса.
В нем проснулся гнев. Нечестно дать ему лишь несколько коротких часов жизни, позволив понять, как она прекрасна, и сразу же отнять ее. Это больше, чем простая человеческая жестокость. Это порождение антигуманных отношений машинного общества, оценивающего действительность лишь с материальной, механической точки зрения и безжалостно отбрасывающего все не укладывающееся в эти рамки.
Жестокость в том, что меня вообще наделили жизнью, а не в том, что ее хотят отобрать, — подумал он.
Во всем, конечно, виноват настоящий Хендерсон Джеймс. Это он достал пуудли и дозволил ему сбежать. Из-за его халатности и неумения исправить ошибку пришлось создать двойника.
И все-таки, может ли он осуждать его?
Не должен ли он благодарить Джеймса за эти несколько часов, за счастье узнать, что такое жизнь? Хотя он никак не мог решить, стоит ли это счастье благодарности.
Он стоял, глядя на дом. В кабинете рядом со спальней хозяина горела лампа. Там настоящий Хендерсон Джеймс ждал известия о смерти своего двойника. Легко сидеть и ждать, сидеть и ждать известия, которое придет наверняка. Легко приговорить к смерти человека, которого ты никогда не видел, даже если он как две капли воды похож на тебя.
Труднее решиться убить, когда столкнешься с ним лицом к лицу… Труднее убить человека, который в силу обстоятельств ближе тебе, чем родной брат, человека, который почти буквально плоть от плоти твоей, кровь от крови твоей, мозг от мозга твоего.
Не нужно забывать и о практической стороне дела, об огромном преимуществе работать с человеком, думающим так же, как и ты, являющимся почти что твоим вторым "я". Как будто ты существуешь в двух лицах.
Все это можно устроить. Пластическая операция и плата за молчание могут изменить двойника до неузнаваемости. Немного бюрократической волокиты, немного обмана… Но все же вполне осуществимо.
Если повезет, можно проникнуть в кабинет. Для этого нужно лишь немного силы, ловкости и уверенности в победе.
Вдоль стены проходит кирпичный дымоход, закрытый снизу кустами и маскируемый растущим деревом. Можно забраться наверх по его неровному кирпичному фасаду, подтянуться и влезть в открытое окно освещенной комнаты.
И когда настоящий Хендерсон Джеймс окажется лицом к лицу со своим двойником, может произойти все что угодно. Двойник уже не будет безликой силой. Он станет человеком, человеком очень близким образцу, по которому он изготовлен.
Те, кто ждет его, следят только за парадным входом. Если действовать тихо, то не успеют они и глазом моргнуть, как он проникнет в сад и бесшумно взберется в комнату по дымоходу.
Он снова отпрянул в тень и задумался. Можно влезть в комнату, встретиться с настоящим Джеймсом и рискнуть договориться с ним или просто скрыться… убежать, спрятаться и, выждав удобный случай, убраться подальше, на какую-нибудь отдаленную планету.
И тот и другой пути рискованны. Выбери он первый, он выиграет или проиграет в течение часа, а если выбрать второй, ему, пожалуй, придется ждать несколько месяцев в постоянной опасности и неуверенности.
Что-то тревожило его. Какое-то назойливое незначительное обстоятельство беспокоило его, но он не мог вспомнить, какое именно. Может быть, оно и важно, а может, это случайный, ищущий своего места обрывок каких-то сведений.
Он мысленно отбросил его.
Долгий или короткий путь?
Еще мгновение он постоял в нерешительности, а потом быстро пошел по улице, ища место, где можно было бы перейти на другую сторону незамеченным.
Он выбрал краткий путь.
Комната была пуста.
Он неподвижно стоял у окна, бегали только его глаза, обыскивая каждый угол, все еще не веря тому, что не могло быть правдой… Хендерсон Джеймс не сидел в комнате в ожидании известий о двойнике.
Потом он быстро подошел к двери спальни и настежь распахнул ее. Нащупал выключатель и включил свет. Спальня и ванная были пусты; он вернулся в кабинет.
Он стоял прислонившись к стене, лицом к двери, ведущей в прихожую. Медленно, шаг за шагом, осматривал комнату, приспосабливаясь к ней, узнавая ее форму и очертания, чувствуя, как им все больше и больше овладевает приятное чувство собственности.
Книги, камин, заставленный сувенирами, кресла, бар… Все это принадлежит ему, так же как тело и мысли.
"Я бы лишился всего этого, так никогда и не узнав, если б пуудли не посмеялся надо мной, — подумал он. — Я бы так и умер, не найдя своего места в мире".
Глухо зазвонил телефон. Он испугался, словно кто-то посторонний ворвался в комнату и лишил его чувства собственности, владевшего им.
Телефон зазвонил снова. Он снял трубку.
— Джеймс слушает, — сказал он.
— Это вы, мистер Джеймс?
Говорил садовник Андерсон.
— Ну, конечно, — сказал двойник. — Кто же еще?
— Здесь какой-то парень уверяет, что он — это вы.
Хендерсон Джеймс, двойник, замер на месте. Его рука так сильно сжала трубку, что он даже удивился, почему она не разлетелась на куски.
— Он одет так же, как и вы, — сказал садовник. — А я знаю, что вы вышли. Помните, я еще говорил с вами: сказал, что не нужно этого делать. Не нужно, пока мы ждем эту… эту тварь.
— Да, — ответил двойник и сам удивился спокойствию своего голоса. Да, я помню наш разговор.
— Но, сэр, как же вы вернулись?
— Я прошел черным ходом, — ответил спокойный голос.
— Но он одет так же, как и вы.
— Конечно. А как же иначе, Андерсон?
Это было вовсе не обязательно, но Андерсон был не слишком-то сообразителен, да и вдобавок сейчас немного расстроен.
— Вы же помните, что мы говорили об этом, — произнес двойник.
— Да, сэр, — сказал Андерсон. — И вы велели мне сообщить вам, проверить, у себя ли вы.
— Вы проверили, — ответил двойник, — и я здесь.
— Тогда это он?
— Ну, конечно, — сказал двойник. — Кто же еще?
Он положил трубку и стал ждать. Приглушенный, похожий на кашель звук выстрела раздался через минуту. Он опустился в кресло, потрясенный поворотом событий. Теперь он в безопасности, в полной безопасности.
Скоро он переоденется, спрячет свою одежду и револьвер. Слуги, конечно, не станут ни о чем спрашивать, но лучше не возбуждать никаких подозрений.
Он почувствовал, что успокаивается, и позволил себе оглядеть комнату, книги и обстановку; изящный, приятный и заслуженный комфорт человека с положением.
Он мягко улыбнулся.
— Будет так хорошо! — сказал он.
Все вышло так просто; сейчас все кажется до смешного легким. Легким, потому что он так и не увидел человека, подошедшего к двери. Легко убить человека, которого ты никогда не видел.
С каждым часом он все больше и больше будет привыкать к характеру, доставшемуся ему по праву наследства. Через некоторое время уже никто, даже он сам, не усомнится, что он и есть Хендерсон Джеймс.
Снова зазвонил телефон. Он встал и снял трубку.
Вежливый голос сказал:
— Говорит Аллен, из лабораторий двойников. Мы еще не получили от вас никаких известий.
— Да, — сказал Джеймс. — Я…
— Я просто хочу сказать вам, чтобы вы не беспокоились. Я совершенно упустил это из виду.
— Да, — сказал Джеймс.
— Этот экземпляр мы изготовили по-новому, — сказал Аллен. Эксперимент, только что разработанный нами. Мы впрыснули ему медленно действующий яд. Еще одна предосторожность. По всей вероятности, излишняя, но нам нужна полная гарантия. Так что не беспокойтесь, если он не появится.
— Я уверен, что он придет, — сказал Джеймс.
Аллен захихикал.
— Двадцать четыре часа, — сказал он. — Как мина, как запал.
— Спасибо, что вы сообщили мне об этом, — сказал Джеймс.
— Рад стараться, — сказал Аллен. — Спокойной ночи, мистер Джеймс.
Он как раз сидел в кресле-качалке посреди вымощенного плитами дворика, когда проезжавшая по дороге машина остановилась перед его воротами. Выбравшийся оттуда совершенно седой незнакомец открыл калитку и зашагал по дорожке к дому, едва заметно шаркая ногами.
"Старик, — отметил про себя сидевший в качалке, — не такой древний, как я, но тоже старик".
— Вы Эдуард Ламберт? — спросил приезжий, останавливаясь перед человеком в качалке. Тот кивнул. — Я Теодор Андерсон. Я из Мэдисона, из университета.
— Садитесь, пожалуйста, — указал Ламберт на вторую качалку. — Далековато вы забрались от дома.
— Да не очень, — хмыкнул Андерсон. — Всего миль сто.
— По мне, так и это далеко. Я ни разу в жизни не забирался дальше, чем за двадцать миль. Космопорт за рекой — предел моих странствий.
— И часто вы навещаете порт?
— Одно время — частенько, когда был помоложе. Теперь уж нет. Отсюда прекрасно видны и прибывающие, и отлетающие корабли.
— А вы сидите и смотрите?
— Раньше — да, но теперь и с этим покончено. Так, брошу взгляд порой, но больше не слежу за ними.
— Насколько я понимаю, у вас есть брат, и сейчас он в космосе.
— Ну да, Фил. Из всей нашей семьи лишь он подался странствовать. Нас было двое. Идентичные близнецы, знаете ли.
— И вы с ним встречаетесь? То есть, он ведь должен время от времени вас навещать?
— Бывает. Всего раза три или четыре. А в последние годы так и вовсе не бывал — со времени его последнего визита прошло лет двадцать. Он вечно торопился, задерживался лишь на денек-другой. И всякий раз у него в запасе были грандиозные истории.
— Но вы-то сами за все это время никуда не выезжали — по вашим же словам, дальше двадцати миль от дома вы не бывали?
— Было время, когда я хотел отправиться с ним, но не мог. Мы появились на свет довольно поздно, и когда были еще молоды, родители уже состарились. Кто-то из нас должен был остаться с ними. А когда их не стало, я уже сам не мог уехать — слишком большой частью моей жизни стали и здешние холмы, и леса, и речушки.
— Понимаю, — кивнул Андерсон. — Это очень явно читается в ваших работах. Вы стали пасторальным певцом нашего столетия. Я цитирую чужие слова, но вы наверняка с ними знакомы.
— Писатель-натуралист, — хмыкнул Ламберт. — Некогда это было великой американской традицией. Когда я только начинал писать на эту тему лет пятьдесят назад, она давно вышла из моды, а теперь снова вошла в популярность. Каждый дурак, способный связать два слова, пишет о природе.
— Но никому это не удается так хорошо, как вам.
— Я просто занимался этим дольше других, у меня больше опыта.
— Ныне возникла великая нужда в вашем творчестве. Это остатки почти утраченного нами наследия.
— Пожалуй, — кивнул Ламберт.
— Возвращаясь к вопросу о вашем брате…
— Минуточку, пожалуйста, — перебил Ламберт. — Вы обрушили на меня град вопросов без всякой предварительной подготовки, не поговорив даже о погоде и не затевая обычного обмена любезностями. Просто ввалились сюда и выложили свои вопросы. Да, конечно, вы представились и сказали, что вы из университета — да и только. Мистер Андерсон, сообщите мне просто для сведения, кто же вы такой.
— Ах да, простите! Признаюсь, я проявил недостаток тактичности, хотя она является непременным атрибутом моей профессии, и мне не следует забывать о ее значении. Я преподаю на факультете психологии и…
— Психологии? — недоверчиво переспросил Ламберт.
— Да, психологии.
— Я-то думал, что вы преподаете литературу, экологию, или, скажем, какой-нибудь предмет, имеющий отношение к окружающей среде. Какой резон психологу толковать с писателем-натуралистом?
— Пожалуйста, проявите снисхождение, — взмолился Андерсон. — Я просто подошел к делу не с той стороны. Давайте по порядку: я приехал потолковать с вами о брате.
— Какое вам дело до моего брата? Откуда вы о нем узнали? Здешние знают о нем, но больше никто. А в своих книгах я ни разу о нем не упоминал.
— Прошлым летом я приехал сюда порыбачить, и моя палатка стояла всего в нескольких милях отсюда — тогда-то я о нем и услыхал.
— И кое-кто из ваших собеседников утверждал, что никакого брата у меня нет.
— Вот именно. Видите ли, последние пять лет я исследую вопрос…
— Уж и не знаю, — перебил Ламберт, — откуда пошли слухи, что у меня нет брата. Лично я не обращаю на них внимания, и не возьму в толк, с чего бы это вам…
— Мистер Ламберт, простите, пожалуйста. Я поднял окружные регистрационные книги и данные переписи населения, но записи о рождении вашего брата…
— Я помню ясно, будто это было только вчера, — не слушая его, повел Ламберт, — день, когда брат покинул родные места. Мы работали в амбаре — вон там, через дорогу. Амбаром больше никто не пользуется, и как вы видите, он почти развалился. Но тогда мы им еще пользовались — мой отец возделывал вон тот луг у ручья. Земля была щедрой, да и теперь щедра, если кто-то потрудится ее возделать, и давала самые чудесные урожаи кукурузы, какие только могут быть. Здешняя земля родит лучше, чем прерии Айовы, лучше всех земель на свете. Я много лет возделывал ее после смерти отца, но уже больше десяти лет не занимаюсь крестьянским трудом, распродал весь инвентарь и технику. Теперь я содержу лишь небольшой огород для своих нужд. Он совсем невелик, большой огород мне и не требуется. Там только…
— Вы рассказывали о своем брате, — напомнил психолог.
— Ах да, конечно! Однажды мы с Филом работали в амбаре. День был дождливый — точнее, просто сеялся мелкий дождик. Мы чинили упряжь… Да, конечно упряжь. Наш отец во многих отношениях был чудаком, у него был целый ряд чудачеств; техникой он пользовался лишь тогда, когда обойтись без нее было нельзя. У нас никогда не было трактора — он считал, что лошади лучше. И действительно, на таких маленьких участках нет лучшей тягловой силы, чем лошадь. Я и сам имел лошадей, но пришлось их продать, хотя сердце у меня разрывалось — ведь я по-настоящему любил их. Ну вот, чинили мы упряжь, и тут Фил ни с того ни с сего заявляет, что отправляется в порт и постарается наняться на корабль. Мы и раньше от случая к случаю толковали об этом, оба мы бредили странствиями, но когда Фил заявил, что уходит, это было для меня полнейшей неожиданностью. Я и не предполагал, что он решится на такое. Понимаете, в те дни, более пяти десятилетий назад, в воздухе носилось особое настроение — тут и острота момента, и обстоятельства, новизна и увлекательность путешествий к иным мирам. В прошлом было такое время, когда мальчишки удирали из Новой Англии в море, а пятьдесят лет назад они удирали в космос…
Рассказывая, он вспомнил тот день. Воспоминание было живым, словно, как он и сказал Андерсону, это было только вчера. Видение было ясным и ощутимым, вплоть до затхлого аромата прошлогоднего сена на сеновале. Под кровлей амбара ворковали голуби, а на пастбище у холма мычала одинокая корова. В стойле топали копытами лошади, негромко похрустывая остатками сена в яслях.
— Вчера ночью я решился, — сказал Фил, — но не говорил тебе, пока не созрел для окончательного шага. Разумеется, я могу обождать, но тогда есть риск, что я так никуда и не выберусь. Я не хочу прожить всю жизнь здесь, жалея, что не решился уйти. Скажи отцу, а? Когда я уйду. Поближе к вечеру, чтобы я смог уйти подальше.
— Он не станет преследовать тебя, — ответил тогда Эдуард Ламберт, — так что лучше скажи ему сам. Может, он и поспорит с тобой, но удерживать не станет.
— Если я скажу ему сам, то не смогу уйти. Я увижу его глаза и не смогу уйти. Эд, сделай это ради меня, а? Скажи ему сам, чтобы мне не пришлось глядеть ему в глаза.
— А как ты проберешься на корабль? Им не нужен желторотый деревенский парнишка. Туда берут людей со специальной выучкой.
— Все равно найдется готовый к отлету корабль, на котором недостает одного-двух членов экипажа. Корабль не станет ждать их или попусту тратить время на розыски. В экипаж возьмут любого, кто подвернется под руку. Через деньдругой я найду такой корабль.
Ламберт снова вспомнил, как стоял в дверях амбара, глядя вслед хлюпающему по лужам брату, силуэт которого постепенно растворялся в туманной мороси. Вот серая пелена сеявшегося с небес дождика совсем поглотила его, но долго еще Ламберту казалось, что вдали различается все более крохотная фигурка бредущего по мокрой дороге брата. От воспоминаний вновь затеснило в груди, под горло подкатил комок, и навалилась жуткая, сокрушительная тяжесть потери, горестного расставания с братом; будто утратил часть себя, будто душу разъяли надвое, будто здесь осталась лишь половина.
— Мы были близнецами, — сказал он Андерсону, — и притом идентичными. Мы были не просто братьями, это куда более глубокая связь. Каждый был частью другого. Мы все делали вместе. Я воспринимал его, как себя, а он — меня. Филу потребовалось немалое мужество, чтобы уйти вот так вот запросто.
— А вам потребовалось немало мужества и понимания, чтобы отпустить его… Но ведь он вернулся?
— Ненадолго, и только после смерти обоих родителей. И в тот раз он пришел пешком, точь-в-точь как уходил. Но задерживаться не стал. Побыл денек-другой и ушел — уж очень его тянуло обратно. Сидел как на иголках, пока был дома. Будто что-то его гнало отсюда.
"Пожалуй, не совсем так, — подумал Ламберт про себя. — Он весь был на нервах, издерганный какой-то. То и дело оглядывался через плечо, будто кого-то опасался и проверял, не появился ли Преследователь."
А вслух сказал:
— Он приезжал еще несколько раз с перерывами в несколько лет. Но никогда надолго не задерживался. Очень стремился обратно.
— А как вы объясняете возникновение слухов, что у вас нет брата? — поинтересовался Андерсон. — Как вы объясняете отсутствие соответствующих записей?
— Да никак не объясняю. Чего-чего только люди не наговорят. Глупые россказни могли начаться с банального вопроса: "А, вы про его брата? Да есть ли у него брат? Может, его никогда и не было?" А другие подхватывают вопрос, делают утверждением, добавляют кое-что от себя — и пошло-поехало. В здешних местах поговорить почти не о чем, и люди хватаются за любую подходящую возможность. А судачить об этом старом дураке из долины, вообразившем, что у него есть брат, и прожужжавшем все уши, что, дескать, несуществующий брат странствует среди звезд — дело весьма увлекательное. Хотя, по-моему, я ни к кому не навязывался с рассказами о брате и никогда не спекулировал на его имени.
— А как быть с записями? Точнее, с их отсутствием?
— Просто не знаю. Я ими не интересовался. Ни к чему — видите ли, я просто знаю, что у меня есть брат, и все.
— А вы не хотели бы посетить Мэдисон?
— Да как-то не рвусь. Я редко отсюда выбираюсь. Машины у меня уже нет, а когда надо съездить в магазин, чтобы обзавестись тем немногим, в чем я еще нуждаюсь, просто напрашиваюсь в попутчики к кому-нибудь из соседей. Мне и здесь хорошо, я не питаю желания посетить иные края.
— И вы жили здесь в одиночестве со времени смерти родителей?
— Именно так. Однако вы зашли чересчур далеко. Я не испытываю к вам особой симпатии, мистер Андерсон. Или следует сказать "доктор"? Пожалуй, что так. Я не намерен ехать в университет, чтобы отвечать на ваши вопросы или подвергаться тестам ради ваших исследований. Не знаю, что интересует вас, но лично мне это ни капельки не интересно. У меня есть дела поважнее!
— Извините, — сказал Андерсон, вставая. — Я вовсе не собирался…
— Вам не за что извиняться.
— Не хочется уходить вот так. Я предпочел бы, чтобы наш разговор завершился на более благожелательной ноте.
— Не беспокойтесь. Забудем об этом; лично я намерен поступить именно так.
Гость ушел, а Ламберт продолжал сидеть в кресле, глядя на дорогу. Время от времени мимо проезжали машины, но совсем редко — по этой дороге почти не ездят. Она никуда не ведет, являя собой всего всего-навсего путь к домам нескольких семей, живущих в долине и среди холмов.
"Что за хамство, — думал он, — что за невежество! Вот так ворваться в дом к человеку и начать задавать подобные вопросы! А его исследования, должно быть, касаются иллюзий людей преклонного возраста. Хотя и необязательно; с равным успехом они могут касаться любой другой из множества смежных тем. И нечего расстраиваться, нет для этого никакого повода. Все это пустяки; дурным манерам придают значение лишь их обладатели."
Сидя в своем вымощенном плитами дворике, он тихонько покачивался взад-вперед, прислушиваясь к жалобному поскрипыванию кресла и озирая долину за дорогой, а подальше — замыкающий долину холм. Где-то там с журчанием бежит по склону ручей, взбивая бурунчики на камнях мелководного русла и закручиваясь воронками в глубоких заводях. С этим ручьем у Ламберта связано очень много воспоминаний. Там они с Филом длинными, жаркими летними днями ловили голавлей, привязывая леску к кривым ивовым веткам, потому что нормальное удилище было им не по карману; впрочем, даже будь у них деньги — роскошное снаряжение здесь просто ни к чему. По весне огромные косяки рыбы устремлялись из реки Висконсин вверх по ручью, к местам своего нереста. Эдуард с Филом ловили ее сделанной из рогожного мешка кошельковой сетью, закрываться которой не давал обруч от бочонка.
Воспоминания были связаны не только с ручьем, но и со всем этим краем — с высящимися повсюду холмами, со скрытыми от взора ложбинками, с густыми лиственными лесами, отступившими только в тех немногих местах, где более-менее ровные площадки раскорчеваны под пашню. Ламберт назубок знает каждую здешнюю тропинку со всеми ее закоулками, знает, где что растет, и где кто живет. Ему открыты многие потаенные секреты тех нескольких квадратных миль земли, где довелось родиться и жить — но далеко не все; не родился еще на свете человек, которому будут ведомы все тайны земли.
"Мне достался лучший из двух миров", — мысленно признался он. Именно из двух, ибо ни Андерсону, ни кому-либо другому Ламберт не открыл бы своей сокровенной тайны: что с Филом его связывают особые узы. Эта связь никогда не казалась им странной, потому что существовала чуть ли не с самого момента их рождения. Даже находясь вдали друг от друга, каждый знал, чем сейчас занят брат. Сами они не находили в этом ничего удивительного, воспринимая все как данность. Уже многие годы спустя Ламберт читал в ученых журналах об исследованиях идентичных близнецов. Статьи были полны высокопарных рассуждений о телепатических способностях, проявляющихся только в пределах пары, будто идентичные близнецы по сути дела являются одним человеком в двух телесных воплощениях.
Скорей всего, между ними с Филом именно так все и обстоит, хотя замешана ли здесь телепатия? Об этом Ламберт даже не задумывался, пока в руки ему не попались те журналы. "Вряд ли это то же самое, что телепатия, — думал он, покачиваясь туда-сюда. — Насколько я понимаю, телепатия — это намеренная передача и прием мысленных сообщений, а мы просто знали, где другой и чем он сейчас занят." И так было не только в юности — с той поры ничего не изменилось. Не то, чтобы они постоянно воспринимали друг друга или пребывали в контакте — но случалось это довольно часто.
С той самой поры, когда Фил пешком ушел из дому, и по нынешний день Ламберт всегда знал, на каких планетах побывал брат и на каких летал кораблях. Он глазами Фила видел происходящее, разумом Фила понимал смысл событий, и даже знал названия всех мест, где побывал брат. Все это приходило не через слова — они даже не разговаривали друг с другом, ведь в этом не было никакой нужды. И хотя Фил ни разу не высказывал этого вслух, Ламберт не сомневался, что тот точно так же видит мир его собственными глазами. Даже во время кратких побывок Фила они не обсуждали этот вопрос — для обоих это было органичной частью бытия, и не о чем тут говорить.
Ближе к вечеру к воротам подкатила потрепанная машина. Мотор несколько раз чихнул и заглох. Из машины с небольшой корзинкой в руках выбрался Джейк Хопкинс, живущий чуть выше по течению ручья. Подойдя к свободному креслу, он поставил корзинку на плиты двора, уселся и сказал:
— Кэти шлет каравай хлеба и ежевичный пирог. Это, почитай, последняя ежевика. Что-то нынче она не уродилась — лето выдалось чересчур засушливое.
— Сам я в этом году по ежевику почти не ходил; выбрался разок-другой, и все, — ответил Ламберт. — Самый лучший ежевичник находится во-он на том гребне, а склоны холма становятся с каждым годом все круче, готов присягнуть.
— Они становятся круче для каждого из нас, Эд. Ты да я изрядно пожили на этом свете.
— Поблагодари Кэти от моего имени. Никто не умеет так печь пироги, как она. Лично мне лень затевать хлопоты с пирогами, хотя я их просто обожаю. Разумеется, без стряпни не обойтись, но с пирогами слишком много возни, да и времени уходит немало.
— Ты ничего не слыхал об новой твари, бегающей среди холмов? — поинтересовался Хопкинс.
— По-моему, это очередная лесная байка, Джейк, — хмыкнул Ламберт. — Время от времени, пару раз в год, кто-нибудь начинает распускать подобные россказни. Помнишь слух о болотном чудовище в Милвилле? Газеты в Милуоки тут же его подхватили, а какой-то техасский охотник-спортсмен прочел об этом и примчался со сворой собак. Он целых три дня блуждал по милвиллским болотам, лишился одной собаки из-за гремучей змеи — и что же? Ни разу в жизни, скажу я тебе, не встречал я более рассерженного человека. Он решил, что его просто-напросто провели — да так оно, пожалуй, и было на самом деле, ведь никакого чудовища не было и в помине. Вспомни множество слухов о медведях и пумах, — а ведь в наших краях лет сорок, как перевелись и медведи, и пумы. Несколько лет назад какой-то дурак распустил байку о гигантской змее, толщиной с бочонок и тридцати футов длиной. За ней охотилась половина округа.
— Ну да, конечно, большинство этих рассказов — чистейший вымысел, но Калеб Джонс говорил мне, что один из его парней видел эту тварь. Бог ведает, кто она такая — по виду то ли обезьяна, то ли медведь, но на самом деле ни то и ни другое. Мохнатая, и никакой одежды. Калеб считает, что это снежный человек.
— Ну, по крайней мере, это кое-что новенькое. На моей памяти еще никто не утверждал, что видел здесь снежного человека, хотя с Западного побережья поступало множество подобных сообщений. Для появления снежного человека здесь потребовалось какое-то время.
— Просто один из них мог забрести на восток, — предположил Хопкинс.
— Вполне возможно — то есть, если таковые вообще имеются, в чем я сильно сомневаюсь.
— Ну, как бы там ни было, мне казалось, что надо поставить тебя в известность, а то ты совсем отрезан от мира. Телефона нет, ничего нет — даже электричества.
— Да не нужны мне ни телефон, ни электричество. Единственное, что подкупает меня в электричестве — это возможность подключить холодильник, а в нем я не нуждаюсь. Вполне обхожусь клетушкой, установленной над холодным ключом — она ни в чем не уступает холодильнику: масло там сохраняет свежесть много недель подряд. Что же до телефона, то он просто не нужен. Мне и поговорить-то не с кем.
— Да уж, признаюсь честно, ты справляешься будь здоров, даже без телефона и электричества. Устроился лучше большинства наших.
— Мои потребности всегда были невелики, вот и весь секрет. Просто мои потребности невелики.
— Ты пишешь новую книгу?
— Я всегда пишу новую книгу, Джейк. Всего-навсего записываю, что видел, что слышал и что обо всем этом думаю. Я буду заниматься этим, даже если мои книги всем наскучат. Я бы занимался этим, даже если б на свете не было книг.
— Ты много читаешь, больше всех.
— Пожалуй, — кивнул Ламберт. — Чтение доставляет мне удовольствие.
"И это действительно так, — подумал он. — Выстроившиеся на полке книги — это толпа друзей, даже и не книг вовсе, а мужчин и женщин, вступающих со мной в беседу вопреки разделяющим нас пространствам и временам." Ламберт прекрасно понимал, что его собственные книги не войдут в число бессмертных творений, да и его самого переживут ненадолго, — но иногда он тешил себя мыслью, что когда-нибудь, лет эдак через сто, неведомый потомок наткнется на его книгу, скажем, в букинистическом магазине, возьмет ее в руки и прочтет пару абзацев. Быть может, она придется читателю настолько по душе, что он купит ее и унесет домой, чтобы поставить на полку; а со временем, глядишь, книга перекочует обратно в букинистический, чтобы дожидаться нового читателя.
"Странное дело, — думал он. — Я писал лишь о том, что под боком, о вещах, мимо которых большинство людей прошло бы, даже не заметив, — хотя мог бы писать о чудесах, отдаленных от Земли на многие световые годы, о диковинах, находящихся на иных планетах, кружащих вокруг иных солнц". Но мысль писать о них даже не приходила ему в голову, ибо эти знания были его личным секретом, не предназначавшимся для посторонних; никому не дозволено вторгаться в существующую между ним и Филом эфемерную связь.
— Земле нужен дождь, — подал голос Хопкинс, — а то пастбища гинут. Пастбище Джонса почти обнажилось, там уже не трава, а голая земля. Калеб уже две недели кормит скот сеном, и если не будет дождика, то через недельку-другую мне придется пойти по его стопам. На одном из моих участков початки стоят того, чтобы их собирать, а остальное годится лишь на фураж. Чертовская нелепость, просто в голове не укладывается — работаешь, работаешь год за годом, высунув язык, чтобы в конце концов остаться ни с чем.
Они провели еще около часа в спокойной, небрежной болтовне, как и положено деревенским жителям, для которых мелкие здешние проблемы куда важнее прочих. Потом Хопкинс распрощался, заставил мотор своей развалюхи на колесах неохотно затарахтеть и поехал прочь.
Его разбудила музыка. Раздался мягкий, приятный женский голос:
— Доброе утро. Вы Энсон Ли и в настоящий момент находитесь на заслуженном отдыхе. Космическая станция к вашим услугам.
Он сел на краю кровати, покачал ногами над полом, потер глаза кулаками, пробежал пятерней по своим жидким волосам. Было бы совсем неплохо снова упасть на кровать и поспать еще часок.
— Нас ждет сегодня столько интересного, мистер Ли. — Голос по-прежнему был ласковым, но ему показалось, что в нем мелькнула сталь. Женщина, судя по всему, была сучкой, как, впрочем, и все прочие особи женского пола. — Сейчас мы подберем для вас подходящий костюм, — журчал голос. — Вставайте и одевайтесь. Затем мы позавтракаем.
Я позавтракаю, подумал он. Не мы. Я. Черт возьми, тебе не нужен завтрак. Тебя здесь вообще нет.
Он потянулся за рубашкой.
— Мне не по вкусу новая одежда, — пожаловался он. — Я предпочитаю старую. Мне нравится, когда она обтирается на мне, пока я ее таскаю, и от этого становится удобнее. Почему я должен менять одежду каждый день? Я знаю, что вы делаете со старой. Каждую ночь вы бросаете ее в конвертер, после того как я раздеваюсь, чтобы лечь в кровать.
— Но это же замечательно, — возразил голос. — Каждое утро вы получаете новую и чистую одежду. Посмотрите, голубые брюки и зеленая рубашка. Вы любите голубой и зеленый цвета.
— Я люблю старую одежду, — заявил он.
— Новая гораздо гигиеничнее, — произнесла невидимая женщина. — И она вам очень идет. Она всегда хорошо сидит. У нас есть все ваши мерки.
Он надел рубашку. Затем встал и натянул брюки. Он знал, что смысла спорить нет: он никогда не добивался своего. Но раньше он очень любил носить старую одежду. Она была удобной и мягкой, и он таскал ее, пока совсем не снашивал. Он помнил свою старую одежду, которую надевал на рыбалку. Мерки снимали именно с нее. Но теперь у него не было одежды для рыбалки. Здесь негде ловить рыбу.
— Теперь, — мягко зазвенел голос, — мы позавтракаем. Омлет и тосты. Вы ведь любите омлет.
— Я не собираюсь завтракать, — сказал он. — Не нужен мне никакой омлет. Я могу ненароком съесть Нэнси.
— Что за глупости? — Голос больше не был таким милым, как раньше: теперь он звучал немного тверже. — Нэнси покинула нас, вы же помните…
— Говорите как есть: Нзнси умерла, — сказал он. — А ее тело вы бросили в конвертер. Вы все бросаете в конвертер. Вам нужно очень много энергии, чтобы поддерживать жизнедеятельность станции, поэтому всякий лишний предмет вы бросаете в конвертер для переработки в энергию. Я знаком с теорией, когда-то я был химиком. И знаю, как это работает. Материя превращается в энергию, энергия в материю. Замкнутый цикл, безотходная технология…
— Но Нэнси — это было так давно… Я думаю, нам лучше поесть. — Голос определенно больше не был ни милым, ни ласковым.
— Не важно, как давно это было. Нэнси в воздухе, которым я дышу. Нэнси в моей одежде. Нэнси может быть в этом омлете.
Из-за его спины вдруг прозмеилось и сжалось вокруг талии механическое щупальце.
— Давайте-ка поглядим, что с вами, старина. — На этот раз голос был властный, строгий.
Щупальце довольно бесцеремонно увлекло его в диагностическую камеру. Гибкие металлические шланги заскользили под одеждой, бережно, но крепко перетягивая тело. Вскоре он был надежно обездвижен. Холодная жидкость под давлением брызнула в вену. Окружающее расплылось в его глазах.
— С вами все в порядке, — раздался твердый, жесткий голос. — Вы в гораздо лучшей форме, чем вчера.
Да уж, сказал он себе. Все в порядке. Настолько в порядке, что, когда он проснулся, ему сочли необходимым напомнить, кто он такой. Настолько в порядке, что ему вкатили наркотик, лишь бы удержать в иллюзорном спокойствии.
— Ну что ж… — В голосе вновь ощущалась нежность. — Вставайте и приступайте к завтраку.
Он заколебался на мгновение, пытаясь заставить себя думать. Кажется, у него была какая-то веская причина не есть завтрак, но теперь он ее забыл. Если только причина была действительно.
— Ну же, давайте, — вкрадчиво прошелестел голос.
Он прошаркал к столу и сел, тупо уставившись на чашку кофе и тарелку с омлетом.
— Теперь возьмите вилку и ешьте, — скомандовал голос. — Это ваш любимый завтрак. Вы говорили мне, что больше всего любите омлет. Ешьте, нам еще предстоит выбрать, чем заняться сегодня.
"Она снова давит на меня, — подумал он, — назойливо опекает меня, возится со мной, словно с капризным ребенком". Но он ничего не мог с этим поделать. Он мог лишь возмущаться — и только. На самом деле ее здесь не было. На самом деле здесь не было никого. Все было устроено так, чтобы он думал, будто здесь есть еще кто-то, но он точно знал, что находится на станции один. Возможно, он сумел бы что-либо предпринять, если бы не жидкость, которую периодически всаживали ему в руку в диагностической камере. Это средство блокировало его возмущение, заставляло думать, будто все идет хорошо, стирало недовольство из его сознания.
Впрочем, это не имело значения. Откровенно говоря, ничто не имело значения. Он пил свою мочу, он ел собственные фекалии, пусть даже переработанные, и это тоже не имело значения. И было еще нечто особенное, что он ел тоже, что-то совершенно ужасное, но он уже не мог вспомнить, что именно.
Он прикончил тарелку омлета и выпил чашку кофе, после чего снова раздался знакомый женский голос:
— Что мы желаем теперь? Чем бы вы хотели заняться? Я могу почитать вам, или поставить музыку, или поиграть с вами в карты или шахматы. Может быть, хотите рисовать? Вы ведь любите рисовать. У вас очень хорошо получается.
— Нет, черт возьми! — взорвался он. — Я не хочу рисовать!
— Почему? У вас должна быть причина. Раз вы отказываетесь от своего любимого занятия, должна быть причина.
Опять держит его за идиота, подумал он, использует школьную психологию и, хуже всего, лжет ему. Он не умел рисовать как следует. Мазню, которая у него выходила, с большой натяжкой можно было назвать рисунками. Однако она настаивала, что он хорошо рисует, руководствуясь убеждением, что самооценку впадающего в маразм старика необходимо все время поддерживать на должном уровне.
— Здесь нечего рисовать, — сказал он.
— Здесь множество вещей, которые можно нарисовать.
— Здесь нет деревьев, нет цветов, нет неба и облаков, нет людей. Здесь когда-то были растения, но теперь я в этом уже не уверен. Я больше не помню, как выглядят деревья и цветы. Они остались на Земле.
И еще на Земле остался его дом. Дом он тоже помнил смутно. На что тот был похож? Как выглядели другие люди? На что похожа река?..
— Вам не нужно видеть предметы, чтобы рисовать их, — нарушил его размышления женский голос. — Вы можете фантазировать.
"Разумеется, могу, — подумал он. — Но как нарисовать одиночество? Как изобразить огорчение и заброшенность?.."
Он ничего не ответил, и она спросила:
— Значит, вам ничем не хочется заняться?
Он промолчал. Зачем утруждать себя ответом синтезированному голосу, воспроизводимому процессором, набитым базами данных комитета социального обеспечения и дешевыми брошюрами по психологии? Зачем, подумал он, они идут на такие хлопоты, чтобы как следует позаботиться о нем?.. Хотя, если задуматься, пожалуй, это не так уж хлопотно, как может показаться. Космическая станция в любом случае собирала и обрабатывала научную информацию, наверняка выполняла другие задачи, о которых он не знал. И если такие станции используются также для того, чтобы убрать с перенаселенной Земли пожилых людей, эта забота стоит довольно дешево.
Он помнил, как они с Нэнси решили сделать космическую станцию своим домом. Их уговорил умный молодой человек с искренним и убедительным голосом, осторожно излагавший выгоды смены места жительства. Пожалуй, они бы так и не решились, если бы их дом не был предназначен на снос, чтобы освободить место для транспортной магистрали. После этого не имело значения, куда они отправятся или куда их отправят. "Вы покинете эту мировую крысиную гонку, — убеждал молодой человек. — Вы обретете мир и комфорт, в которых проведете оставшиеся вам годы, все будет сделано для вас. Все ваши друзья ушли, утеряно многое, что было вам дорого; нет причин здесь оставаться. Ваш сын? Он сможет приходить в центр управления полетом и видеть вас очень часто, пожалуй, даже чаще, чем сейчас — впрочем, он и так не приходит. Более того, вы получите все, в чем нуждаетесь. Вам не придется готовить или убирать; вся работа будет выполняться автоматами. У вас больше не будет хлопот с докторами: на борту имеется автоматическая диагностическая камера. У вас будут музыкальные записи и пленки с книгами, и еще ваши любимые телевизионные программы".
Когда человек стареет, он становится беззащитным. Он не уверен в своих правах, и даже если они есть, не имеет мужества ни постоять за них, ни осадить власть, как бы сильно он ее ни презирал. Его сила уходит, ум понемногу теряет остроту, и человек устает бороться за то, что принадлежит ему по праву.
Теперь, думал он, здесь не осталось ничего, что могло скрасить его дни, но милосердная власть (еще более ненавистная из-за своих потуг выглядеть милосердной) с едва скрываемым презрением к старику делала вид, что все в порядке.
— Хорошо, — снова раздался голос механической социальной работницы, — тогда, поскольку вы не собираетесь ничего делать, я оставлю вас сидеть здесь, у левого борта. Вы можете полюбоваться видом в иллюминаторе.
— Нет смысла смотреть в иллюминатор, — сказал он. — Там нет ничего, чем можно любоваться.
— Вы ошибаетесь. Там, снаружи, прекрасные звезды.
Сидя у левого борта, он угрюмо смотрел на прекрасные звезды.
Доставать револьвер было некогда.
Всадник в синей рубахе и синей же повязке, скрывавшей нижнюю половину лица, выехал из росшего вдоль дороги кустарника. Он преградил путь, восседая на гнедом коне, и в руке у него был шестизарядный кольт.
Джонни Гаррисон натянул вожжи, заставляя лошадей остановиться, и выжидательно уставился на незнакомца.
В кустах зашуршало, и появился второй всадник, в красной рубахе и с синим платком вместо повязки, верхом на гнедой лошади с черной гривой; по морде животного, от носа к ушам, тянулась белая полоса. Потом показался и третий, на косматой животине — здоровяк в черном сюртуке; из-под маски торчали рыжие усы.
— Это все или еще кого ждать? — спросил Гаррисон.
Кольт в руке первого всадника дернулся, из ствола вырвался дымок, над кустами раскатился гром. Шляпу с головы Гаррисона словно сдуло, она упала в дорожную пыль. Джонни вновь натянул вожжи, успокаивая взбудораженных лошадей.
— Мы тут не шутки шутим, приятель, — сказал стрелок. — Так что слушай внимательно.
— Шляпа-то совсем новая, мистер, — пожаловался Гаррисон. — Десять долларов за нее отдал.
— А неплохая лошадка за фургоном бежит, — подал голос рыжеусый. — Давай заберем ее.
Первый всадник зарычал сквозь повязку:
— Заткнись! И оставь лошадь в покое! — А Гаррисону он сказал: — У нас есть посланьице, которое ты должен передать.
— Выкладывайте, — вежливо ответил Гаррисон. — И десять долларов не забудьте.
Поняв, что убивать его не станут, он приободрился. Ведь когда поручают передать послание, гонца не убивают, верно?
— В тюрьме Сандауна держат одного омбре, — произнес всадник. — Ему там не место. Найди шерифа и передай вот что: если он не отпустит Джима Уэстмана, мы сами порядок наведем.
— Но… — заикнулся было Гаррисон.
— Он поймет, — заверил всадник. — Картинок тебе рисовать не придется.
— Ладно, разыщу шерифа первым делом, как доберусь до города, — пообещал Гаррисон. — А теперь, джентльмены, раз мы покончили с делами, как насчет поторговать? Вам не нужны горшки или сковородки? У меня есть…
Всадник в черном сюртуке, крупный и грозный на вид, подъехал ближе; его лицо побагровело от злости.
— Веселиться вздумал? Гляди, мы дырок понаделаем в твоих сковородках, будешь решетами торговать!
— Заткнись! — снова прикрикнул первый всадник.
— Да чтобы всякий вонючий торговец надо мной смеялся…
Рыжеусый поперхнулся собственными словами, закашлялся и покачнулся в седле. С холма, что торчал, будто лысая голова, над окрестными зарослями, донесся сухой треск ружейного выстрела.
Первый всадник уверенной рукой развернул коня и мгновенно вскинул шестизарядник. С вершины холма между тем снова выстрелили, и что-то мелкое прожужжало над головами мужчин и вонзилось в куст.
Гаррисон, привстав на передке фургона, одной рукой сжимал вожжи, а другой на ощупь искал свой револьвер. Рядом с фургоном прогремел сорок пятый калибр[2], и краем глаза Гаррисон заметил облачко пыли, выбитое пулей из макушки холма.
Ружье плевалось свинцом, точно разъяренная кошка слюной, и лошадь раненого бандита вдруг понесла. Сам он сложился пополам, будто чьи-то когти разрывали ему внутренности, и его мотало в седле из стороны в сторону, как мешок с овсом, когда лошадь проломилась сквозь кусты и устремилась к холмам.
Всадник в синей рубахе поскакал следом, а тип в красной рубахе исчез и того шустрее. Когда Гаррисон наконец извлек револьвер из кобуры, бандиты благополучно сгинули. Уняв перепуганных лошадей, он прислушался и уловил стремительно отдалявшийся перестук копыт у подножия холмов.
Когда Гаррисон повернулся, он увидел двух других всадников, пересекавших наискосок склон лысого холма. Один, высокий и тощий, как пугало, ехал без шляпы. Второй, дородный и коренастый, носил такую широкую шляпу, что ее хватило бы на двоих.
— Мамаша! — выкрикнул Гаррисон. — Мамаша Элден!
— Джонни, ты как, цел? — справилась издалека та.
— Мне шляпу испортили! — наябедничал Гаррисон.
Он спрыгнул наземь и, дожидаясь, когда всадники подъедут, подобрал шляпу, попытался рукавом стереть с нее пыль, потом сердито воззрился на две большие дыры в тулье.
— Десять долларов! Да за эти деньги я бы столько всего накупил!..
Всадники приблизились. Мамаша Элден соскользнула с седла и тяжелой поступью направилась к Гаррисону, на ходу доставая из нагрудного кармана табак и бумагу.
— Что им от тебя понадобилось? — спросила она.
— Просили передать шерифу Хейнсу, чтобы он кое-кого освободил.
Мамаша кивнула:
— А, Джима Уэстмана. Мерзавец еще тот, я тебе доложу. На днях устроил пальбу в городе, Джека Коллинза свинцом накормил.
— В смысле — убил?
— А я что сказала? Коллинз и сам не подарок был, конечно, давно на пулю напрашивался. Но у нас в Сандауне свои правила. Мы не любим, когда чужаки творят самосуд.
Она насыпала табак на бумагу и свернула самокрутку.
Гаррисон повернулся к костлявому мужчине, продолжавшему сидеть в седле:
— Как делишки, Безголовый?
Джо, по прозвищу Безголовый, коротко хохотнул и пошевелил рыжеватыми усами.
— Да вроде неплохо. Я подстрелил того верзилу или нет?
— Если он выживет, то только чудом, — ответил Гаррисон.
Мамаша Элден лизнула бумагу, заклеивая самокрутку.
— Конокрады, — проговорила она. — С места не сойти, точно конокрады. Что-то расплодилось их в округе.
— А скажите-ка мне, — Гаррисон решил выяснить все до конца, — если этот Уэстман убил человека, то почему его не посадили в окружную тюрьму в Рэттлснейке?
Мамаша фыркнула:
— Да потому, что там его сразу отпустят. Судью подмажут, в присяжные одних дружков Уэстмана наберут. И то — если шериф не спохватится и не даст ему сбежать еще до суда. Уэстман недолго работал на Данэма на ранчо "Бар икс", потом перебрался в Рэттлснейк и с тех пор живет вообще непонятно на что, если не задавать лишних вопросов.
— Короче, — вставил Безголовый, — есть у нас мыслишка устроить справедливый суд и повесить этого стервеца.
Мамаша чиркнула спичкой о ноготь и прикурила.
— Уэстман тоже из конокрадов? — уточнил Гаррисон.
— С него станется, — проворчала Мамаша. — Сам он, конечно, не признается, но недаром ведь о нем так пекутся, а? Банда прячется где-то в пустошах под Рэттлснейком и наводит страх на все окрестности.
— Повадились воровать, — пояснил Безголовый. — Уводить коров — это, почитай, вчерашний день. Лошади-то порезвее будут, и платят за них дороже.
Гаррисон задумчиво кивнул:
— Да, слухи до меня доходили. Мол, крадут лошадок, и все такое. Но знаете, в этой суматохе по поводу разделения округов мало кто о чем-то другом думает.
— Давно пора избавиться от этой судейской шайки в Рэттлснейке, — процедила Мамаша Элден. — Свора голодных псов, ей-богу. Лично я за то, чтоб округа поделить, тогда, глядишь, у нас достойное правительство будет. Беда в том, что народец, похоже, Данэма-то побаивается. А он и его ранчеро против разделения на два округа. Его послушать, так до сих пор мы неплохо уживались и ничего менять не надо.
Безголовый Джо хмыкнул:
— Ну, Данэм уживался, ясное дело. Он владеет крупнейшим ранчо в этом треклятом округе, и у него полным-полно своих людей, которые за него голосуют на каждых выборах.
Мамаша обошла фургон.
— Смотрю, новой лошадкой обзавелся?
— Да, приобрел на днях, — ответил Гаррисон. — Цену заломили немалую, но я как увидел этого жеребчика, так сразу…
— Ну еще бы! — Женщина пристально оглядел Гаррисона. — Скажи на милость, когда ты бросишь заниматься ерундой и свой бизнес откроешь?
— Очень скоро, — уверил ее Гаррисон. — Вообще-то, я подумывал пустить деньги в оборот, но потом…
— Жеребчика увидел, да?
Гаррисон ухмыльнулся:
— Зову его Сатаной. Подходящее имечко, правда? Черный как смоль. Лучшего коня мне пока не встречалось.
— Слыхала я, что лавку Смита в Сандауне выставили на продажу, — проговорила Мамаша. — Причем задешево. Старина Джейк хочет двинуться дальше на запад, все ему неймется.
— Прямо сейчас денег у меня нет. Надо подождать годик-другой.
— Могу ссудить, если хочешь, — предложила Мамаша.
Безголовый Джо рассмеялся:
— Да она что угодно сделает…
Мамаша Элден ожгла его взглядом:
— Прикрой пасть, старый хрыч! Мне и без того хлопот хватает, чтобы ты каждое мое слово оспаривал!
Гаррисон водрузил на голову продырявленную шляпу и взялся за поводья.
— Спасибо, что выручили, — сказал он.
— Мы пропавших коров искали, а тут выстрел услышали, — объяснил Безголовый Джо. — Решили проверить, что за переполох.
— Ты же приедешь на ранчо к воскресному ужину, Джонни? — спросила Ма.
— Как я могу такое пропустить!
— Кэролин тоже будет. Приезжает сегодня вечером.
— Прямиком из Сент-Луиса, — добавил Безголовый. — Она там училась, понял? Нет чтобы…
— Да уймись ты, болтун! — осадила его Мамаша и снова повернулась к Гаррисону. — Синь Ли приготовит курицу, как ты любишь. Ну, если напиться не успеет.
— Что-то он в последнее время разошелся, — не смолчал Безголовый Джо. — Чуть ли не бочонок в одиночку приговаривает. Приходится в оба следить.
Гаррисон взобрался на передок.
— Тогда до воскресенья. — Он окликнул лошадей, и фургон покатил дальше. Холстина хлопала на ветру, за спиной негромко дребезжала посуда, а одно колесо противно скрипело.
В двух милях от Сандауна он нагнал мужчину, который шел по дороге пешком и вел лошадь в поводу.
Гаррисон остановил фургон.
— Что стряслось, док?
Док Фалконер криво усмехнулся:
— Не поверишь, как я рад тебя видеть, Джонни!
Он уселся на лавку рядом с Гаррисоном, поставил под ноги свой медицинский саквояж и поудобнее перехватил поводья.
— С коняшкой поругались? — спросил Гаррисон.
— Ногу подвернула, — объяснил Док. — Я не стал ее мучить. Поедем не спеша, ладно? Не хочу, чтобы она совсем охромела.
— Вы к больному ездили?
Док покачал головой:
— Нет, Джонни, свою золотую шахту навещал.
— Док, у вас вправду есть золотая шахта?
У Фалконера в уголках глаз собрались насмешливые морщинки.
— Нет, конечно, но народ думает, что есть. Молва твердит, что денег у меня куры не клюют. Что лечением столько не заработаешь. — Он поглядел на пыльную дорогу. — Знали бы люди, сколько мне остается от их платы…
Топот лошадиных копыт напоминал отдаленную перестрелку, в воздухе клубилась пыль. Какое-то надоедливое насекомое все кружило возле фургона, разморенное полуденным зноем. Вдоль дороги кивали чашами осенние цветы.
— Когда ты намерен покончить с бродячей жизнью и где-нибудь осесть? — спросил док.
— Скоро, — отозвался Гаррисон, пряча глаза.
— Кэролин — просто загляденье, знаешь ли.
— Она сегодня возвращается домой, — поделился Гаррисон.
— Ну да. Я так и подумал, что ты должен объявиться. — Док помедлил, пробормотал что-то себе нос. — Окажи мне услугу, Джонни.
— Конечно, док, — откликнулся Гаррисон. — Все, что могу.
— Только ты на такое способен, потому что умеешь держать язык за зубами. — Фалконер помолчал. — Ты согласен взять у меня письмецо и забыть об этом?
— Ну да, — сказал Гаррисон.
— Быть может, однажды я попрошу тебя его вернуть. Или не попрошу. Если пропаду больше чем на пять дней, тебе надо будет его отправить.
— Док, вы так говорите, будто чего-то опасаетесь.
— Возможно. Ты обычно останавливаешься у родника за городом?
Гаррисон кивнул.
— Там я сойду, уж оттуда-то до города рукой подать. Спасибо, что подкинул.
— А ваше письмишко, док…
— Принесу его тебе утром.
У родника Гаррисон долго стоял возле фургона и наблюдал, как Фалконер с лошадью в поводу медленно шагает по дороге к городу.
— Странно все это, — сказал он и помотал головой.
В Сандауне дока Фалконера ценили не слишком высоко — в основном потому, что не понимали его суховатых насмешек, от которых собирались морщинки в уголках глаз.
Или взять ту же золотую шахту… Для самого дока это была очередная шутка, а для многих жителей Сандауна — чистейшая правда. Люди уверяли, что доку привычно уезжать на несколько дней неведомо куда, а по возвращении оплачивать все счета, накопившиеся в местных лавках.
Гаррисон снова помотал головой. Да ну их всех! Какое ему дело до золота дока Фалконера или его писем?!
Он торопливо распряг лошадей, напоил и привязал к колышкам, которые вбил в землю. Постоял рядом с Сатаной; тот, резвясь, пытался укусить его за плечо.
— Хороший коник! — Гаррисон похлопал Сатану по крупу и следом за доком направился в город.
Шериф Альберт Хейнс, развалившись на стуле за своим столом, ковырял кончиком ножа заусенец на пальце.
— Здорово, Джонни. Что, у тебя стащили пару кастрюль?
— Да нет, все цело. Вам просили передать послание.
— Ну, передавай, — разрешил шериф.
— Несколько джентльменов остановили меня по дороге и взяли на прицел. Велели сказать: если вы не отпустите Джима Уэстмана, они сами наведут порядок.
Шериф выпрямился и всадил нож в столешницу.
— Да неужели?! — Он смерил Гаррисона взглядом. — Иди и скажи этим омбре, чтобы катились в преисподнюю! Еще не хватало, убийцу отпускать!
— Ничего я им не скажу, — возразил Гаррисон. — Они ответа не ждут. Просто поручили передать. Раз вы отказались, то и говорить больше не о чем.
Хейнс подался вперед.
— Это как посмотреть, — прорычал он. — Ты заявляешься невесть откуда, городишь какую-то чушь, свободы для убийцы требуешь. Как-то все подозрительно, не находишь?
— Да как вы смеете?!
В мгновение ока Гаррисон очутился у стола. Одной рукой схватил шерифа за плечо и заставил встать. Другая рука, сжавшись в крепкий кулак, ринулась к перекошенному от ярости и страха лицу, когда шериф попробовал схватиться за оружие.
Удар сопровождался приглушенным, словно выхолощенным звуком, его слабое эхо раскатилось по комнате. Боль пронзила запястье Гаррисона, но не помешала ему ощутить, как Хейнс обмяк. Он отпустил плечо шерифа, и тот сполз со стула прямиком под стол.
Гаррисон резко развернулся и вышел наружу.
Уже смеркалось, в окнах лавок вдоль единственной городской улицы загорались первые огоньки. Перед салуном "Серебряный доллар" стояли у коновязи две понурые лошади. Гаррисон покосился на них — и замер, не веря глазам. Обе гнедые, одна с белой полосой на морде!
Он присмотрелся. Ну да, ошибки быть не может. Где такое видано, чтобы лошади походили друг на друга как две капли воды?
Он быстро обернулся, но крыльцо салуна пустовало. Изнутри доносился гул голосов и звон стекла.
Мгновение Гаррисон стоял в задумчивости, потом пожал плечами.
— Не мое дело, — сказал он себе. — Я уберусь раньше, чем эта шайка начнет наводить тут порядок своими кольтами.
Гаррисон двинулся к окраине. Запах яичницы из трактира побудил прибавить шагу — он вспомнил, что надо развести костер и приготовить еду.
В окнах лечебницы Фалконера горел свет, а сквозь открытую дверь лавки Джейка Смита было видно, что владелец, опершись локтями о прилавок, разговаривает с ранчеро, который, наверное, приехал запастись провизией на месяц. Лавка — это хорошо, подумалось Гаррисону. Мамаша Элден говорила, что ее продают задешево. Но все деньги, вот незадача, ушли на лошадь…
"Приятель, ты поколотил шерифа, — ехидно напомнил ему внутренний голос. — Отличное начало для бизнеса в этом городе".
Когда он подошел к фургону, лошади радостно заржали.
— Привет, ребятки, — сказал Гаррисон. — Как вы тут без меня?
Животные принялись снова жевать траву.
Что-то не так. Понадобилась добрая минута, прежде чем Гаррисон сообразил, что именно.
На лужайке всего две лошади.
Сатана пропал!
Сердце бешено застучало. Гаррисон кинулся туда, где привязывал коня.
Может, тот просто освободился и теперь бродит неподалеку?
Колышек торчал из земли, веревка тоже была на месте. Гаррисон подобрал веревку, провел пальцами по свободному концу.
Перерезали ножом.
Выходит, Сатану украли!
Гнедые лошади с коновязи у салуна "Серебряный доллар" исчезли, но на улице, перед гостиницей "Орел", наметилось какое-то оживление.
Гаррисон помедлил, прикидывая, как будет лучше — заглянуть в салун и справиться насчет бандитов на гнедых лошадях или пройтись по улице в надежде наткнуться на их след. Бармен Бен, насколько ему помнилось, парень не очень-то любезный, с него станется не ответить ни на один вопрос.
В конце концов, убеждал себя Гаррисон, стоя в пятне света под грязным окном салуна, нет никаких доказательств, что именно эти двое похитили Сатану, даже что именно они остановили фургон днем на дороге. Он ведь видел только лошадей… А на свете всякое бывает, лошади, похожие, как близнецы, тоже встречаются.
Гаррисон медленно повернулся и двинулся вдоль по улице.
— Джонни!
Он обернулся. Из толпы перед гостиницей ему махала рукой Мамаша Элден.
Гаррисон сразу вспомнил то, о чем совсем забыл из-за последних событий. Кэролин приезжает сегодня… Должна приехать в дилижансе.
Он не спеша направился к гостинице, а Мамаша Элден устремилась ему навстречу. Гаррисон отметил, что она выглядит встревоженной и раздосадованной.
— Джонни, я тебя ждала! Дилижанс задерживается. По-твоему, что могло случиться?
— Да что угодно, — ответил Гаррисон. — Небось колесо сломалось.
Впрочем, он и сам понимал, что объяснение вышло неубедительным: Джек Картер, владелец дилижанса, вечно хвастался, что всегда прибывает вовремя. Да и дорога нынче хорошая.
— Я просто…
— Слышите? — перебил Гаррисон.
С дальнего конца улицы донесся топот копыт и грохот колес.
— Наконец-то! — воскликнул кто-то. — Это Картер! Его дилижанс!
Мамаша Элден заулыбалась:
— Ты прав, — наверное, какая-нибудь поломка. Всего лишь…
Она вдруг замолчала, прижала ладонь к губам. Дилижанс вывернул из-за угла и покатил к гостинице. До него оставалось меньше квартала. Перепуганные лошади неслись опрометью, дилижанс мотало из стороны в сторону, длинные вожжи волочились по земле, сворачиваясь в кольца, точно змеи.
На высоком облучке — не на сиденье, а рядом — сгорбился мужчина. В свете ламп, горевших в некоторых окнах, было видно, как дергается его голова и мотаются руки, словно маятники.
Гаррисон с громким криком метнулся вперед, чтобы перехватить постромки одной из выносных лошадей[3]. Животное поволокло его за собой, задев копытом ногу.
Кто-то ухитрился поймать вожжи, и лошадям пришлось сбавить шаг. Гаррисон откатился в сторону, чтобы не угодить под колеса, а когда они прогремели мимо, вскочил и припустил за дилижансом.
Он достиг переднего колеса, взобрался на облучок и приподнял тело, свисавшее с сиденья. Голова вдруг откинулась назад, и стал виден рот, оскаленный в гримасе боли. Мертвые глаза смотрели в пустоту.
Гаррисон медленно уложил мертвеца на сиденье и выпрямился. Ладонь намокла, рукав рубахи окрасился алым — доски и одежду убитого обильно залила кровь.
Джонни снова посмотрел в лицо.
— Картер, — сказал он людям внизу. — Застрелен.
Вопль Мамаши Элден перекрыл гомон толпы.
— Где она?! Где моя Кэролин?!
Гаррисон спрыгнул с облучка и шагнул к распахнутой настежь дверце дилижанса. Какой-то мужчина в расшитом цветами жилете боязливо вжался в спинку сиденья.
В голосе Мамаши Элден слышались истерические нотки:
— Где она?! Где моя девочка?..
— Ее забрали, — пролепетал мужчина. — Думаю, что забрали. Они должны были…
— Ты что, не знаешь? — вызверилась на него Мамаша.
Безголовый Джо подошел к разбушевавшейся женщине.
— Угомонись-ка, старая, — велел он, — дай джентльмену объясниться. — Потом повернулся к мужчине в дилижансе. — Не спешите, приятель, соберитесь с мыслями и расскажите нам все в подробностях.
Мужчина трясущейся рукой подергал себя за цветастый воротник.
— Нас встретили на этом берегу реки, там, где дорога идет вверх…
— Кто встретил? — взвизгнула Мамаша. — Кто это был?
— Он не знает, — опять вмешался Безголовый. — Видишь же, он не местный.
— Нас остановили и велели выйти, — продолжал мужчина. — В дилижансе ехали только мы с девушкой, третьим был возница. Ему разрешили остаться наверху, а меня с девушкой выгнали. Уже начало темнеть, поэтому я толком не рассмотрел, но их было несколько человек, четверо или пятеро, все в масках и с оружием. Один подступил к девушке и сделал такое движение, будто хотел ее обнять. Она отпрянула, дала ему пощечину, и он выругался. Возница не усидел наверху, стал слезать — наверное, решил разобраться с тем парнем, который приставал к девушке. Он успел всего-навсего приподняться, когда в него выстрелили. Какой-то тип, который не спешился, в отличие от остальных…
— А ты, значит, просто смотрел?! — снова взбеленилась Мамаша Элден.
— Заткнись! — прикрикнул на нее Безголовый Джо. — Дай человеку дорассказать!
Мужчина вновь подергал себя за воротник.
— Когда возницу застрелили, лошади словно взбесились. Должно быть, почувствовали, что вожжи никто не держит. В общем, они понесли, а я успел запрыгнуть в открытую дверцу и… — Он вскинул руки, потом безвольно их уронил. — Вот и все, пожалуй. Больше мне поведать нечего.
Мамаша Элден грозно надвинулась на него.
— Да я с тебя шкуру заживо спущу! Тоже мне мужчина! Удрал, девушку одну бросил…
Безголовый Джо дернул женщину за плечо:
— Оставь его в покое. Человек испугался, неужели непонятно?
— Вы правы, как ни жаль, — проблеял чужак.
— Похитили! — возопила Мамаша Элден. — Мою маленькую дочурку похитили! Кто это сделал?
Из толпы зевак выступил широкоплечий мужчина.
— Может, все не так печально, миссис Элден, — проговорил он. — Может, грабители ее не тронули, и она сейчас идет по дороге к городу.
Гаррисон узнал в широкоплечем Данэма, главаря скотоводов с ранчо "Бар икс".
— Так скачите туда и сами убедитесь! — потребовала Мамаша Элден. — Что стоите-то?! Чего вылупились?
Данэм подобрался:
— Разумеется, мэм, мы все проверим. Я соберу своих людей.
— Стоят, зыркают! — Мамаша Элден словно не слышала. — Только и можете, что стоять да пялиться! Ни на что не годитесь!
Не выдержав ее напора, зеваки поспешили разойтись.
Мамаша будто лишь теперь заметила Гаррисона, шагнула к нему, крепко сжала его плечо.
— Ты же поможешь мне, Джонни, правда? Ты вернешь мою девочку?..
Гаррисон увидел слезинки в ее глазах. В груди царила пустота, но он утвердительно кивнул:
— Конечно, Мамаша, о чем речь!
— Ну так шевелись! — Мамаша Элден опять сорвалась на крик. — Или ты тоже не мужчина?! Стоят тут, лясы точат, никто ничего не делает…
Гаррисон покачал головой:
— Послушайте, Мамаша, я вот о чем подумал. Нет смысла вскакивать в седло и мчаться неведомо куда. На это и без меня охотники найдутся. И толку не будет, ведь мы понятия не имеем, где искать Кэролин.
— А вдруг она осталась на дороге, ждет, когда за ней приедут? — спросил Безголовый Джо.
— Вряд ли, — ответил Гаррисон. — Мне кажется, Мамаша права: это похищение. Но я кое-что придумал.
— Надеюсь, что-то разумное. — Ядовитый тон Мамаши Элден подразумевал, что раньше задумки Гаррисона ни к чему хорошему не приводили.
— Согласен, — угрюмо отозвался Гаррисон. — Если ничего не выйдет, я считай что покойник.
Он шагнул вперед, взял женщину за плечи, привлек к себе и поцеловал в щеку.
— Да я бы никогда… — Мамаша Элден растерянно потерла морщинистое лицо огрубелой ладонью.
Гаррисон отвернулся и пошел по городской улице.
Обогнув дилижанс, он лицом к лицу столкнулся с шерифом Хейнсом. Оба замерли от силы в шести футах друг от друга и сцепились взглядами.
Ладони шерифа стремительно легли на рукояти револьверов. Гаррисон сознавал, что его собственные руки тоже движутся, опускаются к поясу, но почему-то казалось, что это руки другого человека, которые действуют самостоятельно, почти по наитию.
Сталь проскрипела по коже, и его пальцы плотно сжали рукоятки.
Наполовину обнажив револьверы, Хейнс застыл, глядя в нацеленные ему в лицо стволы.
— На вашем месте я бы не дергался, шериф, — негромко сказал Гаррисон.
Хейнс судорожно сглотнул, адамово яблоко переместилось вверх-вниз по бычьей шее. Он убрал руки, и револьверы скользнули обратно в кобуры.
— Медленно. — Как ни старался Гаррисон справиться с собой, в его голосе прозвучала издевка. — Слишком медленно для законника.
Установилось молчание, грозившее затянуться.
— Однажды, — прохрипел Хейнс, — однажды…
Гаррисон беззаботно кивнул:
— Верно, Хейнс, однажды ваша, может, и возьмет. Но не сегодня. У меня важное дело. Прочь с дороги.
Он повел правым кольтом, и шериф послушно отступил в сторону.
Гаррисон пересек улицу и очутился на широком дощатом тротуаре. К "Серебряному доллару" он уже подбегал. За спиной раздавались крики тех, кто собирал поисковый отряд, и звучали пронзительные вопли Мамаши Элден, перекрывавшие гомон мужских голосов и топот копыт.
Когда Гаррисон запряг лошадей и вывел фургон в прерию, окружавшую город, Сандаун успел затихнуть. С передка фургона, сколько ни прислушивался, Джонни ни улавливал ни единого звука. Должно быть, поисковый отряд уже выдвинулся. Городские постройки, приземистые и крепкие, смахивали на спичечные коробки, рассыпанные вдоль улицы.
Гаррисон снова выпряг лошадей, привязал поводья к колесу фургона, отыскал среди торгового скарба молоток и направился к темному ряду домов.
Очутившись с тыльной стороны того здания, что служило тюрьмой и конторой шерифа, он настороженно огляделся. Но в городе царила мертвая тишина. Все, кто умел ездить верхом, наверняка отправились по дороге, которой приехал дилижанс, на поиски Кэролин.
Гаррисон прокрался под стеной и остановился под окошком, забранным решеткой с толстыми прутьями.
— Уэстман! — прошептал он.
Ответом ему было молчание.
Притаившись у стены, Гаррисон вдруг ощутил, что его начинают одолевать сомнения и дурные предчувствия. Может, он все-таки ошибся?..
Но, как ни крути, все выстраивается в одну цепочку. Люди, которые напали на него; ограбление фургона; Данэм с его призывом начать поиски; исчезновение Кэролин; наконец, Уэстман в здешней камере вместо окружной тюрьмы в Рэттлснейке…
— Уэстман! — позвал он снова.
Из камеры долетели шорохи, и Джонни услышал, как кто-то осторожно подходит к окну.
— Это ты, Спайк? — прозвучал недоверчивый голос.
— Я не Спайк, — ответил Гаррисон. — Меня зовут Джонни Гаррисон.
За решеткой показалось лицо — белое пятно в ночном мраке.
— Гаррисон… — прошипел узник. — Тот омбре, что…
— Да, тот самый, — перебил Гаррисон.
— Лучше не попадайся в руки законнику, — предупредил Уэстман. — Он обещал тебя наизнанку вывернуть.
— Мы с ним уже потолковали. Как видишь, все обошлось.
— Чего тебе надо? — спросил Уэстман.
— Да ничего, в общем-то. Просто прикинул, что ты не прочь удрать.
Уэстман тихо рассмеялся, но ничего не сказал.
— Я принес молоток, — продолжал Гаррисон. — Думаю, получится выдернуть пару досок.
— С чего вдруг такая забота? Тебя Спайк прислал?
— Никто меня не присылал, — возразил Гаррисон. — Я сам все придумал. Мне нужно местечко, чтобы укрыться на время, и я решил, что ты можешь о таком знать.
— Вот оно что, — протянул Уэстман.
Гаррисон снова прислушался, ловя посторонние звуки, но на улице по-прежнему было тихо.
— Ладно, — произнес наконец узник, — давай отдирай доски.
Гаррисон просунул носик молотка в щель между полом и нижней доской стены и потянул. Гвозди тихо заскрипели, словно недовольные тем, что их потревожили. Гаррисон надавил изо всех сил, используя ручку молотка как рычаг, и доска отвалилась. Две ловкие руки внутри камеры немедленно откинули ее в сторону.
— Погоди, я немного передохну и отдеру вторую.
— Нет нужды, — выдохнул Уэстман, — и так сойдет.
Его руки ухватились за края другой доски, голова и плечи пролезли в отверстие. Он усиленно пыхтел. Гаррисон бросил молоток и кинулся помогать.
Оказавшись снаружи, Уэстман провел руками по телу, будто проверяя, все ли на месте.
— Чуток кожу содрал, но жить буду. Лошади где?
— У меня тут фургон поблизости. Поедем на нем.
Уэстман издал звук, выражавший, должно быть, отвращение.
— Можно просто выпрячь лошадей.
Гаррисон покачал головой:
— Зачем рисковать? В фургоне безопаснее, чем в седле. Никому в голову не взбредет тебя там искать.
Когда подошли к фургону, Уэстман помог запрячь лошадей и взобрался на передок. Гаррисон взял в руки вожжи.
— Куда? — коротко спросил он.
— Правь на Рэттлснейк, — ответил Уэстман.
В его голосе прозвучала нехорошая нотка, которой прежде не было.
Гаррисон прицокнул языком, и фургон тронулся. Заскрипел пересохший обод. Уэстман выругался:
— Не мог, что ли, колесо смазать?
— Наверное, мог бы, — согласился Гаррисон, — да все как-то руки не доходили. Не бери в голову, все обойдется.
Фургон двинулся на север через прерию, в направлении дороги, что вела к Рэттлснейку. В небо взошел бледный серп и затеял игру в прятки с облаками. Ветер шелестел высокой сухой травой, в лесистом овраге неподалеку ухала сова.
Через полчаса выехали на дорогу. Уэстман беспокойно зашевелился, не переставая озираться по сторонам:
— Одолжи-ка мне ствол, приятель.
— Оружие останется при мне, — холодно ответил Гаррисон.
— Какого дьявола! — вспылил Уэстман. — Я же…
— Револьверы мои, — перебил его Гаррисон. — Мы с тобой заключили сделку, и я намерен проследить, чтобы ты выполнил свою часть.
Дорога вывела на пересеченную местность, плоская равнина сменилась крутыми склонами и резкими поворотами. Впереди виднелись поросшие соснами холмы, верхушки которых тянулись ломаной линией.
— Я что-то слышал! — прошептал Уэстман.
— Показалось, — бросил Гаррисон.
— Нет, лошадь заржала!
Где-то поблизости звонко простучали по камням копыта. Уэстман быстро повернулся, его рука выхватила у Гаррисона револьвер из правой кобуры.
— Эй! — возмутился Гаррисон, но беглец уже вскочил на ноги и метнулся во мрак.
Послышался глухой стук, зашуршали ветви кустарника. Чей-то голос прорычал:
— Окружайте их!
Гаррисон остановил фургон, поднял руки и попытался разглядеть верхового возле дороги.
Это был шериф Хейнс — могучий, широкоплечий, зубы сверкают в бороде, револьвер в руке поблескивает в лунном свете.
— Хорошо, что мне пришлось вернуться в город, — проговорил он. — И хорошо, что никто из нас не прихватил фонарь.
К шерифу подъехал второй всадник.
— Обоих поймали, шериф? — спросил он голосом бармена Бена.
— Признавайся, куда ты дел Уэстмана?! — рявкнул шериф, обращаясь к Гаррисону.
Тот притворился изумленным:
— Уэстмана? Да вы, верно, спятили, шериф! Какой еще Уэстман?
— Ты помог ему бежать из тюрьмы, — проскрежетал шериф. — Я не поддался на твои угрозы, и тогда ты вернулся и выпустил его сам. Бен слышал, как скрипело колесо твоего фургона, когда вы удирали из города.
— Сначала я не придал значения, — добавил Бен. — Но потом Эл прибежал с криком, что Уэстман смылся, и я вспомнил этот скрип.
— Где ты его спрятал? — сурово спросил шериф. — Признавайся!
Рука с револьвером неожиданно опустилась, из ствола вырвалось пламя. Холстина на фургоне содрогнулась, внутри зазвенела от удара пули кастрюля. Револьвер выстрелил снова, потом еще…
— Уэстман! — взревел шериф. — Вылезай немедленно! Прятаться бесполезно! Если не вылезешь…
— Черт! — воскликнул вдруг Бен. — Его там нет! Давайте заберем Джонни и повесим его вместо Уэстмана.
— Шериф, вы как расплачиваться намерены за эту пальбу? — поинтересовался Гаррисон. — Будьте уверены, я все подсчитаю и предъявлю вам счет.
— Умник, значит? — Голос шерифа Хейнса сочился ядом. — Не спеши радоваться, не будет никакого счета!
В голове у Гаррисона тоненько зазвенели колокольчики тревоги. Кто бы не забеспокоился, услышав эти слова, в которых отчетливо прозвучало желание убить! Он спрыгнул с передка, одновременно протягивая руку к левому бедру, хоть и понимал, что это бесполезно. Там, в Сандауне, ему удалось опередить шерифа, но как справиться с тем, кто уже нацелил на тебя револьвер?
Громыхнул выстрел, во мраке расцвел оранжевый цветок, и шериф завопил от боли и ярости, когда револьвер выпал из его руки.
Темнота произнесла голосом Уэстмана:
— Следующий будет в голову, а не в руку!
Гаррисон, наконец-то обнаживший собственный кольт, махнул бармену, который замер в седле. Бен медленно поднял руки.
— Джентльмены! — позвал Гаррисон. — Прошу спешиться. Мы меняем упряжку с фургоном на ваших лошадок. — Он повернулся к Бену. — Бросай-ка ствол. Только аккуратно, достань из кобуры и урони. Одно резкое движение — и получишь пулю.
Шериф и бармен спешились, потом вскарабкались на передок фургона под бдительным присмотром Уэстмана. Гаррисон выбрал себе лошадь Бена и вскочил в седло.
Шериф оскалил зубы. Его била дрожь — наполовину от страха, наполовину от злости.
— Ты у меня еще попляшешь! — процедил он. — Оба попляшете!
— Давайте разворачивайте фургон и валите отсюда! — приказал Уэстман.
Шериф закричал на лошадей, и фургон в конце концов неуклюже развернулся. Треклятое колесо заскрипело снова, когда фургон быстро покатил в сторону Сандауна.
Гаррисон довольно долго глядел ему вслед. Потом спохватился и перевел взгляд на Уэстмана. Тот и не подумал убрать револьвер: рука удобно лежала на седле, дуло смотрело прямиком на Гаррисона. В бледном лунном свете лицо Уэстмана искажала кривая усмешка, в которой не было ровным счетом ничего приятного.
— Здесь наши дорожки расходятся, — заявил он твердо.
Гаррисон на мгновение опешил. Покосился на сверкающий металл, вскинул голову и осторожно пошевелился в седле.
— Выходит, ты меня подставляешь? Я тебя выручил, а ты меня подставляешь?
— Не держи меня за сосунка! — прорычал Уэстман. — Ты хотел, чтобы я тебя кое-куда привел, и решил, что я соглашусь, если поможешь мне сбежать! — Он злобно сплюнул на землю. — Дьявол! Да сдалась мне твоя помощь! Мои парни и без тебя явились бы через денек-другой. Они бы этот городишко по бревнышку раскатали! — Бандит повел стволом. — Проваливай, недоносок. И не вздумай за мной следить!
Гаррисон неторопливо развернул лошадь. Он понимал, что спорить бессмысленно. Вообще бессмысленно что-либо делать. Он поставил на кон все, что имел, и проиграл.
— Я буду оглядываться, — пообещал Уэстман. — Если замечу, что ты едешь за мной, то всажу пулю прямиком между глаз!
Лошадь побрела по дороге, обратно в сторону Сандауна.
Но туда возвращаться нельзя. А куда можно-то?
— Олух, вот ты кто! — сказал себе Гаррисон.
Он обернулся. Уэстман верхом на лошади выглядел призрачной тенью посреди дороги в неверном свете луны.
Можно выхватить револьвер и выстрелить, подумал Гаррисон.
Но какой прок в перестрелке с Уэстманом? Это нисколько не поможет выпутаться из ловушки, в которую он сам себя загнал. Да уж, постарался, ничего не скажешь. Помог бежать осужденному преступнику, оказал сопротивление шерифу, украл лошадь…
— Повесят меня, как пить дать повесят, — произнес он вслух.
Гаррисон пожал плечами, развернулся в седле, покачиваясь в такт ходу лошади, и погрузился в размышления. Должен все-таки существовать способ, каким можно исполнить то, что он задумал. Узнать, куда спрятали Кэролин и почему ее схватили. А как же Сатана? Его тоже надо найти. Коня лучше у него никогда не было.
Внезапно его как осенило. Нужно обратиться к доку. Док поймет. Это же док с его пресловутой золотой шахтой, док, который регулярно пропадает на несколько дней и возвращается с деньгами. Именно док с его суховатыми насмешками и морщинками у глаз может быть тем человеком, который нужен Гаррисону. До утра еще долго. Ну что, проверим?
Док может что-то знать. Может помочь.
Плотно прижавшись к стене банка, Гаррисон застыл в неподвижности. Он находился в узком проулке между банком и лавкой Смита, настороженно вслушивался в ночную тишь, пытаясь понять, не бродит ли кто-то по улице. Лошадь, которую он забрал у бармена и оставил с тыльной стороны банка, негромко заржала и ударила копытом по земле.
Треклятая скотина того и гляди кого-нибудь разбудит, выругался про себя Гаррисон.
Но пока улица пустовала. На всем протяжении, из конца в конец, над ней висело то противоестественное, словно бездыханное, безмолвие, что сгущается в темные часы перед самым рассветом.
Удовлетворенный тишиной, Гаррисон выскользнул из проулка и шмыгнул в дверной проем, откуда лесенка вела в жилище и лечебницу дока Фалконера прямо над помещением банка.
Из-под двери лечебницы сочился свет. Гаррисон помедлил — почему-то ему вдруг сделалось страшно.
Да ерунда это все, убеждал он себя. Док просто оставил свет на случай, если кому-то понадобится его помощь.
Он осторожно приблизился и повернул ручку двери.
Фалконер лежал головой на столешнице, рядом чадила керосиновая лампа. Сразу стало ясно: здесь что-то не то. В таком причудливом положении человек вряд ли заснет добровольно.
— Док! — хрипло прошептал Гаррисон.
В спине дока, аккурат между лопатками, разве что чуть левее от позвоночника, засел нож. Под ногами Фалконера сморщилась дешевая циновка, будто док пытался встать, но смог только посучить ногами.
Гаррисон пересек комнату и замер у стола, не зная, куда девать руки. Дока убили, никаких сомнений. А ведь Фалконер единственный мог ему помочь, единственный должен был знать кое-какие подробности…
Его убили прямо тут, когда он сидел за столом и что-то писал.
Гаррисон покосился на карандаш и разбросанные по столешнице бумаги. Поневоле вспомнились слова, сказанные доком прошлым утром: "Ты согласен взять у меня письмецо и забыть об этом?"
Док говорил, что, если вернется, то заберет письмо, а вот если нет, то надо будет послание отправить. Может, это и есть то самое письмо?..
Гаррисон принялся торопливо перебирать бумаги. Нет, это не письмо. Все листы чистые, без единой буквы и вообще без помарок.
А вот… У Гаррисона перехватило дыхание. Вот и письмо, по крайней мере, копия письма, о котором говорил Фалконер. Почерк твердый, с нажимом, бумага тонкая, и на листе, который явно подкладывали снизу, строчки вполне читаемы, если правильно осветить бумагу.
Гаррисон наклонился, чтобы лучше видеть.
За спиной скрипнула половица, и Гаррисон резко развернулся, его правая рука метнулась к оружию.
В дверях стоял мужчина в цветастом жилете, приехавший в город на дилижансе. Его губы искажала зловещая ухмылка, в свете лампы тускло сверкал золотой зуб. В ладони, что вынырнула из-под жилета, он сжимал тупорылый пистолет, извлеченный из внутреннего кармана.
Пистолет тявкнул, как злобная шавка. Пуля просвистела мимо головы Гаррисона и угодила в оконное стекло.
Гаррисон вскинул оружие и выжал спуск. Не было времени целиться, так что стрелял он наугад.
Пистолет мужчины с золотым зубом тявкнул снова, но этот звук был заглушен грохотом кольта сорок пятого калибра. Что-то ударило Гаррисона в левое плечо, и торговец пошатнулся, но успел заметить, как мужчина в дверях медленно оседает.
Противник заерзал по полу, пистолет вывалился из пальцев и завертелся на досках этаким металлическим волчком в круге света от лампы. Незнакомец ухитрился подняться на колени, постоял миг-другой, потом вновь повалился, лицом вперед, выставляя локоть. Перевернулся на спину и замер, челюсть отвисла, глаза закатились.
Крадучись, Гаррисон попятился к окну. Взгляд перескакивал с мертвого тела в дверном проеме на мертвое тело за столом и обратно, и только теперь его внимание привлек золотой блеск цепочки, свисавшей с пальцев дока Фалконера. Гаррисон стремительно нагнулся.
Цепочка от часов.
Разглядывая ее, Джонни сообразил, почему вернулся незнакомец и чья рука всадила нож в спину дока Фалконера.
Он быстро пересек комнату, склонился над трупом в дверях, увидел кусок цепочки, торчавший из кармана цветастого жилета. Должно быть, док, уже умирая, нашел в себе силы порвать эту цепочку, когда убийца отвернулся.
Внизу громко хлопнула дверь. По ступенькам загрохотали сапоги. Гаррисон развернулся, шмыгнул к окну, разбитому пулей чужака, и прыгнул наружу, прикрыв лицо скрещенными руками. Выпал на крышу пристройки, скатился с нее, очутился на земле и поспешно поднялся. Заржала, вставая на дыбы, привязанная у коновязи лошадь. Одним движением Гаррисон освободил поводья и вскочил в седло.
Из окна, в которое он только что прыгнул, громыхнул выстрел. Лошадь затанцевала на задних ногах, забила передними по воздуху. Гаррисон прикрикнул на нее, и она, присмирев, пустилось галопом. Вслед снова выстрелили, пуля просвистела над головой Джонни.
Издалека донеслись людские голоса. Гаррисон припал грудью к лошадиной шее, топот копыт отдавался раскатами у него в ушах. Прохладный ветерок пах травой, высохшей на солнце. Серпик луны висел на западе над самым горизонтом.
Лишь теперь Гаррисон осознал, что левое плечо онемело. Провел рукой по одежде: пальцы мокры от крови. Но кость не задело, уже хорошо. Чужая пуля всего-навсего оставила глубокую ссадину.
В нагрудном кармане, который задела ладонь, хрустнуло. Гаррисон запустил в карман пальцы и достал мятую бумажку. Копия письма, которое начал док, письма маршалу в Омахе…
"Сохрани это для меня", — просил док.
Гаррисон наморщил лоб. Нет никаких сомнений, что Фалконер собирался отдать ему именно это письмо. Но зачем его хранить? Если док всерьез намеревался предупредить маршала, то должен был отправить письмо сам, только и всего. Но он обмолвился, что может забрать письмо у Джонни. Значит, что-то могло ему помешать отослать письмо…
На ум ничего путного не приходило, и Гаррисон сокрушенно помотал головой. Осторожно разгладил бумажку, аккуратно ее сложил и вернул в карман.
Мужчина в цветастом жилете и с золотым зубом во рту убил дока, чтобы заполучить это письмо. Более того, он его заполучил, а потом вернулся — за цепочкой от часов, справедливо решив, что его вполне могут опознать по такой улике. В пылу схватки пропажу не заметил, но затем спохватился. Или не придал сначала значения…
Он приехал в дилижансе, а через считаные часы вонзил нож в спину доку Фалконеру и украл письмо. Это означает, что чужак явился в Сандаун ради письма, то есть он должен был знать, что док хочет написать и отправить такое письмо. Гаррисон нахмурился. Чушь какая-то выходит, сказал он себе. Док был не из болтливых, он ни с кем не делился ничем сокровенным, — возможно, его недолюбливали в городе еще и поэтому.
Мужчина с золотым зубом прикатил в дилижансе с целью убить дока. Пока он ехал сюда, кто-то напал на дилижанс и похитил Кэролин Элден. Может, этот цветастый жилет как-то связан с похищением девушки. Может, все было совсем не так, как чужак рассказал горожанам. Может, он врал напропалую — ведь опровергнуть его слова некому. Кэролин похитили, возница мертв…
Все же последние события связаны между собой, Гаррисон это чувствовал. Похищение Кэролин, гибель дока, украденное письмо, Уэстман в тюрьме, Данэм во главе поисковой партии… Вообще-то, в Сандауне Данэм появлялся редко, ему больше нравился Рэттлснейк, да и парни с ранчо "Бар икс" нечасто сюда заглядывали. Забавное совпадение: Данэма занесло в город как раз в тот день, когда прибыл ограбленный дилижанс.
Гаррисон ощупал пальцами нагрудный карман. Док писал про долину Гризли и особо отметил, что мало кому известно ее точное местоположение. Гаррисон покивал своим мыслям. Эта долина принадлежит к числу тех мест, о которых порой упоминают, но куда никогда не заглядывают. Правда, траппер Билл должен знать туда дорогу. Живет он в хижине на южной оконечности бесплодной равнины за городом.
Лошадь пошла медленнее, взбираясь на пологий склон, и Гаррисон ее подбодрил шенкелями.
— Шевелись, лошадка, мы едем навестить траппера Билла!
Солнце взошло уже три часа назад, когда лошадь под Джонни опасливо ступила на извилистую тропу, что вела к глубокому оврагу, где под могучим разноцветным утесом пряталась хижина траппера Билла.
Из трубы поднимался дымок. Сам траппер стоял в дверях и пристально следил за Гаррисоном. Откуда-то выбежали две пожилые собаки и облаяли всадника.
Билл вынул изо рта трубку, пошевелил усами и сплюнул поверх колоды для колки дров.
— Доброго утречка, сынок, — сказал он. — Где ты потерял свой фургон?
— В городе, — коротко ответил Гаррисон.
Траппер изучающе оглядел его с ног до головы:
— Что, неприятности?
— Да так, поспорил кое с кем, — объяснил Гаррисон. — Этот омбре в меня выстрелил.
— А ты не спустил ему, верно?
Гаррисон соскользнул из седла и потянулся. Лошадь понурила голову, ее бока ходили ходуном.
— Гнал всю дорогу? — спросил Билл.
— Шериф на меня разозлился, — объяснил Гаррисон.
Траппер фыркнул:
— У нашего шерифа умишка недостает, вот что я скажу. Надо бы его чуток взгреть, глядишь, добрым христианином станет.
Гаррисон прислонился спиной к дверному косяку, достал из кармана бумагу и табак и принялся скручивать самокрутку.
— Я к тебе по делу, Билл. Ты знаешь, как попасть в долину Гризли?
Траппер помахал трубкой в воздухе:
— Никак решил побывать?
Гаррисон утвердительно кивнул.
— Из ума, что ли, выжил? — недоуменно спросил Билл. — Я и сам уже десяток лет туда не совался. Чего там делать-то?
— Надо кое с кем встретиться.
Билл пожал плечами:
— Чудное местечко ты выбрал, сынок, уж поверь. Ладно, коли вы договорились…
Он присел на корточки и стал чертить пальцем в пыли.
— Поедешь прямо на север до Коровьего каньона. — Под бормотание старика палец двинулся дальше. — Запомнил или мне повторить?
Гаррисон кивнул. Старик стер рисунок ладонью и распрямился.
— Видок у тебя неважнецкий.
— Не спал со вчерашнего утра, — признался Гаррисон.
— Так передохни. Этот наш шериф ни за что не догадается искать тебя тут. Рванет в Рэттлснейк.
— Это вряд ли, — возразил Гаррисон. — Наш шериф ближе десяти миль к Рэттлснейку не подъезжает.
Траппер Билл выпустил клуб дыма.
— Слыхал я, что парни из Рэттлснейка и Сандауна поцапались из-за какого-то пустяка.
— Ну да, по поводу разделения округов, — подтвердил Гаррисон.
— Я и говорю — из-за пустяка, — хмыкнул Билл. — Мне-то самому оно и вовсе не сдалось, я разве что Элденов порой навещаю. Синь Ли исправно снабжает меня слюной пантеры[5]. Сам гнать научился, собрал устройство из старого нагревателя. Все ждет, когда я копыта двину от его отравы, но я, как видишь, здоровехонек.
— Да, Безголовый Джо мне рассказывал. Но он уверял, что Синь Ли выпивает все в одиночку.
— Треклятый китаеза! — беззлобно выругался Билл. — Не поверишь, читать пристрастился. Меня тоже соблазнял, но чего-то я не проникся. Глупая трата времени.
— Иногда полезно бывает.
— Может быть, — согласился Билл, — но я как-то шесть десятков лет без книжек обходился, думаю, еще десятка два вполне обойдусь. — Он прищурился. — Джонни, ты того и гляди с ног свалишься. До долины Гризли точно не доедешь, помяни мое слово. Иди-ка поспи. Растолкаю через часок.
Гаррисон не стал упрямиться. Усталость вдруг придавила его к земле, все мышцы разом заныли. А плечо, в которое угодила пуля, напомнило о себе тупой болью.
— Ладно, часок вздремну, но не больше. Ты, главное, меня разбуди. Времени-то в обрез.
— Иди, иди, — отмахнулся Билл, — разве я когда подводил? Вот поспишь, мясца медвежьего с собой возьмешь — и хоть целый день снова шатайся себе. Иди, я лошадку твою приберу.
Гаррисон вошел в хижину, кое-как протиснулся мимо колченогого стола и присел на койку. В хижине смердело скверно приготовленной едой и грязной, потной одеждой. Впрочем, он едва замечал эту вонь.
Его глаза закрылись, стоило только голове коснуться джутовой подушки. "Скоро, — успел подумать Джонни, — я снова двинусь в путь, в долину Гризли. Найду там Кэролин. Может, и Сатану отыщу".
Проснулся он резко и сел. Разбудило его ощущение какой-то неправильности.
Спросонья не сразу вспомнилось, где он находится, но потом память вернулась.
— Билл! — позвал он, вскакивая на ноги.
Ответа не было. В хижине царила тишина, какая обычно бывает летом в полуденный зной. Где-то жужжала муха, иных звуков не доносилось.
Снаружи ослепительно светило солнце. Оно стояло высоко в небе, и вот откуда, понял Джонни, взялось ощущение неправильности. Когда он согласился прикорнуть, было раннее утро, а сейчас уже за полдень. Гаррисон встал, широко расставив ноги, и рука сама потянулась к карману, где лежала копия письма дока Фалконера. Бумажки не было.
На мгновение он остолбенел.
Траппер Билл сбежал — украл письмо и бессовестно сбежал. Тут зафыркала лошадь, и Гаррисон обернулся, хватаясь за рукоять кольта.
Тревога оказалась ложной. Животное было без всадника. Присмотревшись, он узнал лошадь, которую отнял у бармена и на которой прискакал сюда.
— Хорошая лошадка. Просто молодчага.
Гаррисон вскочил в седло. Надо спешить, сказал он себе, и гнать придется во весь опор.
Мужчина в сером сюртуке выступил из-за валуна и вскинул ружье.
— Эй, приятель, какого дьявола ты тут забыл? — процедил он.
Гаррисон натянул поводья и пожал плечами.
— Я бы мог тебя прикончить, едва ты въехал на тропу, — продолжал мужчина. — Скажи спасибо моей природной доброте.
— Я приехал к боссу, — ответил Гаррисон.
— Босс никого не принимает, — заявил незнакомец. — К слову, он жутко разозлится, когда узнает, что я тебя не пристрелил. У меня приказ — шпиговать свинцом любого, кто сунется на тропу.
— Я привез весточку от дока Фалконера.
— Но док же… — У дозорного от изумления отвисла челюсть, но в следующий миг он спохватился и снова наставил ружье на Гаррисона.
С противоположного склона донеслась дробь копыт, и дозорный явно растерялся, не зная, как ему поступить.
Из-за поворота, где высилась груда валунов, выехал всадник.
— Здорово, Уэстман, — окликнул его Гаррисон.
Бандит пристально оглядел Джонни, затем обратился к подельнику:
— Опусти ружье, Спайк. Ты чуть не прикончил нашего гостя.
Спайк неохотно подчинился.
— Босс же велел убивать всех без разбора…
— Велел, а как же, но он ведь не знал, что приедет Гаррисон.
— Ты что, знаешь этого типа? — недоверчиво спросил Спайк.
— Еще бы! Это он вытащил меня из тюряги.
Лицо Спайка озарилось широкой улыбкой:
— Ну, тогда другое дело! Говорит, он привез весточку от дока. Но док же…
— Заткнись! — оборвал его Уэстман, срываясь на крик.
— Если ты хотел сказать, что док мертв, — сказал Гаррисон, глядя на Спайка, — то так и есть. Я побывал у него сразу после смерти и забрал письмо.
— Но босс послал парня…
— Ты про джентльмена в жилете с цветочками? Я его убил.
Гаррисон не выдержал и расхохотался. Уж больно нелепо выглядели оба бандита: Спайк разинул рот и чуть не выронил ружье, а Уэстман замер в седле, словно кол проглотил.
— Так что не надо прикидывать, как от меня избавиться. Я вам нужен, и вы не можете меня убить.
Уэстман развернул лошадь и бросил через плечо:
— Езжай за мной, пускай босс сам с тобой разбирается.
— Я ради этого и приехал, — сообщил Гаррисон.
Кони неспешно и осмотрительно двигались по каменистой тропе. Впереди вдруг открылась зелень потаенной долины.
— Боссу все это ох как не понравится, — проговорил Уэстман. — Он и без того злой как собака. Злится, что я сбежал. Видно, думал использовать меня как приманку и хотел, чтобы я подольше там проторчал. Тогда у него был бы повод спалить к чертям городишко.
— А сам что думаешь? — спросил Гаррисон.
Уэстман помедлил, будто размышляя.
— По правде сказать, Гаррисон, я не знаю. Моя жена Мари целиком на твоей стороне. Говорит, что боссу на меня плевать. Мол, если бы меня повесили в тюряге, боссу это было бы только на руку.
— Похоже, вы с ним не очень-то ладите.
— Всякое бывает, — сурово признал Уэстман.
Тропа достигла долины и повела наискось, к скоплению построек у западного края высокой скалы. Лошади с плеском пересекли вброд речушку.
У дома, что покрупнее других, Уэстман спешился и накинул поводья на бревно. Двое мужчин на крыльце поднялись на ноги и встали у двери, наблюдая за вновь прибывшими.
— Босс внутри? — спросил Уэстман.
Один из мужчин молча ткнул большим пальцем себе за спину. Второй принялся скручивать самокрутку. Гаррисон исподволь присмотрелся к тому, что тыкал пальцем. В его облике ощущалось нечто знакомое — именно в облике, не в лице.
— Идем, — поторопил Уэстман.
Следом за ним Гаррисон вошел в дом. У двери, что вела в помещение, обставленное как кабинет, он застыл точно вкопанный и уставился на мужчину, который сидел, закинув ноги на стол.
Данэм! Данэм с ранчо "Бар икс"!
Босс вытащил изо рта сигару, плюнул в плевательницу, но промахнулся.
— Чего вылупился, Джонни? — поинтересовался он. — Ожидал увидеть кого-то другого?
Гаррисон сделал шаг вперед. Теперь все стало ясно.
— Значит, вот почему ты не хочешь разделения округов.
Данэм помахал дымящейся сигарой:
— Джонни, позволь кое-что тебе растолковать. Никакого разделения не будет. Лично меня все устраивает, понятно? Ребята в Рэттлснейке со мной согласны, но эти ублюдки из Сандауна суют палки в колеса…
— Ребята из Рэттлснейка? — язвительно переспросил Гаррисон. — Да они же у тебя с рук едят, еще бы им упрямиться!
Данэм добродушно усмехнулся:
— А в Сандауне никто меня не подозревает, во всяком случае, не осмеливается вслух говорить. Разве что Мамаша Элден, но и она помалкивает. Верно, прикинула, что доказательств у нее нет. А теперь она и вовсе у меня вот где! Я позаботился о том, чтобы она рот не разевала.
— Кэролин, — негромко произнес Гаррисон.
Данэм сунул сигару в рот и оскалил зубы в ухмылке.
— Молодец, соображаешь! — похвалил он. — Когда Мамаша получит письмецо от дочурки, она шустро начнет выступать против разделения округов. Начнет как миленькая, можешь не сомневаться. — Он довольно хохотнул. — Мамаша Элден заодно с Рэттлснейком, кто бы мог подумать, а?!
— Умно, — признал Гаррисон. — Правда умно, Данэм. А ведь ты сам вызвался возглавить поиски Кэролин.
— Ну да, я все продумал, — заявил Данэм.
— Даже подослал одного из подручных прикончить дока. Или это пришлый, которого ты нанял ради грязного дельца?
— Второе, — не стал отрицать Данэм. — Вдобавок я подстраховался. Он и понятия не имел, кто ему платит.
— Надеюсь, ты не заплатил ему вперед? Вообще-то, он изрядно напортачил.
Данэм опешил настолько, что сигара вывалилась изо рта и упала на стол. Ноги с громким стуком опустились на пол.
— Ты о чем, Джонни? А?
— Джентльмен в жилете с цветочками убил дока, спору нет, — принялся объяснять Гаррисон, — однако под конец вмешался я. Угостил твоего наемника свинцом и забрал у него письмо, которое написал док.
Данэм смахнул сигару со стола. Его лицо побагровело от ярости.
— Какое еще письмо? — прорычал он.
Гаррисон улыбнулся:
— Я думал, ты знаешь. Письмо в Омаху, тамошнему маршалу. Неужто док не намекал, что готов вывести тебя на чистую воду?
Рука Данэма метнулась под стол и появилась, сжимая тяжелый шестизарядник, который уставился Гаррисону в живот.
— Выстрелишь — затянешь петлю на собственной шее, — предостерег Гаррисон. — Док Фалконер в своем письмеце назвал несколько занятных имен.
— Где оно?! — ледяным шепотом справился Данэм. — Давай сюда!
— Я оставил письмо у друга, — сказал Гаррисон, — и попросил отправить в Омаху, если не вернусь к завтрашнему утру.
— Да я тебя размажу, паршивый щенок! — прорычал Данэм. — Да я…
— Ничего ты мне не сделаешь, — перебил Гаррисон ровным голосом. — Я держу тебя за потроха, и ты это понимаешь. Убьешь меня, и письмо уйдет в Омаху. Протянешь слишком долго, гадая, как поступить, и оно уйдет в Омаху. Так что спрячь ствол и давай поговорим как деловые люди.
Хватка на рукоятке кольта заметно ослабла.
— Что тебе нужно, Гаррисон?
— Сколько док с тебя запросил?
Данэм помешкал с ответом.
— Десять тысяч, — сказал он наконец. — Это чертовски много. Попроси он четыре или пять…
— Мое молчание обойдется тебе дороже, — произнес Гаррисон.
Данэм ударил кулаком по столу:
— Я не стану платить! Я не…
— Мне нужны женщина и лошадь.
— Женщина и… Чего?
— Мне нужны Кэролин Элден и черный жеребчик, которого увел твой человек.
На лице Данэма проступило облегчение. Губы искривились в усмешке.
— Это же другое дело, Джонни! Отдаешь письмо, и валите с девчонкой на твоей коняге, куда вам вздумается, если пообещаешь никому не рассказывать, где побывал. — Он облизал губы, точно кот, слопавший целую тарелку сливок. — Все просто, сам видишь. Сделка? Никто внакладе не останется.
Гаррисон покачал головой:
— Ты пошлешь за нами погоню. Мы и мили не успеем проехать.
Данэм вскинул руки в притворном ужасе:
— Джонни, что я слышу?! Не будет погони! Я всегда держу слово!
По крыльцу простучали сапоги, скрипнула наружная дверь. Гаррисон резко развернулся и прижался спиной к стене. Послышались шаги за дверью кабинета, а в следующее мгновение в проеме возникла человеческая фигура.
Рука Гаррисона сама собой метнулась к кобуре.
— Добрый день, шериф, — весело поздоровался Данэм. — Прошу, не пугайте Джонни сильнее, чем следует. Он и так на взводе.
Шериф Альберт Хейнс замер, глядя на револьвер в руке Гаррисона.
— Руки подняли! — потребовал Гаррисон. — Я кому сказал? Все подняли! Уэстман, и ты тоже.
Он искоса поглядел на Данэма, который опять уселся в кресло. Локти бандита опирались на столешницу, кисти застыли в воздухе.
— Ты и шерифа подкупил.
Данэм хмыкнул:
— А что тут такого? Сандаун мог бы быть и пощедрее.
Не отрывая взгляда от Гаррисона, Хейнс заговорил. Слова он выплевывал уголком рта:
— Тебе послание, Данэм. Я забрал его из кармана омбре, которому ты поручил убить Фалконера.
Данэм ухмыльнулся:
— Хорошо блефуешь, Джонни. Жаль, что не выгорело, да.
Голова шла кругом, но рука, сжимавшая кольт, не дрожала, хотя лицо у Гаррисона вытянулось. Данэм прав: Джонни блефовал, но блеф провалился, и теперь придется расплачиваться. Еще мгновение назад Данэм не отважился бы хвататься за кольт, но сейчас все изменилось, сейчас Джонни стал законной добычей, и лишь вопрос времени, когда его подстрелят.
— Не дергайтесь, — предупредил Гаррисон. — Прикончу любого, кто шевельнется.
Данэм рассмеялся:
— Джонни, ты не простоишь в углу целый день. Так что подумай хорошенько, мой тебе совет.
Как ни горько это признавать, он был прав. Гаррисон очень медленно, буквально по шажочку, двинулся к дверному проему, выскользнул из кабинета и взялся за ручку наружной двери.
— Удачи, Джонни! — пожелал Данэм с широкой улыбкой.
Он знал, что Гаррисона не ждет ничего хорошего, что его застрелят прямо на крыльце.
— Хватит скалиться, не то забью твои зубы тебе же в глотку! — процедил Гаррисон. — Пулей забью!
Он затворил дверь в кабинет и быстро направился к лесенке, что вела наверх. Поднявшись до половины пролета, обернулся: не бежит ли кто за ним? Но дверь оставалась закрытой. Впрочем, кто-то изнутри кричал в окно:
— Не дайте ему уйти! Следите за всеми дверями и окнами!
Он в ловушке, это совершенно ясно. Заперт в доме, и возможности улизнуть попросту нет.
Сверху вдруг донесся звонкий голосок:
— Джонни! Джонни Гаррисон!
Он задрал голову и радостно воскликнул:
— Кэролин!
Девушка стояла на верху лесенки, и была она еще прекраснее, чем ему помнилось. Платье под цвет глаз, а волосы убрала способом, какого Джонни не знал, — стянула в высокий пучок на макушке вместо привычных заплетенных прядей. Наполовину штучка из большого города с побережья, а наполовину — дочка Мамаши Элден, знакомая ему много лет.
— Я знала, что ты отыщешь меня, Джонни! — проговорила она, и ее голосок дрожал. — Знала, что ты придешь за мной!
— Спрячься! — попросил Гаррисон. — Спрячься, чтобы тебя не увидели!
Он метнулся вверх по ступенькам и увлек девушку прочь с линии стрельбы из кабинета.
— У тебя неприятности, Джонни?
Гаррисон едва не застонал вслух:
— Не то слово! Я надеялся сблефовать, но ничего не вышло.
Снаружи доносились возбужденные возгласы, слышался топот, люди перекрикивались, кто-то куда-то скакал…
— Ты совсем один?
Он мрачно кивнул и сам спросил:
— А ты как?
— Со мной была Мари, но она вышла ненадолго.
— Что за Мари?
— Жена Джима Уэстмана. Она от меня почти не отходит. Эти люди требуют, чтобы я написала письмо маме: мол, если хочет снова меня увидеть, то должна выступить против разделения округов.
— Ты же не станешь такого писать?
Кэролин упрямо замотала головой.
Джонни приобнял девушку:
— Молодец.
Снизу раздался голос:
— Лучше спускайся к нам, Джонни! Тебе все равно не сбежать.
Пальцы Гаррисона крепче сжали рукоять кольта. Он покосился на девушку и крикнул в ответ:
— Катись к черту! Если я вам нужен, попробуйте меня взять!
— Молодец, — с улыбкой сказала Кэролин.
Рявкнул шестизарядник, и пуля вонзилась в деревянную стену напротив лестницы. Гаррисон выжидал. Снизу выстрелили снова, и от стены полетели щепки.
Потом настала тишина, глубокая, смертоносная. Вдруг что-то заскрежетало снаружи, как будто вдоль дома что-то волокли.
Кэролин ахнула:
— Лестница! Они приставляют лестницу к окну!
Гаррисон было повернулся на звук, но передумал куда-либо бежать. Его обуревало отчаяние. "Вот и все, приятель, — сказал он себе. — Тебя зажали в угол, обложили со всех сторон. Уйди ты с лестницы, чтобы перехватить парней за окном, бандиты вырвутся из кабинета, а останься здесь — в дом проникнут те, кто находится снаружи…"
Снова тишина, которая сменилась громким скрипом: это проседали ступеньки лестницы под тяжестью человека. Бандит взбирался шустро.
— Кэролин! — негромко позвал Гаррисон. — Кэролин, я…
Его слова утонули в истошном вопле, в котором боль смешалась с невыразимым ужасом. А поверх этого вопля басовито раскатился отдаленный грохот ружейного выстрела. Последовал второй выстрел, приглушенный расстоянием, за ним третий… еще и еще. Снаружи раздался короткий звук, словно человек начал было кричать, но его схватили за горло.
Кэролин глядела на Гаррисона широко раскрытыми глазами.
— Это бандиты у окна! — проговорила она. — Кто-то по ним стреляет…
Гаррисон выпрямился и схватил девушку за запястье:
— Бежим!
Он метнулся в помещение, где находилось злополучное окно. Лестница оставалась на месте, а под ней лежали двое мужчин: один плашмя, широко раскинув руки, второй причудливо скрючился, свалившись со ступенек.
Гаррисон бросил взгляд вверх, на могучий утес. Он не сомневался, что пули летели оттуда, и стрелок, кем бы он ни был, заставил попрятаться всех людей Данэма.
По лестнице внутри дома застучали башмаки, и Гаррисон, обернувшись, оттолкнул Кэролин к стене, а сам, сжимая в кольт, прыгнул к дверному проему.
Револьвер плюнул огнем, едва в поле зрения показались голова и плечи бандита. В маленькой комнате выстрел прогремел оглушительно. Голову и плечи словно отбросило к поручням, и они исчезли из вида. Кто-то заорал, люди забегали по нижнему этажу, не отваживаясь лезть наверх.
— Скорее! — Гаррисон ткнул в сторону окна. — Кэролин, вылезай и спускайся!
Девушка замешкалась, ей было страшно.
— Да скорее же! — сорвался на крик Гаррисон. — Пока светло, с утеса нас будут прикрывать, но вот-вот начнет темнеть!
Одним движением он очутился у окна и распахнул створки.
— Давай! — Он протянул руку и рывком заставил девушку протиснуться наружу. — Держись крепче! Но поспеши, поспеши…
В ее взгляде, обращенном к нему, плескался страх, но Кэролин все же послушалась и, уверенно перебирая ногами, стала спускаться. Вот она достигла земли и кинулась бежать — туда, где у основания утеса залегли, подобно скомканному одеялу, густые тени.
Сам Гаррисон даже не смотрел, куда ставит ногу, лез очертя голову. Из-за травянистой кочки слева закашлял шестизарядник, ружье тут же ответило откуда-то справа. Он слышал свист пуль вокруг себя, слышал, как свинец с жужжанием мечется внутри дома, ощущал, как ломит кисти и плечи от судорожной хватки за перекладины лесенки.
Потом он упал, сорвался с очередной перекладины, успел только прикрыть руками лицо, чтобы уберечься от земли, летевшей навстречу. Высоко на утесе снова заговорило невидимое ружье. Гаррисон кое-как поднялся и побежал, пригибая голову, сгорбившись, двигаясь по наитию. Он бежал, потому что этого требовал рассудок.
До теней под утесом было уже близко. Почти, почти… Тени — это укрытие! Если он доберется туда, пули станут не страшны. Можно будет благополучно забыть об этих мелких мерзавках, что шелестят в траве и свистят над головой.
Что-то шевельнулось в тенях. Гаррисон присмотрелся. Кэролин! Она бежала ему навстречу!
— Беги обратно! — прохрипел он. — Обратно!
Темная фигура внезапно выросла из травы и схватила девушку громадными обезьяньими лапами. Гаррисон попытался закричать, но из саднящего горла вырывался лишь сиплый хрип. Он было вскинул руку с револьвером, но его ударили по голове: нечто светлое промелькнуло и кануло во тьму, нечто, напоминавшее горящий шар. Джонни рухнул вверх тормашками в черную пучину.
Он возродился, сумел выбраться из пучины. В голове назойливо стучала боль, то наседала, то немного утихала, словно приливая и отливая. Гаррисон с трудом приподнял руку и дотронулся до головы. Пальцы мгновенно сделались липкими.
Когда он бежал от дома к утесу, его подстрелили! Как раз в тот миг, когда он вознамерился свалить мужчину, вставшего из травы возле Кэролин.
Губы Гаррисона дрогнули.
— Кэролин… Кэролин…
Но теперь все кончено. Там, у себя в кабинете, Данэм потешался над ним и уверял, что блеф не выгорел. Так и случилось. Разве что…
А как же стрелок на вершине утеса? Там ведь кто-то прятался, правильно? Этот кто-то все еще может быть где-то поблизости. Значит, одно ружье на стороне Гаррисона.
Надежда вспыхнула факелом и почти мгновенно угасла. Одно ружье против целой банды! Джонни тяжело вздохнул: нет, ничего не получится.
А где его револьвер? Он пошарил вокруг. Пусто, одна трава, и все. Наверное, оружие выпало из руки, когда пуля попала ему в голову. Отлетело на добрый десяток ярдов. Поди его найди.
Заслышав шорохи, Гаррисон насторожился. Звук приближался. Он с трудом перекатился на живот, затем встал на четвереньки и застыл. Пальцы сжались в кулаки, раздвинулись, снова сжались. "Голые руки, — подумалось ему. — Голые руки — вот все, что у меня осталось".
— Джонни! — тихонько позвали из темноты.
Кэролин? Это же голос Кэролин! Гаррисон собрался было откликнуться, но спохватился, ибо услышал кое-что еще, далеко не такое приятное. Мужские шаги, совсем рядом.
— Сюда! — произнес мужской голос, и Гаррисон его узнал: этот человек вчера на дороге, когда троица бандитов остановила фургон, был в синей маске.
Неужели все случилось лишь вчера? Кажется, успела пройти целая жизнь!
Другой голос прорычал:
— Да ты совсем рехнулся! Слышишь невесть чего, а это просто ветер.
— Я точно слышал, — возразил первый. — Девчонка говорила.
— Не Гаррисон, и то ладно, — проворчал второй. — Спайк вроде его достал. Верно, Спайк?
— Ага, — подтвердил третий голос. — Когда днем засек его на тропе, у меня было чувство, что надо его пристрелить. Вот послушал бы себя, от скольких бы хлопот избавились.
Гаррисон осторожно приподнял голову и разглядел троих мужчин, шедших в его сторону. Посередине шагал тот, что вчера носил синюю маску; именно этот бандит молча ткнул пальцем на дверь, когда Уэстман спросил, где босс.
— Славную лошадку ты у него стибрил, — произнес второй голос.
— Да этот олух просто привязал ее в лесу и ушел.
— Как хотите, а я думаю, что такому простофиле хороший конь ни к чему, — заявил Спайк.
Пальцы Гаррисона вновь сжались в кулаки, а сам он весь подобрался. В голове прояснилось, однако все тело болело, будто превратилось в огромный синяк.
Сражаться нечем, но все равно придется. Чистейшей воды безумие лезть в одиночку с голыми руками на троих вооруженных бандитов. Но где-то рядом затаилась в траве Кэролин. Хвала небесам, что она услышала эту троицу, что ей хватило смекалки спрятаться.
Пока бандиты подходили, он считал их шаги. Один, два, один; один, два, один. Сейчас до них не больше трех шагов, уже довольно близко. Почти слишком близко. Почти…
Он взметнулся из травы, точно разъяренный гризли, вставший на задние лапы, и из горла непроизвольно вырвался рык.
Ноги сами понесли Джонни вперед, увлекли в нападение, а правая рука уже вздымалась для удара. Кулак летел прямиком, неотвратимо и смертоносно, в физиономию бандита, который вчера был в синей маске.
На мгновение Гаррисон увидел, как свозь пелену, неверящие лица, разинутые от изумления рты и судорожные, машинальные движения рук, пытавшихся нащупать револьверы.
Бандит в синей маске начал было уворачиваться, но явно с этим запоздал. Кулак Гаррисона угодил ему под подбородок. Голова мужчины откинулась назад, а сам он не устоял на ногах.
Гаррисон извернулся по-кошачьи, заметил перед собой кривую ухмылку на физиономии Спайка, рассмотрел ствол револьвера и понял, что ему ни за что не опередить пулю.
— Попался! — довольно воскликнул Спайк, но тут же словно подавился, в горле у него заклекотало, и он попятился.
Затем покачнулся, выронил револьвер, потянулся руками к шее, будто желая вынуть засевший в ней по рукоятку нож.
Гаррисон рыбкой прыгнул за револьвером Спайка, чуть не покатился кубарем, отыскал оружие не столько взглядом, сколько на ощупь.
Последний из бандитов, остававшийся на ногах, вскинул свой шестизарядник, и Гаррисон в состоянии, близком к панике, надавил на спусковой крючок выхваченного из травы кольта.
Револьвер бандита плюнул огнем, но и кольт в руке Джонни задергался от отдачи. Бандита вдруг повело в сторону, он зачем-то задрал руку с револьвером, стал отступать, шаг за шагом, а Гаррисон с мрачным наслаждением, смешанным со слепой яростью, всаживал пулю за пулей в маячившее перед глазами тело.
— Он быть уже мертв! — негромко произнес певучий голос из сумрака. — Больше стрелять не надо.
Гаррисон сунул кольт в кобуру и развернулся.
— Синь Ли! — воскликнул он.
— Моя прийти за мисси! — объяснил повар-китаец. — Нож взять на всякий случай.
— Значит, это был ты? Это ты не позволил ей вернуться в дом!
— Это моя, да, — подтвердил Синь Ли.
— Я едва тебя не подстрелил, черт побери! — Гаррисон шагнул вперед. — А где Кэролин? Она…
Тут он разглядел девушку, стоявшую рядом с китайцем, и устремился было к ней, однако Синь Ли предупреждающе выставил руку:
— Наша бежать скорее! Люди слышать стрельба и приходить.
Гаррисон бросил взгляд через плечо и понял, что повар совершенно прав. К бандитам спешила подмога, причем верхом, и она стремительно приближалась.
— Не успеем! — выдохнул Джонни. — Придется сражаться. Ложитесь, трава нас прикроет!
Он метнулся к трупу Спайка, снял патронташ и непослушными пальцами принялся перезаряжать свой кольт.
Потом встал на колено, вытянул руку, тщательно прицелился и выстрелил. Один из бандитов, скакавших впереди, покачнулся и выпал из седла.
Заговорили другие револьверы, лошади будто взбесились — они шарахались в стороны, вставали на дыбы, норовили удрать подальше. Пули вонзались в землю вокруг, с гудением проносились над головой. Одна воткнулась в траву у ног Гаррисона, и в лицо ему полетели ошметки стеблей. Он выстрелил снова.
В темноте за спиной сердито громыхнуло ружье. Оно било не умолкая, сурово и размеренно, исправно находя себе цели.
Этому ружью стали вторить другие, послышались возгласы людей, что, похоже, тайком окружили бандитов.
Боек кольта щелкнул впустую, и Гаррисон потянулся к патронташу, лежавшему у него в ногах. В сумраке вдруг сверкнула яркая вспышка, ничуть не похожая на пламя выстрела. Гаррисон вскинул голову, и оружие выпало из его пальцев.
Огонь охватил дома бандитского поселения. Пламя жадно лизало древесину, его языки, казалось, норовили достать до неба. Пальба прекратилась, и в наступившей тишине стал слышен треск дерева, сопровождавший огненное пиршество.
Гаррисон поднялся, распрямляя затекшие конечности, втянул ночной воздух всей грудью.
Высокая фигура с ружьем на плече шагнула к нему из темноты.
— Сдается мне, сынок, мы хорошенько потрепали этих гадов, — сказал траппер Билл. — Всего-то и надо было устроить засаду и дождаться, когда Мамаша получит записку.
— Какую записку? — изумился Гаррисон.
— Да Синь Ли ей написал. Чертовски умный китаеза, вот что я скажу. Помнишь, я тебе говорил, что он научился читать и писать?
— Ну да. Но откуда Синь Ли…
— Прочитал то письмецо, что было у тебя в кармане, — нисколько не смущаясь, объяснил Билл. — Я-то сразу прикинул, что эта бумажка может оказаться полезной. Так что, когда ты задрых, я ее забрал и пошел к Синь Ли, чтобы он мне прочитал.
— Но в письме не было никаких указаний…
— Еще как было! Синь Ли проглядел его на просвет и сказал, что ничего забавнее в жизни не видел.
— Выходит, вы отправили записку Мамаше, а сами вдвоем двинули сюда? Это вы на утесе прятались?
— Метко я стреляю, верно? — похвастал Билл. — Эти сволочи мигом разбежались.
Зашелестела под ногами трава, и Гаррисон обернулся. К нему бежала Кэролин, а по пятам за девушкой следовал Синь Ли. Гаррисон порывисто шагнул вперед и обнял девушку, а она прильнула к его груди, ища утешения.
— Вот и славно, — заметил Билл.
— Мисси быть цела, — добавил Синь Ли. — Просто быть рада.
Застучали копыта. Мамаша Элден быстро спешилась и направилась к дочери, скручивая на ходу самокрутку.
— Все целы? — спросила она строго.
— Все быть здесь! — ответил Синь Ли своим певучим голосом. — Все быть рада.
— Чертовски приятно слышать, — сказала Мамаша. — Другим повезло меньше. Мы схватили Данэма и нашли Хейнса там, где никак не следовало быть шерифу, так что его тоже связали, чтобы не удрал. Уэстман улизнул, но ребята поскакали за ним.
Она чиркнула спичкой по ногтю и подняла огонек повыше, чтобы видеть лицо Гаррисона.
— Ну что скажешь, Джонни?
— Да вот подумал, не одолжить ли у вас немного на выкуп лавки Смита.
— Найдем тебе деньжат, — пообещала Мамаша. Она прикурила самокрутку и выдохнула облако дыма. — Глядишь, мы еще двойную свадьбу устроим. Безголовый давно ко мне подкатывает, и я решила: черт возьми, а почему бы и нет.
КОНЕЦ
Он отправился на прогулку ранним утром, когда солнце стояло низко над горизонтом; прошел мимо полуразвалившегося старого коровника, пересек ручей и по колено в траве и полевых цветах стал подниматься по склону, на котором раскинулось пастбище. Мир был еще влажен от росы, а в воздухе держалась ночная прохлада.
Он отправился на прогулку ранним утром, так как знал, что утренних прогулок у него осталось, наверно, совсем немного. В любой день боль может прекратить их навсегда, и он был готов к этому… уже давно готов.
Он не спешил. Каждую прогулку он совершал так, будто она была последней, и ему не хотелось пропустить ничего… ни задранных кверху мордашек — цветов шиповника со слезинками-росинками, стекающими по их щекам, ни переклички птиц в зарослях на меже.
Он нашел машину рядом с тропинкой, которая проходила сквозь заросли на краю оврага. С первого же взгляда он почувствовал раздражение: вид у нее был не просто странный, но даже какой-то необыкновенный, а он сейчас мог и умом и сердцем воспринимать лишь обычное. Машина — это сама банальность, нечто привычное, главная примета современного мира и жизни, от которой он бежал. Просто машина была неуместна на этой заброшенной ферме, где он хотел встретить последний день своей жизни.
Он стоял на тропинке и смотрел на странную машину, чувствуя, как уходит настроение, навеянное цветами, росой и утренним щебетанием птиц, и как он остается наедине с этой штукой, которую всякий принял бы за беглянку из магазина бытовых приборов. Но, глядя на нее, он мало-помалу увидел в ней и другое и понял, что она совершенно не похожа на все когда бы то ни было виденное или слышанное… и уж, конечно, меньше всего — на бродячую стиральную машину или заметающий следы преступлений сушильный шкаф.
Во-первых, она сияла… это был не блеск металлической поверхности, не глянец глазурованного фарфора… сияла каждая частица вещества, из которого она была сделана. Он смотрел прямо на нее, и у него было ощущение, будто он видит ее насквозь, хотя он и не совсем ясно различал, что у нее там, внутри. Машина была прямоугольная, примерно фута четыре в длину, три — в ширину и два — в высоту; на ней не было ни одной кнопки, переключателя или шкалы, и это само по себе говорило о том, что ею нельзя управлять.
Он подошел к машине, наклонился, провел рукой по верху, хотя вовсе не думал подходить и дотрагиваться до нее, и лишь тогда сообразил, что ему, по-видимому, следует оставить машину в покое. Впрочем, ничего не случилось… по крайней мере сразу. Металл или то, из чего она была сделана, на ощупь казался гладким, но под этой гладкостью чувствовалась страшная твердость и пугающая сила.
Он отдернул руку, выпрямился и сделал шаг назад.
Машина тотчас щелкнула, и он совершенно определенно почувствовал, что она щелкнула не для того, чтобы произвести какое-нибудь действие или включиться, а для того, чтобы привлечь его внимание, дать ему знать, что она работает, что у нее есть свои функции и она готова их выполнять. И он чувствовал, что, какую бы цель она ни преследовала, сделает она все очень искусно и без всякого шума.
Затем она снесла яйцо.
Почему он подумал, что она поступит именно так, он не мог объяснить и потом, когда пытался осмыслить это.
Во всяком случае, она снесла яйцо, и яйцо это было куском нефрита, зеленого, насквозь пронизанного молочной белизной, искусно выточенного в виде какого-то гротескного символа.
Взволнованный, на мгновение забыв, как материализовался нефрит, он стоял на тропинке и смотрел на зеленое яйцо, увлеченный его красотой и великолепным мастерством отделки. Он сказал себе, что это самое прекрасное произведение искусства, которое он когда-либо видел, и точно знал, каким оно будет на ощупь. Он заранее знал, что станет восхищаться отделкой, когда начнет внимательно рассматривать нефрит.
Он наклонился, поднял яйцо и, любовно держа его в ладонях, сравнивал с теми вещицами из нефрита, которыми занимался в музее долгие годы. Но теперь, когда он держал в руках нефрит, музей тонул где-то далеко в дымке времени, хотя с тех пор, как он покинул его стены, прошло всего три месяца.
— Спасибо, — сказал он машине и через мгновение подумал, что делает глупость, разговаривая с машиной так, будто она была человеком.
Машина не двигалась с места. Она не щелкнула, не пошевелилась.
В конце концов он отвернулся от нее и пошел вниз по склону, мимо коровника, к дому.
В кухне он положил нефрит на середину стола, чтобы не терять его из виду во время работы. Он разжег огонь в печке и стал подбрасывать небольшие чурки, чтобы пламя разгоралось быстрее. Поставив чайник на плиту и достав из буфета посуду, он накрыл на стол, поджарил бекон и разбил о край сковородки последние яйца.
Он ел, не отрывая глаз от нефрита, который лежал перед ним, и все не переставал восхищаться отделкой, стараясь отгадать его символику. Он подумал и о том, сколько должен стоить такой нефрит. Дорого… хотя это интересовало его меньше всего.
Форма нефрита озадачила его — такой он никогда не видел и не встречал ничего подобного в литературе. Он не мог представить себе, что бы она значила. И все же в камне была какая-то красота и мощь, какая-то специфичность, которая говорила, что это не просто случайная вещица, а продукт высокоразвитой культуры.
Он не слышал шагов молодой женщины, которая поднялась по лестнице и прошла через веранду, и обернулся только тогда, когда она постучала. Она стояла в дверях, и при виде ее он сразу поймал себя на том, что думает о ней с таким же восхищением, как и о нефрите.
Нефрит был прохладным и зеленым, а ее лицо — резко очерченным и белым, но синие глаза имели тот же мягкий оттенок, что и этот чудесный кусок нефрита.
— Здравствуйте, мистер Шайе, — сказала она.
— Доброе утро, — откликнулся он.
Это была Мери Маллет, сестра Джонни.
— Джонни пошел ловить рыбу, — сказала Мери. — Они отправились с младшим сынишкой Смита. Молоко и яйца пришлось нести мне.
— Я рад, что пришли вы, — сказал Питер, — хотя не стоило беспокоиться. Я бы сам зашел за ними чуть попозже. Мне это пошло бы на пользу.
И тотчас пожалел о своих словах, потому что последнее время он думал об этом слишком много… мол, то-то и то-то надо делать, а того-то не надо. Что толку говорить о какой-то пользе, когда уже ничто не может помочь ему! Доктора дали понять это совершенно недвусмысленно.
Он взял яйца и молоко, попросил ее войти, а сам отнес молоко в погреб, потому что в доме не было электричества для холодильника.
— Вы уже позавтракали? — спросил он.
Мери кивнула.
— Вот и хорошо, — добавил он сухо. — Готовлю я довольно скверно. Видите ли, я живу вроде как в палатке на лоне природы.
И опять пожалел о своих словах.
"Шайе, — сказал он про себя, — перестань быть таким сентиментальным".
— Какая хорошенькая вещичка! — воскликнула Мери. — Где вы ее взяли?
— Нефрит? Это странный случай. Я нашел его.
Она протянула руку, чтобы взять нефрит.
— Можно?
— Конечно, — сказал Питер.
Она взяла нефрит, а он наблюдал за выражением ее лица. Как и он тогда, она осторожно держала камень обеими руками.
— Вы
— Ну, не то чтобы нашел, Мери. Мне его дали.
— Друг?
— Не знаю.
— Забавно.
— Не совсем. Я хотел бы показать вам этого… ну, чудака, который дал камень. Вы можете уделить мне минутку?
— Конечно, могу, — сказала Мери, — хотя мне надо спешить. Мама консервирует персики.
Они вместе прошли мимо коровника, пересекли ручей и оказались на пастбище. Шагая вверх по склону, он подумал, там ли еще машина… и вообще была ли она там.
Она была там.
— Какая диковина! — сказала Мери.
— Именно диковина, — согласился Питер.
— Что это, мистер Шайе?
— Не знаю.
— Вы сказали, что вам дали нефрит. Уж не хотите ли вы…
— Но так оно и было, — сказал Питер.
Они подошли к машине поближе и стояли, наблюдая за ней. Питер снова отметил, что она сияет, и вновь у него появилось ощущение, будто он может что-то разглядеть внутри… только очень смутно.
Мери наклонилась и провела пальцем по машине.
— Ощущение приятное, — сказала она. — Похоже на фарфор или…
Машина щелкнула, и на траву лег флакон.
— Мне?
Питер поднял крохотную бутылочку и подал ее Мери. Это была вершина стеклодувного мастерства: флакон сиял на свету всеми цветами радуги.
— Наверно, это духи, — сказал Питер.
Мери вынула пробку.
— Прелестно, — радостно прошептала она и дала понюхать Питеру. Это действительно было прелестно. Она заткнула флакон пробкой.
— Но, мистер Шайе…
— Не знаю, — сказал Питер. — Я просто ничего не знаю.
— Ну, хоть догадываетесь?
Он покачал головой.
— Вы нашли ее здесь?
— Я вышел прогуляться…
— И она ждала вас.
— Я не… — пытался возразить Питер, но потом ему вдруг пришло в голову, что это именно так: не он нашел машину, а она ждала его.
— Она ждала, да?
— Вот теперь, когда вы сказали, мне кажется, что она ждала меня.
Может быть, она ждала не именно его, а любого человека, который пройдет по тропинке. Она ждала и хотела, чтобы ее нашли, ждала случая, чтобы сделать свое дело.
Кто-то оставил ее здесь. Теперь это ясно как день.
Он стоял на лугу с Мери Маллет, дочерью фермера (а кругом были знакомые травы, кусты и деревья, становилось все жарче и пронзительно стрекотали кузнечики, а где-то далеко позвякивал коровий колокольчик), и чувствовал, как мозг его леденит мысль, холодная и страшная мысль, за которой была чернота космоса и тусклая бесконечность времени. И он чувствовал, как чья-то чужая враждебная рука протянулась к теплу человечества и Земли.
— Вернемся, — сказал он.
Они вернулись через луг к дому и немного постояли у ворот.
— Может быть, нам что-то надо сделать? — спросила Мери. — Сказать кому-нибудь?
Он покачал головой.
— Сначала я хочу все обдумать.
— И что-нибудь сделать?
— Наверно, тут никто ничего поделать не сможет, да и надо ли?
Она пошла по дороге, а он смотрел ей вслед, потом повернулся и зашагал к дому.
Он достал косилку и стал выкашивать траву. После этого занялся цветочной клумбой. Цинии росли хорошо, но с астрами что-то случилось: они завяли. Что бы он ни делал, клумба все больше зарастает травой, которая душит культурные растения.
"После обеда, — подумал он, — я, наверно, отправлюсь ловить рыбу. Может быть, рыбная ловля пойдет мне на…"
Он поймал себя на этой мысли и не закончил ее.
Он сидел на корточках у цветочной клумбы, ковыряя землю кончиком садового совка, и думал о машине, оставшейся на лугу.
"Я хочу сначала все обдумать", — сказал он Мери. Но о чем тут можно думать?
Кто-то что-то оставил на его лугу… машину, которая щелкала, а когда ее поглаживали, делала подарки, словно яйца несла.
Что это значило?
Почему она там оказалась?
Почему она щелкала и раздавала подарки, когда ее гладили?
Может, она отвечала на ласку? Как собака, которая виляет хвостом?
Может быть, она благодарит? За то, что ее заметил человек?
Что это? Приглашение к переговорам?
Дружеский жест?
Ловушка?
И как она узнала, что он продал бы душу и за вдвое меньший кусочек нефрита?
Откуда ей было знать, что девушки любят хорошие духи?
Он услышал позади быстрые шаги и резко обернулся. По траве к нему бежала Мери.
Она опустилась рядом с ним на колени и схватила его за руку.
— Джонни тоже наткнулся на нее, — тяжело дыша, сказала она. — Я бежала всю дорогу. Они были вместе с сынишкой Смита. Они шли через луг с рыбной ловли…
— Может быть, нам надо сообщить о ней, — сказал Питер.
— Она им тоже сделала подарки. Джонни получил удилище с катушкой, а Оги Смит — бейсбольную биту и перчатку.
— Господи!
— И теперь они хвастаются перед всеми.
— Теперь это уже все равно, — сказал Питер. — По крайней мере мне так кажется.
— Но что это такое? Вы говорите, что не знаете. Но вы же думали, Питер, вы же что-нибудь придумали.
— Мне кажется, что это неземная штука, — сказал ей Питер. — У нее странный вид. Я никогда не видел и не слышал ничего подобного. Земные машины не дарят вещи, когда на них кладут руки. В наши машины сначала надо опустить монету. Она… она не с Земли.
— Вы хотите сказать, что она с Марса?
— И не с Марса, — сказал Питер. — И не из нашей солнечной системы. Нет никаких оснований предполагать, что в солнечной системе живут другие разумные существа, а ни о такой разумной машине и говорить не приходится.
— Что значит… не из нашей солнечной системы?..
— С какой-нибудь другой звезды.
— Звезды так далеко! — возразила она.
Так далеко, подумал Питер. Так далеко для людей. До них можно добраться только в мечтах. Они так далеки, так равнодушны и холодны. А машина…
— Похожа на игорную машину, — сказал он вслух, — только выдает выигрыш всегда, даже если в нее не опускают монеты. Это же безумие, Мери. Вот почему она не с Земли. Ни одна земная машина, созданная земным изобретателем, этого делать не будет.
— Теперь все соседи пойдут туда, — сказала Мери.
— Конечно. Они пойдут за подарками.
— Но ведь она не очень большая. В ней не поместились бы подарки для всей округи. Даже для тех подарков, что она уже раздала, едва хватит места.
— Мери, а Джонни хотел, чтобы у него был спиннинг?
— Он только об этом и говорил.
— А вы любите духи?
— У меня никогда не было хороших духов. Одни дешевые. — Она нервно хохотнула. — А вы? Вы любите нефрит?
— Я, как говорится, немного разбираюсь в нефрите. И питаю страсть к нему.
— Значит, эта машина…
— Дает каждому то, что он хочет, — закончил фразу Питер.
— Это страшно, — сказала Мери.
Не верилось, что можно испугаться в такой день… сияющий летний день, когда на западе небо окаймляют белые облака и само небо как голубой шелк… день, когда не может быть дурного настроения… день, такой же обычный для земли, как кукурузное поле.
Когда Мери ушла, Питер вернулся в дом и приготовил обед. Он ел его, сидя у окна, и наблюдал за соседями. По двое, по трое они шли через луг со всех сторон, они шли к его лугу от своих ферм, бросив сенокосилки и культиваторы, бросив работу в середине дня только ради того, чтобы взглянуть на машину. Они стояли вокруг и разговаривали, топча ногами кусты, в которых он нашел машину, и время от времени до него доносились их высокие, пронзительные голоса; но он не мог разобрать, что они говорят, так как расстояние смазывало и искажало слова.
Со звезд, подумал он. С какой-то звезды. И если даже это фантазия, я имею право на нее. Первый контакт, и как все продумано! Если бы чужое существо само прибыло на Землю, женщины с визгом разбежались бы по домам, а мужчины схватились за ружья, и все пошло бы прахом.
Но машина… это другое дело. Ничего, что она не похожа на людей. Ничего, что она ведет себя немного странно. В конце концов, это только машина. Это уже как-то можно понять. И в том, что она делает подарки, нет ничего плохого.
После обеда Питер вышел и присел на ступеньку. Подошли соседи и стали показывать, что им подарила машина. Они расселись вокруг и разговаривали, все были возбуждены и озадачены, но никто не был напуган.
Среди подарков были ручные часы, торшеры, пишущие машинки, соковыжималки, сервизы, серебряные шкатулки, рулоны драпировочной материи, ботинки, охотничьи ружья, наборы инструментов для резьбы по дереву, галстуки и многое другое. У одного подростка была дюжина капканов для ловли скунсов, а у другого — велосипед.
"Современный ящик Пандоры, — подумал Питер, — сделанный умными чужаками и доставленный на Землю".
Слух, по-видимому, уже распространился, и теперь люди приезжали даже в машинах. Одни оставляли машины на дороге и шли по лугу пешком, другие заезжали во двор коровника и оставляли там автомобили, даже не спрашивая разрешения.
Немного спустя они возвращались с добычей и уезжали. На лугу была толчея. Питеру это зрелище напоминало окружную ярмарку или сельский праздник.
К вечеру все разошлись. Ушли даже те соседи, которые заглянули к нему, чтобы перекинуться несколькими словами и показать подарки. Питер отправился на луг.
Машина была все еще там и уже начала что-то строить. Она выложила из камня, похожего на мрамор, платформу — нечто вроде фундамента для здания. Фундамент имел метра четыре в длину и метра три в ширину, опоры его, сделанные из того же камня, уходили в землю.
Питер присел на пень. Отсюда открывался мирный деревенский вид. Он казался еще более красивым и безмятежным, чем прежде, и Питер всем своим существом ощущал прелесть этого вечера.
Солнце село всего полчаса назад. Небо на западе было нежно-лимонного цвета, постепенно переходившего в зеленый, кое-где виднелись бродячие розовые облачка, а на землю уже опустились синие сумерки. Из кустов и живых изгородей неслись мелодичные птичьи трели, а над головой шелестели крыльями стремительные ласточки.
Это земля, подумал Питер, мирная земля людей, пейзаж, созданный руками земледельцев. Это земля цветущей сливы, горделивых красных коровников, полосок кукурузы, ровных, как ружейные стволы.
Без всякого вмешательства извне Земля миллионы лет создавала все это… плодородную почву и жизнь. Этот уголок Галактики жил своими маленькими заботами.
А теперь?
Теперь наконец кто-то решил вмешаться.
Теперь наконец кто-то (или что-то) прибыл в этот уголок Галактики, и отныне Земля перестала быть одинокой.
Самому Питеру было уже все равно. Он скоро умрет, и нет ничего на свете, что могло бы иметь для него какое-либо значение. Ему оставались только ясность утра и вечерний покой, каждый день был у него на счету, и ему хотелось получить лишь немного радости, которая выпадает на долю живых.
Но другим не все равно… Мери Маллет и ее брату Джонни, сыночку Смита, который получил бейсбольную биту и перчатку, всем людям, приходившим на его луг, и тем миллионам людей, которые не бывали тут и еще ничего не слышали.
Здесь, на одинокой ферме, затерявшейся в кукурузных полях, без всяких театральных эффектов разыгрывается величайшая драма Земли. Именно здесь.
— Что вы собираетесь сделать с нами? — спросил он у машины.
И не получил ответа.
Питер и не ждал его. Он сидел и смотрел, как сгущаются тени, как зажигаются огни в домах, разбросанных по земле. Где-то далеко залаяла собака, откликнулись другие, за холмами в вечерней тишине звякали коровьи колокольчики.
Наконец, когда уже совсем стемнело, он медленно пошел к дому.
В кухне он нащупал лампу и зажег ее. На кухонных часах было почти девять… время передачи последних известий.
Он пошел в спальню и включил радио. Он слушал последние известия в темноте.
Новости были хорошие. В этот день никто в штате не умер от полиомиелита и заболел только один человек.
"Разумеется, успокаиваться еще рано, — говорил диктор, — но это, несомненно, перелом в ходе эпидемии. За прошедшие сутки не зарегистрировано ни одного нового случая. Директор департамента здравоохранения штата заявил…"
Он стал читать заявление директора департамента здравоохранения, который отделался общими фразами, так как сам не знал, что происходит.
"Впервые почти за три недели, — сказал диктор, — день прошел без смертных случаев. Но, несмотря на это, — продолжал он, — все еще требуются медицинские сестры". Он добавил, что медицинских сестер настоятельно просят звонить по такому-то телефону.
Диктор перешел к решению большого жюри, не сказав ничего нового. Потом прочел прогноз погоды. Сообщил, что слушание дела об убийстве Эммета отложено еще на месяц.
Потом он произнес: "К нам только что поступило сообщение. Посмотрим, что…"
Слышно было, как зашуршала в руках бумага, как перехватило у него дыхание.
"В нем говорится, — сказал он, — что шерифа Джо Бернса только что известили о летающем блюдце, приземлившемся на ферме Питера Шайе около Маллет Корнерс. По-видимому, толком о нем никто ничего не знает. Известно только, что его нашли сегодня утром, но никто и не подумал известить шерифа. Повторяю — это все, что известно. Больше мы ничего не знаем. Не знаем, правда это или нет. Шериф поехал туда. Как только от него поступят известия, мы вам сообщим. Следите за нами…"
Питер встал и выключил радио. Потом он пошел на кухню за лампой. Поставил лампу на стол и снова сел, решив подождать шерифа Бернса.
Долго ждать ему не пришлось.
— Люди говорят, — сказал шериф, — что на вашей ферме приземлилось летающее блюдце.
— Я не знаю, шериф, летающее ли это блюдце.
— А что же это тогда?
— Почем я знаю, — ответил Питер.
— Люди говорят, оно раздает всякие вещи.
— Верно, раздает.
— Ну, если эта хреновина — рекламный трюк, — проговорил шериф, — намну же я кому-нибудь бока.
— Я уверен, что это не рекламный трюк.
— Почему вы не известили меня сразу? Утаить задумали?
— Мне как-то не пришло в голову, что нужно сообщить вам, — сказал ему Питер. — Я ничего не собирался утаивать.
— Вы недавно в наших местах, что ли? — спросил шериф. — Вроде бы я вас раньше не видел. Я думал, что знаю всех.
— Я здесь три месяца.
— Люди говорят, что хозяйством вы не занимаетесь. Говорят, у вас нет семьи. Живете тут совсем один, ничего не делаете.
— Правильно, — ответил Питер.
Шериф ждал объяснений, но Питер молчал. Шериф подозрительно рассматривал его при тусклом свете лампы.
— Может, покажете нам это летающее блюдце?
Питер, которому шериф уже порядком надоел, сказал:
— Я скажу вам, как найти его. Перейдете за коровником через ручей…
— Почему бы вам не пойти с нами, Шайе?
— Слушайте, шериф, я же объясняю вам дорогу. Будете слушать?
— Ну, конечно, — ответил шериф. — Конечно. Но почему бы вам…
— Я был там два раза, — сказал Питер. — И люди сегодня ко мне все идут и идут.
— Ну ладно, ладно, — сказал шериф. — Говорите, куда идти.
Питер объяснил, и шериф с двумя помощниками ушел.
Зазвонил телефон.
Питер поднял трубку. Звонили с той самой радиостанции, сообщения которой он слушал.
— Скажите, — спросил радиорепортер, — это у вас там блюдце?
— Почему у меня? — сказал Питер. — Впрочем, что-то такое есть. Шериф пошел посмотреть на него.
— Мы хотим послать нашу телепередвижку, но прежде нам надо убедиться, что это не липа. Не возражаете, если мы пришлем?
— Не возражаю. Присылайте.
— А вы уверены, что эта штука еще там?
— Там, там!
— Хорошо, может, тогда вы мне скажете…
Питер повесил трубку только через пятнадцать минут.
Телефон зазвонил снова.
Это был звонок из "Ассошиэйтед пресс". Человек на другом конце провода был осторожен и скептичен.
— Говорят, у вас объявилось какое-то блюдце?
Питер повесил трубку через десять минут.
Телефон зазвонил почти сразу.
— Маклеланд из "Трибюн" — сказал усталый голос. — Я слышал какие-то враки…
Пять минут. Снова звонок. Из "Юнайтед пресс".
— Говорят, у вас приземлилось блюдце. А человечков маленьких в нем нет?
Пятнадцать минут.
Звонок. Это был раздраженный горожанин.
— Я только что слышал по радио, будто у вас опустилось летающее блюдце. Кому вы голову морочите? Вы отлично знаете, что никаких летающих блюдец нет…
— Одну минуту, сэр, — сказал Питер и выпустил трубку — она повисла на проводе, а Питер пошел на кухню, нашел там ножницы и вернулся. Он слышал, как разгневанный горожанин все еще пилил его, — голос, доносившийся из раскачивающейся трубки, был какой-то неживой.
Питер вышел из дома, отыскал провод и перерезал его. Когда он вернулся, трубка молчала. Он осторожно положил ее на место.
Потом он запер двери и лег спать. Вернее, лег в постель, но никак не мог заснуть. Он лежал под одеялом, уставившись в темноту и пытаясь привести в порядок рой мыслей, теснившихся в голове.
Утром он отправился гулять и увидел машину. Он положил на нее руку, и она дала ему подарок. Потом дарила еще и еще.
— Прилетела машина, раздающая подарки, — сказал он в темноту.
Умный, продуманный, тщательно разработанный первый контакт.
Контакт с людьми при помощи знакомого им, понятного, нестрашного. Контакт при помощи чего-то такого, над чем люди могут чувствовать свое превосходство. Дружелюбный жест… а что может быть большим признаком дружелюбия, чем вручение подарков?
Что это? Кто это?
Миссионер?
Торговец?
Дипломат?
Или просто машина и ничего больше?
Шпион? Искатель приключений? Исследователь? Разведчик? Врач? Судья? Индейский вождь?
И почему эта штука приземлилась здесь, на этом заброшенном клочке земли, на лугу его фермы?
И с какой целью? А с какой целью чаще всего прибывают на Землю все эти странные вымышленные существа в фантастических романах?
Покорять Землю, разумеется. Если не силой, то постепенным проникновением или дружеским убеждением и принуждением. Покорять не только Землю, но и все человечество.
Радиорепортер был возбужден, журналист из "Ассошиэйтед пресс" возмущался тем, что его приняли за дурачка, представителю "Трибюн" было скучно, а тот, что из "Юнайтед пресс", просто болтун. Но горожанин рассердился. Его уже не раз угощали историями о летающих тарелках, и это было слишком.
Горожанин разозлился, потому что, замкнувшись в своем маленьком мирке, он не хотел никаких беспокойств, он не желал вмешательства. У него и своих неприятностей хватает, недоставало еще приземления какого-то блюдца. У него свои заботы: заработать на жизнь, поладить с соседями, подумать о завтрашнем дне, уберечься от эпидемии полиомиелита.
Впрочем, диктор сказал, что положение с полиомиелитом, кажется, улучшается: нет ни новых заболеваний, ни смертных случаев. И это замечательно, потому что полиомиелит — это боль, смерть, страх.
"Боль, — подумал он. — Сегодня не было боли. Впервые за много дней мне не было больно".
Он вытянулся и застыл под одеялом, прислушиваясь, нет ли боли. Он знал, где она пряталась, знал то место в своем теле, где она укрывалась. Он лежал и ждал ее, полный страха, что теперь, когда он подумал о ней, она даст о себе знать. Но боли не было. Он лежал и ждал, опасаясь, что одна лишь мысль о ней подействует как заклинание и выманит ее из укромного местечка. Боль не приходила. Он просил ее прийти, умолял показаться, всеми силами души старался выманить ее. Боль не поддавалась.
Питер расслабил мышцы, зная, что пока он в безопасности. Пока… потому что боль все еще пряталась там. Она выжидала, искала удобного случая — она придет, когда пробьет ее час.
С беззаботной отрешенностью, стараясь забыть будущее и его страхи, он наслаждался жизнью без боли. Он прислушался к тому, что происходило в доме: из-за слегка просевших балок доски в полу скрипели, летний ветерок бился в стену, ветки вяза скреблись о крышу кухни.
Другой звук. Стук в дверь.
— Шайе! Шайе! Где вы?
— Иду, — отозвался он.
Он нашел шлепанцы и пошел к двери. Это был шериф со своими людьми.
— Зажгите лампу, — попросил шериф.
— Спички есть? — спросил Питер.
— Да, вот.
Ощупью Питер нашел в темноте руку шерифа и взял у него коробок спичек.
Он отыскал стол, провел по нему рукой и нашел лампу. Он зажег ее и посмотрел на шерифа.
— Шайе, — сказал шериф, — эта штуковина строит что-то.
— Я знаю.
— Что за чертовщина?
— Никакой чертовщины.
— Она дала мне это, — сказал шериф, положив что-то на стол.
— Пистолет, — сказал Питер.
— Вы когда-нибудь видели такой?
Да, это был пистолет примерно сорок пятого калибра. Но у него не было спускового крючка, дуло ярко блестело, весь он был сделан из какого-то белого полупрозрачного материала.
Питер поднял его — весил он не больше полуфунта.
— Нет, — сказал Питер. — Ничего подобного я никогда не видел. — Он осторожно положил его на стол. — Стреляет?
— Да, — ответил шериф. — Я испробовал его на вашем коровнике.
— Коровника больше нет, — сказал один из помощников.
— Ни звука, ни вспышки, ничего, — добавил шериф.
— Коровник исчез, и все, — повторил помощник, еще не оправившийся от удивления.
Во двор въехала машина.
— Пойди посмотри, кто там, — приказал шериф.
Один из помощников вышел.
— Не понимаю, — пожаловался шериф. — Говорят, летающее блюдце, а я думаю, никакое это не блюдце. Просто ящик.
— Это машина, — сказал Питер.
На крыльце послышались шаги, и в комнату вошли люди.
— Газетчики, — сказал помощник, который выходил посмотреть.
— Никаких заявлений не будет, ребята, — сказал шериф.
Один из репортеров обратился к Питеру.
— Вы Шайе?
Питер кивнул.
— Я Хоскинс из "Трибюн". Это Джонсон из "Ассошиэйтед пресс". Тот малый с глупым видом — фотограф Лэнгли. Не обращайте на него внимания. — Он похлопал Питера по спине. — Ну и как оно тут, в самой гуще событий века? Здорово, а?
— Не шевелись, — сказал Лэнгли. Сработала лампа-вспышка.
— Мне нужно позвонить, — сказал Джонсон. — Где телефон?
— Там, — ответил Питер. — Он не работает.
— Как это? В такое время — и не работает?
— Я перерезал провод!
— Перерезали провод? Вы с ума сошли, Шайе?
— Слишком часто звонили.
— Ну и ну, — сказал Хоскинс. — Ведь надо же!
— Я его починю, — предложил Лэнгли. — Есть у кого-нибудь плоскогубцы?
— Постойте, ребята, — сказал шериф.
— Поживей надевайте штаны, — сказал Питеру Хоскинс. — Мы хотим сфотографировать вас у блюдца. Поставьте ногу на него, как охотник на убитого слона.
— Ну, послушайте же, — сказал шериф.
— Что такое, шериф?
— Тут дело серьезное. Поймите меня правильно. Нечего вам там, ребята, ошиваться.
— Конечно, серьезное, — ответил Хоскинс. — Потому-то мы здесь. Миллионы людей ждут не дождутся известий.
— Вот плоскогубцы, — произнес кто-то.
— Сейчас исправлю телефон, — сказал Лэнгли.
— Что мы здесь топчемся? — спросил Хоскинс. — Пошли посмотрим на нее.
— Мне нужно позвонить, — ответил Джонсон.
— Послушайте, ребята, — уговаривал растерявшийся шериф. — Погодите…
— На что похожа эта штука, шериф? Думаете, это блюдце? Большое оно? Оно что — щелкает или издает еще какой-то звук? Эй, Лэнгли, сними-ка шерифа.
— Минутку! — закричал Лэнгли со двора. — Я соединяю провод!
На веранде снова послышались шаги. В дверь просунулась голова.
— Автобус с телестудии, — сказала голова. — Это здесь? Как добраться до этой штуки?
Зазвонил телефон. Джонсон поднял трубку.
— Это вас, шериф.
Шериф протопал к телефону. Все прислушались.
— Да, это я, шериф Бернс… Да, оно там, все в порядке… Конечно, знаю. Я видел его… Нет, что это такое, я не знаю… Да, понимаю… Хорошо, сэр… Слушаюсь, сэр… Я прослежу, сэр.
Он положил трубку и обернулся.
— Это военная разведка, — сказал он. — Никто туда не пойдет. Никому из дома не выходить. С этой минуты здесь запретная зона.
Он свирепо переводил взгляд с одного репортера на другого.
— Так приказано, — сказал он им.
— А, черт! — выругался Хоскинс.
— Я так торопился сюда, — заорал телерепортер, — и чтоб теперь сидеть взаперти и не…
— Теперь здесь распоряжаюсь не я, — сказал шериф. — Приказ дяди Сэма. Так что вы, ребята, не очень…
Питер пошел на кухню, раздул огонь и поставил чайник.
— Кофе там, — сказал он Лэнгли. — Пойду оденусь.
Медленно тянулась ночь. Хоскинс и Джонсон передали по телефону сведения, кратко записанные на сложенных гармошкой листках бумаги; разговаривая с Питером и шерифом, они царапали карандашом какие-то непонятные знаки. После недолгого спора шериф разрешил Лэнгли доставить снимки в редакцию. Шериф шагал по комнате из угла в угол.
Ревело радио. Не переставая звонил телефон.
Все пили кофе и курили, пол был усеян раздавленными окурками. Прибывали все новые газетчики. Предупрежденные шерифом, они оставались ждать. Кто-то принес бутылку спиртного и пустил ее по кругу. Кто-то предложил сыграть в покер, но его не поддержали.
Питер вышел за дровами. Ночь была тихой, светили звезды.
Он взглянул в сторону луга, но там ничего нельзя было рассмотреть. Он попытался разглядеть то пустое место, где прежде был коровник. Но в густой тьме увидеть коровник было трудно, даже если бы он и стоял там.
Что это? Мгла, сгущающаяся у смертного одра? Или последний мрачный час перед рассветом? Перед самой светлой, самой удивительной зарей в многотрудной жизни человечества?
Машина что-то строит там, строит ночью.
А что она строит?
Храм? Факторию? Миссию? Посольство? Форт? Никто не знает, никто не скажет этого.
Но, что бы она ни строила, это был первый аванпост, построенный чужаками на планете Земля.
Он вернулся в дом с охапкой дров.
— Сюда посылают войска, — сказал ему шериф.
— Раз-два, — левой, — с невозмутимым видом командовал Хоскинс; сигарета небрежно повисла на его нижней губе.
— По радио только что передали, — добавил шериф. — Объявлен призыв национальной гвардии.
Хоскинс и Джонсон выкрикивали военные команды.
— Вы, ребята, лучше не суйтесь к солдатам, — предупредил шериф. — Еще ткнут штыком…
Хоскинс издал звук, похожий на сигнал трубы. Джонсон схватил две ложки и изобразил стук копыт.
— Кавалерия! — закричал Хоскинс. — Вперед, ребята, ура!
— Ну, что вы как дети, — проговорил кто-то устало.
Медленно тянулась ночь, все сидели, пили кофе, курили. Никому не хотелось говорить.
Радиостанция наконец объявила, что передачи окончены. Кто-то стал крутить ручку, пытаясь поймать другую станцию, но батареи сели. Давно уже не звонил телефон.
До рассвета оставался еще час, когда прибыли солдаты. Они не маршировали и не гарцевали, а приехали на пяти крытых брезентом грузовиках.
Капитан зашел на минуту узнать, где лежит это проклятое блюдце. Это был беспокойный тип. Он даже не выпил кофе, а тотчас вышел и громко приказал шоферам ехать.
В доме было слышно, как грузовики с ревом умчались.
Стало светать. На лугу стояло здание, вид у него был непривычный, потому что оно возводилось вопреки всем строительным нормам. Тот, или скорее, то, что строило его, делало все шиворот-навыворот, так что видна была сердцевина здания, словно его предназначили к сносу и сорвали с него всю "оболочку".
Здание занимало пол-акра и было высотой с пятиэтажный дом. Первые лучи солнца окрасили его в розовый цвет; это был тот изумительный блекло-розовый тон, от которого становится теплее на душе, — вспоминается платье соседской девчушки, которое она надела в день рождения.
Солдаты окружили здание, утреннее солнце поблескивало на штыках винтовок.
Питер приготовил завтрак: напек целую гору оладий, изжарил яичницу с беконом, на которую ушли все его запасы, сварил галлона два овсяной каши, ведро кофе.
— Мы пошлем кого-нибудь за продуктами, — сказал Хоскинс. — А то мы вас просто ограбили.
После завтрака шериф с помощниками уехал в окружной центр. Хоскинс пустил шапку по кругу и тоже поехал в город за продуктами. Остальные газетчики остались. Автобус телестудии нацелился на здание широкоугольным объективом.
Телефон снова начал трезвонить. Журналисты по очереди брали трубку.
Питер отправился на ферму Маллет достать яиц и молока.
Мери выбежала ему навстречу, к калитке.
— Соседи боятся, — сказала она.
— Вчера они не боялись, — заметил Питер. — Они просто ходили и брали подарки.
— Но ведь все изменилось, Питер. Это уж слишком… Здание…
То-то и оно. Здание.
Никто не боялся безвредной на вид машины, потому что она была маленькая и дружелюбная. Она так приятно блестела, так мило щелкала и раздавала подарки. На первый взгляд внешне она ничем не отличалась от земных предметов и намерения ее были понятны.
Но здание было большое и, возможно, станет еще больше, и строилось оно шиворот-навыворот. Кто и когда видел, чтобы сооружение росло с такой быстротой — пять этажей за одну-единственную ночь?
— Как они это делают, Питер? — понизив голос, спросила Мери.
— Не знаю, — ответил Питер. — Тут действуют законы, о которых мы понятия не имеем, применяется технология, которая людям и в голову не приходила; способ созидания, в своей основе совершенно отличный от человеческого.
— Но это совсем такое же здание, какое могли бы построить и люди, — возразила она. — Не из такого камня, конечно… Наверное, в целом свете нет такого камня. Но в остальном ничего необычного в нем нет. Оно похоже на большую школу или универмаг.
— Мой нефрит оказался настоящим нефритом, — сказал Питер, — ваши духи — настоящими духами, а спиннинг, который получил Джонни, — обыкновенным спиннингом.
— Значит, они знают о нас. Они знают все, что можно узнать. Питер, они следят за нами!
— Несомненно.
Он увидел в ее глазах страх и привлек к себе. Она не отстранилась, и он крепко обнял ее, но тут же подумал, как странно, что именно у него ищут утешения и поддержки.
— Я глупая, Питер.
— Вы замечательная! — убежденно сказал он.
— Я не очень боюсь.
— Конечно, нет. — Ему хотелось сказать: "Я люблю тебя", но он знал, что этих слов он не скажет никогда. "Хотя боль, — подумал он, — боль сегодня утром не возвращалась".
— Я пойду за молоком и яйцами, — сказала Мери.
— Принесите, сколько можете. Мне надо накормить целую ораву.
Возвращаясь домой, он думал о том, что соседи уже боятся. Интересно, скоро ли страх охватит весь мир, скоро ли выкатят на огневые позиции пушки, скоро ли упадет атомная бомба.
Питер остановился на склоне холма над домом и впервые заметил, что коровник исчез. Он был стесан так аккуратно, будто его ножом отсекли, — остался только фундамент, срезанный наискось.
Интересно, пистолет все еще у шерифа? Питер решил, что у шерифа. А что тот будет делать с ним и почему он был подарен именно ему? Ведь из всех подарков это был единственный предмет, неизвестный на Земле.
На лугу, где еще вчера, кроме деревьев, травы и старых канав, поросших терновником, орешником да куманикой, ничего не было, теперь росло здание. Питеру показалось, что за час оно стало еще больше.
Вернувшись домой, Питер увидел, что все журналисты сидят во дворе и смотрят на здание.
Один из них сказал:
— Военное начальство прибыло. Ждет вас там.
— Из разведки? — спросил Питер.
Журналист кивнул.
— Полковник и майор.
Военные ждали в столовой. Полковник — седой, но очень моложавый. Майор был при усах, которые придавали ему весьма бравый вид.
Полковник представился:
— Полковник Уитмен. Майор Рокуэл.
Питер поставил молоко и яйца и поклонился.
— Это вы нашли машину? — спросил полковник.
— Да, я.
— Расскажите нам о ней, — попросил полковник.
Питер стал рассказывать.
— А где нефрит? — сказал полковник. — Вы нам не покажете его?
Питер вышел на кухню и принес нефрит. Они передавали камень друг другу, внимательно рассматривали его, вертя в руках немного с опаской и в то же время с восхищением, хотя Питер видел, что они ничего не смыслят в нефрите.
Словно прочитав мысли Питера, полковник поднял голову и посмотрел на него.
— Вы разбираетесь в нефритах? — спросил полковник.
— Очень хорошо, — ответил Питер.
— Вам приходилось работать с ним прежде?
— В музее.
— Расскажите о себе.
Питер заколебался… но потом стал рассказывать.
— А почему вы здесь? — спросил полковник.
— Вы когда-нибудь лежали в больнице, полковник? Вы никогда не думали, каково умирать там?
Полковник кивнул.
— Я понимаю вас. Но здесь за вами нет никакого…
— Я постараюсь не заживаться…
— Да, да, — проговорил полковник. — Понимаю…
— Полковник, — сказал майор, — взгляните, пожалуйста, сюда, сэр. Тот же символ, что и на…
Полковник выхватил нефрит у него из рук.
— Тот же символ, что и над текстом письма! — воскликнул он.
Полковник поднял голову и пристально посмотрел на Питера, как будто впервые увидел его и очень удивился этому.
Вдруг в руке майора появился пистолет, холодный глазок дула был направлен прямо на Питера.
Питер бросился было в сторону. Но не успел. Майор выстрелил в него.
Миллион лет Питер падал сквозь призрачно-серую, пронзительно воющую пустоту, сознавая, что это только сон, что он падает в бесконечном атавистическом сне, доставшемся в наследство от тех невероятно далеких предков, которые обитали на деревьях и жили в вечном страхе перед падением. Ему хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться, но он не мог этого сделать, потому что у него не было рук, а потом оказалось, что у него нет и тела, которое можно было бы ущипнуть. Лишь его сознание неслось сквозь бездну, у которой не было ни конца, ни края.
Миллион лет Питер падал в пронзительно воющую пустоту; сначала вой пронизывал его и заставлял вновь и вновь корчиться в муках его душу (тела не было), не доводя пытку до той крайности, за которой следует спасительное безумие. Но со временем он привык к этому вою, и, как только привык, вой прекратился, и Питер падал в бездну в полной тишине, которая была еще страшнее, чем вой.
Он падал, и падение это было вечным, а потом вдруг вечности пришел конец, и наступил покой, и не было больше падения.
Он увидел лицо. Лицо из невероятно далекого прошлого, которое он видел однажды и давно позабыл, и он рылся в памяти, стараясь вспомнить, кто это.
Лицо расплывалось, оно качалось из стороны в сторону, и остановить его Питер никак не мог. Все попытки его оказались тщетными, и он закрыл глаза, чтобы избавиться от этого лица.
— Шайе, — позвал чей-то голос. — Питер Шайе.
— Уходи, — сказал Питер.
Голос пропал.
Питер снова открыл глаза, лицо было на старом месте: на этот раз оно не расплывалось и не качалось.
Это было лицо полковника.
Питер опять закрыл глаза, припоминая неподвижный глазок пистолета, который держал майор. Он отпрыгнул в сторону или хотел это сделать, но не успел. Что-то случилось, и миллион лет он падал, а теперь очнулся и на него смотрит полковник.
В него стреляли. Это очевидно. Майор выстрелил в него, и теперь он в больнице. Но куда его ранило? В руку? Обе руки целы. В ногу? Ноги тоже целы. Боли нет. Повязок нет. Гипса нет.
Полковник сказал:
— Он только что приходил в себя, доктор, и тотчас снова потерял сознание.
— Он будет молодцом, — сказал врач. — Дайте только срок. Вы вогнали в него слишком большой заряд. Он придет в себя не сразу.
— Нам надо поговорить с ним.
— Вам придется подождать.
С минуту было тихо. Потом:
— А вы абсолютно уверены, что он человек?
— Мы обследовали его очень тщательно, — сказал врач. — Если он и не человек, то такая хорошая подделка, что нам его вовек не уличить.
— Он говорил мне, что у него рак, — сказал полковник, — притворялся, что умирает от рака. А вы не считаете, что если он не человек, то на худой конец он в любой момент мог сделать вид, будто у него…
— У него нет рака. Ни малейших признаков. Не было ничего похожего на рак. И не будет.
Даже с закрытыми глазами Питер почувствовал, как у полковника от недоверия и изумления открылся рот. Питер нарочно зажмурил глаза покрепче — боялся, что это уловка… хотят, чтобы открыл глаза.
— Врач, который лечил Питера Шайе, — сказал полковник, — четыре месяца назад говорил, что ему осталось жить полгода. Он сказал ему…
— Полковник, искать объяснение бесполезно. Могу сказать вам одно: у человека, лежащего на этой постели, рака нет. Он здоровяк, каких мало.
— В таком случае это не Питер Шайе, — упрямо заявил полковник. — Что-то приняло облик Питера Шайе, или сделало копию с него, или…
— Ну и ну, полковник, — сказал врач. — Не будем фантазировать.
— Вы уверены, что он человек, доктор?
— Я убежден, что он человеческое существо, если вы это имеете в виду.
— Неужели он ничем не отличается от человека? Нет никаких отклонений от нормы?
— Никаких, — сказал врач, — а если бы и были, то это еще не подтверждение ваших догадок. Незначительные мутационные различия есть у каждого. Людей под копирку не делают.
— Каждая вещь, которую дарила машина, чем-то отличалась от такой же вещи, но сделанной на Земле. Отличия небольшие и заметные не сразу, но именно они говорят, что предметы сделаны чужаками.
— Ну и пусть были отличия. Пусть эти предметы сделаны чужаками. А я все равно утверждаю, что наш пациент — самый настоящий человек.
— Но ведь получается такая цельная картина, — спорил полковник. — Шайе уезжает из города и покупает старую заброшенную ферму. В глазах соседей он чудак из чудаков. Уже самой своей чудаковатостью он привлекает к себе нежелательное внимание, но в то же время чудаковатость — это ширма для всех его необычных поступков. И если уж кому суждено было найти странную машину, так это только человеку вроде него.
— Вы стряпаете дело из ничего, — сказал врач. — Вам нужно, чтобы он чем-то отличался от нормального человека и подтвердил вашу нелепую догадку. Не обижайтесь, но, как врач, я расцениваю это только так. А вы мне представьте хотя бы один факт… подчеркиваю, факт, подкрепляющий вашу мысль.
— Что было в коровнике? — не сдавался полковник. — Хотел бы я знать! Не строил ли Шайе эту машину именно там? Не потому ли коровник и был уничтожен?
— Коровник уничтожил шериф, — возразил врач. — Шайе не имеет к этому никакого отношения.
— А кто дал пистолет шерифу? Машина Шайе, вот кто. И сам собой напрашивается вывод — чтение мыслей на расстоянии, гипноз, назовите как угодно…
— Давайте вернемся к фактам. Вы выстрелили в него из анестезирующего пистолета, и он тут же лишился сознания. Вы арестовали его. По вашему приказу он был подвергнут тщательному осмотру — это настоящее посягательство на свободу личности. Молите бога, чтобы он на вас не подал в суд. Он может призвать вас к ответу.
— Знаю, — неохотно согласился полковник. — Но нам надо разобраться. Нам надо выяснить, что это такое. Мы должны вернуть свою бомбу.
— Так бы и говорили — вас тревожит бомба.
— Висит она там, — дрогнувшим голосом сказал полковник. — Висит!
— Мне надо идти, — сказал врач. — Не волнуйтесь, полковник.
Шаги врача, вышедшего из комнаты, затихли в коридоре. Полковник немного походил из угла в угол и тяжело опустился на стул.
Питер лежал в постели и с каким-то неистовством повторял про себя снова и снова: "Я буду жить!"
Но ведь он должен был умереть. Он приготовился к тому дню, когда боль наконец станет невыносимой… Он выбрал место, где хотел дожить остаток дней, место, где застигнет его смертный час. И вот его помиловали. Каким-то способом ему вернули жизнь.
Он лежал на кровати, борясь с волнением и растущей тревогой, стараясь не выдать себя, не показать, что действие заряда, которым в него стреляли, уже прошло.
Врач сказал, что стреляли из анестезирующего пистолета. Что-то новое… он никогда не слыхал. Впрочем, он читал о чем-то вроде этого. О чем-то связанном с лечением зубов, припоминал он. Это новый способ обезболивания, применяемый дантистами, — они опрыскивают десны струйкой анестезирующего вещества. Что-то в этом роде, только в сотни, в тысячи раз сильнее.
В него выстрелили, привезли сюда и осмотрели — и все из-за бредовых фантазий полковника разведки.
Фантазий? Забавно. Невольно, бессознательно быть чьим-то орудием. Разумеется, это нелепость. Потому что, насколько он помнит, в делах его, словах и даже в мыслях не было и намека на то, что он каким-то образом мог способствовать появлению машины на Земле.
А может быть, рак — это не болезнь, а что-то другое? Может, это какой-то незваный гость, который пробрался в тело человека и живет в нем. Умный чужак, прибывший издалека, одолевший несчетное число световых лет!
Но он знал, что эта фантазия подстать фантазии полковника: кошмар недоверия, который живет в сознании человека, средство самозащиты, которое вырабатывается подсознательно и готовит человечество к худшему, заставляя его держаться настороже.
Нет ничего страшнее неизвестности, ничто так не настораживает, как необъяснимое.
— Нам надо разобраться, — сказал полковник. — Надо выяснить, что это такое.
И весь ужас, разумеется, в том, что узнать ничего невозможно.
Питер решил наконец шевельнуться, и полковник тотчас сказал:
— Питер Шайе.
— Что, полковник?
— Мне нужно поговорить с вами.
— Хорошо, говорите.
Он сел в постели и увидел, что находится в больничной палате. Это было стерильно чистое помещение с кафельным полом и бесцветными стенами, а кровать, на которой он лежал, — обычная больничная койка.
— Как вы себя чувствуете? — спросил полковник.
— Так себе, — признался Питер.
— Мы поступили с вами крутовато, но у нас не было другого выхода. Видите ли, письмо, игорный и кассовый автоматы и многое другое…
— Вы уже говорили о каком-то письме.
— Вы что-нибудь знаете об этом, Шайе?
— Понятия не имею.
— Президент получил письмо, — сказал полковник. — Аналогичные письма были получены почти всеми главами государств на Земле.
— Что в нем написано?
— В этом-то и вся загвоздка. Оно написано на языке, которого на Земле никто не знает. Но там есть одна строчка — одна строчка во всех письмах, — ее можно прочитать. В ней говорится: "К тому времени, когда вы расшифруете письмо, вы будете способны действовать логично". Только это и удалось понять — одну строчку на языке той страны, которая получила письмо. А остальное — какая-то тарабарщина.
— Письмо не расшифровали?
Питер увидел, что полковнику становится жарко.
— Не то что слова, ни одной буквы…
Питер протянул руку к тумбочке, взял графин и наклонил его над стаканом. Графин был пуст.
Полковник встал со стула.
— Я принесу воды.
Он взял стакан и открыл дверь в ванную.
— Спущу воду, чтобы была похолоднее, — сказал он.
Питер едва ли слышал его, потому что смотрел на дверь. На ней была задвижка, и если…
Полилась вода, шум ее заглушал голос полковника, он заговорил громче.
— Примерно тогда же мы стали находить эти машины, — сказал он. — Только представьте себе. Обыкновенная машина-автомат продает сигареты, но это не все. Что-то в нем следит за вами. Что-то изучает людей и их образ жизни. Во всех кассовых и игорных автоматах и других устройствах, которые мы сами же установили. Только теперь это не просто автоматы, а наблюдатели. Они следят за людьми все время. Наблюдают, изучают.
Питер, бесшумно ступая босыми ногами, подошел к двери, захлопнул ее и закрыл на задвижку.
— Эй! — крикнул полковник.
Где одежда? Наверно, в шкафу. Питер подскочил и дернул дверцу. Вот она, висит на вешалке.
Он сбросил больничный халат, схватил брюки и натянул их. Теперь рубашку. В ящике. А где ботинки? Стоят тут же. Шнурки завязывать некогда.
Полковник дергал дверь и колотил в нее, но еще не кричал. Он закричит, но пока он заботится о своей репутации — не хочет, чтобы все узнали, как его провели.
Питер полез в карманы. Бумажник исчез. Остальное тоже — нож, часы, ключи. Наверное, вынули и положили в сейф, когда его привезли сюда.
Сейчас не до этого. Главное — скрыться.
В коридоре он постарался сдержать шаг. Прошел мимо сестры, но та даже не взглянула в его сторону.
Питер отыскал выход на лестницу, открыл дверь. Теперь можно и поторопиться. Он перепрыгивал через три ступеньки, шнурки мотались.
Питер подумал, что безопаснее будет спуститься по лестнице. Там, где есть лифт, ею почти не пользуются. Он остановился, нагнулся и завязал шнурки.
Над каждой дверью был обозначен этаж, и поэтому Питер легко ориентировался. На первом этаже он снова пошел по коридору. Кажется, его еще не хватились, хотя полковник мог поднять тревогу с минуты на минуту.
А не задержат ли его у выхода? А вдруг спросят, куда он идет. А вдруг…
У выхода стояла корзина с цветами. Питер оглянулся. По коридору шли какие-то люди, но на него никто не смотрел. Он схватил корзину.
В дверях он сказал служительнице, сидевшей за столом:
— Ошибка вышла. Не те цветы.
Она кисло улыбнулась, но не задержала его.
Выйдя, он поставил цветы на ступеньку и быстро пошел прочь.
Час спустя он уже знал, что ему ничто не угрожает. Знал также, что находится в городе, милях в тридцати от того места, куда хотел добраться, что у него нет денег, что он голоден и что у него болят ноги от ходьбы по твердым бетонированным тротуарам.
Он увидел парк и присел на скамью. Поодаль старички играли в шахматы. Мать укачивала ребенка. Молодой человек сидел и слушал крохотный транзистор.
По радио говорили: "…очевидно, здание закончено. За последние восемнадцать часов оно не увеличилось. Сейчас оно насчитывает тысячу этажей и занимает площадь более ста акров. Бомба, сброшенная два дня назад, все еще плавает над ним, удерживаемая в воздухе какой-то непонятной силой. Артиллерия находится поблизости, ожидая приказа открыть огонь, но приказа не поступает. Многие считают, что если бомба не достигла цели, то со снарядами будет то же самое, если они вообще покинут жерла орудий.
Представитель военного министерства заявил, что большие орудия на огневой позиции — это, в сущности, лишь мера предосторожности, что, может быть, и верно; но тогда совершенно непонятно, зачем было сбрасывать бомбу. Не только в конгрессе, но и во всем мире растет негодование по поводу попытки разбомбить здание. Ведь со стороны здания до сих пор не было никаких враждебных действий. Как сообщают, пока нанесен ущерб только Питеру Шайе, человеку, который нашел машину: его ферма поглощена зданием.
Все следы Шайе потеряны три дня назад, когда с ним случился какой-то припадок и его увезли из дома. Наверно, он находится в военной тюрьме. Высказывают самые различные догадки насчет того, что мог знать Шайе. Весьма вероятно, он единственный человек на Земле, который может пролить свет на то, что случилось на его ферме.
Тем временем к зданию стянуты войска и все жители в зоне восемнадцати миль эвакуированы. Известно, что две группы ученых препровождены через линии заграждения. Хотя никакого официального сообщения не последовало, есть основания полагать, что поездки ученых не увенчались успехом. Что это за здание, кто или что его строило, если только процесс его возведения можно назвать строительством, и чего можно ожидать в дальнейшем — таков круг беспочвенных гаданий. Естественно, недостатка в них нет, но никто еще не придумал разумного объяснения.
Все телеграфные агентства мира продолжают поставлять горы материалов, но конкретные сведения можно пересчитать по пальцам.
Каких-либо других новостей почти нет. Вероятно, это объясняется тем, что людей сейчас интересует только таинственное здание. Как ни странно, но других новостей и в самом деле мало. Как это часто бывает, когда случается большое событие, все прочие происшествия как бы откладываются на более позднее время. Эпидемия полиомиелита быстро идет на убыль; уголовных преступлений нет. В столицах прекратили всякую деятельность законодательные органы, а правительства пристально следят за всем, что связано со зданием.
Во многих столицах все чаще высказывается мнение, что здание — предмет заботы не одной лишь Америки, что все решения относительно него должны приниматься на международном уровне. Попытка разбомбить здание вызвала сомнение в том, что наша страна, на территории которой оно находится, способна действовать спокойно и беспристрастно. Высказывается мнение, что решить эту проблему разумно мог бы только какой-нибудь международный орган, стоящий на объективных позициях".
Питер встал со скамьи и пошел прочь. По радио сказали, что его увезли из дома три дня назад. Немудрено, что он так проголодался.
Три дня — и за это время здание поднялось на тысячу этажей и раскинулось на площади ста акров.
Теперь он уже шел не торопясь: у него очень болели ноги, от голода сосало под ложечкой.
Он должен вернуться к зданию во что бы то ни стало. Вдруг он осознал, что сделать это необходимо, но еще не понял, почему он должен так поступить, откуда в нем эта страстная устремленность.
Как будто он что-то забыл там и теперь надо идти и разыскать забытое. "Я что-то забыл", — не шло у него из головы. Но что он мог забыть? Ничего, кроме боли, сознания, что он неизлечимо болен, и маленькой капсулы с ядом в кармане, которую он решил раздавить зубами, когда боль станет невыносимой.
Он полез в карман, но капсулы там уже не было. Она исчезла вместе с бумажником, перочинным ножом и часами. "Теперь уже все равно, — подумал он, — капсула мне больше не нужна".
Он услышал позади себя торопливые шаги и, поняв, что догоняют именно его, резко обернулся.
— Питер! — крикнула Мери. — Питер, мне показалось, что это вы. Я так бежала за вами.
Он стоял и смотрел на нее, не веря своим глазам.
— Где вы пропадали? — спросила она.
— В больнице, — ответил Питер. — Я убежал оттуда. Но почему вы…
— Нас эвакуировали, Питер. Пришли и сказали, что нужно уехать. Часть наших расположилась лагерем в той стороне парка. Папа просто из себя выходит, но я понимаю его: нас заставили уехать в самый сенокос, да и жатва скоро.
Она запрокинула голову и посмотрела ему в лицо.
— У вас такой измученный вид, — сказала она. — Вам опять плохо?
— Плохо? — переспросил он и тут же понял, что соседи, по-видимому, знают… что причина его приезда на ферму давным-давно известна всем, потому что секретов в деревне не бывает…
— Простите, Питер, — заговорила Мери. — Простите. Не надо было мне…
— Ничего, — сказал Питер. — Все прошло, Мери. Я здоров. Не знаю уж, как и почему, но я вылечился.
— В больнице? — предположила Мери.
— Больница тут ни при чем. Я поправился еще до того, как попал туда. Но выяснилось это только в больнице.
— Может быть, диагноз был неправильный?
Он покачал головой:
— Правильный, Мери.
Разве можно говорить с такой уверенностью? Мог ли он, а вернее врачи, сказать определенно, что это были злокачественные клетки, а не что-нибудь иное… не какой-нибудь неизвестный паразит, которого он, сам того не ведая, приютил в своем организме?
— Вы говорите, что сбежали? — напомнила ему Мери.
— Меня будут искать. Полковник и майор. Они думают, что я имею какое-то отношение к машине, которую нашел. Они думают, я ее сделал. Они увезли меня в больницу, чтобы проверить, человек ли я.
— Какие глупости!
— Мне нужно вернуться на ферму. Я просто должен вернуться туда.
— Это невозможно, — сказала ему Мери. — Там всюду солдаты.
— Я поползу на животе по канавам, если надо. Пойду ночью. Проберусь сквозь линию заграждения. Буду драться, если меня увидят и захотят задержать. Выбора нет. Я должен попытаться.
— Вы больны, — сказала она, с беспокойством вглядываясь в его лицо.
Он усмехнулся.
— Не болен, а просто хочу есть.
— Тогда пошли.
Она взяла его за руку. Он не тронулся с места.
— Скоро за мной начнется погоня, если уже не началась.
— Мы пойдем в ресторан.
— Они отобрали у меня бумажник, Мери. У меня нет денег.
— У меня есть деньги, которые я взяла на покупки.
— Нет, — сказал он. — Я пойду. Теперь меня с пути не собьешь.
— И вы в самом деле идете туда?
— Это пришло мне в голову только что, — признался он, смущаясь, но в то же время почему-то уверенный, что слова его не просто безрассудная бравада.
— Вернетесь туда?
— Мери, я должен.
— И думаете, вам удастся добраться?
Он кивнул.
— Питер, — нерешительно проговорила она.
— Что?
— Я вам не буду обузой?
— Вы? Как так?
— Если бы я пошла с вами.
— Но вам нельзя, вам незачем идти.
— Причина есть, Питер. Меня тянет туда. Как будто в голове у меня звонок — школьный звонок, созывающий ребятишек.
— Мери, — спросил он, — на том флаконе с духами был какой-нибудь символ?
— Был. На стекле, — ответила она. — Такой же, что и на вашем нефрите.
"И такие же знаки, — подумал он, — были в письмах".
— Пошли, — решил он вдруг. — Вы не помешаете.
— Сначала поедим, — сказала она. — Мы можем потратить деньги, которые я взяла на покупки.
Они пошли по дороге, рука об руку, как два влюбленных подростка.
— У нас уйма времени, — сказал Питер. — Нам нельзя пускаться в путь, пока не стемнеет.
Они поели в маленьком ресторане на тихой улице, а потом пошли в магазин. Купили буханку хлеба, два круга копченой колбасы, немного сыра, на что ушли почти все деньги Мери, а на сдачу продавец дал им пустую бутылку для воды. Она послужит вместо фляги.
Они прошли городскую окраину, пригороды и оказались в поле; они не торопились, потому что до наступления темноты не стоило забираться слишком далеко.
Наткнувшись на речушку, они уселись на берегу, совсем как парочка на пикнике. Мери сняла туфли и болтала ногами в воде, и оба были невероятно счастливы.
Когда стемнело, они пошли дальше. Луны не было, но в небе сияли звезды. И хотя Мери с Питером спотыкались, а порой плутали неведомо где, они по-прежнему сторонились дорог, шли полями и лугами, держались подальше от ферм, чтобы избежать встреч с собаками.
Было уже за полночь, когда они увидели первые лагерные костры и обошли их стороной. С вершины холма были видны ряды палаток, неясные очертания грузовиков, крытых брезентом. А потом они чуть не наткнулись на артиллерийское подразделение, но благополучно скрылись, не нарвавшись на часовых, которые, наверно, были расставлены вокруг лагеря.
Теперь Мери с Питером знали, что находятся внутри эвакуированной зоны и должны пробраться сквозь кольцо солдат и орудий, нацеленных на здание.
Они двигались осторожнее и медленнее. Когда на востоке забрезжила заря, они спрятались в густых зарослях терновника на краю луга.
— Я устала, — сказала со вздохом Мери. — Я не чувствовала усталости всю ночь, а может, не замечала ее, но теперь, когда мы остановились, у меня больше нет сил.
— Мы поедим и ляжем спать, — сказал Питер.
— Сначала поспим. Я так устала, что не хочу есть.
Питер оставил ее и пробрался сквозь чащу к опушке.
В неверном свете разгоравшегося утра перед ним предстало здание — голубовато-серая громадина, которая возвышалась над горизонтом, подобно тупому персту, указующему в небо.
— Мери! — прошептал Питер. — Мери, вон оно!
Он услышал, как она пробирается сквозь заросли.
— Питер, до него еще далеко.
— Знаю, но мы пойдем туда.
Припав к земле, они разглядывали здание.
— Я не вижу бомбы, — сказала Мери. — Бомбы, которая висит над ним.
— Она слишком далеко.
— А почему именно мы возвращаемся туда? Почему только мы не боимся?
— Не знаю, — озабоченно нахмурившись, ответил Питер. — В самом деле, почему? Я возвращаюсь туда, потому что хочу… нет, должен вернуться. Видите ли, я выбрал это место, чтобы умереть. Как слоны, которые ползут умирать туда, где умирают все слоны.
— Но теперь вы здоровы, Питер.
— Какай разница… Только там я обрел покой и сочувствие.
— А вы забыли еще о символах, Питер. О знаке на флаконе и нефрите.
— Вернемся, — сказал он. — Здесь нас могут увидеть.
— Только наши подарки были с символами, — настаивала Мери. — Ни у кого больше нет таких. Я спрашивала. На всех других подарках не было знаков.
— Сейчас не время строить предположения. Пошли.
Они снова забрались в чащу.
Солнце уже взошло над горизонтом, косые лучи его проникали в заросли, кругом стояла благословенная тишина нарождающегося дня.
— Питер, — сказала Мери. — У меня слипаются глаза. Поцелуйте меня перед сном.
Он поцеловал ее, и они прижались друг к другу, скрытые от всего мира корявыми, сплетшимися низкорослыми кустами терновника.
— Я слышу звон, — тихо проговорила Мери. — А вы слышите?
Питер покачал головой.
— Как школьный звонок, — продолжала она. — Как будто начинается учебный год и я иду в первый класс.
— Вы устали, — сказал он.
— Я слышала этот звон и прежде. Это не в первый раз.
Он поцеловал ее еще раз.
— Ложитесь спать, — сказал он, и она заснула сразу, как только легла и закрыла глаза.
Питера разбудил рев; он сел — сон как рукой сняло.
Рев не исчез, он доносился из-за кустов и удалялся.
— Питер! Питер!
— Тише, Мери! Там что-то есть.
Теперь уже рев приближался, все нарастая, пока не превратился в громовой грохот, от которого дрожала земля. Потом снова стал удаляться.
Полуденное солнце пробивалось сквозь ветви. Питер почуял мускусный запах теплой земли и прелых листьев.
Они с Мери стали осторожно пробираться через чащу и, добравшись почти до самой опушки, сквозь поредевшие заросли увидели мчащийся далеко по полю танк. Ревя и раскачиваясь, он катил по неровной местности, впереди задиристо торчала пушка, и весь он был похож на футболиста, который рвется вперед.
Через поле была проложена дорога… А ведь Питер твердо знал, что еще вечером никакой дороги не было. Прямая, совершенно прямая дорога вела к зданию; покрытие ее было металлическим и блестело на солнце.
Далеко слева параллельно ей была проложена другая дорога, справа — еще одна, и казалось, что впереди все три дороги сливаются в одну, как сходятся рельсы железнодорожного пути, уходящего к горизонту.
Их пересекали под прямым углом другие дороги, и создавалось впечатление, будто на земле лежат две тесно сдвинутые гигантские лестницы.
Танк мчался к одной из поперечных дорог; на расстоянии он казался крохотным, а рев был не громче гудения рассерженной пчелы.
Он добрался до дороги и резко пошел юзом в сторону, будто наткнулся на что-то гладкое и неодолимо прочное, будто врезался в прозрачную металлическую стену. Было мгновение, когда он накренился и чуть не перевернулся, однако этого не произошло, ему удалось выровняться; он дал задний ход, потом развернулся и загромыхал по полю, назад к зарослям.
На полпути он опять развернулся и встал пушкой в сторону поперечной дороги.
Ствол орудия пошел вниз, и из него вырвалось пламя. Снаряд разорвался у поперечной дороги — Питер и Мери увидели вспышку и дым. По ушам хлестнула ударная волна.
Снова и снова, стреляя в упор, орудие изрыгало снаряды. Над танком и дорогой клубился дым, а снаряды все разрывались у дороги — на этой стороне дороги, а не на той.
Танк снова загромыхал вперед, к дороге, на сей раз он приближался осторожно, часто останавливаясь, будто искал проход.
Откуда-то издалека донесся грохот орудийного залпа. Казалось, стреляет целая артиллерийская батарея. Постреляв, орудия неохотно замолчали.
Танк продолжал тыкаться в дорогу, словно собака, вынюхивающая зайца, который спрятался под поваленным деревом.
— Что-то не пускает его, — сказал Питер.
— Стена, — предположила Мери. — Какая-то невидимая стена. Танк не может проехать сквозь нее.
— И прострелить ее тоже не может. Ее никакими пушками не пробьешь, даже вмятины не останется.
Припав к земле, Питер наблюдал за танком, который медленно двигался вдоль дороги. Танк дополз до перекрестка и сделал небольшой разворот, чтобы въехать на левую продольную дорогу, но снова уткнулся лобовой броней в невидимую стену.
"Он в ловушке, — подумал Питер. — Дороги разъединили и заперли все войсковые части. Танк в одном загоне, дюжина танков в другом, артиллерийская батарея в третьем, моторизованный резерв в четвертом. Войскам перекрыты все пути — рассованные по загонам подразделения совершенно небоеспособны. И интересно, а мы тоже в западне?"
По правой дороге шагала группа солдат. Питер заметил их издалека: черные точки двигались по дороге на восток, прочь от здания. Когда они подошли ближе, он увидел, что у них нет оружия, что они бредут, не соблюдая никакого строя, а по тому, как люди волочили ноги, он понял, что они устали, как собаки.
Мери, оказывается, уходила, но он заметил это, когда она уже возвращалась, низко наклоня голову, чтобы не зацепиться волосами за ветви.
Сев рядом, она протянула ему толстый ломоть хлеба и кусок колбасы. Бутылку с водой она поставила на землю.
— Это здание построило дороги, — сказала она.
Питер кивнул, рот его был набит.
— Это сделано для того, чтобы до здания удобнее было добираться, — сказала Мери. — Здание хочет, чтобы людям легче было посещать его.
— Опять школьный звонок? — спросил он.
Она улыбнулась и сказала:
— Опять.
Солдаты подошли теперь совсем близко, увидели танк и остановились.
Четверо солдат сошли с дороги и зашагали по полю к танку. Остальные присели.
— Стена пропускает только в одну сторону, — предположила Мери.
— Скорее всего, — сказал Питер, — она не пропускает танки, а люди могут проходить.
— Здание хочет, чтобы в него входили люди.
Солдаты шагали по полю, а танк двинулся им навстречу; он остановился, и экипаж выбрался наружу. Пехотинцы и танкисты разговаривали, один из солдат что-то говорил, показывая рукой то в одну, то в другую сторону.
Издалека снова донесся гром тяжелых орудий.
— Кто-то, — сказал Питер, — все еще пытается пробить стены.
Наконец пехотинцы и танкисты пошли к дороге, бросив танк посреди поля.
Питер подумал, что то же самое, по-видимому, происходит со всеми войсками, блокировавшими здание. Дороги и стены разъединили их — отгородили друг от друга… и теперь танки, орудия и самолеты стали просто безвредными игрушками, которыми в тысячах загончиков забавлялись люди-детишки.
По дороге брели на восток пехотинцы и танкисты, они отступали, бесславная осада была снята.
Мери и Питер сидели в зарослях и наблюдали за зданием.
— Вы говорили, что они прилетели со звезд, — сказала Мери. — Но почему сюда? Зачем мы им нужны и вообще зачем они прилетели?
— Чтобы спасти нас, — нерешительно проговорил Питер, — спасти нас от самих себя, или чтобы поработить и эксплуатировать нас. Или чтобы использовать нашу планету как военную базу. Причин может быть сотни. Если они даже скажут нам, мы, наверно, не поймем.
— Но вы же не думаете, что они хотят поработить нас или использовать Землю как военную базу? Если бы вы так думали, мы не стремились бы к зданию.
— Нет, я так не думаю. Не думаю, потому что у меня был рак, а теперь его нет. Не думаю, потому что эпидемия полиомиелита пошла на убыль в тот самый день, когда они прилетели. Они делают нам добро, совсем как миссионеры, которые делали добро своим подопечным, ведущим примитивный образ жизни, людям, пораженным разными болезнями.
Он посмотрел на поле, на покинутый танк, на сверкающую лестницу дорог.
— Я надеюсь, — продолжал он, — что они не будут делать того, что творили некоторые миссионеры. Я надеюсь, что не будут унижать наше достоинство, насильно обряжая в чужеземное платье. Надеюсь, излечив от стригущего лишая, они не обрекут нас на чувство расовой неполноценности. Надеюсь, они не станут рубить кокосовые пальмы, чтобы…
"Но они знают нас, — думал он. — Они знают о нас все, что можно знать. Они изучали нас… Долго ли они нас изучали? Сидя где-нибудь в аптеке, маскируясь под автомат, продающий сигареты, наблюдая за нами из-за стойки под видом кассового автомата…
Кроме того, они писали письма, письма главам почти всех государств мира. После расшифровки писем, вероятно, станет ясно, чего они хотят. А может быть, они чего-то требуют. А может, в письмах всего лишь содержатся просьбы разрешить строить миссии или церкви, больницы или школы.
Они знают нас. Знают, например, что мы обожаем все бесплатное, и поэтому раздавали нам подарки — что-то вроде призов, которые вручаются радио— и телекомпаниями или торговыми палатами за лучшие ответы в соревнованиях на сообразительность, с той лишь разницей, что здесь соперников нет и выигрывает каждый".
Почти до самого вечера Питер и Мери наблюдали за дорогой, и все это время по ней ковыляли небольшие группы солдат. Но вот прошло уже более часа, а на дороге никто не появлялся.
Мери с Питером отправились в путь перед самыми сумерками, они пересекли поле и сквозь невидимую стену вышли на дорогу. И зашагали на запад к громаде здания, багровеющей на фоне красноватого заката.
Они шли сквозь ночь; теперь не надо было кружить и прятаться, как в первую ночь, потому что на пустынной дороге им попался навстречу лишь один солдат.
К тому времени они прошли довольно большое расстояние и громада здания уже отхватила полнеба — оно тускло светилось в сиянии звезд.
Солдат сидел посередине дороги, ботинки он аккуратно поставил рядом.
— Совсем обезножел, — затевая разговор, сказал солдат.
Питер и Мери охотно уселись рядом. Питер достал бутылку с водой, хлеб, сыр и колбасу и разложил все на дороге, подстелив, как на пикнике, вместо скатерти бумагу.
Некоторое время они ели молча. Наконец солдат сказал:
— Да, всему конец.
Питер и Мери ни о чем не спрашивали, а жуя хлеб с сыром, терпеливо ждали.
— Конец службе, — сказал солдат. — Конец войне.
Он махнул рукой в сторону загонов, образованных дорогами. В одном стояли три самоходных орудия, в другом лежала груда боеприпасов, в третьем — военные грузовики.
— Как же тут воевать, — спросил солдат, — если все войска рассованы, как пешки по клеткам? Танк, который вертится на пятачке в десять акров, не годится ни к черту. А что толку от орудия, стреляющего всего на полмили?
— Вы думаете, так повсюду? — спросила Мери.
— Во всяком случае, здесь. Почему бы им не сделать то же самое и в других местах? Они остановили нас. Они не дали нам ступить ни шагу и не пролили ни единой капли крови. У нас нет потерь.
Набив рот хлебом и сыром, он потянулся за бутылкой.
— Я вернусь, — сказал он. — Заберу свою девушку, и мы оба придем сюда. Может быть, тем, кто в здании, нужна какая-нибудь помощь, и я хочу помочь им, чем смогу. А если они не нуждаются в помощи, что ж, тогда я постараюсь найти способ сообщить им, что благодарен за их прибытие.
— Им? Ты видел их?
Солдат посмотрел на Питера в упор.
— Нет, я никого не видел.
— Тогда почему сперва ты идешь за своей девушкой и лишь потом собираешься вернуться? Кто тебя надоумил? Почему бы тебе не пойти туда с нами сейчас?
— Это было бы нехорошо, — запротестовал солдат. — Мне почему-то так кажется. Сперва мне надо увидеть ее и рассказать, что у меня на душе. Кроме того, у меня есть для нее подарок.
— Она обрадуется, — ласково сказала Мери. — Ей понравится подарок.
— Конечно, — горделиво улыбнувшись, сказал солдат. — Она давно о таком мечтала.
Солдат полез в карман, достал кожаный футляр и щелчком открыл его. Ожерелье тускло блеснуло при свете звезд.
Мери протянула руку.
— Можно? — спросила она.
— Конечно, — ответил солдат. — Вы-то знаете, понравится ли оно девушке.
Мери вынула ожерелье из футляра — ручеек звездного огня заструился по ее руке.
— Бриллианты? — спросил Питер.
— Не знаю, — ответил солдат. — Наверно. С виду вещь дорогая. В середине какой-то большой зеленый камень, он не очень сверкает, но зато…
— Питер, — перебила его Мери, — у вас есть спички?
Солдат сунул руку в карман.
— У меня есть зажигалка, мисс. Мне дали зажигалку. Блеск!
Он щелкнул, вспыхнуло пламя. Мери поднесла камень к свету.
— Символ, — сказала она. — Как на моем флаконе.
— Это вы про гравировку? — спросил солдат, показывая пальцем. — И на зажигалке такая же.
— Где ты взял это? — спросил Питер.
— Ящик дал. Только этот ящик не простой. Я протянул к нему руку, а он выплюнул зажигалку, и тогда я подумал о Луизе и зажигалке, которую она мне подарила. Я ее потерял. Жалко было. И вот те на — такая же, только знаки сбоку… Только, значит, я подумал о Луизе, как ящик как-то смешно фыркнул и выкинул футляр с ожерельем.
Солдат наклонился. Зажигалка осветила его молодое лицо, оно сияло торжеством.
— Знаете, что мне кажется? — сказал он. — Мне кажется, что этот ящик — один из них. Говорят разное, но нельзя верить всему, что услышишь.
Он перевел взгляд с Мери на Питера.
— Вам, наверно, смешно? — робко спросил он.
Питер покачал головой.
— Вот уж чего нет, того нет, солдат.
Мери отдала ожерелье и зажигалку. Солдат положил их в карман и стал надевать ботинки.
— Надо идти. Спасибо за угощение.
— Мы увидимся, — сказал Питер.
— Надеюсь.
— Обязательно увидимся, — убежденно сказала Мери.
Мери и Питер смотрели ему вслед. Он заковылял в одну сторону, а они пошли в другую.
— Символ — это их метка, — сказала Мери. — Те, кому дали вещь с символом, должны вернуться. Это как паспорт, как печать, удостоверяющая, что ты им понравился!
— Или, — добавил Питер, — клеймо, обеспечивающее право собственности.
Они ищут определенных людей. Им не нужен тот, кто боится их. Им нужны люди, которые верят им.
— А для чего мы им нужны? — с тревогой спросил Питер. — Вот что меня беспокоит. Какая им польза от нас? Солдат хочет помочь им, но они в нашей помощи не нуждаются. Ни в чьей они помощи не нуждаются.
— Мы никого из них не видели, — сказала Мери. — Разве что ящик — один из них.
"И сигаретные автоматы, — подумал Питер. — Сигаретные автоматы и еще бог знает что".
— И все же, — продолжала Мери, — они нас знают. Они наблюдали за нами, изучали. Они знают о нас всю подноготную. Они могут проникнуть в сознание каждого, узнать, о чем он мечтает, и сделать подарок. Джонни они подарили удилище с катушкой, вам — нефрит. И удилище было человеческим удилищем, а нефрит — земным нефритом. Они даже знают девушку солдата. Они знали, что ей хочется иметь блестящее ожерелье, знали: такой человек, как она, придет к ним и…
— А может, это все-таки летающие блюдца, — сказал Питер. — Они летали над нами много лет и изучали нас.
"Сколько же потребовалось лет, — подумал он, — чтобы изучить человечество? Ведь им пришлось начинать с азов. Человечество было для них сложной, незнакомой расой, они шли ощупью, изучая сперва отдельные факты. И они, наверно, ошибались. Иногда их выводы были неверны, и это тормозило работу".
— Не знаю, — сказал Питер. — Для меня это совершенно непостижимо.
Они шли по блестящей, мерцающей при свете звезд металлической дороге, а здание все росло, это был уже не туманный фантом, а гигантская стена, которая уходила в небо, гася звезды. Тысячеэтажное здание, раскинувшееся на площади в сто акров — от такого величия, от такого размаха голова шла кругом.
И, даже стоя поблизости от здания, нельзя было увидеть бомбу: она болталась где-то в воздухе на слишком большой высоте.
Но зато видны были маленькие квадратики, нарезанные дорогами, а в них смертоносные игрушки неистовой расы, теперь брошенные, ненужные куски металла причудливой формы.
Перед самым рассветом Питер и Мери подошли наконец к громадной лестнице, которая вела к главному входу. Ступая по гладкой, выложенной камнем площадке перед лестницей, они как-то особенно остро ощутили тишину и покой, царившие под сенью здания.
Рука об руку они поднялись по лестнице, подошли к большой бронзовой двери и остановились. Повернувшись, они молча смотрели вдаль.
Насколько хватал глаз, видны были дороги, расходившиеся, как спицы колеса от ступицы здания, а поперечные дороги лежали концентрическими кругами, и казалось, будто находишься в центре паутины.
Брошенные фермы со службами — коровниками, амбарами, гаражами, силосными башнями, свинарниками, навесами для машин — остались в секторах, отсеченных дорогами; в других секторах стояли военные машины, годные теперь разве лишь на то, чтобы в них вили гнезда птицы да прятались зайцы. С лугов и полей доносились птичьи трели, воздух был чист и прохладен.
— Вот она, — сказала Мери. — Наша прекрасная страна, Питер.
— Была наша, — поправил ее Питер. — Все, что было, уже никогда не повторяется.
— Питер, вы не боитесь?
— Нисколько. Только сомнения одолевают.
— Но ведь прежде вы ни в чем не сомневались.
— Я и сейчас не сомневаюсь, — сказал он. — Я чую, что все идет как следует.
— Конечно, все идет хорошо. Была эпидемия, теперь ее нет. Армия разбита без единой жертвы. Атомной бомбе не дали взорваться. Разве не так, Питер? Они уже меняют наш мир к лучшему. Рак и полиомиелит исчезли, а с этими двумя болезнями человек боролся долгие годы и никак не мог победить. Войне конец, болезням конец, атомным бомбам конец — чего мы не могли сделать сами, они сделали за нас.
— Все это я знаю, — сказал Питер. — Они, несомненно, также положат конец преступлениям, коррупции, насилию — тому, что мучило и унижало человечество с тех самых пор, как оно спустилось с деревьев.
— Чего же вам нужно еще?
— Наверно, ничего… Впрочем, ничего определенного мы пока не знаем. Все сведения косвенные, не конкретные, основанные на умозаключениях. У нас нет доказательств, реальных, весомых доказательств.
— У нас есть вера. Мы должны верить. Если не верить в кого-то или что-то, уничтожающее болезни и войну, то во что тогда можно верить вообще?
— Именно это и тревожит меня.
— Мир держится на вере, — сказала Мери. — Любой вере — в бога, в самих себя, в человеческую порядочность.
— Вы изумительная! — воскликнул Питер. Он крепко обнял Мери. В это время большая бронзовая дверь растворилась.
Положив руки друг другу на плечи, молча переступили они порог и очутились в вестибюле с высоким сводчатым потолком. Он был расписан фресками, на стенах висели панно, четыре больших марша лестницы вели наверх.
Но вход на лестницу преграждали тяжелые бархатные шнуры. Дорогу им показывали стрелки и еще один шнур, зацепленный за блестящий столбик.
Покорно и тихо, почти с благоговением они направились через вестибюль к единственной открытой двери.
Они вошли в большую комнату с громадными, высокими, изящной формы окнами, сквозь которые лучи утреннего солнца падали на новенькие блестящие аспидные доски, кресла с широкими подлокотниками, массивные столы, несчетные полки с книгами и кафедру на возвышении.
— Я была права, — сказала Мери. — Все-таки это был школьный звонок. Мы пришли в школу, Питер. В первый класс.
— В детский сад, — с трудом проговорил Питер.
"Все верно, — подумал он, — так по-человечески правильно: солнце и тень, роскошные переплеты книг, темное дерево, глубокая тишина. Аудитория учебного заведения с хорошими традициями. Здесь есть что-то от атмосферы Кембриджа и Оксфорда, Сорбонны и Айви Лиг[6]. Чужеземцы ничего не упустили, предусмотрели каждую мелочь".
— Мне надо выйти, — сказала Мери. — Подождите меня здесь, никуда не уходите.
— Я никуда не уйду, — обещал Питер.
Он посмотрел ей вслед. Через открывшуюся дверь он увидел бесконечный коридор. Мери закрыла дверь, и Питер остался один.
Постояв с минуту, он резко повернулся и почти бегом бросился через вестибюль к большой бронзовой двери. Но двери не было. Ни следа, даже щелочки на том месте, где была дверь. Дюйм за дюймом Питер ощупал стену и никакой двери не нашел.
Опустошенный, повернулся он лицом к вестибюлю. Голова раскалывалась — один, один во всей громаде здания.
Питер подумал, что там, наверху, еще тысяча этажей, здание уходит в самое небо. А здесь, внизу, — детский сад, на втором этаже, — несомненно, первый класс, и если подниматься все выше, то куда можно прийти, к какой цели?
Но что будет после выпуска?
И будет ли вообще выпуск?
И чем он станет? Кем? Останется ли он человеком?
Теперь надо ждать прихода в школу других, тех, кто был отобран, тех, кто сдал необычный вступительный экзамен.
Они придут по металлическим дорогам и поднимутся по лестнице, большая бронзовая дверь откроется, и они войдут. И другие тоже придут — из любопытства, но если у них нет символа, двери не откроются перед ними.
И если вошедшему захочется бежать, он не найдет двери.
Питер вернулся в класс, на то же место, где стоял прежде.
Интересно, что написано в этих книгах. Очень скоро он наберется храбрости, возьмет какую-нибудь книгу и раскроет ее. А кафедра? Что будет стоять за кафедрой?
Что, а не кто?
Дверь открылась, и вошла Мери.
— Там квартиры, — сказала она. — Таких уютных я никогда не видела. На двери одной наши имена, на других — тоже имена, а есть совсем без табличек. Люди идут, Питер. Просто мы немного поспешили. Пришли раньше всех. Еще до звонка.
Питер кивнул.
— Давайте сядем и подождем, — сказал он.
Они сели рядом и стали ждать, когда появится Учитель.
— Разрази меня гром! — взорвался Грэмп Паркер. — Собралась мне все испортить? Не хочешь, чтобы я ехал на нашу встречу?
— Ты же знаешь, что это неправда, — возразила Селия, — Но ведь ты постоянно норовишь выкинуть что-нибудь этакое. Я с ума сойти успею, пока тебя дома не будет.
— Да слыханное ли дело: солдат — и без личного оружия?! — продолжал бушевать Грэмп. — Если мне не полагается личного оружия, так я и с места не двинусь. Остальные ребята наверняка возьмут.
Дочь не уступала.
— Тебе напомнить, чем окончилась твоя попытка продемонстрировать Гарри старый бластер в действии? Чудо, что вас обоих не поубивало.
— Да не собираюсь я стрелять, — возмутился Грэмп, — Это же неотъемлемый элемент формы. Я без него словно голый.
— Ладно, пап, — Имея немалый опыт в подобных прениях, запросто способных продлиться до самого вечера, Селия сдалась, — Только будь осторожен.
Она встала и ушла в дом, а Грэмп потянулся всем телом, подставляя солнышку старые кости. Хорошо в июньское утро на скамейке перед домом.
— Деда, что делаешь? — Малыш Гарри вывернул из-за угла и направился к старику.
— Ничего.
Мальчик забрался на скамью.
— Про войну расскажи.
— Иди-ка лучше поиграй, — отозвался Грэмп.
— Ну деда-а… — В голосе внука послышались умоляющие нотки. — Расскажи про ту большую битву. Про ту, в которой ты участвовал!
— Битву при Ганимеде? — уточнил Паркер.
Гарри кивнул.
— Угу, про эту.
— Я, конечно, уже не помню ее так, словно это было вчера, — начал Грэмп. — Сорок лет прошло — сорок лет стукнет в середине следующего месяца. Марши тайком стянули большой флот под прикрытие Ганимеда. Они собирались напасть на нас из засады, в тот момент, когда мы меньше всего этого ожидали…
— А марши — это кто?
— Марши? Ну, так мы называли марсиан. Что-то вроде прозвища.
— А вы с ними воевали?
Грэмп хохотнул.
— Да уж. Мы с ними повоевали. Мы сами врезали им по зубам и, пока они соображали, что к чему, там же, на Ганимеде, разнесли их в клочья. После этого был подписан мир, и с тех пор никаких войн не случалось.
— Ты туда едешь? — поинтересовался внук.
— Туда. На Ганимеде устраивают большую встречу ветеранов. Первую с тех пор. А потом, возможно, такие встречи будут проводить каждый год или раз в два года.
— А марсианские солдаты, которых вы там победили, тоже приедут?
— Да, их пригласили. — Грэмп недобро ухмыльнулся: — Только непонятно зачем. Им там вообще делать нечего. Это мы победители, а у них нет никакого права появляться на встрече.
— Гарри! — раздался голос Селии.
Внук спрыгнул со скамьи и потрусил к крыльцу.
— Чем занимался?
— Дедушка рассказывал мне про войну.
— А ну марш в дом! — рассердилась мать, — Если дедушка не может придумать ничего лучшего, кроме как расписывать кровавые побоища, то тебе следует быть умнее и не слушать. Я же запретила приставать к нему с расспросами о войне.
— Черт побери! — Грэмп обиженно заерзал на скамейке. — Героев нынче ни во что не ставят.
— Вам не о чем беспокоиться, — заверил Гарт Митчелл, менеджер по продажам "Роботе Инк.". — Мы делаем роботов, внешне неотличимых от живых существ. Мы именно то, что вам нужно. Если вам требуется набор зверей, настолько злобных, что они будут готовы сожрать друг друга, едва только завидят, мы их создадим. Мы отгрузим пачку самых кровожадных тварей из всех, какие вам только приходилось видеть.
— Я должен быть уверен, — Питер Дейл, секретарь Торговой палаты Ганимеда, строго наставил на агента карандаш, — На это представление возлагаются большие надежды, и мне нужно, чтобы оно полностью их оправдало. Во время встречи ветеранов мы намерены устроить величайшее шоу во всей нашей проклятой системе. Когда сделанные вами роботы окажутся на арене, они должны наброситься друг на друга, словно дикие коты на раскаленной плите. И не прекращать драку, пока не превратятся в груды ломаных механизмов. Мы хотим показать сражение, которое затмит настоящую битву при Ганимеде.
— Не сомневайтесь. Вы получите таких злобных роботов, что они будут ненавидеть сами себя. Мы изготовим их по эксклюзивной технологии. Зверей оснастят радиевыми мозгами и придадут каждому индивидуальный характер. Конечно, в основном заказывают смирных и усердных работников, но если вам нужны жестокие, нам ничего не стоит создать и таких.
— Прекрасно. Теперь, когда мы договорились, я желаю убедиться, что вы точно поняли, чего мы хотим. Нам нужны роботы, представляющие каждый из имеющихся во всей системе видов свирепых зверей. Вот список. — Дейл расправил лист бумаги. — Хищники с Марса, Земли, Венеры… И несколько с Титана, спутника Сатурна. Придумаете еще — включите в список. Нам нужно, чтобы они как можно точнее походили на настоящих зверей и выглядели омерзительно злобными. Мы рекламируем постановку как величайший в истории общедоступный бой без правил между дикими животными. Идея почерпнута из древней истории Земли, когда римляне имели обыкновение выпускать слонов, львов, тигров и людей на одну арену и наблюдать, как те разбираются друг с другом. Только здесь вместо настоящих зверей мы используем механических. Если ваши роботы и впрямь так хороши, как вы говорите, шоу должно получиться гораздо зрелищнее древнеримского.
Митчелл улыбнулся и застегнул портфель.
— Ни о чем не волнуйтесь, — посоветовал он, — Мы изготовим их на нашей фабрике на Марсе и доставим вам заблаговременно. До мероприятия еще шесть недель. У нас достаточно времени для работы. Качество будет наивысшим.
Они пожали друг другу руки, и агент отбыл.
Дейл откинулся на спинку кресла и устремил взгляд сквозь метровой толщины кварцевый купол, заключавший в себе Сателлит-Сити — единственное поселение на Ганимеде. Единственное, если не считать ганимедской тюрьмы, с технической точки зрения также являвшейся поселением. Как бы то ни было, за исключением накрытых куполами Сателлит-Сити и тюрьмы, на всей остальной планете признаки жизни напрочь отсутствовали — никчемный, безжизненный шар, всего на чуточку меньше планеты Марс.
Полусфера тюрьмы едва виднелась над краем горизонта на западе. Туда, в этот космический Алькатрас, посылали самых отпетых уголовников во всей Солнечной системе. Администрация самого надежного узилища в окрестностях Солнца гордилась тем, что за двадцать лет, прошедших со времени его постройки, от них не сбежал ни один преступник. А куда им бежать? Зачем рисковать, придумывать всякие ухищрения и ввязываться в опаснейшую авантюру, если за пределами купола тебя не ждет ничего, кроме мучительной смерти?
Ячейки Торговой палаты располагались в самой верхней части городского комплекса, и из своего наружного кабинета Питер Дейл мог прямо сквозь кварц наблюдать, как идут приготовления к празднованию сороковой годовщины битвы при Ганимеде.
Далеко внизу, у подножия магнитных якорей купола, развернулись работы на громадной открытой арене. Позже ее накроют отдельной кварцевой полусферой, а тепло и воздух подадут из основного поселения.
На одном из заснеженных холмов неподалеку от арены высилась массивная глыба мрамора. Вокруг нее копошились одетые в скафандры фигурки: скульпторы наводили последний глянец. Монумент памяти предполагалось открыть на церемонии открытия праздника.
Беспрестанно курсировавшие над поверхностью спутника Юпитера слабые ветры, порожденные его невероятно разреженной атмосферой, приводили в движение снежные массы.
Белые реки медленно текли между одинаковыми коричневыми холмами и завивались вокруг купола. Холодно там, снаружи: ниже ста восьмидесяти по Фаренгейту. Дейл непроизвольно поежился. А снег состоит из замерзшего углекислого газа.
Не самое приятное место для жизни. Однако Сателлит-Сити давно слывет едва ли не крупнейшим курортом во всей системе. Сюда ежегодно приезжают тысячи знаменитостей и десятки тысяч обычных туристов. Списки постояльцев лучших отелей читаются как светский календарь. Каждая шоу-площадка, каждый ночной клуб, каждый ресторан, каждая забегаловка делают немалые деньги.
А теперь эта встреча ветеранов битвы при Ганимеде!
Умная, однако, мысль. Пришлось, конечно, слегка подергать за ниточки в Лондоне, чтобы конгресс Солнечной системы пропустил резолюцию, призывающую к примирению, и выделил необходимые деньги. Однако чрезмерных усилий прилагать не пришлось. Достаточно было умной работы в различных лобби и небольшой шумихи про цементирование на веки вечные земляно-марсианской дружбы.
В нынешнем году Сателлит-Сити заткнет за пояс всех конкурентов, прославится на всю систему. О нем заговорят на каждой мало-мальски значимой планете.
Секретарь Торговой палаты еще дальше откинулся в кресле и уставился в небо. Величайшее зрелище во всей Солнечной системе! Туристы преодолевали миллионы миль, чтобы поглазеть в изумлении на это небо.
На фоне черноты космоса плыл Юпитер — гигантский оранжево-красный диск, сплющенный на полюсах и раздутый по экватору. Справа от Юпитера виднелось Солнце — маленький белый шарик, чей палящий свет и невероятный жар смягчались почти пятьюстами миллионами миль пустоты. Ио и Европа еще не появились, и на фиолетовом занавесе космоса играли холодные бриллиантовые булавочные головки далеких звезд.
Дейл покачался в кресле, довольно потирая руки.
— В этом году мы нанесем Ганимед на карту.
— Но я не хочу тащиться на Ганимед, — захныкал сенатор Шерман Браун, — Ненавижу космические перелеты. Меня всегда укачивает.
Иззи Ньюман скрипнул зубами.
— Сенатор, — взмолился он, — хоть раз в жизни не будьте идиотом. Мы уже два года продвигаем вас в президенты, а для этого нужны голоса марсиан. Вы можете собрать очень много, отправившись на Ганимед и торжественно открыв памятник. Скажете что-нибудь хорошее про марсиан и быстренько, пока земляне на вас не разозлились, добавите что-нибудь хорошее и о них. Потом превознесете храбрость людей, сражавшихся в битве, а чтобы успокоить пацифистов, восхвалите прошедшие с тех пор сорок лет мира. Такое выступление осчастливит всех — каждый подумает, что вы на его стороне. А вы получите много-много голосов.
— Нет, я не хочу туда лететь, — уперся Браун, — И не полечу. Вы меня что, отшлепаете за это?
Иззи только развел руками.
— Послушайте, сенатор, — вздохнул он. — Разве не я занимаюсь вашими избирательными кампаниями? Видели ли вы от меня когда-нибудь что-либо, кроме добра? Не я ли вытащил вас из кресла председателя захудалого округа и не я ли сделал одной из крупнейших фигур нашего времени?
— Ну, — махнул рукой сенатор, — я и сам неплохо справлялся, коли на то пошло. Отчасти, конечно, это и ваша заслуга. У меня нет абсолютно никакого желания отправляться на Ганимед, но если вы считаете, что я смог бы…
— Прекрасно! — Иззи в восторге сомкнул ладони, — Я все для вас устрою. Дам газетчикам несколько интервью. Заставлю одного из лучших спичрайтеров подготовить для вас речь. Эта поездка принесет нам не меньше полумиллиона голосов. Но… — Он сурово посмотрел на сенатора, — Но вам придется сделать две вещи.
— Какие?
— Во-первых, выучить свою речь. Я не хочу, чтоб вы забыли ее, как в тот раз, на торжественном открытии коммуникационного центра на Луне. И еще. Оставьте дома эту чертову мини-камеру.
Сенатор расстроенно засопел и надул губы.
Ганимед стремительно уходил в тень Юпитера. На некоторое время спутник погрузится в ночь. В небе останется только Европа, и ее слабый свет сделает тени на поверхности лишь темнее и глубже.
Карди по прозвищу Спайк с нетерпением ожидал наступления ночи. Сегодня ему предстояло совершить то, что до сих пор не удавалось совершить ни одному человеку. Он собирался сбежать из ганимедской тюрьмы, начальник которой хвастал, что никто не выходил из-под купола этого гордого космического Алькатраса раньше назначенного срока — во всяком случае, живым.
Спайк ждать не станет. Он выйдет из северо-западных ворот и растворится во тьме так же бесследно, как если бы само упоминание о нем исчезло с лица Вселенной. На скрупулезную подготовку ушел не один месяц. Все спланировано. Все детали учтены. Вероятность провала исключена.
Пришлось раскошелиться, нажать на определенные кнопки. Требовалась также помощь извне, а получить ее здесь ой как нелегко. Кому, кроме него, по силам подобная задача? Но разве он не Карди Спайк — прославленный космический рэкетир? Разве не он многие годы собирал дань на всех межпланетных линиях? Разве не его люди до сих пор трясут космические корабли? В мире гангстеров Карди Спайк слыл такой крупной фигурой, что даже теперь его слово для многих оставалось законом.
Он дождался, пока охранник пройдет мимо его двери, вскочил на койку и нашарил почти невидимую нить из тонкого стекловолокна, привязанную к одной из вентиляционных решеток. Быстро, но осторожно, стараясь не производить шума, Карди втянул ее в камеру и отвязал подвешенный к концу нити бластер.
Беззвучно, словно подбирающийся к добыче кот, Спайк перетек к решетчатой двери. Сунув бластер за пазуху, он безвольно обмяк на частых прутьях. До его ушей долетел звук шагов возвращающегося охранника.
Спайк негромко заскулил. Охранник услышал его стон и ускорил шаг.
— В чем дело, Карди? Тебе плохо?
Гангстер, протянув сквозь прутья трясущуюся левую руку, вяло уцепился за плечо стражника. Тот нагнулся ближе. В тот же миг пальцы Спайка сомкнулись на его горле стальным обручем, а между арестантской робой и сердцем охранника полыхнул крохотный язычок белого пламени диаметром не более карандаша — один-единственный коротенький смешок точно нацеленного бластера, выставленного на минимальную мощность. И все. Так человек мог бы хихикнуть над знакомым анекдотом.
Стражник ткнулся лбом в решетку. Мертвая хватка на его горле задушила вскрик. Сторонний наблюдатель — окажись он вдруг поблизости — решил бы, что охранник продолжает разговаривать с заключенным.
Карди действовал быстро. Все было заранее спланировано, каждое движение давно отрепетировано до автоматизма.
Правая рука отстегнула с пояса убитого кольцо с ключами, пальцы нащупали нужный и вставили его в замок. Щелчок. Дверь камеры распахнулась.
Наступил наиболее опасный момент всей операции, но назад пути уже не было.
Спайк торопливо заволок безжизненное тело в камеру. Кто-нибудь мог увидеть, но пришлось рискнуть.
Он проворно стянул с мертвеца и напялил на себя штаны, потом сорвал куртку и влез в нее сам. За ними последовали кепка и оружие охранника.
Карди вышел из камеры, закрыл дверь, запер замок и двинулся по узкому мостику вдоль тюремного корпуса. Сердце пело от возбуждения. Самое трудное осталось позади, тем не менее губы гангстера были по-прежнему сжаты в жесткую линию, глаза настороженно прищурены, а тело готово к действию.
Охранник соседнего корпуса бросил на него короткий взгляд, развернулся и побрел обратно вдоль вверенного ему ряда камер. Лишь благодаря железной воле гангстер продолжал идти, не срываясь на бег.
Только когда стражник пропал из виду, Спайк позволил себе ускорить шаги.
Вниз по лестнице на первый ярус, пересечь его. Из сектора камер — в прогулочный двор и оттуда — к северному шлюзу.
В караулке у шлюза горел слабый свет.
Карди постучал.
Дежурный открыл.
— Скафандр, — произнес Спайк. — Я выхожу.
— Ваш пропуск?
— Вот. — Беглый гангстер поднял бластер.
Рука дежурного метнулась к кобуре на боку, но шансов у него не было. Оружие Спайка коротко полыхнуло, и охранник рухнул на пол.
Мельком взглянув на тело, Карди извлек скафандр, надел его и вышел к шлюзу. Внутри шлюза, задраив за собой внутреннюю створку, он повернул замок внешней. Та распахнулась, и беглец ступил на поверхность Ганимеда.
Огромными парящими скачками, от души благодарный слабой гравитации, Спайк понесся прочь. На востоке сиял купол Сателлит-Сити. На северо-западе маячили темные, черные в тени холмы.
Человек в скафандре направился в сторону холмов и исчез во мраке.
Сенатор Шерман Браун был счастлив.
Ему удалось смыться от Иззи Ньюмана, и вот он здесь: сидит на корточках на полу в "Фонаре Юпитера" — одном из самых шумных ночных клубов во всем Сателлит-Сити — и фотографирует двух ветеранов, увлеченных спором по поводу битвы при Ганимеде.
Вокруг стариков уже собралась толпа любопытных: спор относился как раз к той разновидности оживленных дискуссий, что привлекают зрителей и в любой момент могут перерасти в драку.
Возбужденный сенатор приклеился глазом к видоискателю и щелкал кадр за кадром. Эта серия снимков должна занять достойное место в его альбомах.
— Мы припечатали вас и разбили наголову! — Кулак Грэмпа Паркера с грохотом опустился на стол, — И мне плевать с самой высокой колокольни, как нам это удалось. А если ваши замечательные генералы были такие охрененно умные, то каким же образом мы сумели порубать вас на фарш?
Юрг Тек, трясущийся от старости марсианин, в свою очередь треснул кулачком по столу.
— Вы, земляне, выиграли эту битву по чистому везению! — Его писк был исполнен праведного гнева. — Вы не имели на это никакого права и по всем правилам воинского искусства должны были потерпеть поражение. Ведь это было ясно с самого начала. Ваша стратегия была неверна. Ваше расположение в пространстве было неверно, ваш выбор времени был неверен. Александр, когда повел ваши крейсеры на наш флот, должен был быть стерт с лица пространства.
— Но его не стерли! — рявкнул Грэмп.
— Просто повезло! — пискнул в ответ Юрг Тек, — Случись та битва снова — и мы победили бы. Что-то пошло не так. Что-то, чего историки не могут объяснить. Проработай все на бумаге — и увидите, что Марс выигрывает при любом раскладе.
Грэмп грохнул по столу обоими кулаками. Борода его воинственно встопорщилась.
— Черт подери твою злобную шкуру, — зарычал он, — битвы происходят не на бумаге. В них участвуют живые люди, настоящие корабли и оружие. И самую большую роль играют в них люди. Храбрецы становятся победителями. И битву не переиграешь. На войне второго шанса не бывает. Ты либо побеждаешь, либо проигрываешь — и билетов на матч, перенесенный по случаю дождя, никто не выдает!
Марсианин, казалось, задохнулся от ярости и брызгал слюной в попытках обрести голос. А Паркер гордо напыжился, уподобившись коту с торчащими из пасти перьями хозяйской канарейки.
— В точности как я тебе говорил, — заверил он, — Один хороший землянин может побить десять маршей в любое время дня и ночи.
Юрг Тек продолжал брызгать слюной в бессильной ярости.
А Грэмп продолжал похваляться:
— В любое время дня и ночи, с завязанными глазами и одной рукой, примотанной к боку.
Кулачок Юрга Тека без предупреждения прыгнул вперед и ткнулся Грэмпу точно в середину бороды. Грэмп пошатнулся, взревел и бросился на марсианина. Толпа одобрительно завопила.
Юрг Тек, отступая перед мелькающими кулаками Грэмпа, наткнулся на коленопреклоненного сенатора Брауна. В это самое мгновение землянин прыгнул на него — и все трое покатились по полу единым клубком мельтешащих в драке рук и ног.
— На, получи! — вопил Грэмп.
— Эй, осторожнее с моей камерой, — верещал сенатор.
Марсианин хранил молчание, но поставил сенатору фонарь
под левым глазом. Целился-то он в Грэмпа.
С грохотом перевернулся стол. Толпа гикала и улюлюкала в совершеннейшем восторге.
Сенатор, заметив на полу свою камеру, потянулся за ней, но с визгом отдернул руку — кто-то наступил ему на кисть. Юрг Тек сгреб Грэмпа за бороду.
— Прекратить! — сквозь толпу протолкались двое полицейских. Они вздернули Грэмпа и Юрга на ноги. Сенатор поднялся сам.
— Из-за чего деремся, ребятки? — спросил большой полицейский.
— Он гребаный марши! — пояснил Грэмп.
— А он сказал, один землянин может побить десять марсиан, — пропищал Юрг Тек.
Большой полицейский перевел взгляд на сенатора.
— А вы что скажете?
Браун внезапно ощутил нехватку слов.
— Да н-ничего, офицер, с-совсем н-ничего, — заикаясь, пробормотал он.
— То есть, полагаю, не вы тут катались вместе с этими?! — прорычал полицейский.
— Ну, видите ли, офицер, дело было так, — затараторил Браун. — Я пытался их разнять, заставить прекратить драку. И один из них ударил меня.
Полицейский хихикнул.
— Миротворец, а?
Сенатор с несчастным видом кивнул.
Полицейский переключил свое внимание на Грэмпа и Юрга Тека.
— Все еще сражаетесь, ребятки? Никак войну забыть не можете? Она ж сорок лет как закончилась.
— Он оскорбил меня, — пискнул Юрг Тек.
— Конечно, понимаю, — отозвался офицер, — и вы оскорбились с полтычка.
— Послушайте сюда, офицер, — подал голос сенатор. — Если я уйму этих двоих и пообещаю вам, что они больше не станут чинить беспокойство, можете вы просто забыть о том, что произошло?
Большой полицейский посмотрел на маленького полицейского.
— А вы-то кто? — спросил маленький полицейский.
— Ну, я… я Джек Смит. Эта парочка мне знакома. Я сидел и разговаривал с ними, прежде чем случился этот инцидент.
Двое полицейских снова переглянулись.
Затем уставились на "Джека Смита".
— Ладно, думаю, все в порядке, — согласился маленький полицейский, — Но смотрите, чтоб они вели себя мирно, а то засунем в обезьянник всех троих.
И оба сделали суровые лица. Сенатор неловко потоптался на месте, шагнул вперед и взял Грэмпа и Юрга Тека за локти.
— Пойдем выпьем, — предложил он.
— Я по-прежнему утверждаю, — начал Паркер, — что один землянин может побить десять марсиан…
— Хватит, хватит, — засуетился сенатор, — сбавь обороты. Я обещал полиции, что вы станете друзьями.
— Друзьями? С ним?! — возмутился Грэмп.
— Почему нет? В конце концов, встреча устроена с целью продемонстрировать мир и дружбу между Марсом и Землей. В дыму и грохоте боя рождается новое и более ясное взаимопонимание, ведущее к вечному миру и…
— Эй, — перебил Паркер, — будь я проклят, звучит так, будто ты собрался толкнуть нам речь.
— Гм-м, — осекся сенатор.
— Будто толкаешь речь, — повторил Грэмп. — Словно ты один из этих политических словоблудов, которые ходят собирать голоса.
— Ну, — вздохнул Браун, — может, и так.
— С таким глазом, — заметил Грэмп, — ты не в том виде, чтобы вообще речи толкать.
Сенатор поперхнулся выпивкой и, закашлявшись, поставил стакан на стол.
— Что с тобой? — спросил Юрг Тек.
— Я кое о чем забыл, — пояснил сенатор, — О чем-то очень важном.
— Это может подождать, — решил марсианин, — Ставлю еще по одной.
— Точно, — согласился Грэмп, — нет ничего настолько важного, чтобы не пропустить еще по кружечке.
— Понимаете, — смущенно пробормотал Браун, — я как раз и собирался произнести речь.
Двое старых солдат недоверчиво уставились на него.
— Честное слово, — заверил их сенатор, — Но с таким синяком выступать нельзя. И я получу нагоняй! Это мне все за то, что я сбежал немножко пофотографировать.
— Может, мы сумеем помочь тебе выпутаться? — предложил Грэмп. — А вдруг нам удастся тебя отмазать?
— Может, у нас получится, — поддакнул марсианин.
— Слушайте, — оживился сенатор, — а вот если бы я собирался слетать на катере на экскурсию по поверхности и если бы катер потерпел крушение и я не смог бы вернуться вовремя, чтобы произнести речь, никто бы не стал меня за это ругать, правда?
— Ты чертовски прав, не стал бы, — согласился Грэмп.
— А как насчет глаза? — напомнил Юрг Тек.
— Ерунда, — отмахнулся Паркер, — Скажем, что он наткнулся на… ну, на что-нибудь.
— А вы пойдете со мной? — спросил сенатор.
— Как нехрен делать, — хмыкнул Грэмп.
Юрг Тек кивнул.
— Там есть остовы старых боевых кораблей, которые я хотел бы осмотреть, — сказал он, — Кораблей, сбитых во время битвы и просто оставленных там. Слишком сильно покорежены, чтобы их ремонтировать. Вероятно, можно договориться с пилотом катера, чтобы он приземлился где-нибудь поблизости от них.
— И прихвати свою камеру, — напомнил сенатору Грэмп, — Можешь поймать несколько чертовски хороших кадров на одной из этих старых калош.
Штурман рванул на себя дверь рубки, с грохотом захлопнул ее и привалился к ней спиной. Пилот оторвался от пульта управления, мельком взглянул на него и подскочил на месте.
Куртка штурмана висела клочьями, а из уродливой ссадины на лбу капала кровь.
— Звери! — крикнул он. — Звери взбесились и вырвались на свободу!
— Вырвались?! — ахнул побледневший пилот.
Штурман кивнул, тяжело дыша.
В воцарившейся тишине они услышали царапанье и лязг стальных когтей по всему кораблю.
— Напали на экипаж. Порвали на части, там, в инженерном отсеке.
Пилот посмотрел сквозь стекло. Прямо под ними проплывала поверхность Ганимеда. До этого момента он аккуратно вел корабль на снижение, мастерски подрабатывая двигателями, намереваясь по инерции выкатиться прямо к Сателлит-Сити.
— Хватай пушку! Удержи их! Может, успеем.
Штурман бросился к стойке с тяжелыми бластерами. Но опоздал.
Дверь подалась под весом чьего-то мощного тела. Страшные стальные когти подцепили ее и разорвали на куски.
Пилот оглянулся через плечо и узрел кошмар наяву: обезумевшие чудища когтями раздирали переборку, прорываясь в рубку управления. Монстры, изготовленные на марсианском заводе компании "Роботе Инк.", роботы, отправленные спецрейсом в Сателлит-Сити для представления на встрече ветеранов битвы при Ганимеде.
Полыхнул мощный бластер, жуткая голова одного из чудовищ рассыпалась огненной пылью, но щупальца другого метнулись в отсек с невообразимой скоростью и обвились вокруг пилота. Тот успел лишь коротко вскрикнуть и затих, раздавленный стальными путами.
Потерявший управление корабль, войдя в немыслимое пике, понесся к поверхности.
— Прямо за тем гребнем торчит корпус старого крейсера, — кивнул пилот катера. — Он в очень хорошем состоянии, но нос зарылся в грунт от удара при падении и так накрепко застрял в скале, что никакими силами не сдвинуть.
— Земной или маршанский? — уточнил Грэмп.
— Точно не знаю, — пожал плечами пилот. — По-моему, земной.
Сенатор, пыхтя, втискивался в скафандр.
— Помните наш уговор? — спросил он пилота, — Вы скажете, что катер сломался. Надеюсь, сумеете объяснить, что именно произошло? Так вот, из-за аварии вы не смогли доставить меня вовремя для произнесения речи.
Пилот ухмыльнулся.
— Будет исполнено, сенатор.
— Сенатор?! — Грэмп застыл с занесенным над головой шлемом и уставился на попутчика. — Проклятие, да кто же ты такой?
— Я сенатор Шерман Браун. Должен был торжественно открыть памятник битве.
— Ну да, а я конопатая жаба! — прокомментировал Паркер.
Юрг Тек хихикнул.
Грэмп резко развернулся к нему.
— Никаких острот, марши.
— Ладно, ладно, — примирительным тоном воззвал Браун. — Успокойтесь, ребята. Хватит драк.
Они покинули катер и вчетвером затопали вверх по холму к вершине гребня.
Внешние микрофоны ловили еле слышимый хруст углекислого снега под подошвами и свистящий скрип, когда он терся о пластины скафандров.
Юпитер клонился к закату — огромный красно-оранжевый шар с выгрызенным из верхней половины большим куском. На фоне этого затемненного, невидимого сегмента планеты плыла четвертушка крошечной Ио, а сразу над ней в черноте космоса висел начищенный до блеска грошик Европы. Солнце закатилось много часов назад.
— Красиво, как новогодняя елка, — заметил Грэмп.
— Эти туристы здесь просто с ума сходят, — отозвался пилот, — Мое такси с начала сезона пашет как проклятое. Чем-то старый Джуп их цепляет.
— Я помню, — подал голос Юрг Тек, — перед самой битвой было в точности как сейчас. Мы с приятелем даже вышли из лагеря — полюбоваться зрелищем.
— Вот уж не думал, что у вас, у маршей, вообще бывают друзья, — брякнул Грэмп, — По-моему, вы слишком злобные.
— Моего друга, — продолжал Юрг Тек, — убили на следующий день.
Паркер охнул.
С минуту они шли в молчании.
— Мне правда жаль, что так вышло с твоим другом, — смущенно проговорил Грэмп
Они взобрались на гребень.
— Вот, — Пилот указал вниз.
Перед ними вырисовывался темный силуэт огромного космического корабля, странным образом покоившегося на поверхности планеты: корма задрана под нелепым углом, нос погребен в твердой как скала почве.
— Земной, нормально, — сказал Грэмп.
Они начали спускаться по склону по направлению к кораблю.
В боку брошенного на произвол судьбы крейсера имелась огромная дыра, пробитая выстрелом. Выстрелом, эхом отразившимся в смутной памяти о битве сорокалетней давности.
— Давайте заглянем внутрь, — предложил сенатор, — Хочу сделать несколько снимков. У меня с собой кое-какое ночное оборудование. С ним можно работать в полной темноте.
Что-то шевельнулось внутри корабля, что-то мелькнуло и сверкнуло красным в свете заходящего Юпитера.
Все четверо в изумлении отпрянули.
Человек в космическом скафандре стоял у края пролома — наполовину в тени, наполовину на свету. В руках он держал два бластера, направив их на Грэмпа и остальную троицу.
— Отлично, — произнес незнакомец. Его голос звучал грубо, злобно, с оттенком безумия, — Я вас накрыл. Достаньте оружие и бросьте его на землю.
Они стояли как вкопанные, не в силах поверить своим глазам, и завороженно глядели на невесть откуда взявшегося здесь человека.
— Вы что, оглохли?! — рявкнул тот, — Стволы на землю!
Пилот опомнился первым и стремительным, почти неуловимым движением попытался выхватить бластер.
Его оружие только наполовину успело покинуть кобуру, когда один из пистолетов в руках незнакомца выплюнул слепящий комок пламени. Сбитый с ног мощным энергетическим зарядом пилот покатился, нелепо хлопая руками, вниз по холму и остановился, лишь врезавшись в борт мертвого крейсера. По его разорванному скафандру расплывалось вишнево-красное пятно.
— Может, теперь вы поймете, что я не шучу.
Грэмп одним пальцем осторожно подцепил свой бластер и уронил на снег. Юрг Тек и сенатор сделали то же самое. Придуриваться бесполезно. Уж всяко не под направленными на тебя двумя дулами в руках убийцы.
Человек выступил из под прикрытия корабля и указал стволами в сторону, приказывая пленникам отойти. Затем, перехватив один из бластеров под мышку, нагнулся и подобрал с земли трофеи.
— Что все это значит? — потребовал ответа сенатор.
Незнакомец усмехнулся.
— Я Спайк Карди. Думаю, вы обо мне слышали. Единственный человек, сбежавший из ганимедской тюрьмы. Говорят, никто не может вырваться из этого сейфа. Но Спайк Карди смог!
— Что вы собираетесь делать с нами? — спросил сенатор.
— Оставить вас здесь, — ответил Спайк. — Заберу ваш корабль и оставлю вас здесь.
— Но это же убийство! — возмутился Браун, — Мы умрем! У нас воздуха всего на четыре часа!
Спайк снова усмехнулся.
— Ну-у, — протянул он, — это не так уж и плохо.
— Но ты здесь как-то жил, — подал голос Юрг Тек, — С момента твоего побега прошло три недели. Ты не все это время пробыл в скафандре. И баллонов с воздухом у тебя было не так много, чтобы протянуть столько дней.
— К чему это ты клонишь? — поинтересовался Карди.
— А разве не ясно? — удивился марсианин, — Почему бы тебе не предоставить нам шанс выжить? Почему бы не поделиться ценным опытом? Может, мы продержимся какое-то время, а там, глядишь, кто-нибудь нас найдет. В конце концов, ты лишаешь нас корабля. Что толку нас убивать? Мы не сделали тебе ничего плохого.
— Что ж, — согласился Спайк, — это разумно. Пожалуй, я вам расскажу. Мои друзья привели в порядок часть этого старого корабля, отгородили ее, сделали шлюз и установили маленький атмосферный генератор. Точнее, конденсатор, поскольку воздуха-то здесь предостаточно, только он недостаточно плотный. Когда я сбежал, то пришел сюда и ждал корабль, которому полагалось меня подобрать. Но не дождался. Что-то пошло не так, и он не прилетел. Поэтому я забираю ваш.
— Да, вам, можно сказать, повезло, — заметил сенатор, — Не будете ли вы любезны теперь и нам рассказать, где в этом корабле помещается ваше убежище.
— Отчего же? С радостью расскажу. Помогу, чем могу.
Что-то в его словах, в насмешливом тоне, в уродливом изгибе губ Грэмпу сильно не понравилось.
— Просто спуститесь в нос корабля, — сказал Спайк. — Мимо не пройдете. — Губы Карди тронула насмешливая улыбка, — Только ни хрена вам это не поможет. Потому что конденсатор сломался с полчаса назад. Его не починить. Я пытался. А потом решил податься до Сателлит-Сити и попытать удачи там, да тут вы появились.
— Значит, ремонту он не подлежит? — уточнил сенатор.
Спайк покачал головой в шлеме.
— He-а, — радостно отозвался он, — Там сломалась пара деталей. Пытался сварить их с помощью бластера, но не получилось. Я их угробил окончательно.
Гангстер попятился к вершине гребня.
— Оставайтесь на месте, — предупредил он, не опуская оружия. — Не пытайтесь следовать за мной. Только суньтесь — мало не покажется.
— Но вы же не собираетесь оставить нас здесь, правда? — взвизгнул сенатор. — Мы ведь умрем!
Карди махнул пистолетом на юго-восток.
— Сателлит-Сити в той стороне. Четырехчасового запаса воздуха вам хватит. Я же сюда дошел.
Его смех эхом отдавался в трех шлемах.
— Хотя вы не сможете. Куда вам, старые чучела.
И он исчез за гребнем.
Грэмп мгновенно вышел из ступора и вновь обрел способность действовать. Он бросился к безжизненному телу пилота, перевернул одетую в скафандр фигуру и выдернул из кобуры бластер.
Быстро оглядев его, ветеран убедился, что оружие не повреждено.
— Нет, ты этого не сделаешь! — крикнул Юрг Тек.
— Брысь с дороги, марши, — рявкнул Грэмп, — Я иду за ним.
Грэмп двинулся вверх по холму.
Добравшись до вершины, он увидел Спайка на полпути к катеру.
— Вернись и сражайся! — заорал Паркер, размахивая оружием. — Вернись и сражайся, ты, мерзкое отродье проститутки!
Карди развернулся, наугад выпустил по собственному следу сноп пламени и неуклюже, комичными широкими скачками помчался по направлению к катеру.
Грэмп остановился, тщательно прицелился и выстрелил. Спайк описал в воздухе сальто и растянулся на земле. Паркер увидел, как оружие, отобранное у них беглым гангстером, сверкнуло красным в лучах заходящего Юпитера.
— Он бросил пушки!
Тем временем Спайк снова оказался на ногах и побежал к катеру, хотя левая рука его безвольно повисла и свободно раскачивалась в такт огромным прыжкам.
— Слишком далеко, — Марсианин успел взобраться на холм и остановился рядом с Грэмпом.
— Я держал его на мушке, — пожаловался Паркер, — Но расстояние все-таки оказалось чуточку великоватым.
Спайк взбегал по трапу.
Грэмп выругался и, пока гангстер пробирался во внешний шлюз, прошелся по катеру длинной струей пламени.
— Черт! — простонал он, — Уходит!
Два старых ветерана удрученно смотрели на катер.
— Полагаю, для нас все кончено, — заметил Юрг Тек.
— Как бы не так! — отозвался Грэмп, — Мы легко доберемся до Сателлит-Сити.
Сам он в это не верил. Разве такой переход им по силам?
Паркер обернулся на звук шагов. К ним, прихрамывая, спешил сенатор.
— Что с вами случилось? — строго спросил Юрг Тек.
— Я упал и подвернул лодыжку.
— Конечно, — согласился Грэмп, — Этому парню ничего не стоит растянуть лодыжку. Особенно в такое время, как сейчас.
Почва содрогнулась у них под ногами. Катер на пылающих дюзах оторвался от земли и прыгнул в космос.
Грэмп упорно шел вперед. Снег со свистящим шорохом скользил по пластинам скафандра, хрустел под подошвами. Еще двое, спотыкаясь, брели следом.
Юпитер опустился ближе к горизонту. Ио покинула свое место на фоне затемненного сегмента планеты и свободно висела в космосе.
Перед Паркером маячили бесконечные мрачные холмы, покрытые пятнами снежных заносов и подернутые мертвенно красным светом Юпитера.
Раз нога, два нога, раз, два… Только так и можно это сделать. Не останавливаться, пробиваться вперед.
Но он понимал, что все бесполезно. Он знал, что живым Ганимед не покинет.
"Сорок лет назад я здесь дрался и вышел из битвы без единой царапины, — с грустью размышлял он. — А теперь вернулся, чтобы умереть".
Грэмп припомнил тот день сорок лет назад: небо, затканное кружевом огненно-пламенных лент и бледно мерцающих полос, корабли, которые, исчерпав боезапас, шли на таран и валились на планету, увлекая врага с собой.
— Мы никогда не дойдем, — простонал сенатор.
Паркер обернулся к нему, недобро приподняв обшитый сталью кулак.
— Прекрати скулить, — рявкнул он в бешенстве, — Прямо как больной теленок. Я тебя пришибу, если услышу еще хоть один вяк.
— Но что толку обманывать себя? — захныкал сенатор. — Воздух у нас почти кончился. Мы даже не знаем, в ту ли сторону идем.
— Заткнись, дурак бесхребетный, — зарычал на него Грэмп, — Ты большой человек. Сенатор. Помни об этом и говори себе, что обязан дойти. Кого они заставят толкать все эти дурацкие речи, если ты не вернешься?
В наушниках раздался писк марсианина.
— Слушай!
Грэмп замер и прислушался.
Однако слушать было нечего. Один скрежет снега по скафандру.
— Я ничего не слы…
И тут он услышал… До него донесся странный рокот, одним своим тембром, казалось, несущий отчетливую угрозу. Рокот, похожий на топот множества ног, мерную поступь тысяч копыт.
— Слышал когда-нибудь что-нибудь похожее, земляй? — спросил марсианин.
— Да нет ничего! — завизжал сенатор. — Ничего вообще! Нам просто кажется. Мы все сходим с ума.
Рокот неуклонно приближался. Становился все яснее и яснее.
— Считается, что на Ганимеде нет жизни, — пробормотал Грэмп. — Но там что-то есть. Что-то живое.
Он почувствовал, как мурашки поползли вверх по спине и подняли дыбом волосы на затылке.
Длинная шеренга каких-то существ выдвинулась из марева над горизонтом и сделалась смутно различимой — шеренга кошмарных тварей, мерцающих и поблескивающих в закатных лучах Юпитера.
— Боже мой, — прошептал Грэмп, — что это?
Он огляделся.
Слева от них находилась широкая расселина, где за прошедшие столетия ветры выгрызли в склоне холма глубокую, но узкую нишу.
— Сюда! — крикнул Паркер, бросаясь к укрытию.
К тому моменту, когда они достигли наконец естественного укрепления, шеренга надвигающихся ужасов успела преодолеть значительное расстояние.
— Марши, — прокаркал Грэмп, — если ты раньше никогда не дрался, готовься к этому сейчас.
Юрг Тек мрачно кивнул, сжав в кулачке бластер.
Браун тихонько подвывал.
Грэмп развернулся к сенатору и врезал кулаком прямо в центр нагрудной пластины его скафандра. Браун растянулся на грунте.
— Доставай свою пушку, черт тебя подери, — зарычал Паркер, — и попробуй сделать вид, что ты мужчина.
Монстры приближались. Наводящая жуть масса зверей странно поблескивала в свете лун. Колыхались массивные челюсти, мелькали жуткие когтистые лапы, щупальца молотили грунт подобно бичам.
Грэмп навел оружие на цель.
— Нате! — заорал он. — Получайте!!!
Из каменной ниши вырвалась волна клубящегося пламени, смела первый ряд атакующих монстров и, казалось, растворила их в разреженной атмосфере. Задним, однако, ничего не сделалось, они перелезали через тех, кого пламя остановило, и надвигались прямо на людей, скорчившихся в тени холма.
Лучемет Грэмпа раскалился. Еще немного — и он мог превратиться в бесполезный кусок искореженного металла. Или даже взорваться у него в руках и убить всех троих. К сожалению, бластер не приспособлен для непрерывной стрельбы в течение долгого времени.
А твари все напирали.
Перед укрытием уже образовалась гора тел, светившихся металлически-красным там, где их вспороли лучи.
Грэмп, бросив оружие, отступил к стене расселины.
Юрг Тек сидел на корточках и методично посылал в чудовищ короткие прочесывающие очереди, стараясь уберечь оружие от перегрева.
Неподалеку, скорчившись в маленьком углублении, всхлипывал Браун. Он даже не потрудился расстегнуть кобуру.
Паркер, изрыгая проклятия, бросился к сенатору, выхватил его бластер и досадливо отпихнул Брауна в сторону.
— Остуди пушку, марши!
Призрачное нечто с шипами вокруг морды и хищным клювом прямо под глазами перелезло через баррикаду из дохлых чудищ. Грэмп уложил урода одним коротким залпом.
Поток нападающих иссяк.
Паркер с пистолетом наготове ждал новых. Но они не появлялись.
— Что это за чертовы твари? — Грэмп указал стволом на кучу тел.
— Понятия не имею, — ответил марсианин, — Считается, что на Ганимеде нет жизни.
— Они вели себя чертовски странно. Не совсем как животные. Больше похоже на механизмы, которые завели и поставили на пол. Как игрушки. Их заводят — и они бегают кругами. Год или два назад я купил такую игрушечную зверюгу внуку на Рождество.
Юрг Тек, выбравшись из ниши наружу, направился к горе убитых монстров.
— Осторожно, марши, — предостерег Грэмп.
— Лучше взгляни на это, земляй!
Паркер в несколько длинных прыжков оказался рядом с марсианином. Вместо прожженной плоти и раскрошенных костей, вместо каких-либо иных животных останков перед ними высилось нагромождение покореженных металлических пластин, расплавленной проволоки и зубчатых колесиков всевозможных форм и размеров.
— Роботы! — воскликнул Грэмп, — Будь я колченогим маршем, если это не так. Всего-навсего проклятые роботы.
Два старых солдата посмотрели друг на друга.
— Положение было рискованное, — заметил Юрг Тек.
— Зато мы побили чертову уйму, — ликовал Грэмп.
— Скажи, — поинтересовался марсианин, — это правда, что организаторы встречи собирались устроить в Сателлит-Сити представление с массовой дракой всевозможных зверей-роботов? Тебе не кажется, что это и есть те самые машины? Разве не могли они каким-то образом вырваться на свободу?
— Разрази меня гром! Возможно, это все и объясняет, — кивнул Паркер.
Он оторвался от созерцания кучи искореженного обожженного металла и поднял взгляд к небу. Юпитер почти закатился.
— Пора двигаться.
— Это, должно быть, они. — Пилот указал вниз.
Иззи Ньюман, проследив за его рукой, разглядел две фигуры в скафандрах.
Одна из них держалась прямо, но шаталась на ходу. Вторая, перебросив руку через плечо первой, чтобы не упасть, хромала рядом.
— Но их только двое.
— Трое, — покачал головой пилот, — Первый держит второго и волочет третьего за руку. Вон он. Скользит по грунту, будто санки.
Пилот направил машину вниз, сел и подрулил поближе.
Грэмп, увидев катер, остановился. Он выпустил руку сенатора и опустил на снег Юрга Тека. Затем, покачиваясь, хватая ртом жалкие остатки воздуха из баллонов, стал ждать.
Из катера выпрыгнули два человека.
Паркер, шатаясь, еле волоча ноги, двинулся им навстречу.
Они помогли ему забраться в корабль, потом притащили сенатора с марсианином.
Грэмп, сорвав шлем, глубоко вдохнул и помог снять шлем Юргу Теку. Браун, он видел, постепенно приходил в себя.
— Черт подери, — вздохнул Паркер, — Сегодня я сделал нечто, чего поклялся не делать никогда.
— Что именно? — поинтересовался марсианин.
— Я поклялся, что если мне когда-нибудь представится шанс помочь марши, то я и пальцем не шевельну. Просто буду стоять и наблюдать, как он сыграет в ящик.
— У тебя, должно быть, сознание помутилось. — Лицо Юрга Тека расплылось в улыбке.
— Черт подери, — снова вздохнул Грэмп, — безвольным я становлюсь. Мягкотелым. Вот что со мной такое.
Встреча подходила к концу. Собравшись на чрезвычайную конференцию, участники битвы проголосовали за учреждение Ассоциации ветеранов Земли и Марса. Оставалось только выбрать членов правления.
Слово взял Юрг Тек.
— Господин председатель, — заговорил он, — я не собираюсь произносить речь. В этом нет необходимости. Я только хочу выдвинуть кандидатуру на пост президента Ассоциации.
Он сделал многозначительную паузу. Зал молчал в ожидании.
— Я предлагаю капитана Джонни Паркера, более известного как Грэмп.
Зал взорвался. Председатель тщетно пытался призывать собравшихся к порядку: глухой стук его молоточка беспомощно растворился в волнах мятежного рева, омывавшего стены и эхом гулявшего по помещению.
— Грэмп! — орали десять тысяч глоток, — Хотим Грэмпа!
Паркера подняли на руки и, несмотря на его бурный протест, понесли к трибуне.
— Прекратите, чертовы дурни, — вопил он, но его только пихали в спину и кричали что-то в самые уши, а потом оставили стоять совершенно одного возле стола председателя.
Перед глазами Паркера колыхался и раскачивался в волнении конференц-зал. Где-то играл оркестр, но музыка служила всего лишь фоном для неистовых аплодисментов. Репортеры подпрыгивали, как кузнечики, стараясь побольше захватить в объектив. Человек рядом с микрофоном поманил старика пальцем, и Грэмп, не до конца понимая, для чего он это делает, неловко шагнул к нему.
Толпу он видел не слишком хорошо: что-то вдруг случилось со зрением — и все вокруг будто туманом заволокло. Странно. Ничего подобного раньше не было. Да и сердце бухает. Слишком много волнений ему совсем не на пользу.
— Речь! — ревели десять тысяч внизу, — Ре-ечь! Ре-ечь!
Они хотели, чтобы он произнес речь! Причем перед микрофоном — так, чтобы все могли услышать то, что имеет им сказать старый Грэмп Паркер. Никогда в жизни ему не доводилось выступать с речью. Он не знал, как это делается, растерялся и даже струхнул.
"Интересно, — шевельнулась в его голове вялая мысль, — что подумает Селия, когда узнает? С ума, наверное, сойдет, как и обещала. И малыш Гарри. Нет, Гарри решит, что его дедушка — герой. И ребята в бакалейной лавке Уайта тоже".
— Ре-ечь! — грохотал конференц-зал.
Из марева лиц Грэмп выбрал одно — то, которое видел ясно как день: улыбающееся лицо Юрга Тека. Ох уж эта кривая марсианская улыбочка! Да, вот он: Юрг Тек, его друг. Проклятый марши. Марши, который стоял с ним плечом к плечу там, на склоне холма, под дулами бластеров. Марши, который бился вместе с ним против металлических зверей. Марши, который протащился рядом с ним все те страшные мили.
Грэмп знал, что для определения этого существует какое-то слово, и как безумный обшаривал мозги, пытаясь его отыскать, вспомнить то единственное слово, которое способно объяснить все.
И оно нашлось. Смешное слово. Грэмп прошептал его. Оно звучало непривычно. Не такие слова он привык произносить. Не такие слова ожидали услышать от старого Грэмпа Паркера. Это слово больше подходило устам сенатора Шермана Брауна.
Может, все только посмеются, если Паркер его произнесет. Может, все решат, что он просто старый дурак.
Паркер придвинулся к микрофону поближе, и рев стих. Зал замер в ожидании.
— Товарищи… — начал он и остановился.
Вот это слово! Теперь они товарищи. Марши и земляи. Исполненные ненависти, они дрались в беспощадной битве. И каждый воевал за то, что считал правильным. Может, они действительно должны были сразиться? Может, та война и в самом деле была необходима? Так это или нет, но она закончилась сорок лет назад, и вся ее жестокость нынче стала шепотом на ветру — смутным, старым воспоминанием, веющим с поля битвы, где ненависть и ярость, слившись в один страшный ком, взорвались и выгорели без остатка…
Они ждали. И никто не смеялся.
Я только что покончил с ежедневной колонкой о муниципальных фондах призрения — и ежедневно эта колонка была для меня форменной мукой. В редакции крутилась прорва юнцов, способных сварганить такого рода статейку. Даже мальчишки-рассыльные могли бы ее состряпать, и никто не заметил бы разницы. Да никто эту колонку и не читал, разве зачинатели каких-нибудь новых кампаний, но, в сущности, нельзя было ручаться даже за них.
Уж как я протестовал, когда Пластырь Билл озадачил меня фондами призрения еще на год! Я протестовал во весь голос. "Ты же знаешь, Билл, говорил я ему, — я веду эту колонку три, если не четыре года. Я сочиняю ее с закрытыми глазами. Право, пора влить в нее новую кровь. Дал бы ты шанс отличиться кому-то из молодых репортеров, — может, им бы удалось как-нибудь ее освежить. А что до меня, я на этот счет совершенно исписался…"
Только красноречие не принесло мне ни малейшей пользы. Пластырь ткнул меня носом в журнал записи заданий, где фонды призрения числились за мной, а уж ежели он занес что-то в журнал, то не соглашался изменить запись ни под каким видом.
Хотелось бы мне знать, как он в действительности заработал свою кличку. Доводилось слышать по этому поводу массу россказней, но сдается мне, что правды в них ни на грош. По-моему, кличка возникла попросту от того, как надежно он приклеивается к стойке бара.
Итак, я покончил с колонкой о муниципальных фондах призрения и сидел, убивая время и презирая самого себя, когда появилась Джо-Энн. Джо-Энн у нас в редакции специализируется по душещипательным историям, и ей приходится писать всякую чепуху, — что факт, то факт. Наверное, я по натуре расположен сочувствовать ближнему — однажды я пожалел ее и позволил поплакаться у меня на плече, вот и вышло, что мы познакомились так близко. Потом мы разобрались, что любим друг друга, и стали задумываться, не стоит ли пожениться, как только мне повезет наконец получить место зарубежного корреспондента, на которое я давно уже зарился.
— Привет, детка! — сказал я. А она в ответ:
— Можешь себе представить, Марк, что Пластырь припас для меня на сегодня?
— Он пронюхал очередную чушь, — предположил я, — например, откопал какого-нибудь однорукого умельца и хочет, чтобы ты слепила о нем очерк…
— Хуже, — простонала она. — Старушка, празднующая свой сотый день рождения.
— Ну что ж, — сказал я, — может, старушка предложит тебе кусок праздничного пирога.
— Не понимаю, — попрекнула она меня, — как ты, даже ты, можешь потешаться над такими вещами. Задание-то определенно тухлое.
И именно тут по комнате разнесся зычный рев: Пластырь требовал меня к себе. Я подхватил текст злополучной колонки и отправился к столу заведующего отделом городских новостей.
Пластырь Билл зарылся в рукописях по самые локти. Трезвонил телефон, но он не обращал внимания на звонки и вообще для столь раннего утреннего часа был взмылен сильнее обычного.
— Ты помнишь старую миссис Клейборн?
— Конечно. Она умерла. Дней десять назад я писал некролог.
— Так вот, я хочу, чтоб ты подъехал туда, где она жила, и слегка пошлялся вокруг да около.
— Чего ради? — поинтересовался я. — Она что, вернулась с того света?
— Нет, но там какое-то странное дело. Мне намекнули, что ее, похоже, немножко поторопили преставиться.
— Слушай, — сказал я, — на этот раз ты перегнул палку, Ты что, в последнее время смотрел по телевидению слишком много боевиков?
— Я получил сведения из надежных источников, — заявил он и снова зарылся в работу.
Пришлось снять с вешалки шляпу и сказать себе: не все ли равно, как провести день, денежки все равно капают, а меня не убудет…
Хотя, если по чести, мне порядком осточертели бредовые задания, в которые Билл то и дело втравливал не только меня, но и весь штат отдела. Иногда эти задания оборачивались статьями, а чаще нет. И у Билла была отвратительная привычка: всякий раз, когда из погони за призраками ничего не выходило, он делал вид, что виновен в этом тот, кого послали на задание, а он сам ни при чем. Вероятно, его "надежные источники" сводились к обыкновенным сплетням или к болтовне случайного соседа в баре, который он удостоил своим посещением накануне.
Старая миссис Клейборн была одной из последних представительниц увядающей знати, — некогда, устраиваясь на жительство, знать почтила своим выбором Дуглас-авеню. Но семья разлетелась кто куда, миссис Клейборн осталась одна и умерла одна в большом доме — несколько слуг, приходящая сиделка и никого из родственников, достаточно близких, чтоб облегчить ее предсмертные часы своим присутствием.
Маловероятно, внушал я себе, что кто бы то ни было выгадал, дав ей тройную дозу лекарства или ускорив ее кончину каким-либо иным способом. И даже если так, почти нет шансов это доказать а сюжеты такого толка никак нельзя пускать в печать, пока не раздобудешь свидетельств, подписанных черным по белому.
Я подъехал к дому на Дуглас-авеню. Тихий, довольно приятный дом в глубине обнесенного заборчиком дворика, в окружении деревьев, расцвеченных всеми красками осени. Во дворике садовник ворошил граблями опавшую листву. Я двинулся по дорожке к дому — садовник меня не заметил. Он был очень стар, работал спустя рукава и, похоже, бормотал что-то себе под нос. Позже выяснилось, что он еще и глуховат.
Поднявшись по ступенькам, я позвонил и стал ждать с замиранием сердца, гадая, что сказать, когда меня впустят. Об истинных моих намерениях нечего было и заикаться, следовательно, надо было подобраться к цели каким-то окольным путем.
Дверь открыла горничная.
— Доброе утро, мэм, — выпалил я. — Я из "Трибюн". Могу я войти и продолжить разговор под крышей?
Она даже не ответила, просто поглядела на меня пристально и захлопнула дверь. Поделом мне — можно было предвидеть заранее, что только так оно и может кончиться.
Пришлось повернуться, спуститься с крыльца и направиться прямиком туда, где трудился садовник. Он не замечал меня вплоть до минуты, когда я почти сбил его с ног. Но как только он меня увидел, у него даже лицо просветлело, он уронил грабли и присел на тачку. Мое появление дало ему повод передохнуть — повод не хуже любого другого.
— Привет, — сказал я.
— Хороший денек, — откликнулся он.
— Точно, хороший.
— Говорите громче, — предложил он. — Я вас совсем не слышу.
— Как печально, что миссис Клейборн…
— Да, конечно, — произнес он. — Вы живете где-то поблизости? Что-то я вашего лица не припомню.
Я ответил кивком. Не так уж нагло я соврал — всего миль на двадцать или вроде того.
— Чудесная была старая леди, — сказал он. — Мне ли не знать — работал у нее пятьдесят лет без малого. Благословение Божие, что ее не стало.
— Да, надо полагать…
— Она умирала так тяжко, — сказал он. Сидя на осеннем солнышке, он кивал самому себе, и было почти слышно, как его память бродит по пространству этих пятидесяти лет. На какое-то время, я уверен, он вообще забыл о моем существовании, но потом продолжил, обращаясь более к себе, чем ко мне: — Сиделка рассказывала странную штуку. Наверное, ей просто привиделось. Она же, сиделка, очень устала…
— Да, я слышал краем уха, — подбодрил я старика.
— Сиделка вышла на минутку, а когда вернулась, то клянется, что в комнате кто-то был. И сиганул в окошко в ту секунду, как она вошла. Там было темно, она толком не разглядела. По-моему, ей просто примерещилось. Хотя на свете порой происходят странные вещи. Такие, про которые мы и ведать не ведаем.
— Ее комната была вон там, — я показал на дом. — Помню, несколько лет назад…
Старик хмыкнул, поймав меня на неточности.
— Ошибаешься, сынок. Ее комната была угловая, вон наверху…
Он неспешно поднялся с тачки и снова взялся за грабли.
— Приятно было побеседовать, — сказал я. — У вас такие красивые цветы. Не возражаете, если я поброжу здесь и погляжу на них?
— Почему бы и нет? А то через недельку-другую их прихватит морозом…
Я испытывал ненависть к себе за то, что приходилось делать, и тем не менее поплелся по дворику, притворяясь, что любуюсь цветочками, а на самом деле подбираясь поближе к углу, на который он указал. Под окном росли петунии, и вид у них был довольно жалкий. Я присел на корточки, притворяясь, что они привели меня в восторг. Восторга я не испытывал, просто высматривал какое-нибудь свидетельство, что кто-то выпрыгнул из окна.
Сам не ожидал, что найду такое свидетельство, однако нашел. На клочке обнаженной земли в том месте, где петунии уже отцвели, был отпечаток ноги — ну, может быть, не ноги, но так или иначе отпечаток. Он выглядел как утиный след — с той только разницей, что утка, оставившая такой след, должна была вымахать ростом со здоровенного пса.
Не вставая с корточек, я уставился на этот след, и по спине у меня поползли мурашки. В конце концов я встал и двинулся прочь, принуждая себя идти медленно, в то время как каждая клеточка тела требовала — беги!
Выйдя за ворота, я и впрямь побежал. Побежал что было сил. И когда добрался до ближайшего телефона, в аптеке на углу, то сперва посидел в кабинке, чтоб отдышаться, и только потом позвонил в отдел городских новостей.
— Что у тебя? — прорычал Пластырь.
— Сам не знаю, — чистосердечно ответил я. — Может, и вовсе ничего. Кто был врачом миссис Клейборн?
Он назвал мне имя. Тогда я еще спросил, не известно ли ему имя сиделки, а он в ответ осведомился, какого черта я себе думаю и как он может это знать, так что осталось лишь повесить трубку.
Я отправился к врачу, который меня вышвырнул. Потратил полдня, разыскивая сиделку, а когда разыскал, она меня тоже вышвырнула. Так что целый день пошел псу под хвост.
Когда я вернулся в редакцию, близился вечер. Пластырь накинулся на меня с порога:
— Добыл что-нибудь?
— Ничего, — ответил я. Не было никакого смысла рассказывать ему об отпечатке под окном. Да я и сам к тому времени начал сомневаться, не пригрезился ли мне отпечаток, — уж очень все это было неправдоподобно.
— Слушай, до каких размеров может вырасти утка? — спросил я у Пластыря, но он только зарычал на меня и уткнулся в работу. Тогда я раскрыл журнал записи заданий на странице, отведенной под следующий день. Он таки опять всучил мне фонды призрения, а еще: "Встретиться с д-ром Томасом в унив-те — магнетизм". И я поинтересовался: — А это что такое? Вот это, про магнетизм?
— Мужик корпит над этой петрушкой много лет, — пробурчал Пластырь. Мне сообщили из надежных источников, что у него там что-то наклевывается…
Опять "надежные источники"! А по сути такой же туман, как и большинство любезных ему "жареных" тем.
Кроме того, терпеть не могу брать интервью у ученых. Чаще всего они порядочные зануды, склонные смотреть на газетчиков свысока. А ведь девять газетчиков из десяти зарабатывают, как этим умникам и не снилось, и на свой манер выкладываются не меньше их, однако не разводят вокруг себя невразумительной говорильни.
Заметив, что Джо-Энн собирается домой, я придвинулся к ней и спросил, чем обернулось ее задание.
— У меня, Марк, осталось странное чувство, — сказала она. — Давай выпьем, и я с тобой поделюсь…
Мы отправились в бар на перекрестке и заняли столик подальше от входа. К нам тут же прилип бармен Джо и стал жаловаться на упадок в делах, что было на него не похоже:
— Если б не вы, газетчики, я б уже закрылся и пошел домой. Мои завсегдатаи, наверное, именно так и сделали. Сегодня уж точно никто не зайдет. Хотя что может быть противнее, чем идти с работы прямо домой? Как по-вашему?
Мы ответили, что и по-нашему так, и в знак того, что он ценит сочувствие, он даже протер нам столик, чего тоже почти никогда не делал. Потом он принес нам выпивку, и Джо-Энн принялась рассказывать мне про старушку, отметившую свой сотый день рождения.
— Это было ужасно. Она сидела посреди гостиной в качалке и знай себе качалась взад-вперед, взад-вперед, тихо, учтиво, как умеют только старушки из почтенных семей. И притом она была рада мне и так светло улыбалась, знакомя меня со всеми подряд…
— Очень мило! И много было народу?
— Ни души.
Я поперхнулся глотком.
— Но ты же сказала, что она тебя знакомила.
— Знакомила. С пустыми стульями.
— Боже правый!
— Все ее гости давно умерли.
— Слушай, выражайся яснее!
— Она сказала: "Мисс Эванс, познакомьтесь, пожалуйста, с моей старинной приятельницей миссис Смит. Она живет на нашей улице, совсем рядом. Хорошо помню день, когда она стала нашей соседкой, это еще в тридцать третьем. Тяжелые были времена, можете мне поверить…" И продолжала щебетать, понимаешь, как обычно щебечут старушки. А я стою как дура, смотрю на пустые стулья и не понимаю, как тут поступить. И, Марк, не знаю, права я была или нет, но я сказала. "Здравствуйте, миссис Смит. Рада с вами познакомиться". И представляешь, что случилось потом?
— Не представляю, конечно.
— Старушка добавила самым обычным тоном, между прочим, будто речь шла о чем-то совершенно естественном; "Понимаете, мисс Эванс, миссис Смит умерла три года назад. Ну как по-вашему, не славно ли с ее стороны, что она заглянула ко мне сегодня?
— Да разыграла тебя твоя старушка! Некоторые из них с возрастом становятся очень лукавыми.
— Нет, не думаю. Она познакомила меня со всеми своими гостями. Их было шесть или семь, и все до одного — мертвецы.
— Но она-то была счастлива, воображая, что у нее полно гостей. Тебе, в конце концов, какая разница?
— Все равно это было ужасно, — заявила Джо-Энн.
Пришлось выпить еще по одной, чтобы смыть ужас. А бармен Джо не унимался:
— Ну видели ли вы когда-нибудь что либо подобное? Сегодня здесь хоть из пушки стреляй — все равно никого не заденешь. Обычно в этот час у стойки очередь выстраивалась, и редко когда выпадал скучный вечер, чтоб никто ни с кем не подрался, — хотя, как вам известно, у меня приличное заведение…
— Конечно, конечно, — перебил я. — Садись-ка с нами и выпей за компанию…
— Не надо бы мне пить, — засомневался Джо. — Пока торговля не кончилась, бармен не должен разрешать себе ни рюмки. Но сегодня мне так паршиво, что я, пожалуй, поймаю вас на слове, если вы не передумали.
Он потопал к стойке, достал бутылку и стакан для себя, и мы выпили еще, а потом еще.
На перекрестке, тянул свое Джо, всегда было такое хорошее место дело шло с самого утра, в полдень большой наплыв, а уж к вечеру яблоку негде было упасть. Но вот недель шесть назад торговля начала засыхать на корню и теперь, по сути, прекратилась совсем.
— И так по всему городу, — жаловался он, — в одних местах чуть получше, в других похуже. А здесь у меня едва ли не хуже всех. Прямо не знаю, что на людей нашло…
Мы ответили, что тоже не знаем. Я выудил их кармана какие-то деньги, оставил их на столе, и мы удрали. На улице я предложил Джо-Энн поужинать со мной, но она отказалась на том основании, что уже договорилась играть в бридж в клубе. Я завез ее домой и поехал к себе.
В редакции надо мной частенько подтрунивали: чего это ради я решил поселиться так далеко от города, — но мне загородная жизнь нравилась. Домик мой обошелся мне дешево и уж во всяком случае был лучше, чем парочка тесных комнатенок в третьеразрядном отеле — а оставайся я в городе, ни на что лучшее я бы рассчитывать не мог.
Соорудив себе на ужин бифштекс с жареной картошкой, я спустился к причалу и выгреб на озеро, правда, недалеко. И просто посидел в лодке, глядя, как по всему берегу перемигиваются освещенные окна, и впитывая звуки, каких днем не услышишь: проплыла ондатра, тихо перекрякиваются утки, а то вдруг шлепнула хвостом выпрыгнувшая из воды рыба.
Было холодновато, и какое-то время спустя я подгреб обратно к причалу, размышляя о том, сколько еще всякой всячины надо успеть до прихода зимы. Лодку надо проконопатить, просмолить и покрасить, да и самому домику слой свежей краски не повредит, если только у меня дойдут до этого руки. Зимние вторые рамы — две из них нуждаются в новых стеклах, а по совести надо бы еще и прошпаклевать их все до одной. Труба на крыше никуда не денешься, надо заменить кирпичи, которые в этом году выбило ураганом. И еще не забыть поставить утепляющие прокладки на входную дверь.
Я немного посидел почитал, затем отправился на боковую. Перед сном мне мимолетно вспомнились две старушки — одна счастливая в своих фантазиях, другая упокоенная в могиле.
На следующее утро я первым делом свалил с плеч колонку о фондах призрения. Затем взял из библиотеки энциклопедию и усвоил кое-что про магнетизм. Ведь прежде чем увидеться с этим умником из университета, следует получить хоть какое-то представление о предмете разговора.
Однако я мог бы и не тревожиться — доктор Томас оказался вполне свойским парнем. Мы славно посидели и потолковали. Он рассказал мне про магнетизм, а когда выяснилось, что я живу на озере, мы поговорили о рыбалке и к тому же нашли общих знакомых, так что все прошло очень хорошо.
Кроме одного — статьей здесь и не пахло. Все, что я из него выжал, это неопределенное:
— Может, что-нибудь и получится, но не раньше чем через год. Как только это произойдет, я дам вам знать. — Такие посулы я тоже слыхивал, так что попытался связать его обещанием. И он сказал: — Обещаю, вы узнаете о результатах первым, раньше всех остальных.
Пришлось тем и ограничиться. Нельзя же требовать от человека, чтоб он подписал по такому поводу формальный контракт.
Я уже искал случай откланяться, однако почуял, что он еще не все сказал. И задержался еще немного — не каждый день находишь кого-то, кто искренне хочет с тобой поговорить.
— Да, я определенно думаю, что статья будет, — он говорил и выглядел озабоченным, словно боялся, что ни черта не будет. — Я же вгрызался в эту проблему годами. Магнетизм — одно из явлений, о которых мы до сих пор мало что знаем. Когда-то мы ничего не знали об электричестве, да и сегодня не разобрались до конца во всем, что с ним связано. Но кое-что мы все-таки выяснили, а раз выяснили, то запрягли электричество в работу. Что-то подобное может произойти и с магнетизмом — если только мы установим основные закономерности…
Тут он запнулся и посмотрел мне прямо в глаза.
— Вы в детстве верили в домовых? — вопросик застал меня врасплох, и от него это, надо полагать, не укрылось. — Ну в таких маленьких вездесущих помощников? Если ты им понравишься, они с радостью сделают за тебя все, что угодно, а от тебя требуется только одно — выставлять им на ночь плошку с молоком…
Я ответил, что читал такие байки и, наверное, в свое время принимал их за чистую монету, хотя в данный момент поклясться в том не могу.
— Будь я в силах поверить в такое, — заявил он, — я бы решил, что здесь в лаборатории завелись домовые. Кто-то или что-то переворошил или переворошило мои заметки. Я оставил их на столе, водрузив на них пресс-папье, а на следующее утро они оказались разбросаны и частично сброшены на пол.
— Возможно, уборщица? — предположил я.
Он усмехнулся:
— Я здесь сам себе уборщица.
Мне показалось, что он высказался, и я, в общем, недоумевал, к чему вся эта болтовня про заметки и домовых. Я потянулся за шляпой — и тут он решился поставить точки над "i".
— Вся соль в том, что два листочка остались под пресс-папье. Один из них оказался тщательно сложен пополам. Я уже вознамерился бросить их в общую кучу, чтоб рассортировать заметки когда-нибудь потом, но в последний момент все-таки прочел то, что было записано на этих двух листках. — Он глубоко вздохнул. Понимаете, две отрывочные записи, которые я по своей инициативе, наверное, никогда не связал бы друг с другом. Иногда мы странным образом не видим того, что у нас под носом, смотрим на предмет с такого близкого расстояния, что не можем его разглядеть. Так и тут — два листка по какой-то случайности оказались вместе. Да еще один из них сложен пополам и второй вложен в первый, и это подсказало мне идею, до какой я бы иначе не додумался. С тех самых пор я работаю именно в этом направлении и питаю надежду, что работа может увенчаться успехом.
— И когда это случится…
— Я вам сообщу.
Я взял шляпу и откланялся. И по дороге в редакцию от нечего делать размышлял о домовых.
Только-только я вернулся в редакцию и решил побездельничать часок-другой, как старику Дж. Х., нашему издателю, приспичило закатиться в отдел с одним из эпизодических визитов доброй воли. Дж. Х. - напыщенный пустозвон, не сохранивший ни грана честности. Он знает, что нам известно об этом, и мы знаем, что ему известно наше мнение, и все равно он продолжает ломать комедию, изображая из себя нашего доброго товарища, да и мы с ним заодно.
Он задержался подле моего стола, хлопнул меня по плечу и изрек зычно, так что голос раскатился по всей комнате:
— Ты потрясающе ведешь тему муниципальных фондов призрения, мой мальчик. Просто потрясающе.
Чувствуя себя последним идиотом и борясь с тошнотой, я встал и промямлил.
— Благодарю вас, Дж. Х. Это очень любезно с вашей стороны.
Что от меня и требовалось. Почти священный ритуал. Сграбастав мою ладонь, а другую руку возложив мне на плечо, он удостоил меня энергичным рукопожатием и сжал плечо чуть не до боли. И будь я проклят, если у него не увлажнились глаза, когда он объявил мне:
— Продолжай в том же духе, Марк, просто делай свое дело. Ты никогда об этом не пожалеешь. Мы можем не показывать этого демонстративно, но мы ценим честную работу и преданность газете. И каждодневно следим за тем, что делает каждый из вас.
С этими словами он бросил меня, будто обжегшись, и отправился приветствовать других.
Я опустился на стул, понимая, что остаток дня отравлен. Ежели я заслужил похвалу вообще, то предпочел бы, чтоб меня похвалили за что угодно, только не за фонды призрения. Паршивая колонка, я сам сознавал, что паршивая. И Пластырь сознавал, и все остальные. Никто не попрекал меня тем, что она паршивая, — никому на свете не удалось бы выжать из фондов призрения ничего иного, эти статейки обречены быть паршивыми. Но душу мне происшедшее все равно не грело.
И еще во мне зародилось неприятное подозрение, что старик Дж. Х. каким-то образом пронюхал о запросах, которые я разослал в полдюжины других газет, и дал мне мягко понять, что осведомлен об этом и что лучше бы мне поостеречься.
Перед полуднем ко мне подступился Стив Джонсон — он ведет в нашей лавочке медицинские темы наряду со всеми прочими, какие Пластырю заблагорассудится ему всучить. В руках он держал пачку вырезок и выглядел озабоченным.
— Очень совестно просить тебя об одолжении, Марк, и все-таки не согласишься ли ты меня выручить?
— Ну о чем речь, Стив!
— Речь об операции. Я должен бы проверить, как там дела, но не успеваю. Надо нестись в аэропорт брать интервью. — Он плюхнул вырезки мне на стол. — Тут все изложено.
И умчался за своим интервью. А я перебрал вырезки и вчитался в них. Да, история была из тех, что берут за душу. Мальца всего-то трех лет от роду приговорили к операции на сердце. К операции сложной, за какую до того брались лишь самые знаменитые хирурги в больших больницах Восточного побережья, да и вообще ее делали считанное число раз и никогда — пациентам столь юного возраста.
Трудно было заставить себя поднять телефонную трубку и позвонить: я почти не сомневался в том, что именно мне ответят. Я все-таки пересилил себя и, разумеется, нарвался на неприятности, каких следует ждать непременно, когда пытаешься что-то выяснить у медицинского персонала, словно они стерильно чисты, а ты грязная дворняжка, норовящая пролезть к ним со всеми своими блохами. Однако в конце концов я добрался до кого-то, кто сказал мне, что малец, вероятно, выживет и что операция, по-видимому, прошла успешно.
Тогда я набрался смелости и позвонил хирургу, проводившему операцию. Должно быть, я застал его в счастливую минуту, и он не отказался снабдить меня подробностями, каких мне недоставало.
— Вас, доктор, надо поздравить с успехом, — сказал я, и вот тут он впал в раздражительность.
— Молодой человек, — сказал он, — при операциях такой сложности руки хирурга — это всего лишь один фактор. Есть великое множество других факторов, которые никто не вправе считать своей личной заслугой. Внезапно его голос зазвучал устало и даже испуганно. — Произошло чудо. — И после паузы: — Только не вздумайте ссылаться на эти мои слова!
Последнюю фразу он произнес на повышенных тонах, почти прокричал в трубку.
— Даже не подумаю, — заверил я.
А после этого снова позвонил в больницу и поговорил с матерью мальчика.
Статья вышла что надо. Мы успели тиснуть ее в местном выпуске четырьмя колонками на первой полосе, и даже Пластырь слегка смягчился и поставил мою подпись вверху под заголовком.
После обеда я подошел к столу Джо-Энн и застал ее в растрепанных чувствах. Пластырь подсунул ей программу церковного съезда, и она как раз клеила предварительную статейку, перечисляя будущих ораторов, членов всяческих комитетов и все создаваемые в этой связи комиссии и намечаемые мероприятия. Вот уж дохлая работенка, самая дохлая, какую вам могут навязать, — пожалуй, даже похуже, чем фонды призрения.
Я послушал-послушал, как она сетует на жизнь, и задал вопрос: могу ли я рассчитывать, что у нее останется хоть немного сил по завершении рабочего дня?
— Я совсем измочалена, — сказала она.
— Спрашиваю потому, что надо вытащить лодку из воды и кто-то должен мне помочь.
— Марк, если ты рассчитываешь, что я поеду к черту на рога, чтобы возиться с лодкой…
— Тебе не придется ее поднимать, — заверил я. — Может, чуть-чуть подтолкнуть, и только. Мы используем лебедку и поднимем ее на талях, чтоб я позднее мог ее покрасить. Мне нужно только, чтобы ты ее придержала и не дала ей крутиться, покуда я тащу ее вверх.
Уломать Джо-Энн было не так-то просто. Пришлось забросить дополнительную приманку.
— По дороге можно будет остановиться в центре и купить парочку омаров, — заявил я. — Ты так хорошо готовишь омаров. А я бы сделал соус рокфор, и мы с тобой…
— Только без чеснока, — отозвалась она.
Я пообещал обойтись без чеснока, и тогда она согласилась.
Так или иначе, до вытаскивания лодки руки у нас в тот вечер не дошли. Нашлись занятия значительно интереснее.
Поужинав, мы разожгли огонь в камине и сели рядом. Она положила голову мне на плечо, нам было так удобно и уютно.
— Давай притворимся, — предложила она. — Притворимся, что ты получил работу, о какой мечтаешь.
Притворимся, что мы в Лондоне, и это наш коттедж на равнинах Кембриджшира…
— Там же болота, — ответил я, — а болота — не лучшее место для коттеджа.
— Вечно ты все испортишь, — попрекнула она. — Начнем сначала. Давай притворимся, что ты получил работу, о какой мечтаешь…
Дались ей эти кембриджширские болота!
Возвращаясь на озеро после того, как отвез ее домой, я засомневался: а получу ли я эту работу хоть когда-нибудь? В данный момент перспектива вовсе не выглядела розовой. Не то чтобы я с такой работой не справился: я заведомо знал, что справлюсь. Полки у меня дома были заставлены книгами о мировых проблемах, и я пристально следил за развитием международных событий. Я хорошо владел французским, мог объясниться по-немецки, а на досуге, случалось, воевал с испанским. Всю свою жизнь я мечтал стать частицей братства журналистов-международников, отслеживающих состояние дел по всему свету.
Утром я проспал и опоздал в редакцию. Пластырь отнесся к этому факту кисло:
— И чего ты вообще трудился появляться в конторе? — прорычал он. Чего ради ты вообще сюда ходишь? Вчера и позавчера я посылал тебя на два задания, а где статьи?
— Не было там никаких статей, — ответил я, изо всех сил стараясь сдержаться. — Просто очередные досужие сплетни, которые ты где-то выкопал.
— Однажды, — заявил он назидательно, — когда ты станешь настоящим репортером, ты будешь выкапывать тьмы статей сам без подсказки. В том-то и беда с нынешними сотрудниками, — добавил он, внезапно распаляясь. — И с тобой то же самое. Полное отсутствие инициативы, сидите себе и ждете, чтоб я выкопал что-нибудь и преподнес вам как задание. Никто ни разу не удивил меня тем, что принес материал, за которым я его не посылал. — И тут он спросил, сверля меня взводом: — Ну почему бы тебе хоть разок не удивить меня?
— Уж я-то тебя удивлю, пропойца, — сдерзил я и вернулся к своему столу.
И задумался. Думал я о старой миссис Клейборн, которая умирала так тяжко, а потом умерла внезапно и легко. Я припомнил, что рассказал мне садовник, и припомнил отпечаток под окном. Подумал я и о старушке, которой исполнилось сто лет и к которой по этому случаю заглянули ее давние умершие друзья. И о физике, у которого в лаборатории завелись домовые. И о мальце, перенесшем операцию, которая вопреки ожиданию прошла успешно.
И меня осенило.
Я поднял подшивку и перелистал ее на глубину трех недель, день за днем, полоса за полосой. Я сделал кучу выписок и даже сам слегка испугался, но убедил себя, что все это — не более чем совпадение. А потом написал:
"Домовые вернулись к нам снова. Знаете, такие маленькие создания, которые делают для вас всевозможные добрые дела и не ждут от вас ничего взамен, кроме плошки с молоком на ночь."
При этом я не отдавал себе отчета, что почти точно воспроизвожу слова, какие употребил физик. Я не написал ни о миссис Клейборн, ни о столетней старушке с ее гостями, ни о самом физике, ни о малыше, подвергшемся операции. Ни один из этих сюжетов не совмещался с насмешкой, а я писал, не скрывая иронии.
Зато я воспроизвел две-три кратенькие, по одному абзацу, заметки, схоронившиеся в глубине просмотренных мной подшивок. Все это были рассказики о нежданной удаче, историйки со счастливым концом, но без серьезных последствий для кого бы то ни было, кроме тех, кого они касались непосредственно. О том, как кто-то нашел вещь, которую на протяжении месяцев или лет считал безнадежно утраченной, как вернулась домой заплутавшая собака, как школьник, к удивлению родителей, выиграл конкурс на лучший очерк, как сосед безвозмездно помог соседу. В общем, мелкие приятные заметульки, попавшие в газету только оттого, что надо было заткнуть зияющие дыры на полосах. И таких заметок набралось множество, пожалуй, гораздо больше, чем можно было ожидать.
"Все это случилось в нашем городе за последние три недели", — написал я в конце. И добавил еще одну строчку: "Выставили ли вы на ночь плошку с молоком?"
Закончив, я посидел минутку в безмолвном споре с самим собой: а стоит ли вообще сдавать такую муру?
Но в конце концов я решил, что Пластырь сам напросился на это, когда позволил себе сморозить лишнее. Я швырнул свое сочинение в ящик для готовых статей на столе завотделом и, вернувшись на место, взялся за очередную муниципальную колонку.
Пластырь ничего не сказал мне о прочитанном, да я его ни о чем и не спрашивал. Вообразите себе, как у меня вылезли глаза на лоб, когда рассыльный принес из типографии свежие оттиски, и моя писанина про домовых оказалась заверстанной как гвоздь номера — вверху первой полосы на все восемь колонок!
И никто это никак не откомментировал, кроме Джо-Энн, которая подошла, потрепала меня по голове и даже заявила, что гордится мной, хотя одному Богу известно, было ли тут чем гордиться. Потом Пластырь послал меня на новое высосанное из пальца задание — к кому-то, кто якобы мастерит самодельный ядерный реактор у себя на заднем дворе. Оказалось, что это старый болван, однажды уже построивший вечный двигатель, разумеется, неработоспособный. Как только я узнал про вечный двигатель, мне так все опротивело, что я не стал возвращаться в редакцию, а поехал прямо домой.
Я соорудил блок с талями и кое-как вытащил лодку на берег, хоть без помощника пришлось попотеть. Затем я съездил в деревушку на другом конце озера и купил краску не только для лодки, но и для домика. И был очень рад тому, как удачно начал работу, неизбежную в осенние месяцы.
А на следующее утро, когда я добрался до конторы, там был сумасшедший дом. Коммутатор не успокаивался всю ночь и был обвешан записками читателей, как — рождественская елка. Одна из телефонисток хлопнулась в обморок, и ее как раз пытались привести в чувство. Глаза Пластыря пылали диким огнем, галстук у него съехал набок. Заметив мое появление, он ухватил меня за локоть, подвел к моему месту и чуть не силком усадил на стул.
— А ну, черт тебя побери, за работу! — заорал он, плюхнув передо мной груду записей.
— Что тут происходит?
— Это все твоя затея с домовыми! — надрывался он. — Звонят тысячи людей. У всех домовые, всем помогаю домовые, а кое-кто даже видел домовых.
— А как насчет молока? — осведомился я.
— Молока? Какого еще молока?
— Ну как же, молока, которое надо ставить домовым на ночь.
— Откуда я знаю! — возмутился он. — Почему бы тебе не позвонить в две-три молочные компании и не справиться у них?
Я так и сделал — и, чтоб мне провалиться, молочные компании оказались на грани тихого помешательства. Шоферы наперегонки возвращались за дополнительным молоком, поскольку большинство постоянных покупателей брали пинту-другую сверх обычного. Возле складов возникли очереди машин, растянувшиеся на целый квартал, — поджидали новых поставок молока, а поставки шли туго.
У нас в конторе в то утро не осталось никого, кто делал бы что-нибудь еще, кроме как сочинял байки про домовых. Мы заполнили ими весь номер всевозможными историями о домовых, помогающих людям. С одной оговоркой — в большинстве своем люди и не догадывались, что им помогают именно домовые, пока не прочитали мое сочинение. До того они просто думали, что ухватили за хвост удачу.
Когда первый выпуск был готов, мы какое-то время сидели сложа руки, как бы переводя дыхание — хотя звонки не прекращались, — и готов поклясться, что моя пишущая машинка раскалилась к тому времени докрасна.
Наконец свежую газету подняли наверх, каждый получил по экземпляру и углубился в нее, и тут до нас донесся рык из кабинета Дж. Х. Мгновением позже Дж. Х. вынырнул лично, размахивая зажатой в руке газетой, а его физиономия была на три порядка багровее свежеокрашенной пожарной машины. Он рысью подбежал к столу завотделом, швырнул газету Пластырю под нос и прихлопнул ее кулаком.
— Как это понять? — гаркнул он. — Ну-ка изволь объясниться. Мы теперь станем общим посмешищем!
— Но, Дж. Х., по-моему, это отличный розыгрыш и…
— Домовые!.. — фыркнул Дж. Х.
— Столько звонков от читателей, — пролепетал Пластырь Билл. — Звонки продолжаются до сих пор. И я…
— Довольно, — проревел Дж. Х. — Ты уволен! — Повернувшись к завотделом спиной, он уставился на меня. — Это ты затеял! Ты тоже уволен!
Я поднялся со своего места и подошел к бывшему заву.
— Мы вернемся попозже, — заявил я, адресуясь Дж. Х., - за выходным пособием.
Он слегка вздрогнул, но не отступился. Пластырь снял со стола пепельницу и выпустил ее из рук. Она упала на пол и разбилась, а Пластырь отряхнул пепел с ладоней и пригласил:
— Пошли, Марк. Выпивка за мной.
Мы отправились на перекресток. Джо притащил бутылку с парой стаканов, и мы взялись за дело. Вскоре в бар стали загадывать и другие ребята из конторы. Принимали с нами по рюмочке и возвращались на работу. Тем самым они давали нам понять, что соболезнуют и жалеют о том, как все обернулось. Вслух никто ничего не говорил, просто они заглядывали один за другим. За весь день не набралось и нескольких минут, когда мы сидели бы вдвоем и никто не составил бы нам компанию. А уж нам с Пластырем пришлось накачаться основательно.
Мы с ним толковали про домовых, сперва довольно скептически — всему, мол, виной человеческое легковерие. Но чем больше мы задумывались и чем больше пили, тем искреннее верили, что без домовых и впрямь не обошлось. Прежде всего, слепая удача не ходит косяками, как вроде бы получалось у нас в городе на протяжении последних недель. Удача скорее склонна рассредоточиваться в пространстве и времени, а если иной раз собирается в ручейки, то и они на поверку оказываются жиденькими. А у нас удача, по-видимому, посетила многие сотни, если не тысячи людей.
Часам к трем-четырем пополудни мы окончательно согласились, что за этой заварушкой с домовыми кроется что-то реальное. И, само собой, стали прикидывать, кто такие домовые и чего ради им помогать нам, людям.
— Знаешь, что я думаю? — спросил Пластырь. — По-моему, они инопланетяне. Пришельцы со звезд. Может, те самые, что прежде летали в тарелках.
— Но с какой стати инопланетяне станут нам помогать? — не замедлил возразить я. — Они, конечно, принялись бы наблюдать за нами, постарались бы выяснить все, что смогут, а спустя какое-то время попробовали бы вступить с нами в контакт. Может даже, им захотелось бы нам помочь — но помочь нам как племени, а не как отдельным людям…
— А может, они по натуре хлопотуны, — предположил Пластырь. — Есть же такие и у нас на Земле. Помешанные на том, чтоб творить добро, сующие свой нос, куда их не просят, не способные оставить людей в покое ни на секунду.
— Нет, не думаю, — не отступался я. — Если они стараются нам помочь, то, наверное, это у них что-то вроде религии. Как монахи, что бродили по Европе в прежние века. Как добрые самаритяне. Или как Армия спасения.
Но он не соглашался взглянуть на это моими глазами.
— Хлопотуны, и только, — настаивал он. — Может, у них там всего в избытке. Может, на их родной планете все делают машины и каждый уже обеспечен выше крыши. Может, у них дома уже и дел никаких не осталось — а, сам знаешь, нам обязательно нужно найти себе хоть какое-нибудь занятие, чтоб не скучать и не утратить уважения к себе.
Часов в пять в бар заявилась Джо-Энн. У нее был выходной, и она не ведала ни о чем, пока кто-то из конторы не догадался ей позвонить. Тут уж она не замешкалась. И прежде всего рассердилась на меня и не желала слушать моих оправданий, что в подобных обстоятельствах мужчина имеет право на стаканчик-другой. Она вытащила меня из бара, посадила в мою собственного машину, но за руль не пустила и отвезла к себе. Накачала черным кофе, после чего заставила что-то съесть и только часов в восемь пришла к выводу, что я достаточно протрезвел, чтобы попытаться доехать домой.
Я ехал осторожно и доехал, но голова у меня раскалывалась и к тому же никак не желала забыть, что я остался без работы. Хуже того, ко мне теперь до конца дней моих приклеится ярлык психа, затеявшего аферу с домовыми. Уж можно не сомневаться, что телеграфные агентства не пропустили такой подарок и что новость подхвачена на первых полосах в большинстве газет от побережья до побережья. Нет сомнений и в том, что радиокомментаторы и их коллеги-телевизионщики изгаляются на этот счет до изнеможения.
Домик мой стоял на небольшом крутом бугре, своеобразном взгорке между озером и дорогой, и подъехать прямо к крыльцу было нельзя. Приходилось ставить машину на обочине у подножия бугра, а потом взбираться наверх на своих двоих. Чтобы не сбиться с тропки при лунном свете, я брел опустив голову и почти достиг цели, когда заслышал звук, заставивший меня встрепенуться.
И увидел их.
Они соорудили леса не то подмостки, и четверо взгромоздились на эти подмостки, бешено малюя стены краской. Еще трое взобрались на крышу и клали кирпичи взамен выбитых из трубы. Вторые рамы были расставлены по всему участку, и на них безудержно клали шпаклевку. Ну а лодку — ту было почти не разглядеть, такое их число облепило ее, окрашивая в три слоя.
Я стоял разинув рот, челюсть чуть не доставала до грудной клетки. Внезапно раздался свист, и я поторопился отступить с тропки в сторону. И правильно сделал — добрая дюжина их пронеслась под гору, на ходу разматывая шланг. Времени прошло меньше, чем нужно на этот рассказ, а они уже мыли мне машину.
Меня они, казалось, не замечали вовсе. То ли они были так заняты, что не могли отвлечься, то ли принятые у них правила приличия не позволяли обращать внимание на того, кому они решили помочь.
Они действительно очень походили на домовых, какими их рисуют в детских книжках, но были и определенные отличия. Точно, они носили остроконечные шапочки, но когда я подобрался вплотную к одному из них — он увлеченно шпаклевал рамы, — я разглядел, что никакая это не шапочка. Это его голова сходилась на конус острием вверх, и венчала ее не кисточка, а хохолок из волос или перьев — я так и не сумел понять, из чего именно. И они носили куртки с большими вычурными пуговицами, только у меня не знаю как сложилось впечатление, что на деле пуговицы — нечто совершенно другое. И не было огромных несуразных клоунских ботинок, в каких их обычно рисуют, — на ногах у них просто ничего не было.
Трудились они усердно и споро, не тратя даром ни минуты. С места на место они не ходили, а перебегали рысью. И их было так много!
И вдруг их бурной деятельности пришел конец. Лодка была покрашена, домик тоже. Окрашенные, прошпаклеванные рамы прислонили к деревьям. Шланг втащили наверх и свернули аккуратным кольцом.
Я понял, что они шабашат, и попытался созвать их всех вместе, чтоб хотя бы поблагодарить, но они по-прежнему не обращали на меня внимания. Закончили все дела и исчезли, а я остался стоять в одиночестве.
Обновленный домик сверкал под луной, воздух загустел от запаха свежей краски. Наверное, я еще не вполне протрезвел, несмотря на ночную прохладу и весь тот кофе, который Джо-Энн влила в меня. Будь я трезв как стеклышко, я, может статься, справился бы получше, сообразил бы что-нибудь. Боюсь, что я напортачил и упустил редкий случай.
Я ввалился в дом. Входная дверь затворилась с усилием и не сразу. Недоумевая, в чем дело, я наконец-то разглядел, что она утеплена.
Включив свет, я с удивлением осмотрелся по сторонам. За все годы, что я жил здесь, в доме никогда не бывало такого порядка. Нигде ни пылинки, каждая железка сверкает. Кастрюльки и сковородки расставлены по местам, разбросанная одежда убрана в шкаф, книги все до одной на полках, и журналы лежат, где им положено, а не валяются как попало.
С грехом пополам я добрался до постели и попытался все обдумать, но кто-то огрел меня по башке тяжеленной колотушкой, и больше я ничего не помню вплоть до мгновения, когда меня разбудил чудовищный трезвон. Я дополз до его источника быстро, как только мог.
— Ну что еще? — рявкнул я. Разумеется, отвечать так по телефону не годится, но как я себя чувствовал, так и ответил.
Это оказался Дж. Х.
— Что с тобой? — заорал он. — Почему ты не в редакции? Ты соображаешь, что творишь, если…
— Минуточку, Дж. Х. Вы что, не помните, что вчера сами указали мне на дверь?
— Ну ладно, Марк, — изрек он, — не держи на меня зла. Мы все вчера были взволнованы…
— Только не я.
— Слушай, Марк, ты мне нужен. Тут кое-кто хочет тебя видеть.
— Ладно, приеду, — сказал я и повесил трубку.
Но торопиться я не стал, собирался с прохладцей. Если я понадобился Дж. Х. и кому-то еще, оба с тем же успехом могут и подождать. Я включил кофеварку и принял душ. После душа и кофе я опять ощутил себя почти человеком.
Выйдя во двор, я направился было к тропке и, следовательно, к машине внизу на обочине, как вдруг увидел такое, что замер как вкопанный. В пыли по всему участку виднелись следы — такие же, как на клумбе под окном миссис Клейборн. Опустившись на корточки, я уставился на тот, что был у меня перед носом: хотелось удостовериться, что это не наваждение. Нет, мне не примерещилось — следы были такие же точно, один к одному.
Следы домовых!
Я просидел на корточках довольно долго. И все вглядывался в следы, размышляя: верить или не верить? Приходилось верить — неверию больше не оставалось места.
Сиделка была права — в ночь, когда скончалась миссис Клейборн, ее комнату действительно посетили. Благословение Божие, сказал садовник, сказал просто потому, что усталость и простодушие преклонного возраста затуманили ему разум и речь. А на поверку это был акт милосердия, доброе дело — ведь старушка умирала так тяжко, и надежды на выздоровление не было.
Важно, что добрые дела оборачивались не только смертью, но и жизнью. При операциях такой сложности, заявил мне хирург, есть множество факторов, которые никто не вправе считать своей личной заслугой. "Произошло чудо, заявил он, — только не вздумайте ссылаться на мои слова…"
И никто — не уборщица, а кто-то другой или что-то другое переворошил или переворошило записи, сделанные физиком, и сложил-сложило вместе два листочка, два из нескольких сот, с тем чтобы можно было связать две записи между собой и эта связь подсказала плодотворную идею.
Совпадения? — спросил я себя. Неужели все это совпадения — что старушка умерла, а малец выжил, что ученый нашел путеводную нить, которую иначе проглядел бы? Нет, уже не совпадения, когда под окном остался след, а записи оказались разбросаны, кроме двух под пресс-папье.
Да, я чуть не забыл про другую старушку, у которой побывала Джо-Энн. Про ту, что радостно качалась в своей качалке, поскольку ее навестили все ее давние умершие друзья. Случается, что слабоумие тоже может стать проявлением доброты.
Наконец я поднялся и спустился к машине. По дороге я продолжал размышлять о волшебных прикосновениях доброты со звезд, о том, что на нашей Земле, похоже, поселилась наряду с человечеством еще одна раса с иным кругозором и иными жизненными целями. Не исключено, что этот народец и раньше время от времени пытался вступить в союз с людьми, но его каждый раз отвергали и вынуждали прятаться — по невежеству, из суеверия, а затем в силу слишком хрупких и нетерпимых представлений о том, что возможно, а что невозможно. И похоже, что нынче они предприняли новую попытку подружиться с нами.
Дж. Х. поджидал меня с видом кота, безмятежно устроившегося в птичьей клетке и не желающего помнить, что к усам прилипли перышки. С ним сидел какой-то большой летный начальник — радуга орденских планок поперек груди и орлы на плечах. Орлы были надраены так ярко, что, казалось, испускали искры.
— Марк, это полковник Дуглас, — объявил Дж. Х. — Он хочет с тобой побеседовать.
Мы обменялись рукопожатием, причем полковник вел себя гораздо любезнее, чем можно было ожидать. После чего Дж. Х. вышел из кабинета, оставив нас вдвоем. А мы еще посидели и помолчали, как бы оценивая друг друга. Не ведаю, что чувствовал полковник, а я со своей стороны готов признаться, что мне было не по себе. Я невольно задавался вопросом, что такого я натворил и к какому наказанию меня приговорят.
— Интересно, Лэтроп, — обратился ко мне полковник, — расскажете ли вы мне честно, как это произошло? Как вам удалось выяснить про домовых?
— А я ничего не выяснял, полковник. Это был просто-напросто розыгрыш.
Я рассказал ему, как Пластырь распустил язык, обвиняя всех штатных сотрудников в отсутствии инициативы, и как я придумал байку про домовых ради того, чтобы свести с ним счеты. А он свел счеты со мной тем, что взял и напечатал ее.
Только полковника моя версия не устроила. Так он и сказал:
— За этим кроется что-то еще.
Я не сомневался, что он меня не отпустит, пока я не вывалю все начистоту, — и хоть он не намекал на это ни словом, за его плечами вставали контуры Пентагона, комитета начальников штабов, операции "Летающая тарелка" или как там ее назвали, а еще за его плечами витали ФБР и множество иных неприятностей. Так что я облегчил себе душу, рассказав все в подробностях, и отдельные подробности безусловно звучали очень и очень глупо. Однако он словно не заметил глупостей и спросил:
— И что вы теперь думаете обо всем этом?
— Прямо не знаю, что и думать. Может, они из космоса или…
Он спокойно кивнул.
— Нам известно уже довольно давно, что они совершают посадки. Однако теперь они впервые сознательно привлекли к себе внимание.
— Но что им нужно, полковник? Чего они добиваются?
— Сам бы хотел это понять, — ответил он. Помолчал и тихо добавил. Разумеется, если вы вздумаете ссылаться на меня в печати, я буду отрицать все напропалую. И вы поставите себя по меньшей мере в двусмысленное положение.
Бог весть, что еще он намеревался сказать, может, всего ничего. Но тут зазвонил телефон. Я поднял трубку — вызывали полковника. Он бросил короткое "Да" и стал слушать. Слушал молча, только мало-помалу бледнел. А когда повесил трубку, то вид у него был прямо-таки больной.
— Что стряслось, полковник?
— Звонили из аэропорта. Случилось нечто несусветное, и буквально только что. Эти друзья появились непонятно откуда и накинулись на самолет. Чистили его и полировали, навели на него глянец и снаружи и изнутри. Персонал не мог ничего поделать, только хлопал глазами…
Я усмехнулся.
— Что же тут плохого, полковник? Просто они отнеслись к вам по-доброму.
— Вы еще ничего не знаете! Когда они навели на самолет красоту, то в завершение намалевали на носу домового!..
Вот, пожалуй, и все, что можно рассказать о проделках домовых. Их атака на самолет полковника осталась, по сути, их единственным публичным выступлением. Но если они стремились к гласности, то добились своего создали запоминающееся зрелище. В аэропорт в то утро завернул один из наших фотографов, суматошный малый по имени Чарльз: он никогда не появлялся там, куда его вызывали, зато неизменно возникал без приглашения на месте необычных событий и катастроф. Никто не посылал его в аэропорт его отправили на пожар, который, к счастью, обернулся всего-то небольшим возгоранием. За каким чертом его занесло в аэропорт, он и сам впоследствии объяснить не мог. Однако он очутился именно там и снял домовых, полирующих самолет, — и не один-два снимка, а дюжины две, израсходовав всю наличную пленку. Более того, он ухитрился снять их телескопическим объективом, который в то утро засунул в саквояж по ошибке — раньше он никогда им не пользовался. С тех пор он с этим объективом не расставался, но, по моим сведениям, ему больше ни разу не выпадало повода его применить.
Снимки вышли — полная прелесть. Лучшие из них мы отобрали для первой полосы, разверстав их на всей ее площади, да еще не поскупились и заняли остальными снимками две внутренние полосы. Агентство "Ассошиэйтед пресс" приобрело на снимки права и распространило по всей стране, и их успели напечатать во многих крупных газетах, пока кто-то в Пентагоне не прослышал об этом и не наложил вето. Но поздно: что бы ни предпринял теперь Пентагон, снимки уже разошлись. Может, они причинили зло, а может, добро, — так или иначе, исправить этого было уже нельзя.
Наверное, если бы полковник узнал про снимки, он попробовал бы запретить их опубликование или даже конфисковал. Но о существовании снимков стало известно только тогда, когда полковник убрался из нашего города, а то и вернулся в Вашингтон. Чарли где-то застрял — скорее всего в пивной — и объявился в конторе лишь под вечер.
Когда все в целом дошло до сведения Дж. Х., он принялся метаться по редакции, рвать на себе волосы и грозил уволить Чарли. Но кому-то из нас удалось его утихомирить и водворить обратно в кабинет. Снимки поспели к последнему вечернему выпуску, заняли несколько полос на следующий день, и мальчишки, продающие газету в розницу, всю неделю ходили с вытаращенными глазами — так расхватывали номер с домовыми, запечатленными на пленку.
В середине дня, как только ажиотаж чуточку спал, мы с Пластырем опять отправились на перекресток пропустить по паре стаканчиков. Раньше я не особо жаловал Пластыря, но тот факт, что нас с ним уволили вместе, установил между нами что-то вроде приятельских уз: в конце концов, он показал себя неплохим парнем.
Бармен Джо был горестен, как всегда.
— Это все они, домовые, — выпалил он, обращаясь к нам, и уж можете мне поверить: никто никогда не говорил о домовых в таком тоне. — Явились сюда и принесли каждому столько счастья, что выпивка больше просто не требуется.
— Я с тобой заодно, Джо, — проронил Пластырь. — Мне они тоже не сделали ничего хорошего.
— Ты получил назад свою работу, — напомнил я.
— Марк, — изрек он торжественно, наливая себе по новой, — я не слишком уверен, что это хорошо.
Разговор мог бы выродиться в первостатейный конкурс по сетованиям и стенаниям, если бы в бар не ввалился Лайтнинг, самый прыткий из всех наших рассыльных, невзирая на свою косолапую походку.
— Мистер Лэтроп, — сообщил он мне, — вас просят к телефону.
— Приятно слышать, — отозвался я.
— Но звонят из Нью-Йорка!
Тут до меня дошло. Ей-же-ей, впервые в жизни я покинул бар так стремительно, что забыл допить налитое.
Звонок был из газеты, куда я обращался с запросом. Человек на том конце провода заявил, что у них открывается вакансия в Лондоне и что он хотел бы потолковать со мной на этот счет. Сама по себе вакансия, добавил он, вряд ли выгоднее той работы, какая у меня есть, однако она дает мне шанс приобщиться к роду деятельности, о котором я мечтаю.
— Когда я мог бы приехать для переговоров? — задал он мне вопрос, и я ответил: завтра с утра.
Повесив трубку, я откинулся на спинку стула. Мир вокруг мгновенно окрасился в радужные тона. И я понял в ту же минуту, что домовые обо мне не забыли и продолжают меня опекать.
На борту самолета у меня была бездна времени на размышление. Часть его я потратил на обдумывание всяких деталей, связанных с новой работой и с Лондоном, но больше всего я размышлял о домовых.
Они прилетали на Землю и раньше — уж в этом, по крайней мере, не возникало сомнений. А мир не был готов их принять. Мир окутал их туманом фольклора и предрассудков, мир еще не набрался разума и не сумел извлечь из их добровольной помощи пользу для себя. И вот сейчас они решили попробовать снова. На этот раз мы не вправе обмануть их ожидания — ведь третьего случая может и не быть.
Возможно, одной из причин их предыдущей неудачи — хоть и не единственной — явилось отсутствие средств массовой информации. Рассказы о домовых, об их поведении и добрых делах, передавались из уст в уста и неизбежно искажались. К правдивым историям добавлялись свойственные той эпохе вымыслы, пока домовые не превратились в волшебных маленьких человечков, весьма потешных, а иногда и полезных, но принадлежавших к одной породе с великанами-людоедами, драконами и тому подобной нечистью.
Сейчас ситуация иная. Сейчас у домовых больше шансов на то, что их деятельность получит правдивое освещение. И несмотря на то что для правды в полном объеме люди еще не созрели, современное поколение в состоянии кое о чем догадаться.
Очень важно, что о них теперь широко известно. Люди должны знать, что домовые вернулись, должны поверить в них и доверять им.
Оставалось недоумевать: почему для того, чтоб объявить о своем прибытии и продемонстрировать свои достоинства, они выбрали именно наш город, не большой, не маленький, обычный город американского Среднего Запада? Я немало бился над этой загадкой, но так и не нашел ответа — ни тогда, ни до сего дня.
Когда я прилетел из Нью-Йорка с новым назначением в кармане, Джо-Энн встречала меня в аэропорту. Я высматривал ее, спускаясь по трапу: так и есть, она прорвалась за контроль и бежит к самолету. Тогда я бросился ей навстречу, сгреб ее в охапку и расцеловал, а какой-то идиот не преминул снять нас, полыхнув лампой-вспышкой. Я хотел было с ним разделаться, да Джо-Энн не позволила.
Был ранний вечер, однако на небе уже загорелись первые звезды и посверкивали, несмотря на ослепительные прожектора. До нас донесся рев только что взлетевшего самолета, а в дальнем конце поля другой самолет прогревал двигатели. Вокруг были здания, огни, люди и могучие машины, и на довольно долгий миг почудилось, что аэропорт — наглядная демонстрация силы, быстроты и компетентности нашего человеческого мира, его уверенности в себе. Наверное, Джо-Энн испытала сходное ощущение, потому что вдруг спросила:
— Все хорошо, правда, Марк? Неужели они и это изменят?
И я понял, кого она имеет в виду, не переспрашивая.
— По-моему, я догадываюсь, кто они, — сказал я. — Кажется, я сообразил наконец. Ты знаешь об акциях муниципального фонда призрения одна сейчас как раз в самом разгаре. Так вот, они затеяли нечто в том же духе — назовем это Галактическим фондом призрения. С той разницей, что они не тратят деньги на бедных и малоимущих, их благотворительность носит иной характер. Вместо того чтоб одаривать нас деньгами, они одаривают нас любовью и душевным теплом, дружбой и доброжелательством. И не вижу в том ничего плохого. Не удивлюсь, если из всех племен Вселенной мы оказались теми, кто нуждается в такой помощи больше всего. Они явились сюда вовсе не с целью решить за нас все наши проблемы, а просто слегка подсобить, освободив вас от мелких хлопот которые подчас мешают нам обратить свои усилия на действительно важные дела или, может мешают разобраться, какие именно дела важные.
Все это было столько лет назад, что не хочется подсчитывать сколько, и тем не менее помню все так четко, будто события произошли накануне. Однако вчера и в самом деле случилось кое-что, всколыхнувшее мою память.
Я проходил по Даунинг-стрит неподалеку от дома N_10, резиденции премьер-министра, когда заметил маленькое существо. Сперва я принял его за карлика и, обернувшись, понял, что оно наблюдает за мной. А затем существо подняло руку выразительным жестом, замкнув большой и указательный пальцы колечком — давний добрый американский символ: мол, все в полном порядке.
И исчезло. Вероятнее всего, нырнуло в один из переулков — но поручиться за это не могу.
Тем не менее спорить не приходится. Все действительно в полном порядке. Мир полон надежд, холодная война почти закончилась. Мы, похоже, вступаем в первую безоговорочно мирную эру за всю историю человечества.
Джо-Энн собирается в дорогу и ревет; ведь приходится расставаться со многим, что дорого. Зато дети вне себя от восторга, предвкушая настоящее приключение.
Завтра утром мы вылетаем в Пекин, где я, первый из американских корреспондентов за тридцать лет, получил официальную аккредитацию.
Но пугает шальная мысль: что, если там, в этой древней столице, я нигде — ни на запряженной грязной улочке, ни на помпезной Императорской дороге, ни за городом, у подножия Великой стены, возведенной на страх другим народам много-много веков назад, — что, если я больше нигде и никогда не увижу еще одного маленького человечка.
Когда он свернул на подъездную аллею, она ждала на крыльце дома, и, ставя машину на место, он был уверен, что она уже знает.
Она только что вернулась из сада и держала в руках букет цветов, а на ее лице появилась чуточку грустная улыбка.
Он тщательно запер машину, положил ключи в карман пиджака и еще раз напомнил себе: "Сухо и прозаично, друг мой. Так будет лучше".
И это правда, заверил он себя. Так намного лучше, чем прежде. Так у него появляется немного времени.
Он не первый и не будет последним, и для некоторых это трудно, а для других, тех, кто смог подготовиться заранее, значительно легче. Со временем это станет таким прекрасным ритуалом, полным благородства и достоинства, что его будут даже ждать. Так — цивилизованней и благородней, чем раньше. Пройдет еще сотня лет, и, вне всякого сомнения, это станет вполне приемлемым.
А сейчас главной проблемой остается новизна, сказал он себе. Нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к такому ходу вещей, ведь в течение всей человеческой истории все происходило иначе.
Он выбрался из машины и пошел по мощеной дорожке туда, где она его поджидала. Он остановился и поцеловал ее — поцелуй получился несколько более долгим, чем обычно, и значительно более нежным. И пока он ее целовал, его окутал аромат летних цветов, которые она держала в руках, и он подумал, как уместен в данный момент запах цветов из сада, столь любимого ими обоими.
— Ты знаешь, — сказал он, и она кивнула и ответила:
— Уже какое-то время. Я поняла, что ты вернешься домой, и вышла в сад, чтобы нарвать цветов.
— Наверное, приедут дети.
— Конечно, — отозвалась она. — Не думаю, что их придется долго ждать.
Он посмотрел на часы, скорее по привычке, чем от необходимости узнать время.
— Еще есть время, — заметил он. — Достаточно для всех, чтобы добраться сюда. Надеюсь, они привезут с собой младших.
— Обязательно привезут, — сказала она. — Я собралась им позвонить, но потом сообразила, как это глупо.
Он кивнул:
— Мы принадлежим к старой школе, Флоренс. Очень трудно осознавать, что дети узнают почти одновременно с нами. К такому непросто привыкнуть.
Она похлопала его по плечу.
— Вся семья соберется вместе. Мы успеем поговорить. Это будет замечательная встреча.
— Да, конечно, — ответил он.
Он распахнул дверь дома, и она прошла внутрь.
— Какие чудесные цветы, — сказал он.
— В этом году они даже лучше, чем всегда.
— Ваза, — сказал он. — Та, что тебе подарили на прошлый день рождения. Синяя с золотом. Нужно поставить цветы в нее.
— Я подумала о ней же. Она на обеденном столе.
Она ушла за вазой, а он стоял в гостиной и думал о том, что стал частью этой комнаты, как комната стала частью его самого. Он знал здесь каждый дюйм, как она знала его. Удивительно доброе место, с которым он успел подружиться за долгие годы.
Здесь он по ночам носил на руках детей, когда они болели или у них резались зубы, и эта комната оставалась единственной во всем квартале, где горел свет. Здесь семья провела множество чудесных вечерних часов в мире и покое.
Но он помнил времена, когда мира не было во всем свете и не оставалось даже надежды на то, что он когда-нибудь наступит, когда их преследовал неизменный страх перед войной, страх, ставший таким привычным, что казался нормой жизни.
А потом страх внезапно исчез, потому что невозможно вести войну, если твой враг способен заглянуть вперед на целый день и узнать, что должно случиться. Нельзя воевать, невозможно играть в бейсбол или в любую другую игру, нельзя ограбить банк, жульничать или убивать, невозможно играть на бирже. Появилось множество вещей, которые больше нельзя было делать, и у него возникали моменты, когда это портило удовольствие: ведь сюрпризы и предчувствие чуда навсегда ушли в прошлое. Привыкнуть к новой жизни было совсем непросто, но им больше не грозила война — не только в данный момент, но и в будущем. И ты знал, что не только ты будешь в безопасности, но и твои дети, а также дети твоих детей, и их внуки, и внуки внуков. За такую уверенность ты был готов заплатить практически любую цену.
Так лучше, сказал он себе, стоя в самом центре доброй комнаты. Так намного лучше. Но иногда бывает нелегко.
Он пересек комнату и вышел на крыльцо, откуда открывался вид на сад. Флоренс права, подумал он, цветы в этом году особенно прекрасны. Он попытался вспомнить, когда они были еще лучше, но у него возникли сомнения. Быть может, той осенью, когда Джон был еще совсем маленьким, хризантемы и астры уродились особенно красивыми. Нет, так нечестно, подумал он: сейчас лето, а тогда была осень.
Нельзя сравнивать летние цветы с осенними. Или тот год, когда Мэри так долго болела — сирень тогда была особенного, темно-лилового цвета и пахла так сладко; он вспомнил, как каждый вечер приносил огромные букеты, поскольку Флоренс всегда любила сирень. Но и это сравнение получилось неудачным: сирень цвела весной.
По дорожке за забором прошла соседка, и он поздоровался с ней:
— Добрый день, миссис Абрамс.
— Добрый день, мистер Уильямс, — ответила она.
Это было их обычное приветствие, хотя иногда она останавливалась и они разговаривали о цветах. Но сегодня она не станет заводить беседу, если только он сам не проявит инициативу. Сегодня она не будет навязывать ему свое общество.
Он вспомнил, что в офисе все вели себя так же.
Когда он собирал вещи, руки у него не дрожали — во всяком случае, он старался. Он подошел к вешалке, взял шляпу, но никто с ним не заговорил, никто не пошутил из-за того, что он уходит так рано, поскольку они догадались — или знали, как и он сам. Конечно, никто не мог знать точно, поскольку в ком-то дар предвидения проявлялся сильнее, а в ком-то слабее, но даже наименее способный отставал от других не более чем на четверть часа.
Он часто сожалел о том, что не понимает, как удалось выявить эту способность, но здесь вступали в действие совершенно недоступные его пониманию факторы. Естественно, он не забыл историю и прекрасно помнил ту ночь и какое возбуждение тогда охватило всех. И еще ужас. Но одно дело знать, как все произошло и каковы причины, и совсем другое понимать механизм действия.
Это был последний козырь, отчаянный ход, крайнее средство. Нация давно подготовилась к нему, все передатчики были настроены, и никто не задавал лишних вопросов, поскольку все полагали, что они являются частью системы радаров. В такой ситуации лучше поменьше говорить.
Никто не хотел приводить передатчики в действие, во всяком случае, так говорилось в официальных объяснениях случившегося — но тогда люди были готовы на все, чтобы предотвратить очередную войну.
И вот пришло время применить крайнее средство, наступил день отчаяния, когда кнопки были нажаты и передатчики заработали, обрушив на людей облучение, которое воздействовало на мозг, "стимулируя латентные способности" — так звучало обоснование — и все люди теперь могли предвидеть события на двадцать четыре часа вперед.
Конечно, плата оказалась жестокой, но постепенно люди успокоились, попытались извлечь лучшее из происшедшего и привыкли жить со своими новыми способностями.
По телевидению выступил президент, чтобы рассказать миру о случившемся, и предупредил потенциального врага, что теперь мы на двадцать четыре часа вперед знаем обо всем, что произойдет.
В результате никто ничего не сделал, если не считать того, что все приготовления к войне были прекращены, о чем заранее и сообщил президент, назвав час, место и порядок проведения этих действий.
И еще он заявил, что процесс не будет засекречен и что другие народы, если пожелают, могут получить всю необходимую документацию. Впрочем, это не имеет особого значения, поскольку излучение продолжает распространяться и со временем окажет влияние на всех живущих на Земле людей. Более того, изменения будут носить постоянный характер, способность предвидеть будущее передается от одного поколения к другому — никогда больше народы Земли не будут слепыми, как в прошлом.
Так на Землю пришел мир, но за него приходилось платить. Возможно, цена не столь уж высока, сказал себе Уильямс. Он вспомнил, что когда-то ему нравился бейсбол, но теперь игра потеряла всякий смысл: зачем тратить силы, если результат известен заранее? Он любил иногда собраться с друзьями и перекинуться в покер, но и эта игра стала столь же бессмысленной, как бейсбол, футбол, скачки да и любой другой вид спорта.
Да, многое изменилось, и кое-что доставляло серьезные неудобства.
Взять, к примеру, газеты, радио и телевидение — все программы новостей теперь потеряли смысл. Изменилась политическая тактика, во многом к лучшему, а азартные игры и преступления вообще исчезли.
Главным образом изменения были к лучшему. Хотя даже к лучшим из них поначалу пришлось привыкать — и потребовалось очень долгое время, пока люди полностью осознали, что их жизнь стала другой.
Вот, скажем, сегодняшняя ситуация.
Конечно, все пройдет цивилизованно, совсем не так, как в прежние времена, но принять это трудно. Особенно Флоренс и детям, которые окажутся в новом положении. Со временем все войдет в норму и станет традицией, но сейчас ситуация представляется новой и необычной. Однако Флоренс заслуживает восхищения, подумал он. Они часто об этом говорили, особенно в последние несколько лет, и решили, что постараются вести себя спокойно и с достоинством, кто бы из них ни оказался первым. Ведь другого выхода нет. Такова плата за мир, хотя иногда она кажется слишком жестокой.
Однако существует и определенная компенсация. Они с Флоренс успеют спокойно побеседовать до приезда детей. Они даже смогут обсудить некоторые важные вопросы — финансы, страховку и подобные вещи. В прежние времена такого шанса у людей не было.
И еще можно сделать разные приятные вещи, последние сентиментальные жесты, которых человек был лишен, когда не обладал способностью к предвидению будущего.
Будет разговор с детьми и соседями, которые принесут чего-нибудь вкусненького, а также большой букет цветов от сослуживцев — при других обстоятельствах он бы никогда не дождался от них цветов. Заглянет священник, чтобы сказать слова утешения, делая вид, что это просто дружеский визит.
А утром почта доставит множество маленьких карточек и записок, отправленных знакомыми, в которых они напишут, что они о нем думают и как бы хотели быть рядом, если бы у них была такая возможность. Но они не станут ему мешать, ведь оставшееся время он захочет провести в кругу семьи.
И вся семья будет сидеть, предаваясь счастливым воспоминаниям…
…о собаке, которая была у Эдди, и как Джон убежал на несколько часов из дому, и как Мэри ходила на первое свидание, и какое платье она тогда надела. Они достанут альбомы с фотографиями и будут их смотреть, вспоминая счастливые и горькие времена. И все это время рядом будут играть внуки, забираться к деду на колени, чтобы он рассказал им какую-нибудь историю. Все так цивилизованно, подумал он.
Каждый из них получит шанс показать, какие они цивилизованные.
Пора возвращаться в дом, где Флоренс уже расставляет цветы в синей с золотом вазе. Им нужно так много сказать друг другу — даже за сорок прожитых вместе лет они не успели сказать все.
Он повернулся и посмотрел на сад.
Самые красивые цветы, которые им когда-либо удавалось вырастить.
Он выйдет сюда утром, когда на них будет роса, в тот час, когда они особенно красивы, чтобы попрощаться с ними.
Прототипом Нэтэниэля стал пёс Клиффа, известный как Скути. Сериал «Город» был посвящён ему.
Ричард Грант сидел, отдыхая, у журчащего ручья, который стремительно скатывался вниз по склону и пересекал извилистую тропу. Вдруг мимо него прошмыгнула белка и мигом взбежала вверх по стволу могучего гикори. Следом за белкой в вихре сухих листьев из-за поворота выскочил маленький черный пес.
Заметив Гранта, пес круто остановился; глаза его сверкали веселым озорством.
Грант усмехнулся.
— Здорово, — сказал он.
— Привет, — отозвался пес, виляя хвостом.
Грант сел прямо и удивленно разинул рот. Пес стоял и смеялся, вывесив язык красной тряпкой.
Грант показал большим пальцем на дерево.
— Твоя белка там, наверху.
— Спасибо, — ответил пес. — Я знаю. Слышу запах.
Грант быстро оглянулся. Розыгрыш? Кто-то балуется чревовещанием? Однако он никого не увидел. Лес был пуст, если не считать его самого, пса, бурлящий ручей и возбужденно цокающую белку.
Пес подошел ближе.
— Меня зовут Нэтэниел, — сказал он.
Сам сказал. Никакого сомнения. Речь почти как у человека, только очень тщательно выговаривает слова, как обучающийся чужому языку. И необычное произношение, какой-то неуловимый акцент…
— Я живу тут за горой, — сообщил Нэтэниел. — У Вебстеров.
Он сел и застучал хвостом по сухим листьям. Его морда выражала полное блаженство.
Внезапно Грант щелкнул пальцами.
— Брюс Вебстер! Ну конечно. Как я сразу не сообразил. Рад познакомиться, Нэтэниел.
— А вы кто? — спросил Нэтэниел.
— Я? Ричард Грант, счетчик.
— А что такое счет… счет…
— Счетчик считает людей, — объяснил Грант. — Я занимаюсь переписью.
— Я еще многих слов не знаю, — сказал Нэтэниел.
Он встал, подошел к ручью, шумно полакал, потом распластался на земле рядом с человеком.
— Стрельнете белку? — спросил он.
— А тебе этого хочется?
— Конечно.
Но белка уже исчезла. Они обошли вокруг дерева, придирчиво осматривая почти голые ветви. Ни торчащего из мячика пушистого хвоста, ни устремленных на них бусинок-глаз… Пока они разговаривали, белка улизнула.
Нэтэниел был явно обескуражен, но долго унывать не стал.
— Останьтесь на ночь у нас! — предложил он. — А утром пойдем на охоту. Весь день будем охотиться!
Грант рассмеялся.
— Зачем же вас затруднять. Я привык спать на воле.
— Брюс будет вам рад, — настаивал Нэтэниел. — И Дед не станет возражать. Он все равно плохо соображает.
— А кто это Дед?
— Его настоящее имя Томас, — сказал Нэтэниел. — Но мы все зовем его Дедом. Он отец Брюса. Ужасно старый. Весь день сидит и думает про одно дело, которое было давным-давно.
— Знаю, — кивнул Грант. — Джуэйн…
— Вот-вот, — подтвердил Нэтэниел. — А что это такое?
Грант покачал головой.
— Боюсь, Нэтэниел, я не сумею объяснить. Сам толком не знаю.
Он вскинул на плечо вещевой мешок, потом нагнулся и почесал псу за ухом. Нэтэниел осклабился от удовольствия.
— Спасибо, — сказал он и побежал по тропе.
Грант последовал за ним.
Томас Вебстер сидел на лужайке, глядя вдаль на вечерние холмы.
Завтра мне исполнится восемьдесят шесть, думал он. Восемьдесят шесть… Чертова уйма лет. Пожалуй, даже чересчур много для одного человека. Особенно когда он не способен больше ходить и глаза начинают отказывать.
Элси испечет какой-нибудь дурацкий торт с кучей свечек, роботы преподнесут мне подарок, и Брюсовы собаки придут поздравить меня с днем рождения и повилять хвостами. Будут также поздравления по видеофону — надо думать, не так уж много. Я буду пыжиться и твердить, что доживу до ста лет, и все будут хихикать в кулак и говорить: "Ну, расхвастался старый дурень".
Восемьдесят шесть лет, и было у меня в жизни два заветных замысла, один удалось осуществить, другой — нет.
Из-за гребня, каркая, вылетела ворона, скользнула вниз, в долину, и пропала в тени. На реке далеко-далеко крякали дикие утки.
Скоро появятся звезды. Теперь рано темнеет. Томас Вебстер любил смотреть на них. Звезды!.. Он довольно погладил ладонями подлокотники качалки. Видит бог, звезды — его конек. Навязчивая идея? Допустим. Но и средство стереть давнишнее пятно, щит, который оградит их род от сплетников, называющих себя историками. И Брюс тоже молодец. Эти его псы…
Кто-то прошел по траве за его спиной.
— Ваше виски, сэр, — сказал голос Дженкинса.
Томас Вебстер уставился на робота, потом взял с подноса рюмку.
— Благодарю, Дженкинс.
Он покрутил пальцами рюмку.
— Скажи, Дженкинс, сколько лет ты у нас подаешь виски?
— Вашему отцу подавал… А еще раньше — его отцу.
— Новости есть? — спросил старик.
Дженкинс покачал головой.
— Никаких.
Томас Вебстер сделал маленький глоток.
— Значит, они вышли далеко за пределы Солнечной системы. Так далеко, что даже станция на Плутоне не может их ретранслировать. Прошли полпути до Альфы Центавра, если не больше. Мне бы только дожить…
— Доживете, сэр, — сказал Дженкинс. — Я печенкой чувствую.
— Откуда у тебя печенка? — возразил старик.
Он медленно потягивал виски, придирчиво проверяя вкус языком. Опять воды слишком много. Говори не говори… На Дженкинса злиться нет смысла, это все доктор, чтоб его! Каждый раз заставляет Дженкинса разбавлять чуть больше. Тут жить всего-то ничего осталось, а тебе даже выпить не дают по-человечески…
— Что это там? — спросил он, показывая на взбирающуюся на бугор тропу.
Дженкинс повернулся и посмотрел.
— Похоже, сэр, Нэтэниел к нам гостя ведет.
Псы дружно пожелали спокойной ночи и ушли. Брюс Вебстер улыбнулся, провожая их взглядом.
— Славная компания, — сказал он и продолжал, обращаясь к Гранту: — Представляю себе, как Нэтэниел напугал вас сегодня.
Грант поднял рюмку с бренди, поглядел на свет.
— Что правда, то правда. Напугал. Но тут же я вспомнил, что читал про ваши занятия. Конечно, это не по моей части, но о вашей работе написано немало популярных статей, язык там вполне доступный.
— Не по вашей части? — удивился Вебстер. — Но разве…
Грант рассмеялся.
— Я понимаю: переписчик… Счетчик, так сказать. Это я, никуда не денешься.
Вебстер смешался, самую малость.
— Простите, мистер Грант, я не хотел вас…
— Что вы, что вы, — успокоил его Грант, — я привык. Для всех я человек, который записывает фамилию, имя, возраст обитателей усадьбы и отправляется дальше. Естественно, так проводились переписи в старину. Чистый подсчет, только и всего. Статистическое мероприятие. Но не забудьте, последняя перепись проводилась больше трехсот лет назад. С тех пор много на свете произошло, немало перемен.
— Интересно, — сказал Вебстер. — У вас этот массовый учет выглядит даже как-то зловеще.
— Чего там зловещего, — возразил Грант. — Все вполне логично. Мы занимаемся анализом. Важно не столько количество людей, а что за люди живут на свете, о чем они помышляют, чем занимаются.
Вебстер сел глубже в кресле, вытянул ноги к пылающему камину.
— Другими словами, вы собираетесь подвергнуть меня психоанализу, мистер Грант? — Вебстер опустошил рюмку и поставил ее на стол.
— В этом нет необходимости. Всемирный комитет знает все, что ему надо знать, о таких людях, как вы. Речь идет о других, у вас здесь их называют горянами, на севере — дикими лесовиками, на юге — еще как-то. Тайное, позабытое племя, люди, которые ушли в дебри, задали стрекача, как только Всемирный комитет ослабил государственные узы.
Вебстер прокашлялся.
— Ослабить государственные узы было необходимо, — сказал он. — История это докажет. Пережитки отягощали государственную структуру еще до появления Всемирного комитета. Как триста лет назад не стало смысла в городских властях, так теперь нет надобности в национальных правительствах.
— Вы совершенно правы, — согласился Грант. — Но ведь с ослаблением авторитета государства ослабла и его власть над отдельным человеком. Стало проще простого устроить свою жизнь вне рамок государства, отречься от его благ и от обязательств перед ним. Всемирный комитет не противился этому. Ему было не до того, чтобы заниматься недовольными и безответственными элементами. А их набралось предостаточно. Взять хотя бы фермеров, у которых гидропоника отняла кусок хлеба. Как они поступили? Откололись. И вернулись к примитивному быту. Что-то выращивали, охотились, ставили капканы и силки, заготавливали дрова, помаленьку воровали. Лишенные средств к существованию, они повернули вспять, возвратились к земле, и земля их кормила.
— Это было триста лет назад, — сказал Вебстер. — Всемирный комитет махнул рукой на них. Не совсем, конечно, для них делали что могли, но и не особенно беспокоились, это верно, если кто-то ударялся в бега. С чего же вдруг такой интерес?
— Да просто теперь наконец руки дошли, надо думать.
Грант пытливо посмотрел на хозяина дома. Вебстер сидел перед камином в непринужденной позе, но в лице его чувствовалась сила и контрастная игра светотеней на суровых чертах создавала почти сюрреалистический портрет.
Грант порылся в кармане, достал трубку, набил ее табаком.
— Есть еще одна причина, — произнес он.
— Что?
— Я говорю, есть еще причина, почему затеяли перепись. Вообще-то ее все равно провели бы, общая картина населения земного шара всегда пригодится. Но не только в этом дело.
— Мутанты? — сказал Вебстер.
Грант кивнул.
— Совершенно верно. А как вы догадались?
— Я работаю с мутациями, — объяснил Вебстер. — Вся моя жизнь связана с ними.
— Появляются образцы совсем необычного художественного творчества, — продолжал Грант. — Нечто совершенно новое: свежие, новаторские литературные произведения, музыка, которая не признает традиционных выразительных средств, живопись, не похожая ни на что известное. И все это анонимно или подписано псевдонимами.
Вебстер усмехнулся.
— И, конечно, тайна не дает покоя Всемирному комитету.
— Дело даже не в этом, — говорил Грант. — Комитет волнуют не столько литература и искусство, сколько другие, менее очевидные вещи. Само собой, если где-то подспудно возникает ренессанс, он должен прежде всего выразиться в новых формах искусства и литературы. Но ведь этим ренессанс не исчерпывается…
Вебстер сел еще глубже в кресле и подпер подбородок ладонями.
— Кажется, я понимаю, куда вы клоните, — произнес он.
Они долго сидели молча, только огонь потрескивал, да осенний ветер о чем-то хмуро шептался с деревьями за окном.
— И ведь была возможность, — заговорил Вебстер, словно размышляя вслух, — возможность открыть дорогу новым взглядам, расчистить мусор, который накопился за четыре тысячи лет в сознании людей. Но один человек все смазал.
Грант поежился, тут же спохватился — не заметил Вебстер его реакцию? — и замер.
— Этот человек, — продолжал Вебстер, — был мой дед…
Грант почувствовал, что надо что-то сказать, дальше молчать просто нельзя.
— Но Джуэйн мог и ошибиться, — произнес он. — Может быть, на самом деле никакой новой философии вовсе и не было.
— Как же, мы хватаемся за эту мысль как за соломинку. Да только вряд ли это так. Джуэйн был великий философ, пожалуй, величайший из всех философов Марса. Если бы он тогда выжил, он создал бы новое учение, я в этом не сомневаюсь. Но он не выжил. Не выжил, потому что мой дед не мог вылететь на Марс.
— Ваш дед не виноват, — сказал Грант. — Он хотел, он пытался лететь. Но человек бессилен против агорафобии.
Вебстер взмахом руки отмел его слова.
— Что было, то было. Тут уж ничего не воротишь, и мы вынужден из этого исходить. И так как мой род, мой дед…
У Гранта округлились глаза, его вдруг осенило:
— Псы! Вот почему вы…
— Вот именно, псы, — подтвердил Вебстер.
Издалека, с реки, вторя плачу ветра в листве, донесся жалобный звук.
— Енот, — заметил Вебстер. — Сейчас псы начнут рваться на волю.
Звук повторился, вроде бы ближе, а может быть, это только показалось. Вебстер выпрямился в кресле, потом наклонился вперед, глядя на огонь в камине.
— И в самом деле, почему бы не попробовать? — рассуждал он. — У пса есть индивидуальность. Это сразу чувствуется, какого ни возьми. Что ни пес — свой нрав, свой темперамент. И все умные, пусть в разной степени. А больше ничего и не требуется: толика разума и осмысливающая себя индивидуальность.
Все дело в том, что природа с самого начала поставила их в невыгодные условия, создала им две помехи: они не могли говорить и не могли ходить прямо, а значит, не было возможности развиться рукам. Если бы отнять у нас речь и руки и отдать им, мы могли стать псами, а псы — людьми.
— Для меня это совсем ново, я как-то никогда не представлял себе ваших псов мыслящими созданиями, — сказал Грант.
— Еще бы! — В голосе Вебстера был оттенок горечи. — Иначе и быть не могло. Вы смотрели на них так же, как большинство людей до сих пор смотрят. Ученые собачки, домашние животные, забавные зверюги, которые теперь еще могут даже разговаривать с вами. Но разве этим дело исчерпывается? Вовсе нет, Грант, клянусь вам. До сих пор человек шел путями разума один-одинешенек, обособленный от всего живого. Так представьте себе, насколько дальше мы могли бы продвинуться и насколько быстрее, будь на свете два сотрудничающих между собой мыслящих, разумных вида. Ведь они мыслили бы по-разному! И сверялись бы друг с другом. Один спасует — другой додумается. Как в старину говорили: ум хорошо, а два лучше.
Представляете себе, Грант? Другой разум, отличный от человеческого, но идущий с ним рука об руку. Разум, способный заметить и осмыслить вещи, недоступные человеку, способный, если хотите, создать философские системы, каких не смог создать человек.
Он протянул к огню руки, растопырив длинные властные пальцы с узловатыми суставами.
— Они не могли говорить, и я дал им речь. Это было нелегко, ведь язык и гортань собаки не приспособлены для членораздельной речи. Но хирургия сделала свое — не сразу, конечно, через промежуточные этапы, — хирургия и скрещивание. Зато теперь… теперь, надеюсь… Конечно, утверждать что-нибудь рано… — Грант взволнованно наклонился к нему.
— Вы хотите сказать, что перемены, которые вы внесли, передаются по наследству? Хирургические коррективы закрепились в генах?
Вебстер покачал головой.
— Сейчас еще рано что-нибудь утверждать. Но лет через двадцать я, пожалуй, смогу вам ответить.
Он взял со стола бутылку с бренчи и вопросительно поглядел на Гранта.
— Благодарю, — кивнул тот.
— Я плохой хозяин, — извинился Вебстер. — Вы распоряжайтесь сами.
Он поглядел на огонь через рюмку.
— У меня был хороший материал. Собаки — сметливый народ. Сметливее, чем вы думаете. Обыкновенная дворняга различает полсотни слов, больше, вплоть до ста. Добавьте вторую сотню — вот вам уже и обиходная лексика. Может быть, вы обратили внимание на речь Нэтэниела? Самые простые, необходимые слова.
Грант кивнул:
— Простые и короткие. Он сам сказал мне, что многое еще не может выговорить.
— В общем, работы еще непочатый край, — продолжал Вебстер. — Главное впереди. Взять хотя бы чтение. Собака видит не так, как мы с вами. Я экспериментировал с линзами, они корректируют зрение собак, так что оно приближается к нашему. Не поможет — есть другой способ. Пусть человек подлаживается. Научимся печатать такие книги, чтобы псы могли их читать.
— А сами псы, они что об этом думают?
— Псы? — повторил Вебстер. — Хотите верьте, хотите нет, Грант, они в восторге. И дай им бог… — добавил он, уставившись на пламя.
Следом за Дженкинсом Грант поднялся на второй этаж, где помещались спальни, но в коридоре его окликнул скрипучий голос из-за приоткрытой двери:
— Это вы, приятель? — Грант озадаченно остановился.
— Это старый хозяин, сэр, — прошептал Дженкинс. — Ему часто не спится.
— Да! — отозвался Грант.
— Устали? — спросил голос.
— Не очень.
— Тогда зайдите ко мне, — пригласил старик.
Томас Вебстер сидел в постели, обложенный подушками, в полосатом ночном колпаке. Он перехватил удивленный взгляд Гранта.
— Лысею… Зябко без головного убора. А шляпу в постель не наденешь.
Потом прикрикнул на Дженкинса:
— А ты что стоишь? Не видишь, гостю выпить надо.
— Слушаюсь, сэр. — Дженкинс удалился.
— Садитесь, — предложил Томас Вебстер. — Садитесь и приготовьтесь слушать. Я как наговорюсь, потом лучше засыпаю. Да и не каждый день мы новые лица видим.
Грант сел.
— Ну как вам мой сын? — спросил старик.
— Ваш сын?… — Необычный вопрос озадачил Гранта. — Ну, по-моему, он просто молодец. То, чего он добился с собаками…
Старик усмехнулся.
— Ох уж этот Брюс со своими собаками! Я вам не рассказывал, как Нэтэниел сцепился со скунсом? Конечно, не рассказывал. Мы с вами еще двумя словами не перемолвились.
Его руки скользнули по простыням, длинные пальцы нервно теребили ткань.
— У меня ведь еще сынок есть, Ален. Я его просто Алом зову. Он сейчас далеко от Земли, так далеко еще ни один человек не забирался. К звездам летит.
Грант кивнул.
— Знаю. Читал. Экспедиция на Альфу Центавра.
— Мой отец был хирургом, — продолжал Томас Вебстер. — Хотел и меня врачом сделать. Должно быть, сильно переживал, что я не пошел по его следам. Но если бы он дожил до этого дня, он сейчас гордился бы нами.
— Вам не надо бояться за сына, — сказал Грант. — Он…
Взгляд старика остановил его.
— Я сам построил корабль. Конструировал, наблюдал за сборкой. Космос сам по себе ему не страшен, он дойдет до цели. И парень у меня молодчина. Если надо, сквозь ад эту колымагу проведет.
Он сел попрямее, при этом подушки сдвинули его колпак набекрень.
— У меня есть еще одна причина верить, что он достигнет цели и благополучно вернется домой. Тогда я не придал этому особенного значения, но в последнее время все чаще вспоминаю и задумываюсь… Может быть, на самом деле… уж не…
Он перевел дух.
— Только не подумайте, я не религиозный.
— Ну конечно же, — сказал Грант.
— То есть ничего похожего, — твердил Вебстер.
— Какая-нибудь примета? — спросил Грант. — Предчувствие? Озарение?
— Ни то, ни другое, ни третье, — заявил старик. — А почти полная уверенность, что фортуна за меня. Что именно мне было предначертано построить корабль, который решит эту задачу. Кто-то где-то надумал, что пора уже человеку достичь звезд и не худо бы ему немного подсобить.
— Можно подумать, что вы подразумеваете какой-то случай, — сказал Грант. — Какое-то реальное событие, которое дает вам право верить в успех экспедиции.
— Провалиться мне на месте! — подхватил Вебстер. — Я это самое и подразумевал. А случилось это событие двадцать лет назад, на лужайке перед этим самым домом.
Он сел еще прямее, в груди у него сипело.
— Понимаете, я тогда был совершенно выбит из седла. Рухнуло все, о чем я мечтал. Годы потрачены впустую. Основной принцип, как достичь необходимых для межзвездных полетов скоростей, никак не давался мне в руки. И, что хуже всего, я знал, что не хватает пустяка. Осталось сделать маленький шажок, внести в проект какую-то ничтожную поправку. Но какую?
И вот сижу я на лужайке, настроение хуже некуда, чертеж лежит на траве передо мной. Я с ним не расставался, всюду носил с собой и смотрел на него, все надеялся, что меня вдруг осенит. Вы знаете, иногда так бывает…
Грант кивнул.
— Ну вот, сижу и вижу: идет человек. Из этих, горян. Вы знаете, кто такие горяне?
— Конечно, — сказал Грант.
— Да… Идет он развинченной походочкой, с таким видом, словно в жизни никаких забот не знал. Подошел, остановился за спиной у меня, поглядел на чертеж и спрашивает, чем это я занят. "Космический движитель", — говорю. Он нагнулся и взял чертеж. Я подумал, пусть берет, все равно он в этом ничего не смыслит. Да и чертеж-то никчемный.
А он поглядел на него, потом возвращает мне и показывает пальцем: "Вот, — говорит, — где загвоздка". Повернулся — и ходу. А я сижу и гляжу ему вслед, не то чтобы окликнуть его — слова вымолвить не могу, так он меня огорошил.
Старик сидел очень прямо в сбившемся набок ночном колпаке, вперив взгляд в стену. За окном гулкий ветер ухал под застрехами. Казалось, в ярко освещенную комнату вторглись призраки, хотя Грант твердо знал, что их нет.
— А потом вам удалось найти его? — спросил он.
Старик покачал головой.
— Нет, он словно сквозь землю провалился.
Вошел Дженкинс, поставил рюмку на столик возле кровати.
— Я еще приду, сэр, — обратился он к Гранту. — Покажу вам вашу спальню.
— Не беспокойтесь, — ответил Грант. — Только объясните, я сам найду.
— Как изволите, сэр. Это третья дверь по коридору. Я включу свет и оставлю дверь открытой.
Они посидели молча, слушая, как удаляются шаги робота.
Старик поглядел на виски и прокашлялся.
— Эх, жаль, не попросил я Дженкинса принести рюмочку на мою долю, — сказал он.
— Ничего, берите мою, — отозвался Грант. — Я вполне могу обойтись.
— Правда?
— Честное слово.
Старик взял рюмку, сделал глоток, вздохнул.
— Совсем другое дело, — сказал он. — А то мне Дженкинс все время водой разбавляет.
Чем-то этот дом действовал на нервы… Тихо перешептываются стены, а ты здесь посторонний, и тебе зябко, неуютно.
Сидя на краю постели. Грант медленно расшнуровал ботинки и сбросил их на ковер.
Робот, который служит уже четвертому поколению и говорит о давно умерших людях так, будто вчера подавал им виски… Старик, мысли которого заняты кораблем, скользящим во мраке глубокого космоса за пределами Солнечной системы… Ученый, который мечтает о другой расе — расе, способной идти по дорогам судьбы лапа об руку с человеком…
И над всем этим вроде бы и неосязаемая, но в то же время явственная тень Джерома А. Вебстера — человека, который предал друга… Врача, который не выполнил своего долга.
Джуэйн, марсианский философ, умер накануне великого открытия, потому что Джером А. Вебстер не мог оставить этот дом, потому что агорафобия приковала его к клочку земли в несколько квадратных километров.
В одних носках Грант прошел к столу, на который Дженкинс положил его котомку. Расстегнул ремни, поднял клапан, достал толстый портфель. Вернулся к кровати, сел, вынул из портфеля кипу бумаг и стал перебирать их.
Анкеты, сотни анкет… Запечатленная на бумаге повесть о жизни сотен людей. Не только то, что они сами ему рассказали, не только ответ на его вопросы — десятки других подробностей, все, что он подметил за день или час, наблюдая, более того, общаясь с ними как свой.
Да, скрытные обитатели этих горных дебрей принимают его как своего. А без этого ничего не добьешься. Принимают как своего, потому что он приходит пешком, усталый, исцарапанный колючками, с котомкой на спине. Никаких новомодных штучек, которые могли бы насторожить их, вызвать отчуждение. Утомительный способ проводить перепись, но ведь иначе не выполнишь того, что так нужно, так необходимо Всемирному комитету.
Потом где-то кто-то, исследуя вот такие листки, которые он разложил на кровати, найдет искомое, отыщет приметы жизни, отклонившейся от общепринятых человеческих канонов. Какую-нибудь особенность в поведении, по которой сразу отличишь жизнь другого порядка.
Конечно, мутации среди людей не такая уж редкость. Известно много мутантов, ставших выдающимися личностями. Большинство членов Всемирного комитета — мутанты, но их особые качества и таланты обтесаны господствующим укладом, мысли и восприятие безотчетно направляются по тому же руслу, в которое втиснуты мысли и восприятие других людей.
Мутанты были всегда, иначе род людской не двигался бы вперед. Но до последнего столетия их не умели распознавать. Видели в них замечательных организаторов, великих ученых, гениальных плутов. Или же оригиналов, которые возбуждали когда презрение, когда жалость массы, не признающей отклонения от нормы.
Преуспевал в мире тот из них, кто приспосабливался, держал свой могучий разум в рамках общепринятого. Но это сужало их возможности, снижало отдачу, вынуждая держаться колеи, проложенной для менее одаренных.
Да и теперь способности действующих в обществе мутантов подсознательно тормозились устоявшимися канонами, шорами узкого мышления.
Грант достал из портфеля тоненькую папку и с чувством, близким к благоговению, прочел заглавие:
Нужен разум, свободный от шор, не скованный четырехтысячелетними канонами человеческого мышления, чтобы нести дальше факел, поднятый было рукой марсианского философа. Факел, освещающий подходы к новому взгляду на жизнь и ее назначение, указывающий человечеству более простые и легкие пути. Учение, которое за несколько десятилетий продвинет человечество на тысячи лет вперед. Джуэйн умер, и в этом самом доме, хоронясь от суда обманутого человечества, дожил свою горькую жизнь человек, который до последнего дня слышал голос мертвого друга.
Кто-то тихонько поскребся в дверь. Грант оцепенел, прислушиваясь. Опять… А теперь вкрадчивое повизгивание.
Грант быстро убрал бумаги в портфель и подошел к двери. И только приотворил ее, как в комнату черной тенью просочился Нэтэниел.
— Оскар не знает, что я здесь, — сообщил он. — Оскар мне задаст, если узнает.
— Кто такой Оскар?
— Робот, он смотрит за нами.
— Ну и что тебе надо, Нэтэниел? — усмехнулся Грант.
— Хочу говорить с тобой, — сказал Нэтэниел. — Ты со всеми говорил. С Брюсом, с Дедом. Только со мной не говорил, а ведь я тебя нашел.
— Ладно, — согласился Грант. — Валяй, говори.
— Ты озабочен, — заявил Нэтэниел.
Грант нахмурился.
— Верно, озабочен… Люди постоянно чем-нибудь озабочены. Пора тебе это знать, Нэтэниел.
— Тебя гложет мысль о Джуэйне. Как Деда нашего.
— Не гложет, — возразил Грант. — Просто я очень интересуюсь этим делом. И надеюсь.
— А что с Джуэйном? — спросил Нэтэниел. — И кто он такой, и…
— Его нет, понимаешь? — ответил Грант. — То есть был когда-то, но умер много лет назад. Осталась идея. Проблема. Задача. Нечто такое, о чем нужно думать.
— Я умею думать, — торжествующе сообщил Нэтэниел. — Иногда подолгу думаю. Но я не должен думать как люди. Это Брюс мне так говорит. Он говорит, мое дело думать по-собачьему, не стараться думать как люди. Говорит, собачьи мысли ничуть не хуже людских, может, даже намного лучше.
Грант серьезно кивнул.
— В этом что-то есть, Нэтэниел. В самом деле, ты не должен думать как человек. Ты…
— Собаки знают много, чего не знают люди, — хвастался Нэтэниел. — Мы такое видим и слышим, чего человек не может видеть и слышать. Иногда мы воем ночью, и люди гонят нас на двор. Но если бы они могли видеть и слышать то же, что мы, они бы от страха с места не двинулись. Брюс говорит, что мы… мы…
— Медиумы?
— Вот-вот, — подтвердил Нэтэниел. — Никак не запомню все слова.
Грант взял со стола пижаму.
— Как насчет того, чтобы переночевать здесь, Нэтэниел? Можешь устроиться у меня в ногах.
Нэтэниел недоверчиво воззрился на него.
— Нет, правда, ты так хочешь?
— Конечно. Если нам, человеку и псу, суждено быть наравне, зачем откладывать, начнем сейчас.
— Я не испачкаю постель, — сказал Нэтэниел. — Честное слово. Оскар купал меня вечером.
Он поскреб лапой ухо.
— Разве что одну-две блохи оставил…
Грант растерянно смотрел на атомный пистолет. Удобнейшая штука, пригодна для всего на свете, хоть сигарету прикурить, хоть человека убить. Рассчитан на тысячу лет, не боится ни сырости, ни тряски — во всяком случае, так утверждает реклама. Никогда не отказывает. Вот только сейчас почему-то не слушается…
Направив дуло в землю, он как следует встряхнул пистолет. Никакого эффекта. Легонько постучал по камню — хоть бы что.
Над беспорядочным нагромождением скал спускался сумрак. Где-то в дальнем конце долины раскатился несуразный хохот филина. На востоке незаметно проклюнулись первые звездочки, на западе ночь поглощала прозрачную зелень заката.
Около большого камня лежит кучка хвороста, рядом припасена еще целая гора, хватит до утра. Но с испорченным пистолетом костра не разжечь…
Грант тихо выругался при мысли о холодной ночевке и холодном ужине.
Еще раз постучал пистолетом по камню, теперь уже посильнее. Пустой номер…
В тени между деревьями хрустнула ветка, и Грант рывком выпрямился. У могучего ствола, уходящего в сумеречное небо, стоял человек, высокий, угловатый.
— Привет, — сказал Грант.
— Что-нибудь не ладится, приятель?
— Да пистолет… — начал Грант и осекся: незачем этой темной личности знать, что он безоружен.
Незнакомец шагнул вперед с протянутой рукой.
— Что, не работает?
Грант почувствовал, как у него забирают из рук пистолет.
Незнакомец присел на корточки, посмеиваясь. Как ни силился Грант рассмотреть, что он делает, в сгущающемся мраке были видны лишь размытые контуры рук, мелькающие тени над блестящим металлом.
Что-то звякнуло, скрипнуло. Чужак шумно втянул носом воздух и рассмеялся. Снова звякнул металл, чужак встал и протянул пистолет Гранту.
— Полный порядок, — сказал он. — Лучше прежнего будет работать.
Хрустнула ветка, Грант закричал:
— Эй, погодите!..
Но незнакомец уже пропал, меж призрачных стволов растаял черный призрак. По телу Гранта от пяток вверх пополз холодок — не от ночного воздуха… Зубы запрыгали во рту, короткие волосы на затылке поднялись дыбом, от плеча к пальцам побежали мурашки.
Тишина… Лишь чуть слышно журчит вода в ручейке за камнем.
Дрожа, он опустился на колени возле кучки хвороста и нажал спуск пистолета. Выплеснулся язычок голубого пламени, и вот уже костер пылает вовсю.
Когда Грант подошел к изгороди, старик Дэйв Бэкстер восседал на верхней жерди, дымя коротенькой трубочкой, почти и невидной в густой бороде.
— Здорово, приятель, — сказал Дэйв. — Лезь сюда, присаживайся рядышком.
Грант примостился на изгороди. Перед ним простиралось поле, среди кукурузных снопов пестрели золотистые тыквы.
— Просто так шатаешься? — спросил старик Дэйв. — Или что вынюхиваешь?
— Вынюхиваю, — признался Грант. Дэйв вынул трубочку изо рта, плюнул, потом воткнул ее на место. Борода нежно обвила ее с опасностью для себя.
— Раскопки?
— Да нет, — ответил Грант.
— А то лет пять тому рыскал тут один, — сообщил Дэйв. — В земле копался, что твой крот. Откопал место, где прежде город стоял, так все вверх дном перевернул. И осточертел же он мне расспросами: расскажи ему про город, и все тут. Да ведь я ничего толком и не помню. Слышал однажды, как мой дед говорил название этого города, так и то позабыл, провалиться мне на этом месте. У этого молодчика были с собой какие-то старые карты, он их и так, и этак крутил, все чего-то дознаться хотел, да так, должно, и не дознался.
— Охотник за древностями, — предположил Грант.
— Он самый, видать, — согласился старик Дэйв. — Я уж от него хорониться стал. А то еще один явился, такой же мудрец. Тот какую-то старую дорогу искал: дескать, здесь проходила. Тоже все с картами носился. Ушел от нас довольный такой — нашел, дескать, а у меня духу не стало втолковать ему, мол, не дорога то была, а тропа старая, коровы проторили.
Он хитро поглядел на Гранта.
— Случаем, ты не старые дороги ищешь, а?
— Нет, что вы, — ответил Грант. — Я переписчик.
— Чего — чего?
— Переписчик, — повторил Грант. Вот запишу, как вас звать, сколько лет, где живете.
— Это еще зачем?
— Правительству надо знать.
— Нам от правительства ничего не надобно, — заявил старик Дэйв. — Чего же ему от нас надо?
— Правительству от вас ничего не нужно, — объяснил Грант. — Напротив, глядишь, надумает вам деньжонок подбросить. Всякое может быть.
— Коли так, — сказал Дэйв, — это другое дело.
Сидя на жерди, они смотрели на простирающийся за полем ландшафт. Над позолоченной осенним пламенем берез лощиной вился дымок из незримой трубы. Ручей ленивыми петлями пересекал бурый осенний луг, дальше один над другим высились пригорки, ярус пожелтевших кленов.
Солнце пригревало согнутую спину Гранта, воздух был наполнен запахом жнивья. Благодать, сказал он себе. Урожай хороший, дрова припасены, дичи хватает. Что еще надо человеку…
Он поглядел на притулившегося рядом старика, на избороздившие его лицо мягкие морщины безмятежной старости и попробовал представить себе жизнь наподобие этой — простую сельскую жизнь, что-то вроде далекой поры, когда шло освоение Америки, со всеми ее прелестями, но без ее опасностей.
Старик Дэйв вынул изо рта трубку, указал ею на поле.
— Вон сколько еще делов, — сказал он. — А кому их делать-то? От молодых никакого проку, пропади они пропадом! Им бы все охотиться. Да рыбачить. А машины только и знают что ломаются. Мастак машин чинить этот, Джо.
— Ваш сын?
— Нет. Живет тут в лесу один чудила. Придет, наладит все — и прощайте, только его и видели. Иной раз и слова не вымолвит. Спасибо сказать не успеешь, его уже след простыл. Который год ходит. Дед говорил, первый раз пришел, когда он еще молодой был. И до них пор ходит.
— Как же так? — ахнул Грант. — Все один и тот же?
— Ну! А я о чем толкую. Не поверишь, приятель, с первого раза, как я его увидел, вот столько не постарел. Да-а, странный малый… Чего только о нем тут не услышишь. Дед все рассказывал, как он мудрил с муравьями.
— С муравьями?!
— То-то и оно. Накрыл муравейник стеклом, вроде как дом построил, и отапливал зимой. Так мне дед рассказывал. Мол, своими глазами видел. Да только брехня все это. Дед мой был во всей округе первый враль. Сам прямо так и говорил.
Из солнечной ложбины, над которой курился дымок, донесся по воздуху звонкий голос колокола.
Старик слез с изгороди и выколотил трубочку, щурясь на солнце.
В осенней тишине снова раскатился гулкий звон.
— Это мать, — сообщил Дэйв. — Обедать зовет. Небось печеные яблоки в тесте. Вкуснятина, язык проглотишь. Давай, пошли живей.
Чудила, который чинит сломанные вещи и уходит, не дожидаясь благодарности. Человек, внешность которого за сто лет ничуть не изменилась. Странный малый, который накрыл стеклянным колпаком муравейник и зимой отапливал его.
Бессмыслица какая-то, и, однако, чувствуется, что старик Бэкстер не сочиняет. Тут не просто очередная небылица, родившаяся в лесной глуши, не плод, так сказать, народной фантазии.
Фольклор сразу распознаешь, у него свое лицо есть и своя примета — особый, характерный юморок. А здесь совсем другое дело. Что забавного, хоть бы и для жителей лесной глуши, в том, чтобы накрыть муравейник стеклянным куполом и отапливать его? Юмор подразумевает эффектную концовку, а тут ничего похожего нет.
Подтянув ватное одеяло к самому подбородку, Грант беспокойно ворочался на матрасе, набитом обертками кукурузных початков.
Чудно, подумал он, где только мне не приходится спать: сегодня — на кукурузном матрасе, вчера — в лесу у костра, позавчера — на пружинах и чистых простынях в усадьбе Вебстеров…
Ветер прошелся по ложбине снизу доверху, попутно подергал отставшую дранку, вернулся и снова подергал ее. Во мраке чердака шуршала мышь. Ровное дыхание доносилось с другой кровати, где спали двое младших Бэкстеров.
Человек, который чинит сломанные вещи и уходит, не дожидаясь благодарности… Так было с пистолетом. Так уже много лет происходит с отбившимися от рук машинами Бэкстера. Чудак по имени Джо, которого годы не берут и который с любой поломкой справляется…
В голове Гранта родилась одна мысль, он поспешил отогнать ее. Не надо тешить себя надеждой. Знай присматривайся, задавай невинные с виду вопросы, держи ушки на макушке… Да поосторожнее выспрашивай, не то сразу замкнутся, что твоя устрица.
Непонятный народ эти горяне. Сами для прогресса ничего не делают и себе ничего от него не желают. Распростились с цивилизацией, только лес и поле, солнце и дождь над ними хозяева.
Места для них на Земле хватает, на всех хватает. Ведь за последние двести лет население сильно поредело, пионеры полчищами отправлялись осваивать другие планеты Солнечной системы, насаждать в других мирах земные порядки.
Вдоволь места, земли и дичи…
А может быть, правда на их стороне? Помнится, за те месяцы, что он бродит по здешним горам, эта мысль посещала его не раз, в такие минуты, как сейчас, под теплым домашним одеялом, на удобном, шершавом кукурузном матрасе, когда ветер шепчется в драночной кровле. Или когда Грант, примостившись на изгороди, глядел, как золотистые тыквы греют бока на солнце. Что-то зашуршало во мраке: матрас, на котором спали мальчуганы. Потом по доскам тихо прошлепали босые ноги.
— Вы спите, мистер? — шепотом.
— Никак нет. Забирайся ко мне.
Мальчуган нырнул под одеяло, воткнул ему в живот холодные подошвы.
— Дедушка вам говорил про Джо?
Грант кивнул в темноте:
— Он сказал, что Джо давно уже здесь не показывался.
— И про муравьев говорил?
— Говорил. А ты что знаешь про муравьев?
— Мы с Биллом недавно нашли их, это наш секрет. Никому не говорили, вы первый. Вам небось можно сказать, вы от правительства к нам присланный.
— И что, муравейник на самом деле стеклянным колпаком накрыт?
— Ага, накрыт… Да это… это… — Мальчуган захлебывался от возбуждения. — Это еще что! У муравьев этих самых тележки есть, а из муравейника трубы торчат, а из труб дым идет. А потом… а потом…
— Ну, что потом было?
— Потом мы с Биллом оробели. Не стали больше глядеть. Оробели и дали тягу.
Мальчишка поерзал на матрасе, устраиваясь удобнее.
— Нет, это же надо, а? Муравьи тележки волокут!
Муравьи и в самом деле тащили тележки. Из муравейника в самом деле торчали трубы, и они извергали крохотные клубы едкого дыма — признак плавки металлов.
С колотящимся от волнения сердцем Грант присел подле муравейника, глядя на тележки, которые сновали по дорожкам, теряющимся среди кочек. Туда идут пустые, обратно — груженные семенами, а то и расчлененными насекомыми. Знай себе катят, весело подпрыгивая, малюсенькие тележки, запряженные муравьями!
Плексигласовый купол, некогда защищавший муравейник, стоял на месте, но он весь потрескался и выглядел так, словно он исчерпал свою роль и нужда в нем пропала.
Муравейник стоял на изрезанном склоне, спадающем к утесам над рекой; огромные камни чередовались с крохотными лужайками и купами могучих дубов. Глухое место — должно быть, здесь редко звучит голос человека, только ветер шелестит листвой да попискивают зверушки, снующие по своим потайным тропкам.
Место, где муравьи могли существовать, не опасаясь ни плуга, ни ноги странника, продолжая линию жизни без разума, которая началась за миллионы лет до того, как появился человек, и до того, как на планете Земле родилась первая абстрактная мысль. Ограниченная, застойная жизнь, весь смысл которой сводился к существованию муравьиного рода.
И вот кто-то перевел стрелку, направил муравьев по другой стезе, открыл им тайну колеса, тайну выплавки металлов. Сколько помех для развития культуры, для прогресса убрано тем самым с пути этого муравейникам.
Угроза голода, надо думать, одна из них. Избавленные от необходимости непрерывно добывать пищу, муравьи получили досуг, который можно было использовать на что-то другое.
Еще одно племя ступило на путь к величию, развивая свое общество, заложенное в седой древности, задолго до того, как тварь, именуемая человеком, начала осознавать свое предназначение.
Куда приведет этот путь? Чем станет муравей еще через миллион лет? Найдут ли, смогут ли найти человек и муравей общий знаменатель, чтобы вместе созидать свое будущее, как сейчас находят этот знаменатель пес и человек?
Грант покачал головой. Сомнительно… Ведь в жилах пса и человека течет одна кровь, а муравей и человек — небо и земля. Этим двум организмам не дано понимать друг друга. У них нет той общей основы, которая для пса и человека сложилась в палеолите, когда они вместе дремали у костра и вместе настораживались при виде хищных глаз в ночи.
Грант скорее почувствовал, чем услышал шелест шагов в высокой траве за своей спиной. Живо встал, повернулся и увидел перед собой мужчину. Долговязого мужчину с покатыми плечами и огромными ручищами, которые оканчивались чуткими белыми пальцами.
— Это вы Джо? — спросил Грант.
Незнакомец кивнул:
— А вы субъект, который охотится за мной.
— Что ж, пожалуй, — оторопело признался Грант. — Правда, не за вами лично, но за такими людьми, как вы.
— Не такими, как все, — сказал Джо.
— Почему вы тогда не остались? Почему убежали? Я не успел поблагодарить вас за починку пистолета.
Джо смотрел на Гранта, не произнося ни слова, но было видно, что он от души веселится.
— И вообще, — продолжал Франт, — как вы догадались, что пистолет неисправен? Вы за мной следили?
— Я слышал, как вы об этом думали.
— Слушали, как я думал?
— Да, — подтвердил Джо. — Я и сейчас слышу ваши мысли.
Грант натянуто усмехнулся. Не очень кстати, но вполне логично. Этого следовало ожидать, и не только этого…
Он показал на муравейник.
— Это ваши муравьи?
Джо кивнул, и Гранту снова показалось, что он с трудом удерживается от смеха.
— А что тут смешного? — рассердился Франт.
— Я не смеюсь, — ответил Джо, и Грант почему-то ощутил жгучий стыд, словно он был ребенком, которого нашлепали за плохое поведение.
— Вам следовало бы опубликовать свои записи, — сказал он. — Можно будет сопоставить их с тем, что делает Вебстер.
Джо пожал плечами.
— У меня нет никаких записей.
— Нет записей?
Долговязый подошел к муравейнику и остановился, глядя на него.
— Вероятно, вы сообразили, почему я это сделал? — спросил он.
Грант глубокомысленно кивнул.
— Во всяком случае, пытался понять. Скорее всего, вам было любопытно посмотреть, что получится. А может быть вами руководило сострадание к менее совершенной твари. Может быть, вы подумали, что преимущество на старте еще не дает человеку единоличного права на прогресс.
Глаза Джо сверкнули на солнце.
— Любопытство, пожалуй. Мне это не приходило в голову.
Он присел подле муравейника.
— Вы никогда не задумывались, почему это муравей продвинулся так далеко, потом вдруг остановился? Создал почти безупречную социальную организацию и на том успокоился? Что его осадило?
— Ну хотя бы существование на грани голода, — ответил Грант.
— И зимняя спячка, — добавил долговязый. — Ведь зимняя спячка что делает — стирает все, что отложилось в памяти за лето. Каждую весну начинай все с самого начала. Муравьи не могли учиться на ошибках, собирать барыш с накопленного опыта.
— Поэтому вы стали их подкармливать…
— … и отапливал муравейник, — подхватил Джо, — чтобы избавить их от спячки. Чтобы им не надо было каждую весну начинать все сначала.
— А тележки?
— Я смастерил две-три штуки и подбросил им. Десять лет присматривались, наконец все же смекнули, что к чему.
Грант указал кивком на трубы.
— Это они уже сами, — сказал Джо.
— Что-нибудь еще?
Джо досадливо пожал плечами.
— Откуда мне знать?
— Но ведь вы за ними наблюдали! Пусть даже не вели записей, но ведь наблюдали.
Джо покачал головой.
— Скоро пятнадцать лет, как не приходил сюда. Сегодня пришел только потому, что вас услышал. Не забавляют меня больше эти муравьи, вот и все.
Грант открыл рот и снова закрыл его. Произнес:
— Так вот оно что. Вот почему вы это сделали. Для забавы.
Лицо Джо не выражало ни стыда, ни желания дать отпор, только досаду: дескать, хватит, сколько можно говорить о муравьях. Вслух он сказал:
— Ну да. Зачем же еще?
— И мой пистолет, очевидно, он тоже вас позабавил.
— Пистолет — нет, — возразил Джо.
Пистолет — нет. Конечно, балда, при чем тут пистолет? Ты его позабавил, ты сам. И сейчас забавляешь.
Наладить машины старика Дэйва Бэкстера. Смотаться, не говоря ни слова, — для него это, конечно, была страшная потеха. А как он, должно быть, ликовал, сколько дней мысленно покатывался со смеху после случая в усадьбе Вебстеров, когда показал Томасу Вебстеру, в чем изъян его космического движителя!
Словно ловкий фокусник, который поражает своими трюками какого-нибудь тюфяка.
Голос Джо прервал его мысли.
— Вы ведь переписчик, верно? Почему не задаете мне ваши вопросы? Раз уж нашли меня, валяйте записывайте все как положено. Возраст, например. Мне сто шестьдесят три, а я, можно сказать, еще и не оперился. Считайте, мне тысячу лет жить, не меньше.
Он обнял свои узловатые колени и закачался с пятки на носок.
— Да-да, тысячу лет, а если я буду беречь себя…
— Разве все к этому сводится? — Грант старался говорить спокойно. — Я могу предложить вам еще кое-что. Чтобы вы сделали кое-что для нас.
— Для нас?
— Для общества. Для человечества.
— Зачем?
Грант опешил.
— Вы хотите сказать, что вас это мало волнует?
Джо кивнул, и в этом жесте не было ни вызова, ни бравады. Он просто констатировал факт.
— Деньги? — предложил Грант.
Джо широким взмахом указал на окружающие горы, на просторную долину.
— У меня есть это. Я не нуждаюсь в деньгах.
— Может быть, слава?
Джо не плюнул, но лицо его было достаточно выразительным.
— Благодарность человечества?
— Она недолговечна, — насмешливо ответил Джо, и Гранту опять показалось, что он с трудом сдерживает хохот.
— Послушайте, Джо… — против воли Гранта в его голосе звучала мольба. — То, о чем я хочу вас попросить… это очень важно, важно для еще не родившихся поколений, важно для всего рода людского, это такая веха в нашей жизни…
— Это с какой же стати, — спросил Джо, — должен я стараться для кого-то, кто еще даже не родился? С какой стати думать дальше того срока, что мне отмерен? Умру — так умру ведь, и что мне тогда слава и почет, флаги и трубы! Я даже не буду знать, какую жизнь прожил, великую или никудышную.
— Человечество, — сказав Грант.
Джо хохотнул.
— Сохранение рода, прогресс рода… Вот что вас заботит. А зачем вам об этом беспокоиться? Или мне?…
Он стер с лица улыбку и с напускной укоризной погрозил Гранту пальцем.
— Сохранение рода — миф. Миф, которым вы все перебиваетесь, убогий плод вашего общественного устройства Человечество умирает каждый день. Умер человек — вот и нет человечества, для него-то больше нет.
— Вам попросту наплевать на всех, — сказал Грант.
— Я об этом самом и толкую, — ответил Джо.
Он глянул на лежащую на земле котомку, и по его губам опять пробежала улыбка.
— Разве что это окажется интересно…
Грант развязал котомку и достал портфель. Без особой охот извлек тонкую папку с надписью "Неоконченный философский…", передал ее Джо и, сидя на корточках, стал смотреть, как тот пробегает глазами текст. Джо еще не кончил читать, а душу Гранта уже пронизало мучительное ощущение чудовищного провала.
Когда он в усадьбе Вебстеров представлял себе разум, свободный от шор, не скованный канонами обветшалого мышления, ему казалось, что достаточно найти такой ум, и задача будет решена.
И вот этот разум перед ним. Но выходит, что этого мало. Чего-то недостает — чего-то такого, о чем не подумал ни он, ни деятели в Женеве. Недостает черты человеческого характера, которая до сих пор всем представлялась обязательной.
Общественные отношения — вот что много тысяч лет сплачивало род людской, обуславливало его цельность, точно так же как борьба с голодом вынуждала муравьев действовать сообща.
Присущая каждому человеку потребность в признании собратьев, потребность в некоем культе братства, психологическая, едва ли не физиологическая потребность в одобрении твоих мыслей и поступков. Сила, которая удерживала людей от нарушения общественных устоев, которая вела к общественной взаимовыручке и людской солидарности, сближала членов большой человеческой семьи.
Ради этого одобрения люди умирали, приносили жертвы, вели ненавистный им образ жизни. Потому что без общественного одобрения человек был предоставлен самому себе, оказывался отщепенцем, животным, изгнанным из стаи.
Конечно, не обошлось и без страшных явлений: самосуды, расовое гонение, массовые злодеяния под флагом патриотизма или религии. И все же именно общественное одобрение служило цементом, на котором держалось единство человечества, который вообще сделал возможным существование человеческого общества.
А Джо не признает его. Ему плевать. Его ничуть не трогает, как о нем судят. Ничуть не трогает, будут его поступки одобрены или нет.
Солнце припекало спину, ветер теребил деревья. Где-то в зарослях запела пичуга.
Так что же, это определяющая черта мутантов? Отмирание стержневого инстинкта, который сделал человека частицей человечества?
Неужели этот человек, который сейчас читает Джуэйна, сам по себе живет благодаря своим качествам мутанта настолько полной, насыщенной жизнью, что может обходиться без одобрения собратьев? Неужели он в конце концов достиг той ступени цивилизации, когда человек становится независимым и может пренебречь условностями общества?
Джо поднял глаза.
— Очень интересный труд, — заключил он. — А почему он не довел его до конца?
— Он умер, — ответил Грант.
Джо прищелкнул языком.
— Он ошибся в одном месте… — Найдя нужную страницу, он показал пальцем. — Вот тут. Вот откуда ошибка идет. Тут-то он и завяз.
— Но… но об ошибке не было речи, — промямлил Грант. — Просто он умер. Не успел дописать, умер.
Джо тщательно сложил рукопись и сунул в карман.
— Тем лучше. Он вам такого наковырял бы…
— Значит, вы можете завершить этот труд? Беретесь?
Глаза Джо сказали Гранту, что продолжать нет смысла.
— Вы в самом деле думаете, — сухо, неторопливо произнес мутант, — что я поделюсь этим с вашей кичливой шатией?
Грант отрешенно пожал плечами.
— Значит, не поделитесь. Конечно, мне следовало предвидеть… Человек вроде вас…
— Эта штука мне самому пригодится, — сказал Джо.
Он медленно встал и ленивым взмахом ноги пропахал борозду в муравейнике, сшибая дымящиеся трубы и опрокидывая груженые тележки.
Грант с криком вскочил на ноги, его обуяла слепая ярость, она бросила его руку к пистолету.
— Не сметь! — приказал Джо.
Грант замер, держа пистолет дулом вниз.
— Остынь, крошка, — сказал Джо. — Я понимаю, что тебе не терпится убить меня, но я не могу тебе этого позволить. У меня есть еще кое-какие задумки, ясно? И ведь убьешь ты меня не за то, о чем сейчас думаешь.
— Не все ли равно, за что? — прохрипел Грант. — Главное, что мертвый вы останетесь здесь и не сможете распорядиться по-своему учением Джуэйна.
— И все-таки не за это тебе хочется меня убить, — мягко произнес Джо. — А просто ты злишься на меня за то, что я распотрошил муравейник.
— Может, это была первая причина. Но теперь…
— Лучше и не пытайся, — сказал Джо. — Не успеешь нажать курок, как сам превратишься в труп.
Грант заколебался.
— Если думаешь, я тебя на пушку беру, — продолжал Джо, — давай проверим, кто кого.
Минуту-другую они мерили друг друга взглядом; пистолет по-прежнему смотрел вниз.
— Почему бы вам не поладить с нами? — заговорил наконец Грант. — Мы нуждаемся в таком человеке, как вы. Ведь это вы показали старику Тому Вебстеру, как сконструировать космический движитель. А то, что вы сделали с муравьями…
Джо быстро шагнул вперед, Грант вскинул пистолет и увидел метнувшийся к нему кулак — могучий кулачище, который чуть не со свистом рассек воздух.
Кулак опередил палец, лежащий на курке.
Что-то горячее, влажное, шершавое ползало по лицу Гранта, и он поднял руку — стряхнуть.
Все равно ползает. Он открыл глаза, и Нэтэниел радостно подпрыгнул.
— Вы живы! Я так испугался…
— Нэтэниел! — проскрипел Грант. — Ты откуда?
— Я убежал, — объяснил Нэтэниел. — Хочу пойти с вами.
— Я не могу взять тебя с собой. Мне еще идти и идти. Меня ждет одно дело.
Он поднялся на четвереньки, пошарил рукой по земле. Нащупал холодный металл, подобрал пистолет и сунул в кобуру.
— Я упустил его, — продолжал он, вставая, — но он не должен ускользнуть. Я отдал ему одну вещь, которая принадлежит всему человечеству, и я не могу допустить, чтобы он ею воспользовался.
— Я умею выслеживать, — сообщил Нэтэниел. — Белку шутя выслежу.
— Тебе найдется дело поважнее, — сказал Грант. — Понимаешь, сегодня я узнал… Обозначился один путь — путь, по которому может пойти все человечество. Не сегодня, не завтра и даже не через тысячу лет. Может быть, этого вообще не случится, но совсем исключить такую вероятность нельзя. Возможно, Джо всего-то самую малость опередил нас, и мы идем по его стопам быстрее, чем нам это представляется. Может быть, в конечном счете все мы станем такими, как Джо. И если дело к тому идет, если этим все кончится, вас, псов, ждет большая задача.
Нэтэниел озабоченно смотрел вверх на Гранта.
— Не понимаю, — виновато произнес он. — Вы говорите незнакомые слова.
— Послушай, Нэтэниел. Может быть, люди не всегда будут такими, как теперь. Они могут измениться. И если они изменятся, придется вам занять их место, перенять мечту и не дать ей погибнуть. Придется вам делать вид, что вы люди.
— Мы, псы, не подведем, — заверил Нэтэниел.
— До того часа еще не одна тысяча лет пройдет, — продолжал Грант.
— У вас будет время приготовиться. Но вы должны помнить. Должны передавать друг другу наказ. Чтобы ни в коем случае не забыть.
— Я понимаю, — ответил Нэтэниел. — Мы, псы, скажем своим щенкам, а они скажут своим щенкам.
— Вот именно, — сказал Грант.
Он наклонился и почесал у Нэтэниела за ухом, и пес стоял и махал хвостом, пока Грант не исчез за гребнем.
Дэвид Лэтимер заметил дом как раз в тот момент, когда понял что совсем заблудился. Он держал путь в Вайалусинг, городишко, о котором прежде только слышал, но никогда туда не ездил, и, ясное дело, где-то свернул не на ту дорогу. Проехал две совсем крохотные деревушки под звучными именами Эксельсиор и Наварра и, если дорожные указатели не врали, через несколько миль должен был добраться до Монтфорта. Оставалось надеяться, что кто-нибудь в Монтфорте покажет ему правильный путь.
Дорога была местного значения, извилистая, узкая, с небольшим движением. Она крутилась над изрезанным берегом, по сбегающим к океану мысам, была окаймлена березами и вечнозелеными кустами и редко удалялась от воды настолько, чтобы не стало слышно шума прибоя, бьющего в огромные валуны.
Машина преодолела долгий крутой подъем, и меж дорогой и берегом он впервые увидел дом: нескладное нагромождение кирпича и облицовочного камня. По бокам дом украшали две тяжелые печные трубы. К строению примыкала старая березовая роща. Лэтимер замедлил ход, потом съехал на обочину и остановился — захотелось рассмотреть дом получше.
К фасаду вела полукруглая подъездная аллея, вымощенная кирпичом. По краям ухоженной лужайки высилось несколько могучих дубов, а под ними стояли красивые каменные скамьи. Судя по всему, на них никто никогда не сидел.
Лэтимеру представилось, что в таком месте, должно быть, приятно жить: от дома веяло уединенностью, отрешенностью от мира и вместе с тем старомодным достоинством. На лужайке, уродуя, если не оскверняя ее, торчал большой, прочно установленный плакат:
СДАЕТСЯ ИЛИ ПРОДАЕТСЯ.
И буквами помельче:
"Обращаться в агентство недвижимости "Кэмпбелл" — полмили дальше по дороге".
Лэтимер не спешил с отъездом — просто сидел себе тихо в машине и любовался домом. И вдруг подумал: а ведь море, должно быть, совсем рядом, и со второго этажа морской простор, наверное, раскрывается во всю ширь.
Если разобраться, то именно ради подобного убежища он и стремился в Вайалусинг — он искал местечко, где мог бы провести два-три спокойных месяца за мольбертом. Надо думать, убежище в Вайалусинге оказалось бы поскромнее. А аренду такого жилья его карман вряд ли потянет…
Он включил скорость и не спеша двинулся дальше, оглядываясь на дом через плечо. Проехал полмили и на окраине городка, справа от дороги, по-видимому, это и был Монтфорт, хотя при въезде не удосужились поставить указатель, — приметил дряхлую хибару. Перекошенная, провисшая вывеска оповещала, что тут и находится агентство "Кэмпбелл". И, едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, и во всяком случае ничего еще не решив, он съехал с дороги и остановился.
В хибаре сидел человек средних лет. Свитер с высоким воротом, ноги в широких штанах заброшены на захламленный стол.
— Заехал справиться о доме, — сказал Лэтимер. — Где кирпичная подъездная аллея…
— А, этот! К сожалению, в данную минуту не имею возможности показать его вам. Жду покупателя, пожелавшего посмотреть имение Фергкконов. Хотя вот что. Могу дать вам ключи.
— А не могли бы вы сообщить мне примерно, какова арендная плата?
— Почему бы вам сначала не осмотреть его хорошенько? Сами решите, что вы о нем думаете: подходит ли он вам? Если понравится, тогда поговорим. Такой дом нелегко продать. Он не многим по вкусу: слишком велик да и слишком стар. Можно бы предложить вам приемлемые условия. — Сбросив ноги со стола на пол, человек покопался в одном из ящиков, извлек оттуда ключ с привязанной биркой и швырнул на столешницу. — Осмотритесь, потом возвращайтесь. Через час-другой я буду на месте.
— Спасибо, — сказал Лэтимер, забирая ключ.
На этот раз он подъехал к самому дому и поднялся по ступенькам. Ключ легко повернулся в замочной скважине, дверь отворилась бесшумно. Лэтимер очутился в вестибюле, пересекающем весь дом от фасада до фасада. Видна была лестница, поднимающаяся наверх, а по сторонам вестибюля распахнутые двери вели в комнаты первого этажа.
В вестибюле было полутемно, прохладно и как-то торжественно. Когда Лэтимер двинулся в глубь дома, доски пола и не подумали заскрипеть. Не чувствовалось признаков затхлости, не было запаха сырости и плесени и ни малейших следов мышей.
Лэтимер заглянул в одну из комнат. Ее наполнял свет закатного солнца, освещая мраморный камин. По другую сторону вестибюля расположилась комната поменьше, по всей видимости, кабинет или библиотека. Дальше, справа, находилось помещение, служившее некогда кухней, — здесь был огромный кирпичный очаг, где, скорее всего, готовили пищу. А напротив, слева, была еще одна большая комната с мраморным камином меж окнами, с удлиненными зеркалами в стене и затейливой люстрой, свисающей с потолка. Здесь, безусловно, была столовая — именно такая обстановка располагала к неспешным званым ужинам прежних времен.
Оставалось разве что головой покачать: все это выглядело слишком величественно для такой скромной личности, как Лэтимер. Да и уход за всей этой роскошью потребовал бы немалых денег: на одну мебель пришлось бы ухлопать целое состояние.
И тем не менее дом не утрачивал своей привлекательности. В нем царила атмосфера искренности, простора и покоя. Здесь человеку не угрожало чувство сдавленности. Это было, как бы поточнее сказать, не жизненное пространство, а пространство для жизни. Дом тянул к себе, тянул мощно, почти физически.
Лэтимер вышел из вестибюля через заднюю дверь и очутился на широкой веранде, примыкающей к дому по всей его длине. Ровный зеленый склон, кое-где поросший древними березами, сбегал от веранды к берегу, а берег был хаотично усыпан камнями, и с каждой набегающей волной от камней в небо вздымались облака белоснежной пены. Стаи жалобно кричащих птиц висели над прибоем, как белые призраки, а дальше, до самого горизонта, стелился серо-голубой океан.
И он понял, окончательно понял: это и есть то место, к какому он стремился, — место, где кисть сумеет освободиться от условностей, неизбежно время от времени одолевающих любого художника. Дело не в каких-то новых сюжетах, здесь можно, наконец, создать полотна, давно созревшие в душе и жаждущие воплощения на холсте.
Он спустился вниз по долгому зеленому склону и вышел на кромку прибоя. Нашел подходящий камень и уселся, впитывая прелесть воды и неба, ветра и уединения. Солнце зашло, и по земле поползли тихие тени. Пора идти, сказал он себе, и все же продолжал сидеть, очарованный нежным сгущением сумерек и почти неуловимыми переменами в цветовой гамме моря.
Когда он в конце концов принудил себя встать и зашагал по склону вверх, исполинские березы приобрели призрачность и поблескивали в полумраке. Нет, он не стал опять заходить в дом, а обошел его вокруг. Добрался до кирпичной подъездной аллеи и двинулся по ней, хотя и помнил, что надо бы вернуться к дому и запереть двери.
И только когда он почти поравнялся с парадным входом, до него вдруг дошло, что машины и след простыл. От недоумения Лэтимер просто окаменел. Он же оставил автомобиль здесь — в чем-в чем, а в этом он был уверен.
Круто повернувшись, он зашагал по аллее прочь от дома, клацая каблуками по кирпичам и повторяя про себя: черт возьми, я же ехал по этой аллее, помню отчетливо. Обернулся еще раз — машины не было ни перед домом, ни по всему полукружью аллеи. Бросился бегом к дороге: наверное, какие-нибудь сорванцы околачивались рядом и от нечего делать решили выкатить машину с аллеи на шоссе. Да нет, сказал он себе, этого тоже не может быть — он поставил рычаг автоматической коробки скоростей в положение "Парковка" и запер дверцы.
Кирпичная подъездная аллея оборвалась, но никакой дороги дальше не оказалось. Лужайка, да и аллея кончались там же, где и раньше, но дальше путь преграждала лесная чаша: первозданная, темная, густая, с перепутанными ветвями. На том самом месте, где пролегало шоссе, поднимались вековые стволы. Ноздрей коснулся сырой запах древесной плесени, и где-то впереди во мгле заухала сова.
Он обернулся вновь, лицом к дому, и увидел освещенные окна. "А этого тем более быть не может, — сказал он себе, пытаясь сохранить рассудок. — В доме ни души, зажечь свет некому. Да и электричество скорее всего отключено".
Но освещенные окна твердили свое.
Вопреки собственной воле, не веря глазам, он двинулся по аллее к дому. Ну должно же отыскаться хоть какое-то объяснение! Наверное, он так или иначе сбился с курса, как сбился поутру, свернув не на ту дорогу. У него случился провал памяти: по неизвестным и, не исключено, неприятным причинам он на время лишился чувств. Может, это вовсе не тот дом, который он осматривал? Но нет, дом был тот же самый.
Он прошаркал по кирпичам и поднялся по лестнице к двери. И не успел одолеть последнюю ступеньку, как дверь распахнулась. Появился человек в ливрее и тут же отступил в сторону, приглашая войти.
— Вы слегка опоздали, сэр, — объявил человек. — Мы ожидали вас немного раньше. Другие только что сели обедать, однако ваш прибор ждет вас.
Лэтимер застыл в нерешительности.
— Все в порядке, сэр, — заверил человек. — За исключением особо торжественных случаев, у нас не принято переодеваться к обеду. Можете сразу садиться за стол.
В вестибюле горели короткие свечи, вставленные в специальные гнезда на стене. Там же, на стенах, появились картины, а на полу рядком выстроились банкетки и несколько стульев. Из столовой доносился приглушенный говор. Дворецкий запер входную дверь и направился в глубь дома.
— Будьте любезны следовать за мной, сэр.
У входа в столовую дворецкий снова отступил в сторону, освобождая дорогу гостю. За длинным, элегантно накрытым столом сидели люди. В канделябрах сияли тонкие свечи. У дальней стены стояла в ряд одинаково наряженная прислуга. Буфет сверкал фарфором и хрусталем, а на столе красовались букеты цветов.
Мужчина в зеленой спортивной рубашке и вельветовой куртке поднялся со своего места и помахал рукой.
— Лэтимер, идите сюда! Вы ведь Лэтимер, не так ли?
— Ну да, я Лэтимер.
— Ваше место здесь, рядом с Инид и со мной. Не будем сейчас тратить время на то, чтобы представлять вам все наше общество. Это успеется.
Лэтимер подошел к столу, едва чувствуя пол под ногами. Мужчина поджидал его стоя, потом протянул мускулистую руку. Лэтимер подал ему свою. Рукопожатие было крепким и сердечным.
— Моя фамилия Андервуд, — сказал мужчина. — Давайте садитесь. Никаких условностей. Мы только что принялись за суп. Если ваш остыл, можно его заменить.
— Спасибо, — отозвался Лэтимер. — С супом наверняка все в порядке.
Его соседка с другой стороны, Инид, произнесла:
— Мы вас ждали. Нам было известно, что вы приедете, но вы так замешкались…
Инид была миниатюрной брюнеткой с темными глазами, излучающими странную эмоциональную силу. Лэтимер взял ложку, зачерпнул суп. Он оказался отменного вкуса.
Человек, сидящий напротив Лэтимера, представился:
— Меня зовут Чарли. Позже поговорим. Обязуемся ответить на любые ваши вопросы.
Женщина, соседка Чарли, добавила:
— Знаете, мы и сами мало что понимаем. Но тут очень славно. Мое имя Алиса.
Лакеи убрали опустевшие суповые миски и внесли салаты. Лэтимер осмотрелся: всего за столом сидели восемь человек, включая и его самого.
— Но понимаете, — начал Лэтимер, — я же хотел всего-навсего осмотреть дом…
— Точно то же произошло и со всеми нами, — ответил Андервуд. — И не вчера. С интервалом в год и более. Не знаю, сколько лет назад это началось. Джонатон, вон тот в конце стола, старичок с бородой, появился здесь первым. А потом и остальные, все поодиночке.
— Этот дом, — провозгласила Инид, — мышеловка, и приманка выбрана отменная. А мы — мыши, угодившие в мышеловку.
— В ее устах это звучит как кошмар, — вмешалась Алиса с другой стороны стола. — Но кошмаром здесь и не пахнет. О нас заботятся, и наилучшим образом. В доме штат прислуги, которая готовит и подает на стол, стелет нам постель, содержит все в чистоте и порядке…
— Но кому понадобилось заманивать нас в мышеловку?
— А вот это, — сказал Андервуд, — вопрос, на который каждый из нас пытался и пытается найти ответ. Правда, один или двое смирились и махнули на все рукой. На этот счет возникло несколько теорий, но все они остаются бездоказательными. Вообще-то я иногда недоумеваю: а зачем они нужны, доказательства? Нам что, станет легче, если мы познакомимся с теми, кто держит нас в плену?
"Мышеловка, и приманка выбрана отменная", — повторил про себя Лэтимер. И в самом деле, отменная. Испытал же он мгновенное, инстинктивное влечение к этому дому — всего-то ехал мимо, а влечение полыхнуло и захватило его.
Салат был великолепен, и мясо с печеной картошкой не хуже. А такого роскошного рисового пудинга Лэтимер и не пробовал никогда. Вопреки собственной воле пришлось признать, что еда, как и живая, остроумная болтовня за столом доставили ему удовольствие. Покончив с ужином, все перешли в гостиную и расселись перед исполинским мраморным камином, где пылал огонь.
— Даже летом, — сказала Инид, — здесь по вечерам бывает прохладно. Может, это даже к лучшему — люблю сидеть у огня. Мы зажигаем камин почти каждый вечер.
— Мы? — переспросил Лэтимер. — Вы произнесли это так, словно все вы тут принадлежите к одному клану.
— К одной стае. Или, пожалуй, к одной шайке. Собратья-заговорщики, хоть заговора нет и в помине. Мы отлично ладим друг с другом. Вот единственное, что тут по-настоящему хорошо: мы отлично ладим друг с другом.
К Лэтимеру подошел бородач, сидевший в конце стола.
— Меня зовут Джонатон, — представился он. — За обедом мы с вами сидели слишком далеко и не познакомились.
— Я слышал, — откликнулся Лэтимер, — что вы живете здесь дольше всех.
— Теперь — да. Года два назад мое место занимал Питер. Мы его так и называли — старина Пит.
— Называли?
— Он умер, — пояснила Инид. — Потому-то теперь нашлось место для вас. Понимаете, дом рассчитан на определенное число жильцов.
— Значит, на то, чтобы найти замену умершему, ушло целых два года?
— У меня есть подозрение, — заметил Джонатон, — что все мы принадлежим к какому-то строго очерченному кругу, более того, прошли весьма суровый отбор.
— Это-то и ставит меня в тупик, — признался Лэтимер. — Должен же быть некий общий фактор, объединяющий всю группу. Возможно, дело в роде наших занятий?
— Совершенно уверен в этом, — согласился Джонатон. — Вы ведь художник, не так ли? — Лэтимер утвердительно кивнул. — А Инид — поэтесса, и очень талантливая. Я занимаюсь философией, хоть и не считаю себя большим мыслителем. Дороти — романистка, а Алиса — музыкант. Она пианистка и не только исполняет, но и сочиняет музыку. С Дороти и Джейн вы пока не знакомы.
— Пока нет.
— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — осведомился Джонатон.
— Не откажусь. Лучше бы шотландского виски, если найдется.
— Найдется все, что угодно. Со льдом или с водой?
— Со льдом, пожалуйста. Если это вас не обременит.
— Здесь никто никого обременить не может, — заявил Джонатон. — Мы охотно заботимся друг о друге.
— Пожалуйста, — попросила Инид, — налейте и мне.
Как только Джонатон отошел за напитками, Лэтимер сказал Инид вполголоса:
— Должен сказать, вы все удивительно добры ко мне. Вы приняли меня, постороннего, в свою компанию…
— Ну какого же постороннего! Кому-то когда-то вы были посторонним, но больше вам им не бывать. Неужели не понятно? Вы теперь один из нас. У нас было свободное место, вы его заняли. И останетесь здесь навсегда. Отсюда вам не уйти.
— Вы намекаете на то, что отсюда нет выхода?
— Пробуем его отыскать. Каждый из нас пробовал, некоторые не один раз. Но уйти никому не удавалось. Да и куда идти? Ведь мы не знаем ни своих пленителей, ни причин нашей неволи.
В гостиной появился Андервуд, опустился на диван подле Инид:
— У нас есть несколько гипотез, — сказал он. — Но беда в том, что нет возможности выяснить, какая из них верна. Не исключено, что мы давно догадались о причинах нашего заточения, но наверняка мы не узнаем ничего никогда. Самой романтической точки зрения придерживается Инид. Она полагает, что нас пасут некие сверхсущества из отдаленных районов Галактики, пасут ради изучения. Понимаете, исследуют нас как образчики человеческой породы. Заперли нас здесь, как в лаборатории, но ни во что не вмешиваются. Хотят понаблюдать за нами в естественной обстановке и разобраться, чем мы дышим и что из себя представляем. По ее мнению, при таких условиях нам надлежит вести себя культурно и выдержанно, как мы только сумеем.
— Сама не знаю, верю ли я в это всерьез, — вставила Инид, — но чем плоха идея? Уж во всяком случае, она не безумнее некоторых других догадок. Например, кое-кто теоретизирует, что нам просто-напросто дали шанс продемонстрировать все лучшее, на что мы способны. Какой-то благодетель освободил нас от всех житейских невзгод, поместил в приятную обстановку и предоставил сколько угодно времени на развитие наших талантов. Нас вроде бы взяли на содержание.
— Но какой прок в подобной затее? — спросил Лэтимер. — Если я правильно понял, мы отрезаны от всего остального мира. Что бы мы здесь ни создали, никто об этом не узнает…
— Почему же никто? — возразил Андервуд. — У нас случаются пропажи. У Алисы исчезла запись одной из ее музыкальных композиций, у Дороти — роман, а у Инид — сразу несколько стихотворений.
— По-вашему, кто-то проник сюда и забрал их тайком? Забрал не случайно, а с выбором?
— Это всего лишь догадка, и не хуже многих других, — подвел черту Андервуд. — Бесспорный факт, что отдельные наши произведения исчезают. Мы ищем их, ищем и никогда не находим.
Наконец-то появился Джонатон с напитками и возвестил:
— Давайте угомонимся и прекратим болтать. Алиса в настроении поиграть. Кажется, Шопена.
Когда Андервуд проводил Лэтимера в отведенную ему комнату, было уже поздно. Комната оказалась даже не на втором, а на третьем этаже.
— Нам пришлось предпринять небольшое переселение, — сообщил Андервуд, чтобы вам досталась именно эта. Она единственная, где есть верхнее остекление. Правда, потолок наклонный из-за скоса крыши, но надеюсь, вам здесь будет удобно.
— Так, значит, вы знали о моем прибытии загодя?
— О, да, узнали дня три назад. Прислуга шепнула нам словечко — прислуга всегда в курсе всего. Но когда вы прибудете точно, было неизвестно до вчерашнего вечера.
После того как они с Андервудом пожелали друг другу спокойной ночи, Лэтимер довольно долго стоял в центре комнаты, озираясь. Прямо под потолочным окном поставили мольберт, к стене прислонили чистые загрунтованные холсты. Он не сомневался, что в комнате найдутся краски и кисти, а равно все, что только может ему потребоваться. Кто бы ни затянул или что бы ни затянуло его сюда, к его пленению подготовились на совесть, не упустив ни одной мелочи.
"Но это же непредставимо, — твердил он себе, — этого никак не могло случиться!" Он попытался припомнить последовательно события, приведшие его в эту комнату, в этот дом, шаг за шагом заманившие его в ловушку. Возник агент по недвижимости в Бостоне, рассказавший ему про домик в Вайалусинге: "В точности то, что вы ищете. Стоит отдельно, никаких близких соседей. Милях в двух — деревушка. Если вам нужна прислуга, чтобы приходила раза два в неделю, спросите там. Вокруг домика поля, и всего полмили до берега. Захотите поохотиться — осенью будут куропатки и перепела. И рыбалка, если она вам по сердцу…"
"Ладно, подъеду туда, погляжу", — сказал он агенту, и тогда тот стал объяснять ему маршрут… А может, Лэтимер попал не на ту дорогу по собственной бестолковости?
Взгляд пленника тем временем перескакивал с предмета на предмет.
В углу комнаты стояла кровать, а рядом тумбочка и на ней лампа. В другом углу уютной группой собрались три мягких кресла. На стене висели полки с книгами и возле них картина. Удивительно, ему понадобилось несколько долгих минут на то, чтобы признать ее. Она же была его собственная, написанная годы назад…
Бесшумно переместившись по ковру, он встал напротив картины.
Одна из тех, которые ему самому особенно нравились, — честно сказать, он ни за что не расстался бы с нею и тем более не стал бы ее продавать, если бы в тот момент его не одолела отчаянная нужда.
Герой сидит на крылечке ветхой хижины. Рядом, на земле, там, где ее обронили, валяется газета, раскрытая на странице объявлений о найме. Из нагрудного кармана подчеркнуто чистенькой, хотя и поношенной рабочей рубахи торчит уголок конверта — серого невзрачного конверта, в каких рассылаются чеки социальных пособий. Натруженные руки безнадежно опущены на колени, лицо покрывает многодневная щетина, седеющие виски отбрасывают мертвенно-серый отсвет на все лицо. Волосы, давно не стриженные, свалялись и спутались, брови густые, кустистые, а под ними, в глубоко сидящих глазах застыло выражение безнадежности. У самого угла хижины пристроилась тощая кошка, к стене прислонен сломанный велосипед. Человек не смотрит на них — взгляд его устремлен на заваленный мусором двор. А вдали, у горизонта, угадываются прямые, сухопарые фабричные трубы, над которыми вьется слабый дымок.
Картина была в тяжелой золоченой раме, и поневоле подумалось, что это не самая удачная окантовка для такого сюжета. К раме прилепилась бронзовая табличка, и не надо было напрягать зрение, чтоб угадать подпись. Он знал назубок, что там написано:
Сколько же лет назад это было? — спросил он себя недоуменно. Пять, а то и шесть? Помнится, натурщика звали Джонни Браун. Джонни был славный малый и позировал Лэтимеру неоднократно. Однако после этой картины Джонни исчез из поля зрения художника. Лэтимер справлялся о нем повсюду, даже в портовых притонах, но и там никто больше не видел Джонни и не ведал, куда он подевался.
Пять, а то и шесть лет назад картина была продана ради куска хлеба. Лэтимер попробовал вспомнить, как же звали покупателя, но имя стерлось из памяти.
В комнате был еще и шкаф. Лэтимер раскрыл створки и увидел новую с иголочки одежду, выстроившиеся внизу ботинки и сапоги, аккуратно уложенные на полку головные уборы. Не было и тени сомнения, что все окажется точно по размеру. А в комоде у кровати наверняка найдутся белье, рубашки, носки и свитера — именно такие, какие он выбрал бы для себя сам.
"О нас заботятся", — заявила Алиса, а за ней и Инид, когда сидела с ним на диване перед пылающим камином. Тут действительно не может быть сомнений. Никто не желает им зла. Их тут, по сути, балуют, как детей.
Но остается вопрос: зачем? Почему восемь и только восемь человек отобранных из многих миллионов?
Подойдя к окну, он выглянул наружу. Окно выходило на сторону противоположную лужайке, и взгляд падал на рощицу призрачных берез. Взошла луна и повисла молочно-белым шаром над темным пятном океана. Лэтимер и сейчас явственно различал белые брызги, взлетающие над валунами.
Надо подумать, сказал он себе. Надо набраться терпения и разобраться в случившемся, выстроить все происшествия последних часов в каком-то определенном порядке. Ложиться бессмысленно — в таком напряженном состоянии он нипочем не уснет. Надо отыскать местечко, где вокруг — никого. Кто знает, если выйти на свежий воздух и погулять часок, хотя бы вверх-вниз по подъездной аллее, может, и удастся взять себя в руки…
На пути к входной двери он неизбежно прошел мимо гостиной. Огонь в камине сник до слабого мерцания углей. Из темноты донесся голос:
— Дэвид, это вы?
Он обернулся и всмотрелся в дверной проем. На диване перед камином сгорбился темный силуэт.
— Джонатон?
— Я самый. Почему бы вам не составить мне компанию? Я старый полуночник и потому обречен на долгие часы одиночества. Если хотите, на столике есть кофе.
Лэтимер приблизился к дивану и сел. Разглядел кофейник и приборы, нацедил себе чашечку и осведомился у Джонатона:
— Хотите, подолью вам свеженького?
— Будьте любезны. — Старик протянул художнику свою чашку, и тот долил ее до краев. — Грешен, — признался Джонатон, — пью это зелье в непотребных количествах. Там, в буфете, есть бренди. Не плеснуть ли нам в кофе по капельке?
— Звучит недурно, — согласился Лэтимер. Пересек комнату, отыскал бренди, вернулся с бутылкой, налил понемножку в обе чашки.
Устроившись поудобнее, они принялись рассматривать друг друга. В камине одно из поленьев, догорая, распалось на горку углей. Внезапно они вспыхнули, и Лэтимер наконец-то ясно различил черты собеседника: бороду с первой сединой, брови, похожие на клинышки восклицательных знаков, — лицо резко очерченное и вместе с тем благородное.
— Вы, молодой человек, в замешательстве, — заметил Джонатон.
— Более чем верно, — признался Лэтимер. — Ничего не могу с собой поделать, все спрашиваю себя, кому и зачем это понадобилось.
Джонатон кивнул.
— Вас, разумеется, уже познакомили с теорией Инид о том, что мы находимся под наблюдением инопланетян, которые решили запереть нас здесь ради изучения?
— Инид говорила мне, что она не то чтобы верит в это всерьез, но считает такую теорию привлекательной. По крайней мере, подобное объяснение стройно и к тому же не лишено драматизма.
— Да, конечно, не лишено, — откликнулся Джонатон, — только не выдерживает критики. Каким, например, образом инопланетяне нанимают прислугу, которая столь прилежно заботится о нас?
— Действительно, — согласился Лэтимер. — А что, прислуга заперта здесь вместе с нами?
— Отнюдь. Нет сомнения, что прислуга наемная и ей, вероятно, очень хорошо платят. Время от времени слуги меняются, кто-то исчезает, а взамен появляются другие. Как осуществляется замена, мы не знаем. Уж за этим мы следили более чем пристально, все надеялись, что если выясним, то поймем, как отсюда выбраться, — только так ничего и не разгадали. Мы даже пытались подбить прислугу на откровенность — не слишком назойливо, конечно, — но тоже без успеха: держатся вежливо, но замкнуто. Закрадывается подозрение, что кое-кто из нас, не исключая меня самого, уже не очень-то и старается выяснить все доподлинно. Что ни говори, покой этой жизни засасывает. С чем-чем, а с покоем расставаться не хочется. Лично я не представляю себе, что бы я делал, доведись мне вернуться в мир, который я мало-помалу совсем забыл. Это, пожалуй, ужаснее всего: здешний плен так очарователен, что в него и влюбиться недолго.
— Но ведь, наверное, у кого-то остались близкие — жены, мужья, дети, друзья? Ко мне это, правда, не относится: я не женат, да и друзей немного.
— Странно, но факт, — ответил Джонатон. — Если у кого-то из нас и были семейные узы, то не слишком крепкие.
— По-вашему, выбирают только людей без крепких привязанностей?
— Сомневаюсь, что это принимается во внимание. Скорее среди людей нашего круга просто нет таких, кто склонен к крепким привязанностям.
— Тогда расскажите мне подробнее о наших компаньонах. Вы упомянули, что занимаетесь философией. Я узнал кое-что и о некоторых других. А кто такой Андервуд?
— Драматург. И надо сказать, до того как он попал сюда, его пьесы пользовались довольно большим успехом.
— А Чарли и Джейн?
— Чарли — карикатурист, Джейн — очеркист.
— Очеркист?
— Да. Специализировалась на темах, связанных с общественным самосознанием. Писала духоподъемные статьи для так называемых элитарных журналов. Чарли был известен на Среднем Западе. Работал в небольшой ежедневной газете, однако его карикатуры перепечатывали чуть не по всей стране. У него было уже довольно прочное имя, и, может статься, он сменил бы жанр и перешел к более значительным работам.
— Значит, мы не все из этой части страны? Не все из Новой Англии?
— Нет, не все. Только двое — вы да я.
— Но всех нас можно отнести, с большей или меньшей натяжкой, к людям искусства. Притом мы были разбросаны по стране. Какими же ухищрениями они заманили нас одного за другим в этот дом? Ведь, насколько я понимаю, все мы явились сюда добровольно; никого не похищали и не привозили сюда насильно?
— По-видимому, вы правы. Но как этого удалось добиться, понятия не имею. Предположительно какой-то психологический трюк, но что за трюк и как он осуществляется, не могу себе представить.
— Вы назвали себя философом. Вы что, преподавали философию?
— В свое время, да. Только не получал от этого никакого удовлетворения. Вдалбливать давние мертвые догмы юнцам, которые тебя и не слушают толком, это, доложу я вам, работенка не из приятных. Хотя их-то, наверное, не стоит винить. Философия в наши дни вообще мертва. Большая ее часть больна упрощенчеством и, мягко говоря, отстала от жизни. Нам нужна новая философия, которая помогала бы нам жить в согласии с нынешним миром.
— И вы создаете именно такую философию?
— Пишу кое-что с нею связанное. Но, признаться, с каждым прожитым здесь годом делаю все меньше и меньше. Не вижу стимула. Вероятно, всему виной здешняя покойная жизнь. Что-то во мне утратилось. То ли гнев испарился, то ли пропал контакт с миром, каким я его знал. Меня избавили от соприкосновения с повседневностью, я потерял с нею связь. Во мне теперь нет потребности протестовать, нет ощущения поруганного достоинства, и необходимость новой философии стала чисто теоретической.
— Вернемся к вопросу о прислуге. Вы сказали, что время от времени она меняется. А снабжение? Доставляются же откуда-то припасы!
— Наверное, стоило бы заглянуть в подвал? А что если там туннели? Может, прислуга да и припасы прибывают через тайные ходы? Конечно, идея как из шпионского романа, а все же… Что ж, может быть, может быть. Но если так, мы ничего никогда не установим. Да, припасы хранятся в подвале, но нас туда не пускают. Подвалом заправляет дюжий детина, к тому же он глухонемой или притворяется таковым. Он оттуда не вылезает, ест там и спит.
— Выходит, в моем предположении нет ничего невозможного?
— Выходит, так, — отозвался Джонатон.
Огонь в камине угас, только несколько угольков еще теплилось под слоем золы. В тишине, спустившейся на гостиную, Лэтимер улавливал подвывание ветра.
— Об одном вы еще не знаете, — произнес Джонатон, — на берегу водятся большие бескрылые гагарки.
— Бескрылые гагарки? Не может быть! Их же…
— Да, разумеется. Их истребили более ста лет назад. А в океане киты. В иные дни замечаешь по доброму десятку китов. Бывает, что увидишь и белого медведя.
— Тогда, значит…
— Значит, — кивнул Джонатон, — мы где-то в доисторической Северной Америке. По моей оценке, примерно за три-четыре тысячелетия до наших дней. В лесу можно услышать, а то и увидеть лосей. Полным-полно оленей, попадаются даже лесные карибу. А уж птиц видимо-невидимо. Если вам придет такая фантазия, можно отлично поохотиться. Ружья и патроны у нас есть…
Когда Лэтимер поднялся вновь к себе в комнату, уже занимался рассвет. Он устал до изнеможения и понимал, что теперь способен заснуть. Но все равно, прежде чем лечь, постоял у окна, выходившего на березовую рощу и берег. Над водой поднимался слабый туман, и все вокруг приобрело нереальный, волшебный вид.
Доисторическая Северная Америка — так считает философ, и, если он прав, шансов вырваться отсюда в знакомый мир очень и очень мало. Для этого надо узнать секрет — или овладеть технологией — перемещения во времени. Кто же, хотелось бы понять, мог расколоть эту тайну, создать технологию? И кто, создав нужную технологию, мог использовать ее для нелепой цели заточать людей во времени?
В Массачусетсском технологическом, припомнил Лэтимер, был чудак, потративший лет двадцать, если не больше, на то, чтобы найти точное определение времени и хотя бы приблизиться к пониманию, что это такое. Но то было давно, а потом чудак пропал из виду или, по меньшей мере, с газетных страниц. В свое время о нем писали, как правило, с нескрываемой иронией, потом перестали. Впрочем, поправил себя Лэтимер, чудак из Массачусетсской "техноложки" тут, может, вовсе ни при чем — могли быть и другие ученые, исследовавшие ту же проблему, но, к счастью для себя, избегшие внимания прессы.
Довольно было задуматься на эту тему, и Лэтимер ощутил волнение: он увидит Америку первобытной поры, увидит континент задолго до белых первооткрывателей, до викингов, Каботов, Картье и всех прочих!
Не отдавая себе в том отчета, Лэтимер уставился на маленькую группу берез. Две из них росли чуть позади крупного, футов пять в высоту, валуна по разные его стороны. Третья береза выбрала себе место тоже позади валуна, но немного выше по склону и как бы на равном расстоянии от двух других. Казалось бы, ничего особенного: березы часто собираются купами. И все же в этой группе было, видимо, что-то странное. Но что? Лэтимер не отводил взгляда от деревьев, недоумевая, что же такое он подметил, и подметил ли что-нибудь вообще.
На его глазах на валун опустилась птичка. Птичка была певчая, но какая именно, не разобрать: далеко. Он лениво наблюдал за птахой, пока та не вспорхнула и не улетела.
Не удосужившись раздеться, лишь сбросив с ног ботинки, Лэтимер пересек комнату, повалился на кровать и забылся едва ли не раньше, чем голова коснулась подушки.
Когда он проснулся, был почти полдень. Умылся, причесался, с бритьем возиться не стал и, слегка пошатываясь, спустился вниз: стряхнуть с себя дурман чрезмерно крепкого сна было не так-то просто. В доме никого не оказалось, но в столовой был оставлен один прибор, а на буфете — завтрак, накрытый салфетками. Он выбрал себе почки и омлет, нацедил чашку кофе и перешел к столу. Запах пищи разбудил волчий аппетит, он съел все до крошки, сходил за добавкой и уж, конечно, за второй чашкой кофе.
Наконец он вышел на воздух через дверь заднего фасада, но и тут никого не увидел. К берегу, как и вчера, сбегал поросший березами склон. Издалека донеслись два хлопка, похожих на выстрелы. Наверное, кому-то захотелось поохотиться на уток или на перепелов. Говорил же Джонатон, что здесь отличная охота.
Чтобы достичь берега, пришлось осторожно пробираться сквозь нагромождения камней. Мелкая галька хрустела под ногами. Набегающие валы разбивались о беспорядочно разбросанные валуны, и даже в сотне ярдов от воды на лицо оседала влага — пелена мельчайших брызг.
Под слоем гальки что-то слабо сверкнуло, и Лэтимер наклонился, заинтересованный. И лишь нагнувшись совсем низко, понял, что это агат размером с теннисный мяч. Одна из граней была сколота — именно она, мокрая от брызг, и посылала неверный восковой отсвет. Он подобрал камень и принялся полировать, счищая налипшие зернышки песка и припоминая, как мальчишкой искал агаты по заброшенным гравийным карьерам. Здесь, на берегу, совсем рядом с первым агатом отыскался второй, а неподалеку, в сторонке, третий. Ковыляя на корточках, он подобрал все три камня — второй был чуть побольше первого, третий чуть поменьше. Он вглядывался в них, как встарь, любуясь изяществом их структуры, ощущая вновь, через столько лет, нервную дрожь, какую испытывал всякий раз, когда находил эти камни. К тому времени как он уехал из дому в колледж, у него набрался целый мешочек агатов, припрятанный в углу гаража. Кто бы мог подсказать, что сталось с этими камушками потом?..
Внезапно из-за валунов, громоздящихся в нескольких ярдах от Лэтимера, показалось нечто диковинное и направилось вперевалку к воде. Птица, ростом дюймов в тридцать, отдаленно напоминающая пингвина. Оперение в верхней части туловища было черным, в нижней — белым, и глаза окольцованы большими белыми кругами. Крохотные крылышки покачивались на ходу. А клюв был острый и тяжелый — грозное ударное оружие.
Не оставалось сомнений — он видел большую бескрылую гагарку, птицу давно вымершую, но в свое время распространенную от мыса Код до канадского Севера. Матросы Картье, истосковавшиеся по свежему мясу после однообразных морских рационов, забивали их дубинками по сотне за раз, одних поедая без промедления, а других засаливая впрок в бочонках.
За первой гагаркой из-за камней показалась вторая, потом еще две подряд. Не удостоив человека вниманием, они пересекли вперевалочку полосу гальки, добрались до воды, нырнули и беззаботно поплыли прочь.
Лэтимер, не вставая с корточек, следил за птицами как зачарованный. Да, Джонатон предупреждал, что он встретит их на берегу, но одно дело — знать, что они тут водятся, и совсем другое — увидеть их воочию. Теперь он твердо, как никогда ранее, уверился в том, куда его занесло.
Где-то слева громыхали редкие выстрелы, но иных вестей о себе другие обитатели дома не подавали. Вдали, прижимаясь к самой воде, пронеслась стайка уток. Усыпанный галькой берег навевал чувство покоя — подумалось, что такой покой человек знавал лишь в те давние годы, когда Земля была еще почти свободной от человечества.
Сидя здесь, на берегу, Лэтимер припомнил странную группу берез и вдруг, без всякого явного повода, сообразил, что же в них было странного, приковывающего внимание, — обостренный взгляд художника уловил искажение перспективы. Нахмурясь, он старался развить догадку, решить, что же именно делало перспективу искаженной. Но прийти к четкому выводу не удавалось.
Когда он, наконец, покинул берег и поднялся вверх по склону, то сразу же увидел Джонатона: старик сидел в кресле на веранде, обегающей задний фасад. Преодолев подъем, Лэтимер нашел себе такое же кресло и сел рядом.
— Видели гагарок? — осведомился Джонатон.
— Четырех, — ответил Лэтимер.
— Случается, берег кишмя кишит ими. А бывает, что неделями ни одной не встретишь. Андервуд и Чарли пошли поохотиться на вальдшнепов. Наверное, вы слышали выстрелы. Если охотники не замешкаются, у нас на обед будет жаркое из дичи. Вы когда-нибудь пробовали вальдшнепа?
— Лишь однажды. Много лет назад. Когда поехал с приятелем в Новую Шотландию на ранний осенний перелет.
— Вот именно. В наше время они остались только там да еще в нескольких диких местах. А здесь они водятся на каждом болоте, чуть не под каждой ольхой.
— Где все остальные? — поинтересовался Лэтимер. — Когда я вылез из постели и спустился позавтракать, в доме не было ни души.
— Женщины отправились за ежевикой. Это у них в обычае. Все же какое-никакое, а занятие. Вообще-то ежевичный сезон кончается, но собирать еще можно. Не сомневайтесь, они вернутся вовремя, и у нас вечером будет ежевичный пирог. — Джонатон причмокнул. — Жаркое из дичи и ежевичный пирог. Надеюсь, вы достаточно проголодаетесь.
— Вы когда-нибудь думаете о чем-нибудь, кроме еды?
— О многом и разном. Вся суть в том, что тут хватаешься за любой повод задуматься. Размышляешь — и вроде занят.
— Вчера ночью вы сказали мне, что нам нужна новая философия, поскольку все старые стали несостоятельными, — произнес Лэтимер.
— Сказал, не отрекаюсь. Мы сегодня живем в обществе, насквозь подконтрольном и регламентированном. Крутимся в тисках ограничительных правил, то и дело сверяясь со множеством номеров — на карточках социального страхования, на налоговых декларациях, на кредитных карточках, на текущих и пенсионных счетах и на всяких других бумажках. Нас сделали безликими — и в большинстве случаев с нашего собственного согласия, поскольку эта игра в номерочки на первый взгляд делает жизнь проще, но главное в том, что никто не хочет ни о чем беспокоиться. Нам внушили, что всякий, кто обеспокоен чем бы то ни было, — враг общества. В сущности мы выводок скудоумных цыплят: мы машем крылышками и суетимся, попискиваем, а нас все равно гонят по дорожке, проложенной другими. Рекламные агентства втолковывают нам, что покупать, пропагандисты учат нас, что думать, и даже сознавая это, мы не протестуем. Иногда мы клянем правительство — если набираемся храбрости клясть что бы то ни было вообще. А по моему убеждению, если уж проклинать, то не правительство, а, скорее, воротил мирового бизнеса. На наших глазах поднялись межнациональные корпорации, не подвластные ни одному правительству. Они мыслят глобальными категориями, строят планы планетарного размаха, они смотрят на человечество как на резерв рабочей силы и потребительский рынок. Ну и, пожалуй, отдельные представители человечества могут их интересовать как потенциальные инвесторы, но не более того. С моей точки зрения, это серьезная угроза человеческой свободе и человеческому достоинству, и нужен новый философский подход, который помог бы нам с нею справиться.
— Но если бы вы создали такую философию, — заметил Лэтимер, — она стала бы угрозой для этих самых воротил.
— Ну уж не сразу. А может, до прямой угрозы дело и вообще не дошло бы. Но с годами, надеюсь, она приобрела бы какое-то влияние. Дала бы старт иному мышлению. На большее я не претендую. Да никакой философией власть бизнеса не поколеблешь — для этого понадобилось бы что-то вроде социальной революции…
— Но эти воротилы, о которых вы говорите, — люди дальновидные и предусмотрительные, не так ли? Что если они решили не рисковать? Слишком многое для них поставлено на карту…
— Не хотите ли вы сказать…
— Совершенно верно. По крайней мере, догадка не хуже других.
— Я и сам думал об этом, — признался Джонатон, — но отверг идею в зародыше. Она чересчур прямолинейна. Да и смысла особого в ней не нахожу. Если бы им приспичило убрать кого-то с дороги, они нашли бы тысячу более простых способов.
— Ни один другой способ не дал бы таких гарантий. Здесь нас не отыскать никому и никогда. А трупы можно рано или поздно обнаружить…
— Я был далек от мысли об убийстве.
— Ладно, — не стал спорить Лэтимер, — это была шальная догадка. Очередная гипотеза, и только. У нас тут разработана еще одна теория, о которой вам пока не говорили. Думаю, что не говорили. А если это социологический эксперимент? Различные группы людей помещают в необычные ситуации и наблюдают за их реакцией.
Лэтимер с сомнением покачал головой.
— Слишком сложно и дорого. Такой эксперимент не окупился бы, каковы бы ни были результаты.
— Я тоже так думаю, — сказал Джонатон и поднялся с кресла. — Извините меня, но я завел привычку ложиться на часок перед обедом. Иногда задремываю, иногда засыпаю всерьез, а чаще просто валяюсь. Короче, даю себе передышку.
— Поступайте, как привыкли, — произнес Лэтимер. — Времени у нас впереди много, успеем наговориться.
Джонатон ушел, а он сидел на том же месте еще полчаса, если не больше, не спуская глаз с лужайки, но вряд ли различая на ней хоть что-нибудь.
Эта нечаянная идея, что за ситуацию ответственны воротилы бизнеса, честное слово, отличалась грубой привлекательностью. Впрочем, повторив определение "воротилы", он тут же улыбнулся про себя: надо же, как легко прилипают чужие словечки!
К собственному изумлению, он понял, что уже длительное время, не отдавая себе в том отчета, смотрит неотрывно на ту самую группу берез. И тут ему вдруг припомнилась занятная деталь. Как раз перед тем как он побрел к постели, на валун села птичка, посидела чуть-чуть, а потом вспорхнула и улетела. Нет, не улетела, а просто исчезла. Надо полагать, он уловил разницу сразу же, но рассудок был так затуманен дремотой, что не придал этому значения. Сейчас, припомнив все зрительно, он не ощущал даже тени сомнения: птичка именно исчезла.
Выбравшись из кресла, он решительно двинулся по склону вниз, пока не оказался точно напротив валуна — две березы остались справа и слева, третья поднималась сразу позади камня. В эту третью он и попробовал попасть агатом, который достал из кармана. Целился он тщательно, агат перелетел через валун. Но в березу не попал, и звука падения камушка на землю Лэтимер тоже не услышал. Один за другим он послал остальные подобранные агаты вдогонку за первым. До березы не долетел ни один и на землю не упал ни один. Чтобы удостовериться окончательно, он обогнул правую березу и прополз за валуном на четвереньках, исследуя землю дюйм за дюймом. Агатов не было.
Ошарашенный (мозг бурлил, удивление сменялось сомнением и наоборот) Лэтимер взобрался по склону назад и уселся в то же кресло. Происшествие переживалось вновь и вновь, обдумывалось по возможности хладнокровно, и все же двух мнений не оставалось: он обнаружил некую трещину в — как бы это назвать поточнее — быть может, во временном континууме?.. И если просочиться через эту трещину или бросить себя через нее напролом, очутишься уже не здесь. Он перешвырял все агаты, и их здесь больше не было, они оказались где-то еще. Но где? По-видимому, в каком-то ином времени и, самое вероятное, в том самом, из которого его, Лэтимера, умыкнули вчера. Он же попал оттуда сюда, и раз во временном континууме обнаружилась трещина, логичнее всего предположить, что ведет она не куда-нибудь, а обратно в настоящее время. Сохраняется возможность, что нет, не в настоящее, а куда-то еще, но такой шанс представляется мизерным — ведь в чередовании эпох участвовали только два времени.
А если ему повезет воротиться назад, что он сможет предпринять? Наверное, немногое, но, черт побери, все равно стоит попробовать. Прежде всего надо будет сгинуть, пропасть без вести, убраться из данной местности и вообще скрыться. Затем надо начать дознание и выследить воротил, о которых говорил Джонатон, а если и не их, то тех, кто причастен к этой истории.
Он не уходил с веранды, пока Андервуд и Чарли не вернулись с добычей. Их охотничьи сумки были так набиты дичью, что накинутые на плечи плащи топорщились. Они вошли в дом все втроем и присоединились к остальным, собравшимся в гостиной с целью опрокинуть рюмку-другую перед обедом.
На обед подали, как Джонатон и предсказывал, жаркое из вальдшнепов, а потом ежевичный пирог. И то, и другое было необыкновенно вкусно, хотя косточек в пироге, по мнению Лэтимера, можно было бы оставить и поменьше.
После обеда они вновь собрались в гостиной и толковали о пустяках. А еще позже Алиса опять играла и опять Шопена.
Очутившись наконец у себя в комнате, он подтащил стул к окну и сидел, всматриваясь в загадочную группу берез, пока внизу не прекратилось всякое шевеление, а потом не двигался еще часа два, чтобы удостовериться, что остальные если не заснули, то по меньшей мере разбрелись по комнатам. Только тогда он на цыпочках спустился с лестницы и прокрался через заднюю дверь. Висящий в небе полумесяц давал достаточно света, различить искомые березы не составило труда.
Он взобрался на валун и встал в рост, балансируя на закругленной верхушке. Вытянул вперед руки в расчете, что успеет в случае чего ухватиться за березу и подстраховаться от жесткого падения. И отчаянно бросился вперед.
Полет был коротким, а приземление жестким. Береза, за которую он рассчитывал ухватиться, словно испарилась.
В небе сверкало жаркое солнце. Под ногами был не зеленый ковер, а сыпучий суглинок без следа травы. Вокруг виднелись деревья, но среди них ни одной березы.
Поднявшись на ноги, Лэтимер обернулся, хотел взглянуть на дом. Вершина холма лежала перед ним нагая, дома не было и в помине. Хотя за спиной слышался тот же неизменный грохот прибоя, бьющего о валуны.
Налево, футах в тридцати, рос мощный тополь, и его листья шелестели под налетавшим с моря ветерком. Дальше стояла ободранная сосна, а ниже по склону рощица каких-то деревьев, похожих на ивы. Землю покрывал мелкий папоротник, и то не сплошь — там и сям виднелись дождевые промоины, — и еще какая-то низкая поросль, которую он не умел распознать.
Он почувствовал, что вспотел. Пот сбегал от подмышек, струился ручейками по ребрам — то ли от солнца, то ли от страха.
Первый приступ ужаса медленно рассосался, и Лэтимер понял, что способен идти. Сделал осмотрительный шаг, второй — и бросился бегом вверх по склону, туда, где стоял, где должен был стоять дом… но где теперь ничего не было.
Впереди в кустах что-то зашевелилось, и он резко затормозил, готовясь обойти это что-то стороной. Из зарослей высунулась голова и уставилась на него немигающими глазами. Притупленная чешуйчатая морда, а за ней шея и спина, где чешуя переходила в настоящие броневые плиты. Тварь неодобрительно заворчала, шагнула к Лэтимеру, потом замешкалась и застыла, по-прежнему не сводя с него глаз и не мигая. В поведении твари не было ничего особо угрожающего, скорее, она попросту любопытствовала.
Дыхание встало в горле колом. Однажды, давным-давно, Лэтимеру довелось видеть такую тварь на картинке. Как ее там величали? Анки и еще что-то… Он сам удивился, что название не стерлось из памяти, — анкилозавр. Но ведь тварюга вымерла миллионы лет назад! В подписи под тем рисунком утверждалось, что она достигала шести футов роста и пятнадцати в длину. Эта, живая, была отнюдь не столь велика. Недомерок, мелькнула мысль, а может статься, молодая особь, или другой подвид этого "анки" — как бы его, к черту, ни называли…
Осторожно, почти на цыпочках, Лэтимер обошел анкилозавра подальше, хотя тот и не пробовал приблизиться, а лишь вертел головой, провожая человека взглядом. Удаляясь, Лэтимер поминутно оборачивался через плечо и проверял, как ведет себя существо, не шевельнулось ли. Она травоядная, внушал он себе, она не опасна ни для кого, а броня на спине — чтобы отвадить хищников, домогающихся ее собственной плоти. Но упоминалось ли в той подписи черным по белому, что тварь травоядная? Этого он припомнить не мог, как ни старался, по данному конкретному поводу в памяти не отложилось ровным счетом ничего.
Он очутился в далеком прошлом, в эпохе динозавров, и здесь у него не было никакого дома вообще. Вероятно, он единственный человек на всей планете, и, если ему очень повезет, он продержится в живых еще день-другой, но вряд ли дольше. Как же найти еще одну трещину во времени? И даже если найдешь, кто поручится, что трещина выведет в мир получше этого?
Лэтимер стал карабкаться на склон и обернулся назад, уже почти дойдя до гребня. Анкилозавр куда-то делся, в болотистой низине на месте ольховника, где Андервуд и Чарли стреляли вальдшнепов, паслось целое стадо мелких рептилий, обгладывающих кустарник и поглощающих подножный корм без разбора.
Затем на гребне холма за низиной показалась иная, более крупная тварь. Она брела на задних ногах, слегка накренившись вперед, свесив недоразвитые передние лапки и мотая отвратительной тяжелой мордой. Рептилии в низине оторвались от еды, все головы, как на шарнирах, повернулись к монстру. Мгновение — и стадо бросилось наутек, тряско подпрыгивая на голенастых лапах, как выводок исполинских, потерявших перья цыплят. Не оставалось сомнений, что они бегут, спасая свои шкуры.
Лэтимер вскарабкался на вершину. Последний подъем оказался круче, чем помнилось по предыдущему, более безопасному миру. На миг пришлось задержаться, чтобы перевести дух. Когда дыхание немного восстановилось, он бросил взгляд вперед, на юг. И обомлел, не веря собственным глазам: уж чего он никак не ожидал увидеть здесь, так это… В ложбине между холмом, на который он влез сейчас, и более дальним нагорьем стояло здание. Не просто дом, а здание — по меньшей мере в тридцать этажей. В стеклянных стенах отражалось солнце, ни дать ни взять — типичный административный центр.
Он всхлипнул от изумления или от признательности судьбе и все же не бросился вниз сломя голову, а постоял еще минуту, не спуская глаз со здания, словно проверяя, не намерено ли оно исчезнуть. Вокруг корпуса был разбит парк — просторные газоны, со вкусом высаженные деревья. По периметру парка поднималась высокая проволочная ограда, а у подножия холма, не так уж далеко от Лэтимера, находились ворота и подле них будка охраны. У будки торчали двое вооруженных часовых.
Однако минута миновала, и он рванулся под уклон не разбирая дороги, понесся огромными прыжками, подныривая под встречные ветки. Запнувшись обо что-то, упал и покатился кубарем, врезался в дерево и только тогда смог затормозить и снова встать, ловя воздух ртом и борясь с одышкой. Часовые у ворот даже не шевельнулись, хотя не было никакого сомнения, что они заметили беглеца и теперь следили за ним не мигая, как анкилозавры.
Оставшуюся часть пути он прошел более осторожным, медленным шагом. Склон выровнялся, под ногами наметилась слабо протоптанная тропа. Следуя по ней, он дошел до часовых и остановился.
— Ну и болван, — заявил один из них. — И что ты себе, интересно, думал, выходя за ограду без оружия? Жить надоело?
— Ты что, не слышал? — добавил второй. — Объявился старый тиранозавр, шляется тут поблизости уже несколько дней. Его видели неоднократно разные люди.
Первый часовой махнул винтовкой в сторону ворот.
— Заползай. И скажи спасибо, что живой. Если еще увижу тебя за воротами безоружным, загоню внутрь насильно. Не серди меня.
— Спасибо, сэр, — произнес Лэтимер.
Миновав ворота, он двинулся по дорожке из дробленого ракушечника к подъезду административного здания. Но теперь, когда он мог считать себя в безопасности, наступила нервная реакция: колени ослабли, походка стала неуверенной. Он опустился на скамью под деревом — тогда задрожали руки, и, чтобы унять дрожь, пришлось плотно прижать их к коленям.
Долго ли мне будет везти? — спросил он себя. И что, собственно, это значит? Дом в относительно недавнем прошлом — еще куда ни шло, но административное здание в эпоху, надо полагать, отдаленную от современности на миллионолетия? Динозавров на Земле нет уже по крайней мере шестьдесят миллионов лет. А трещина? Как возникла трещина? Что она такое — естественное явление или следствие чьих-то экспериментов со временем? Не появляются ли трещины только там и тогда, где кто-то, используя некие засекреченные методы, подвергает ткань времени чрезмерным нагрузкам? И можно ли говорить о времени как о ткани? В сущности, все это не имеет значения. Какова бы ни была терминология, для него лично она не играет роли.
Но административное здание — что это такое? Возможно ли, что по чистой случайности он натолкнулся на штаб-квартиру проекта (или программы? или заговора?), нацеленного на отлавливание определенных людей и заточение их в прошлом? Пожалуй, догадка выглядела довольно правдоподобной. Организаторы такого предприятия не стали бы рисковать, располагая центр в своей эпохе, где их выследили бы дотошные газетчики, или какая-нибудь правительственная комиссия. А здесь, под слоем миллионолетий, риск практически сведен к нулю.
На дорожке захрустели шаги, и Лэтимер поднял голову. Над ним стоял человек в спортивной рубашке и легких брюках.
— Доброе утро, сэр, — сказал Лэтимер.
— Послушайте, — спросил человек, — вы случайно не Дэвид Лэтимер?
— Случайно — да.
— Так я и подумал. Во-первых, я вас раньше, по-моему, не встречал, а знаю я тут всех. А кроме того, охранники сообщили…
— Я прибыл около часа назад.
— Мистер Гейл хотел вас видеть, как только вы появитесь.
— Вы что, поджидали меня?
— Ну, видите ли, у нас не было полной уверенности, что вы доберетесь сюда. Но мы рады, что вам удалось.
Лэтимер поднялся со скамьи, и они вместе подошли к подъезду, поднялись по ступенькам. За дверью они пересекли пустой вестибюль, проследовали по коридору, где с обеих сторон обозначались только номера комнат и никаких имен. В одну из комнат провожатый деликатно постучался. Послышался голос:
— Войдите!
Провожатый нажал на ручку и просунул голову в щель.
— Я привел мистера Лэтимера. У него получилось…
— Превосходно. Я рад за него. Пожалуйста, впустите его сюда.
Провожатый отступил в сторону, пропуская Лэтимера, а сам остался в коридоре. Лэтимер оказался наедине с хозяином кабинета, а тот встал из-за стола и пошел навстречу, протягивая руку.
— Меня зовут Донован Гейл, — сообщил хозяин кабинета и указал на диван. — Располагайтесь. Видимо, у нас найдется много тем для разговора.
— Я с интересом жду, что вы мне скажете, — откликнулся Лэтимер.
— Интерес взаимный, — заявил Гейл.
Они уселись по противоположным концам дивана, хотя и лицом друг к другу.
— Итак, вы Дэвид Лэтимер. Известный художник.
— Не такой уж известный. И похоже, что теперь мне известным уже и не стать. Однако я не понимаю, каким образом вы могли меня поджидать.
— Мы узнали, что вы покинули дом на берегу…
— Ах, вот как вы его называете — дом на берегу?
— И мы заподозрили, что вы объявитесь здесь. Впрочем, полной уверенности у нас тоже быть не могло. Вы не откажетесь рассказать нам, как именно вам удалось до нас добраться?
Лэтимер отрицательно покачал головой.
— Мне что-то не хочется. По крайней мере, пока. Может быть, расскажу позже, когда узнаю побольше о вашей деятельности. Но сначала у меня вопрос к вам. Почему выбор пал на меня? На безобидного художника, который всего-то старался заработать себе на хлеб?
— Вижу, вы уже сумели во всем разобраться.
— Отнюдь не во всем. И меня возмущает, когда меня рассматривают как врага, как потенциальную угрозу для кого бы то ни было. Нет у меня ни характера, ни мотивов для того, чтобы с кем-то враждовать. А Инид, ради всего святого! Она всего-навсего поэтесса. Или Алиса, которая только и умеет, что хорошо играть на рояле…
— Эти вопросы не по адресу, — заявил Гейл. — На них может ответить Брин, если захочет, конечно. Я лишь заведую кадрами…
— А кто такой Брин?
— Он возглавляет группу оценки.
— То есть группу тех, кто решает, кого изъять и зашвырнуть в иное время?
— Грубо говоря, да. Хотя на самом деле все гораздо сложнее. Здесь проводится огромная работа. Чтобы выявить потенциальных клиентов, надо прочитать тысячи газет и других периодических изданий. Провести первоначальный психологический анализ. Потом необходимо предпринять дальнейшие исследования в первичном мире. Изучить потенциальных клиентов как можно глубже. Но, по правде говоря, в первичном мире никто по-настоящему ни о чем не догадывается. Людей просто нанимают, чтоб они выполнили ту или иную работу. Подлинный мозговой центр находится здесь.
— Под первичным миром вы подразумеваете наше настоящее? Ваш и мой прежний мир?
— Да, конечно. Однако вы полагаете, видимо, что первичный мир — это настоящее время, а здесь — прошлое. Вы заблуждаетесь. Мы имеем дело не со временем, а с альтернативными мирами. Тот мир, откуда вы прибыли сюда, во всем идентичен первичному миру, кроме одного: в этом мире эволюция обошлась без человека. Человек здесь не появился и никогда не появится. Здесь, где мы с вами находимся сейчас, произошло нечто еще более удивительное. Рептилии здесь не вымерли, меловой период не кончился, кайнозойская эра не наступала. На планете по-прежнему господствуют пресмыкающиеся, а млекопитающие остаются на вторых ролях.
— Вы не слишком рискуете, рассказывая мне об этом?
— Думаю, что нет, — ответствовал Гейл. — Вы же никуда отсюда не денетесь. Это относится и к любому из нас. Подписав контракт, мы знаем, что к прежней жизни нам не вернуться никогда. Здесь мы и останемся. Если у вас нет специальных устройств…
— Какие там устройства!
— Вы, пожалуй, привели нас в известное замешательство, — сообщил Гейл. — За все годы действия нашей программы ни на одной из станций не случалось ничего подобного. Мы не знаем, как быть, и не знаем, что делать лично с вами. Пока что вы будете жить здесь как наш гость. Позднее, — разумеется, с вашего согласия — мы подыщем вам работу. Вы можете войти в штат исследовательской группы…
— Что-то в данную минуту, — сказал Лэтимер, — это меня не слишком привлекает.
— Только потому, что вы не в курсе фактов, не в курсе грозящих человечеству опасностей. Большинству людей в первичном мире никогда не жилось так хорошо, как при утвердившейся ныне экономической и общественной системе. Разумеется, существуют идеологические различия, но остается надежда, что их постепенно удастся сгладить. Не приходится отрицать, что на Земле до сих пор есть районы бедности. Но их единственная надежда в том, чтобы развиваться в интересах и под руководством мирового бизнеса. Так называемые интересы большого бизнеса — главная и единственная надежда планеты. Если существующее экономическое устройство рухнет, весь мир откатится к новому средневековью. Чтобы оправиться от такого удара, понадобятся тысячи лет, если это окажется достижимым в принципе…
— И чтобы защитить свою бесценную экономическую систему, вы решили подвергнуть заточению поэтессу, художника и пианистку.
Гейл в отчаянии всплеснул руками.
— Я же сказал вам, что не знаю рационального объяснения! Вам надо увидеться с Брином, если, конечно, он сумеет выкроить для вас время. Он чрезвычайно занят…
— Легко могу себе представить.
— Он мог бы даже вскрыть файлы и познакомить вас с их содержанием. Но, как я уже говорил, вы никуда отсюда не денетесь. И при всем желании не создадите нам новых проблем. Вы прикованы к нам, а мы к вам. Наверное, мы могли бы перебросить вас обратно в дом на берегу, но это, по моему мнению, нежелательно. Это бы только расстроило всех остальных, кто там живет. В настоящий момент они, вероятно, считают, что вы попросту заблудились и вас задрал медведь, или укусила гремучая змея, или вы утонули в болоте. Они, конечно, будут вас искать, но раз не найдут, то и забудут. Им и в голову не приходит, что вы нашли путь к бегству. Наверное, лучше, чтоб они и впредь оставались в неведении. Раз вы уже здесь и с течением времени непременно пронюхаете обо всем существенном, что касается нашей деятельности, у нас нет выбора, кроме как держаться с вами откровенно. Тем не менее мы предпочли бы не расширять круг посвященных.
— Послушайте, там, в доме на берегу, в моей комнате повесили мою собственную картину…
— Нам показалось, что это приятный штрих. Своего рода жест доброй воли. Картину можно перебросить сюда, если хотите.
— Да нет, я не о том. Мне пришло в голову: а может, сюжет этой картины как-то соотносится с судьбой, какую вы мне уготовили? Может, вы опасались, что я и впредь буду рисовать картины, указывающие на слабости вашей несравненной экономической системы?
— Не могу сказать ничего определенного, — ответил Гейл. Ему было явно не по себе.
— Хотелось бы заметить, что если так, вы опираетесь на крайне ненадежную почву, и к тому же вас гложет комплекс вины.
— Это вне моей компетенции, — ответил Гейл. — Я не вправе даже комментировать ваши слова.
— Чего же вы от меня хотите? Чтоб я попросту держался тихо-мирно? На положении гостя ваших великодушных корпораций?
— Если вы не надумаете рассказать нам, как вы сюда попали.
— Я уже заявил, что рассказывать не намерен. По крайней мере, пока. Хотя, наверное, если вы подвергнете меня пыткам…
— Пыток не будет. Мы люди цивилизованные. Мы сожалеем о некоторых акциях, которые приходится предпринимать, но не уклоняемся от ответственности. И не по отношению к великодушным корпорациям, как вы изволили выразиться, а по отношению ко всему человечеству. Оно развивается в благоприятном направлении, и мы не позволим ставить препоны такому развитию. Никому не позволим и не потерпим ни малейшего риска. А теперь я, наверное, позову кого-нибудь, чтобы вам показали вашу комнату. Сдается мне, прошлой ночью вам почти не удалось поспать…
Комната Лэтимера располагалась на одном из верхних этажей. Она была просторнее и обставлена более изысканно, чем мансарда в доме на берегу. Из окна открывался широкий вид, и пленник сразу понял, что очертания берега здесь практически не изменились. На восток уходило грязно-серое полотнище океана, прибой накатывал и разбивался о такие же валуны. Но на некотором отдалении от берега в воде резвилась группа длинношеих существ. Присмотревшись, Лэтимер понял, что они ловят рыбу. По холмам, сбегающим к океану, там и сям бродили сухопутные монстры-рептилии, одни небольшими стадами, другие поодиночке. Ни одно из чудовищ не казалось несусветно огромным — наверное, их размеры скрадывались расстоянием. А вот деревья, по его наблюдениям, не слишком разнились от тех, к каким он привык. Единственное, что ощущалось как отчетливо неземное, — отсутствие травы.
Теперь Лэтимер наконец осознал, что на спасение нет никаких шансов. Ну не смешно ли: один человек норовит помериться силами с объединением, в распоряжении которого все ресурсы Земли и лучшие умы планеты? Эти воротилы безжалостны и фанатичны и нагло убеждены: что хорошо для них, избранных, то хорошо для всех. Они не потерпят никакого противодействия, они вытравят с корнем любую угрозу, мельчайшую, даже воображаемую…
Но — пусть смешно, пусть глупо, пусть это нелепое донкихотство, и все-таки — что он может сделать? Хотя бы ради самоуважения, ради формального почтения к человеческому достоинству он обязан предпринять какое-то, по меньшей мере символическое, усилие.
Еще подумалось: надо отдать им должное, люди они не жестокие, а, пожалуй, и сострадательные. Не в пример тиранам из истории, они не убивают своих воображаемых врагов и не бросают таковых в зловонные застенки. Недругов содержат в наилучших возможных условиях, потакая любым их нуждам и никоим образом не унижая. Делается все, чтобы заключенным было уютно, чтобы они были счастливы. Все, кроме одного: они лишены свободы выбора.
А ведь человек, заявил себе Лэтимер, мучительно боролся за эту свободу в течение многих столетий. Свобода — это вам не какое-то бытовое удобство, которым можно и пренебречь, от которого нетрудно отказаться.
Однако, подытожил Лэтимер, в настоящий момент все абстрактные рассуждения совершенно бессмысленны. Настало время познакомиться с тем и с теми, что и кто его окружает.
Парковая территория вокруг здания была обнесена оградой высотой футов двенадцать, если не больше. Внутри была вторая ограда, раза в три пониже. А в парке все как положено: деревья, кусты, цветочные клумбы и трава единственная трава, какую он встретил с тех пор как ворвался в этот мир. Газоны были подстрижены на совесть.
Среди деревьев бежали тропинки, выложенные дроблеными ракушками. Под деревьями царили прохлада и покой. Кое-где на клумбах трудились садовники, вдалеке, у ворот, по-прежнему торчали часовые, а больше на территории почти никого не было. Вероятно, сейчас в разгаре рабочий день — посмотрим, что здесь будет после звонка…
Тропинка круто повернула, огибая кусты в рост человека, и Лэтимер вдруг заметил мужчину, праздно сидящего на скамье. От неожиданности он застыл на месте, да и мужчина уставился на него с удивлением. А потом сказал с озорным огоньком в глазах:
— Похоже, нас с вами только двое, кому не хочется надрываться в такой прекрасный день. Слушайте, а вы часом не беглец из дома на берегу?
— Не стану отрицать, это я и есть. Меня зовут Дэвид Лэтимер, если вы еще не осведомлены.
— Честное слово, — ответил мужчина, — я не знал вашего имени. Слышал, что кто-то ускользнул из дома на берегу и объявился у нас. Новости здесь распространяются в мгновение ока. Этот центр — настоящая фабрика слухов. Значимых событий здесь раз, два и обчелся, и уж если в кои-то веки что-то случится, не сомневайтесь, что происшествие обсосут до мельчайших подробностей…
— Да, между прочим, — добавил он, помолчав, — меня зовут Хорас Саттон. Я палеонтолог. Можете вы представить себе местечко, более подходящее для палеонтолога?
— Нет, не могу, — ответил Лэтимер искренно.
— Прошу вас, располагайтесь на скамейке рядом со мной, — пригласил Саттон. — По-видимому, у вас сию минуту нет каких-либо неотложных дел?
— Нет. Никаких дел вообще.
— Превосходно. Можем посидеть немного или пройтись, что вам больше нравится.
Волосы у Саттона были прошиты проседью, лицо в морщинах, но в нем ощущалась какая-то моложавость, заставляющая забыть и о седине, и о морщинах. Лэтимер уселся, и Саттон спросил:
— Ну и как вам здесь нравится? Ей же ей, славное местечко. Высокая ограда, как нетрудно догадаться, под напряжением, а внутренний малый заборчик оберегает дурачков, как мы с вами, от удара током. Хотя, по правде сказать, иной раз бываешь рад-радешенек, что вокруг ограда. Когда какой-нибудь хищник, а то и парочка учуют, что здесь гуляет мясо, и надумают нами полакомиться, — только и спасение, что забор…
— И вы, палеонтолог, изучаете здесь свой предмет, так сказать, в натуре? При других обстоятельствах вы, наверное, написали бы книгу…
— Но я и пишу книгу! — воскликнул Саттон. — Корплю над ней не покладая рук. Здесь есть один хороший рисовальщик, он делает для меня схемы и графики, а кроме того, в моем распоряжении есть фотоснимки.
— Но к чему все это? Кто напечатает ваш труд? И когда? Гейл утверждал, что отсюда нет возврата, что обратно в первичный мир никто больше не попадет…
— Это правда, — спокойно ответил Саттон. — Мы разлучены с первичным миром. Я частенько думаю о нас как о древнеримском легионе, несущем службу, скажем, на северных границах Британии или в диких степях Причерноморья и сознающем, что Рима нам больше не видать.
— Но ведь это значит, что ваша книга так и не будет опубликована. Нет, наверное, ее можно было бы переправить в первичный мир и напечатать там, однако такое издание не оставит камня на камня от секретности, окутывающей проект в целом.
— Простите, что вам известно о проекте в целом?
— Наверное, немногое. Всего-навсего его цель — заточать людей во времени. Нет, не во времени, а — как это? — в альтернативных мирах.
— Задача перемещения из первичного мира тех, кто потенциально опасен, это лишь малая часть замысла. Уверен, если вы подумаете хорошенько, то увидите и многие другие возможности.
— На глубокие размышления у меня пока не было времени, — сказал Лэтимер. — Да вообще-то ни на что времени не было. Послушайте, вы намекаете, что эти миры можно эксплуатировать, разрабатывая их?
— Совершенно точно. Это же так очевидно и так логично. Ресурсы первичного мира почти исчерпаны. А здесь все лежит нетронутым. Разработка альтернативных миров не только откроет новые источники сырья, но и обеспечит занятость, новые земли для освоения, новое жизненное пространство. Во всяком случае, это куда более плодотворная идея, нежели навязшие в зубах благоглупости о том, что миры для колонизации следует искать в космосе.
— Но к чему тогда вся эта канитель с использованием альтернативных миров для избавления от потенциальных врагов?
— Вы, по-видимому, очень неодобрительно относитесь к этой части проекта.
— Вы, кажется, забываете, что я один из тех, кого выбрали и вытолкнули из жизни. Все это отчетливо отдает паранойей. Да, большой бизнес в первичном мире уже вцепился во все земные дела такой мертвой хваткой, так закабалил большинство народов, что невозможно поверить, чтобы кто-то мог ему угрожать…
— Однако боссы принимают в расчет и тот вариант, что опасность возникнет в будущем, исходя из каких-то событий, имеющих место сегодня. Они наняли целые полки психологов, исследующих все мыслимые угрозы, армии экономистов и политологов, отслеживающих тенденции, которые в будущем могут привести к возникновению в обществе реакций, враждебных Большому Бизнесу. Как вам известно, они выделили специфические профессии и людей, способствующих, подчас помимо собственной воли, зарождению и закреплению подобных реакций. И, насколько я понимаю, есть надежда, что, если нежелательные тенденции удастся отсрочить хотя бы на несколько столетий, политический, экономический и социальный климат Земли безоговорочно изменится в пользу Большого Бизнеса. Тогда можно будет начать эксплуатацию первых альтернативных миров. Авторы проекта хотят иметь уверенность, что, когда дойдет до массового переселения, им не придется поминутно оглядываться через плечо.
— Но ведь несколько столетий — срок нешуточный. Все вовлеченные в этот проект будут давным-давно мертвы!
— Не забывайте, что корпорации способны жить в течение многих веков. А именно корпорации — движущая сила всего проекта. К тому же участники проекта получают немалые выгоды, вполне оправдывающие их усилия.
— Но эти участники не могут вернуться на Землю. То есть в первичный мир…
— И что вас заклинило на этом первичном мире! — воскликнул Саттон. — Занятые в проекте обеспечены такими льготами, о каких в первичном мире не могли и мечтать. Например, через двадцать лет службы, то есть годам к пятидесяти, а подчас и раньше, вам предоставляется широкий выбор вариантов отставки — имение в мире бескрылых гагарок, вилла в другом мире, во всех отношениях похожем на рай, охотничий домик в третьем мире, где разнообразие дичи и зверья просто не поддается описанию. Разумеется, вместе с семьей, если вы человек семейный, со слугами, с гарантированным исполнением любых ваших желаний. Скажите, мистер Лэтимер, разве в первичном мире можно претендовать на что-либо подобное? А ведь я перечислил далеко не все, есть и другие возможности.
— Гейл говорил мне, что технически несложно перебросить меня обратно в дом на берегу. Значит, между альтернативными мирами передвигаться можно, нельзя только вернуться в первичный мир?
— Совершенно верно. Припасы для всех миров доставляются сюда, в центр, а уж отсюда рассылаются по всем другим станциям.
— Но как? Как это делается?
— Не имею представления. Видимо, совершенно новый технический принцип. Сперва я думал, что действуют какие-то передатчики материи, но потом узнал, что никаких передатчиков нет, зато существуют двери. Двери, помеченные определенным шифром. Наверное, есть доверенные инженеры, владеющие этими кодами, но, кроме них, этого не знает никто.
— Вы упомянули о семьях…
— Да, здесь есть и семейные.
— Но я что-то не вижу…
— Ребятишки в школе. И вообще в это время людей не встретишь. Вот наступит час коктейлей, тогда набегут. Здесь распорядок не меняется, почти как в загородном клубе. Потому-то я и люблю вставать пораньше. Ни на кого не напорешься. Весь парк в моем личном распоряжении.
— А ведь, похоже, вам здесь нравится…
— Скорее, я ничего не имею против. Во всяком случае, это лучше той работы, какая у меня была в первичном мире. Моя профессиональная репутация там серьезно пострадала в результате споров с коллегами, затеянных, признаться, по глупости. Жена умерла. В университете меня просто терпели, и то с трудом. И когда мне предложили пристойную работу…
— Не сообщая толком, что за работа?
— Да, в общем-то, не сообщая. Но условия предлагались хорошие, и мне было обещано, что надо мной не будет начальства и я буду вести исследования, как мне захочется. Честно говоря, я просто вцепился в такое предложение.
— А потом вас ожидал сюрприз.
— Что было, то было. Ушло изрядное время, прежде чем я хоть немного попривык к ситуации.
— Но зачем им понадобился палеонтолог?
— Вы намекаете, что алчным, циничным корпорациям палеонтология вовсе ни к чему?
— Да, примерно так.
— Послушайте, Лэтимер, руководители корпораций отнюдь не безмозглые чудища. Они сознают, что здесь открываются возможности для изучения поистине уникального мира, продолжающего меловой период, который ранее считался одной из самых загадочных вех в истории планеты. Они видят в таком изучении свой вклад в копилку знаний человечества. Моя книга, когда она будет опубликована, покажет, каким был этот мир, пока не подвергся воздействию человека.
— Когда же она будет опубликована?
— Когда можно будет объявить без опаски, что открыты альтернативные миры, готовые к колонизации. Я-то сам, конечно, книги не увижу, но тем не менее горжусь ею. Здесь я нашел подтверждение принципам, вызвавшим недовольство прежних моих коллег. Они назвали эти принципы ненаучными, а на деле это их взгляды не имеют ничего общего с наукой. Книга отомстит за меня.
— Неужели это для вас так важно? Даже после вашей смерти?
— Разумеется, важно. Даже после смерти. — Саттон посмотрел на часы. — Наверное, уже пора. Мне только что пришло в голову — вы что-нибудь сегодня ели?
— Нет, — ответил Лэтимер. — Я совершенно забыл о еде, а ведь я голоден!
— В баре уже подают закуски. Это поможет продержаться до обеда.
— Еще один вопрос, прежде чем отправиться в бар. Вы упомянули, что рептилии обнаружили способность к эволюционному развитию. В каком направлении? Что в них могло измениться?
— Представьте себе, многое. Изменилось строение тел. Произошли какие-то экологические изменения, а быть может, и поведенческие, хотя ручаться за это нельзя. Откуда мне знать, как они вели себя прежде! Некоторые из крупных хищников, вероятно, не изменились вообще. А может, в каких-то случаях поднабрались ловкости. Добыча-то стала пугливее и резвее, вот и хищникам приходилось становиться проворнее, если им не нравилось голодать. Но самая удивительная из перемен — разум. Появился один вид, насколько могу судить, совершенно новый вид, демонстрирующий все признаки выраженного интеллекта. Но если это интеллект, он развивается в странном направлении. Трудно сделать какое-то определенное заключение. Стоит напомнить, что из всех тупиц, когда-либо бродивших по Земле, динозавры не знали себе равных. Разума в них не было просто ни на грош.
— Вы сказали, развитие интеллекта приняло странное направление?
— Постараюсь объяснить. Я вел наблюдения за этими умниками по многу часов подряд. Я почти убежден, что они пасут стада травоядных — я имею в виду травоядных рептилий. Они не носятся вокруг стад, как сторожевые собаки вокруг овец, и тем не менее я уверен — свой скот они контролируют. Какая-то группа обязательно наблюдает за стадом, и пока идет наблюдение, стадо не разбредается, а держится кучно, как овцы под присмотром собак. И когда настает момент перейти на новое пастбище, стадо движется организованно. А время от времени отдельные особи отделяются от стада и трусят в определенное место, где их поджидают другие представители моих так называемых разумных динозавров и без сопротивления забивают. Жертвы идут на бойню просто безропотно. Не могу избавиться от впечатления, что эти травоядные — мясные стада, домашний скот динозавров разумных. И еще одно. При нападении хищников эти разумные их попросту изгоняют. Не охотятся на них, никак их не отпугивают, просто выходят на видное место и спокойно себе садятся. И как только хищники это видят, их охватывает вроде бы беспричинное беспокойство, и какое-то время спустя они уходят прочь.
— Гипноз? Какое-то умственное воздействие?
— Все возможно.
— Но это не обязательно интеллект. Это может быть просто-напросто благоприобретенный жизненный навык.
— Мне так почему-то не кажется. Они не только стерегут стада и отгоняют хищников — они частенько сидят группами сами по себе. Точно, как беседующие люди. Именно такое у меня создалось впечатление — они сидят и беседуют. Никаких стадных привычек, никаких шумных игрищ, никакой возни, ничего похожего. И, по-видимому, почти никаких физических контактов — ни шлепков, ни ласк, ни прямых прикосновений. Словно они ни в чем таком не нуждаются. Однако они танцуют. Какие-то ритуальные танцы, хоть и без музыки. У них нет инструментов, чтоб извлекать музыку. И вообще никакой материальной культуры. У них нет рук, чтобы изготовить какие бы то ни было предметы культуры. А может, им и не нужны ни станки, ни оружие, ни музыкальные инструменты. И в то же время очевидно, что у них есть святилища. Места, куда они отправляются поодиночке или малыми группами размышлять, а возможно, молиться. Мне известно одно такое место, но могут быть и другие. Ни идолов, ни предметов поклонения. Просто уединенное место, хотя в нем, по всем признакам, есть что-то особенное. Они посещают его год за годом. Пробили к нему тропу и утоптали ее за столетия. Не видно ни молитвенных бдений, ни каких-либо обязательных ритуалов. Приходят и сидят. В самое разное время. В этом мире воскресные службы не установлены. По-моему, они ходят в святилище тогда и только тогда, когда у них возникает в том нужда.
— От такого просто дрожь берет, — сказал Лэтимер.
— Да, не спорю, — согласился Саттон. И опять посмотрел на часы.
— Что-то мне остро хочется выпить. А вам?
— Да, — ответил Лэтимер. — Рюмка мне, чувствую, не повредит.
Теперь, сказал он себе, я знаю гораздо больше, чем раньше. Я знаю, как заменяют прислугу в доме на берегу и откуда поступают припасы. Совершенно очевидно, что всем и всеми распоряжаются и управляют из этого центра. Из первичного мира периодически поступают товары и персонал, а все остальное решается здесь.
Что приводило в недоумение, так это позиция Саттона. Тот, по всей видимости, был доволен своим положением и нисколько не возмущен ссылкой в этот мир. "Они вовсе не безмозглые чудища", — заявил Саттон, намекая, что руководители проекта — рассудительные люди, озабоченные интересами общества. Он пребывал в убеждении, что задуманная им книга будет опубликована и реабилитирует его посмертно. А еще, напомнил себе Лэтимер, у Инид пропали стихи, а у Дороти — роман. Может статься, стихи и роман оценены кем-то как шедевры, которые нельзя утратить, и уже опубликованы в первичном мире, допустим, под псевдонимом?
А что случилось с теми, кто вел исследования, приведшие к открытию альтернативных миров, кто придумал, как достичь их и заселить? Уж кого-кого, а этих отселили из первичного мира в самую первую очередь — они-то действительно ставили секретность проекта под угрозу. Вероятно, ныне они в отставке, живут помещиками на каком-нибудь из открытых ими миров.
Вслед за Саттоном Лэтимер обогнул одну из рощиц, щедро рассыпанных по парку, и тогда услышал отдаленный гомон: где-то счастливо резвились, играли дети.
— Вот и уроки кончились, — заметил Саттон. — В ближайший час ребятишки здесь — полные хозяева.
— С вашего разрешения, — произнес Лэтимер, — еще один вопрос. Во всех этих альтернативных мирах есть ли свои собственные туземцы? Обнаружены там представители рас, отличных от нашей?
— Насколько мне известно, — ответил Саттон, — человек появился лишь однажды, в первичном мире. Но я, наверное, не в состоянии полностью ввести вас в курс дела. Допускаю, что я и сам многого не знаю. Слишком занят по прямой своей специальности, и пытаться что-то выяснить за ее пределами не остается времени. То, чем я поделился, — отрывочные сведения, почерпнутые из случайных разговоров. Я даже не знаю, сколько всего альтернативных миров, не знаю, во многих ли мирах учреждены станции. Правда, знаю, что в мире бескрылых гагарок есть и другие станции, помимо дома на берегу.
— Под станциями вы подразумеваете места, где содержатся нежелательные элементы?
— Вы прибегаете к очень жестким формулировкам, мистер Лэтимер, но, в общем, вы правы. А по поводу появления человека где-либо, кроме нашей с вами Земли, — не думаю, что такое предположение вероятно. Мне сдается, что и в одном-то мире человек появился лишь в результате серии счастливых случайностей. Вдуматься пристально — у него не было настоящего права на перспективное развитие. Человек — своего рода эволюционная ошибка.
— А разум? Разум развился в первичном мире, и вы доказываете, что и здесь тоже. Нельзя ли предположить, что эволюция нацелена на возникновение разума и добивается этой цели в какой бы то ни было форме в каждом из миров? С чего вы взяли, что в мире бескрылых гагарок нет разума? Вокруг дома на берегу обследовано всего-то пять-шесть квадратных миль. Да и вокруг других станций, вероятно, не больше.
— Вы задаете немыслимые вопросы, — сухо ответил Саттон. — При всем желании ответить на них не могу.
Они, наконец, достигли точки, откуда здание центра было видно полностью. Да, теперь здесь было людно. Мужчины и женщины прогуливались, грелись на солнышке, валялись на траве. На террасах составилось несколько увлеченно беседующих компаний. Повсюду носились дети, играющие в свои беззаботные игры. И вдруг шедший впереди Саттон остановился так резко, что Лэтимер с трудом уклонился от столкновения, и показал куда-то:
— Вон они, легки на помине!
Лэтимер послушно взглянул в указанном направлении, но не заметил ничего необычного.
— Кто? Где?
— На вершине холма, сразу за северными воротами…
Спустя секунду-другую Лэтимер различил дюжину припавших к земле фигурок: они оседлали тот самый холм, откуда всего несколько часов назад он катился кубарем вниз, к воротам, в поисках убежища. Фигурки были слишком далеко, чтобы рассмотреть их толком. Пожалуй, они слегка напоминали рептилий и казались угольно-черными, но был ли это естественный цвет их кожи или обман зрения, порожденный тем, что приходилось смотреть против солнца, художник решить не смог.
— Те самые, про которых я говорил вам, — пояснил Саттон. — Довольно обычное для них занятие — сидят и наблюдают за нами. Надо думать, мы интригуем их ничуть не меньше, чем они нас.
— Что, разумные динозавры?
— Они самые…
Откуда-то издали донесся крик — слов было не разобрать, но это был несомненно панический крик, вопль ужаса. Потом крик подхватили многие, на разные голоса.
По парку отчаянно, сломя голову бежал человек. Руки его рассекали воздух, как крылья мельницы, ноги мелькали так, что сливались в смутное пятно. На расстоянии бегун выглядел совсем игрушечным, но направлялся он несомненно в северо-восточный угол территории, прямо к четерехфутовому заборчику внутри основной, более высокой ограды. За ним неслась целая толпа преследователей с явным, но тщетным намерением догнать бегущего и повалить наземь.
— Боже мой, это Брин! — воскликнул Саттон.
У палеонтолога перехватило дыхание, лицо посерело. Он рванулся вперед, но запнулся, открыл рот, чтобы присоединиться к крику, но задохся. Бегун перемахнул внутренний заборчик одним прыжком. Ближайший из преследователей отставал на много футов.
Брин поднял руки над головой и с маху ударил ими по проволоке под током. Его словно стерло ослепительной вспышкой, вдоль проволоки пробежали язычки пламени, яркого и искристого, как фейерверк.
Секунда — и пламя погасло, и у ограды осталось лишь чадящее темное пятно, отдаленно напоминающее человека. Толпа будто издала тяжкий вздох и стихла. Преследователи остановились, на какой-то миг утратив способность шевелиться. Потом одни побежали снова, другие нет, и опять зазвучали голоса, хотя криков стало поменьше. Лэтимер глянул на вершину холма — там было пусто. Динозавры куда-то пропали. И Саттон тоже сгинул без следа.
"Так, значит, это Брин висит там на ограде, — подумал Лэтимер. — Тот самый Брин, глава группы оценки, — единственный, если верить Гейлу, кто мог бы объяснить, отчего его, художника, решили заманить в дом на берегу. Тот самый Брин, погрязший в психологических тонкостях, вникавший в характер каждого клиента, сопоставлявший каждый характер с экономическими выкладками, с индексами социальной диагностики и Бог весть с чем еще, и все ради решения: позволить ли клиенту оставаться в первичном мире, как и раньше, или изъять его оттуда раз и навсегда. А ныне изъяли самого Брина — и изъяли куда решительнее, чем любого из остальных".
Однако, помнится, в тот момент, когда заварилась эта каша, они с Саттоном как раз собирались выпить. Лэтимер четко ощутил, что нужда не отпала, рюмка не повредит, и решительно зашагал к подъезду.
В вестибюле было по-прежнему почти пусто. Три человека сидели за столиком в углу, не притрагиваясь к стоящим перед ними стаканам. В другом углу, на диване, мужчина и женщина были погружены в тихий разговор, и еще кто-то, оккупировав бар самообслуживания, сосредоточенно подливал себе из бутылки. Лэтимер направился к бару, взял чистый бокал. Человек у стойки произнес:
— Вы, наверное, новичок. Не припоминаю, чтобы мне случалось видеть вас здесь прежде.
— Да я только сегодня прибыл, — отозвался Лэтимер. — Часа три-четыре назад…
Он пригляделся к бутылкам, но его любимого сорта виски среди них не нашлось. Пришлось согласиться на другой, чуть похуже, зато плеснул он себе поверх льда, щедро, от души. Рядом стояли подносы с сандвичами. Он положил себе на тарелку два.
— Ну, — спросил человек у стойки, — и как вам нравится эта история с Брином?
— Не знаю, что и сказать. Я с ним еще и знаком-то не был. Правда, Гейл называл мне его имя.
— Третий, — сообщил человек. — Третий за последние четыре месяца. Что-то тут не так.
— Что, все на заборе?
— Нет-нет. Один выпрыгнул с тринадцатого этажа. Бог ты мой, ну и неаппетитное зрелище! Другой повесился…
В эту минуту в вестибюле появился еще один гость, и человек, оторвавшись от стойки, направился к вновь прибывшему. Лэтимер остался наедине со своим бокалом и сандвичами. Народу больше не прибавлялось, и ему сделалось одиноко. Внезапно на него обрушилось чувство, что он здесь иностранец, незваный и всем чужой. Наверное, это неприятное чувство сидело в нем все время, но здесь, в пустоте вестибюля, поразило его с особенной силой. Можно было присесть за какой-нибудь столик или в кресло, или на краешек дивана, благо свободных столиков, кресел и диванов было хоть отбавляй. Можно было подождать, чтобы кто-то составил ему компанию, но он содрогнулся при самой мысли об этом. Не хотелось ни знакомиться с этими людьми, ни тем более разговаривать с ними. По крайней мере, сейчас хотелось держаться от них подальше.
Пожав плечами, он добавил себе на тарелку третий сандвич, потянулся к бутылке и долил бокал до краев, вышел из вестибюля и поднялся лифтом на свой этаж. В комнате выбрал самое удобное кресло и расположился в нем, водрузив тарелку с сандвичами на столик. А затем позволил себе вволю хлебнуть из бокала, поставить его рядом на пол и объявить вслух:
— И пусть они все катятся к дьяволу…
Он расслабился, осязая буквально физически, как раздробленное "я" потихоньку опять собирается воедино, как осколок за осколком вновь ищут и находят свои законные места, возвращая ему, Лэтимеру, ощущение цельности, ощущение собственной личности. Без всякого усилия он стер из памяти Брина, Саттона и вообще события последних часов — он хотел быть всего-навсего человеком, расположившимся в удобном кресле в своей комнате, и это ему удалось.
И все же он задумался о силах, игрушкой которых стал, о тайных властителях мира. Нет, им мало завладеть одним миром, они желают заполучить в рабство все остальные миры. Но какова методичность, каков загляд в будущее — и какова наглость! Им, видите ли, нужна уверенность, что освоение других миров обойдется без противников, тявкающих им вслед, без энтузиастов, требующих охраны окружающей среды в этих мирах, и без фанатиков, самозабвенно протестующих против засилия монополий. Им нужна только и единственно примитивная деловая этика вроде той, какую насаждали надменные бароны-лесопромышленники, возводившие для себя имения наподобие дома на берегу.
Лэтимер поднял бокал с пола и сделал еще глоток. В бокале, как выяснилось, осталось уже меньше половины. Надо было прихватить с собой всю бутылку, никто бы не возразил. Потянувшись за сандвичем, он быстро сжевал его, взялся за второй. Сколько же времени прошло с тех пор как ему случилось поесть в последний раз? Он бросил взгляд на часы и мгновенно понял, что время, которое они показывают, в этом мире мелового периода недействительно. Факт был бесспорным и все же озадачил его: откуда взялась разница во времени между мирами? Может, ее и нет — по логике вещей, не должно бы быть, — но тогда влияют какие-то иные факторы… Он поднес циферблат к самому лицу, но цифры плясали, а стрелки не хотели согласовываться друг с другом. Тогда он хлебнул еще.
Проснулся он в темноте, недоумевая, где он и что с ним. Спина одеревенела, ноги сводило судорогой. Однако затмение вскоре кончилось, память вернулась, подробности последних двух дней обрушились на него лавиной — сперва они были разрозненны, но быстро выстраивались в цепь, смыкались в узор беспощадной реальности.
Стало быть, он так и забылся в кресле. Лунный свет, льющийся из окна, отражался в пустом бокале. На столике неподалеку стояла тарелка с половинкой сандвича. Вокруг царила полная тишина, ниоткуда не доносилось ни звука. Должно быть, мелькнула мысль, уже за полночь, и все угомонились. А что если в здании и вовсе никого нет? Может, по стечению обстоятельств, по каким-то неведомым причинам вся штаб-квартира эвакуирована и в ней уже ни души, кроме проспавшего художника? Хотя такое, он понимал и сам, крайне маловероятно.
Он поднялся на непослушные ноги и подошел к окну. Окрестный ландшафт стелился чистым серебром, гравированным там и сям глубокими тенями. Где-то сразу за оградой улавливался намек на движение, но что именно движется, различить было нельзя. Наверное, какой-нибудь зверек рыщет в поисках пищи. Ведь там заведомо есть не только рептилии, но и млекопитающие, быстроногие и пугливые, приученные держаться настороже и убираться с дороги. Судьба не дала им здесь шанса развиться так же, как в первичном мире, где миллионы лет назад некий катаклизм очистил планету от былых владык и создал вакуум, который можно и нужно было заполнить.
Серебряный мир за окном производил колдовское впечатление — не волшебство ли видеть новый с иголочки мир, не тронутый руками и инструментами человека, мир чистенький, не ведающий мусора? И если он рискнет выйти наружу и побродить под луной, не повлияет ли незваное присутствие человека, которому здесь не место, на это впечатление, не исчезнет ли колдовство?
Он вышел из комнаты и спустился лифтом на первый этаж. От вестибюля его отделял лишь небольшой коридорчик, а за ним дверь. По коридору он прокрался на цыпочках, хотя и не мог бы объяснить, почему, — вроде бы в здании, где все давно спят, потревожить было некого. Но неожиданно он различил голоса и, замерев в тени, быстро оглядел вестибюль в поисках их источника. В дальнем от него углу за столиком сидели трое. На столике были бутылки и стаканы, но трое, похоже, совсем не пили, а, склонившись друг к другу, вели серьезный разговор. И будто дождавшись появления Лэтимера, один из троих вдруг откинулся на спинку стула и повысил голос, звонкий от гнева.
— Я предупреждал вас! Я предупреждал Брина и предупреждал вас, Гейл. А вы меня высмеяли…
Лэтимер узнал голос Саттона. Говоривший находился слишком далеко, и лица было не разглядеть, да и освещение оставляло желать лучшего, но спутать голос было невозможно.
— Вовсе я вас не высмеивал, — не согласился Гейл.
— Вы, может, и нет, а Брин поднял на смех, другого слова не подберу.
— Не знаю, кто кого поднял на смех, — вмешался третий собеседник, — но действительно слишком многое идет наперекосяк. Дело не только в трех самоубийцах. Сколько всякого другого — ошибки в расчетах, ошибки в обработке данных, ошибки в выводах. Все подряд летит к чертовой матери. Взять хотя бы вчерашний отказ генератора. Мы же целых три часа сидели без света, а ограда была обесточена. Вы что, сами не понимаете, что случилось бы, если бы несколько крупных хищников собрались и…
— Да понимаем, понимаем, — перебил Гейл, — но это была просто поломка. Такое всюду случается. Что меня тревожит по-настоящему, так этот художник Лэтимер. Вот уж накладка чистой воды. Начнем с того, что не было же никакого резона заточать его в доме на берегу. Операция была тонкая, сложная и стоила кучу денег. Но вот водворили его туда, и что дальше? На следующий же день он совершает побег. Уверяю вас, джентльмены, накладок стало недопустимо много. Гораздо больше, чем можно позволить себе, если мы хотим продолжать операцию.
— Нет никакого проку скрывать друг от друга правду и играть в секретность, — заявил Саттон. — Вам известно, что происходит, а мне тем более. Чем скорее мы признаем это и начнем соображать, что тут можно сделать, тем лучше для нас самих. Если здесь вообще можно что-нибудь сделать. Мы выступили против разума, который равен нам во всех отношениях, но устроен иначе. Настолько иначе, что бороться с ним мы не способны. Ментальная сила против силы чисто технической — ей-ей, в таком противоборстве я ставлю на ментальную силу. Я предупреждал вас еще много месяцев назад. Я говорил вам: обращайтесь с этими умниками как можно деликатнее. Не делайте ничего, что могло бы их обидеть. Относитесь к ним уважительно. Думайте о них дружелюбно, потому что, возможно, они понимают, что вы думаете. Я лично полагаю, что понимают. Я говорил вам все это — и что дальше? Компания болванов решает поохотиться после работы и, поскольку другой добычи не попадается, стреляет по нашим друзьям, как по живым мишеням…
— Но это ведь тоже случилось много месяцев назад, — вставил третий собеседник.
— Они проводили опыты, — предположил Саттон. — Выясняли, что им по плечу. Как далеко они могут зайти. Вот результат: они могут остановить генератор. Могут спутать наши расчеты и оценки. Могут вынудить людей к самоубийству. Один Бог знает, что они еще могут. Недельки через две-три узнаем и мы. Да, между прочим, хотелось бы разобраться, какой выдающийся идиот решил расположить штаб-квартиру всей операции именно в этом мире?
— Тут было много соображений, — сказал Гейл. — Прежде всего место казалось безопасным. Если бы наши противники надумали захватить нас врасплох…
— Да вы просто с ума сошли! — крикнул Саттон. — Какие противники? Нет у вас никаких противников, откуда им взяться…
Лэтимер быстро прошел краем вестибюля, приоткрыл внешнюю дверь и осторожно протиснулся наружу. Обернувшись через плечо, убедился, что трое по-прежнему у стола. Саттон продолжал кричать, стуча кулаком по столешнице. Гейл заорал в ответ, и голос его на миг перекрыл рык Саттона:
— Ну как было заподозрить, что здесь развился разум? В мире безмозглых ящериц…
Лэтимер прокрался по каменным плитам террасы, сбежал по ступенькам и выбрался на газон. В безоблачном небе плыла полная луна, и мир оставался полон серебряного волшебства. Воздух был мягок, свеж и чист, удивительно чист.
Но он теперь едва ощущал волшебство и даже свежесть. В сознании билась, гудела одна мысль: ошибка! Ему вовсе не место в доме на берегу, произошла ошибка в расчетах. Из первичного мира его похитили только под гипнозом разумных рептилий, населяющих мир нескончаемого мелового периода. Однако вина за это, понятно без долгих слов, падает не на них, а на его сограждан по первичному миру — на тех, кто вывел схему, согласно которой первичный мир и миры альтернативные следовало полностью избавить от всех, кто противится интересам большого бизнеса.
Пройдя по газону, он поднял взгляд на вершину северного холма. Да, они опять были там — вереница коренастых фигурок, согбенных, ящероподобных, мрачно взирающих сверху вниз на пришельцев, которые осмелились осквернить их мир.
Вспомнилось, что еще недавно он, Лэтимер, обдумывал, как в одиночку сокрушить бесчеловечный проект. Обдумывал, прекрасно сознавая, что это не по силам не только одиночке, но, вероятно, даже специально подобранной группе людей.
А теперь оказалось, что можно не тревожиться. Рано или поздно, в недалеком будущем проект будет похоронен. Может быть, поначалу персонал перебросят отсюда в дом на берегу или на другие, как их называют, станции, только бы подальше от этого злополучного здания. Может статься даже, что будет предпринята попытка продолжить проект, построив другую штаб-квартиру в ином, более безопасном мире. Но, по меньшей мере, человечество выиграет какое-то время, и не исключено, что проекту все-таки крышка. На него уже извели бессчетные миллиарды. Сколько еще миллиардов воротилы первичного мира согласятся вложить в свою затею? Ведь в этом же соль вопроса, в этом смысл любого предприятия в первичном мире: стоит ли овчинка выделки?
Дэвид Лэтимер повернулся лицом к вершине и к тем, кто расположился на ней. И, залитый колдовским лунным светом, торжественно поднял руку, приветствуя собратьев по разуму.
Он отлично сознавал даже в эту минуту, что жест бесполезен — жест для себя, а отнюдь не для согбенных фигурок на вершине, которые не оценят его поступка. Но при всем при том ему представилось важным сделать этот жест, свидетельствующий, что он, гомо сапиенс, питает искреннее уважение к другим разумным и надеется, что со временем две расы сумеют выработать взаимоприемлемые правила отношений, общий моральный кодекс.
Фигурки на вершине не шевельнулись. А чего еще можно было от них ожидать? Откуда им было знать, что он попробовал безотчетно пообщаться с ними? Да и что им до такого общения? В сущности, он и не пытался общаться, а лишь подал знак, в первую очередь себе, о том, что в данную секунду им овладели братские чувства…
И едва он подумал о братстве, как на него накатила волна теплоты, окутала его и обняла — по смутным детским воспоминаниям, именно так тепло было на руках у мамы, когда она укладывала его в постель. А затем он тронулся в путь. Его приподняло и понесло, забор под током проплыл где-то внизу, и под ногами заскользил склон крутого холма. Он не испытал испуга: все было, как во сне, как в сказке, и рождало в глубине души странную уверенность, что на самом-то деле с ним ничего не происходит, а следовательно, и опасности нет.
Он очутился лицом к лицу с согбенными фигурками, сидящими полукругом, и, хотя сознание было по-прежнему спутанным, их можно было хорошо разглядеть. В общем, глядеть было особенно не на что. Они оставались такими же коренастыми и бесформенными, как и с дальнего расстояния. Их тела казались неуклюжими глыбами без каких-либо деталей, различимых при лунном свете, но вот лица — этих лиц Лэтимеру никогда не забыть. Лица сохраняли треугольные очертания, свойственные рептилиям, однако жесткость треугольных контуров значительно смягчали глаза — живые, ясные, исполненные сострадания.
Он вглядывался в эти лица и все же никак не мог избавиться от сомнений: действительно ли он здесь, в нескольких футах от них, или по-прежнему стоит внизу, на газоне, а они сидят, согбенные, на своей верхотуре? Он напрягся, сознательно пытаясь сориентироваться, ощутить почву под ногами, прижаться к ней подошвами — но нет, старайся не старайся, земли под ногами не ощущалось.
В них не было ничего особенно отталкивающего или пугающего — они внушали легкую брезгливость, и только. Сидят себе скорчившись, нечетким кружком, и пялятся своими добрыми, сочувствующими глазами. И все же странным образом, какой он не взялся бы определить, их присутствие ощущалось ежесекундно. Они не тянулись к нему физически, не пробовали дотронуться возможно, из боязни, что если попробуют, он отшатнется, — и тем не менее дотягивались до него как-то иначе, словно бы заливали в него, как воду в бутыль, самую суть своего естества.
А потом они заговорили с ним: не голосом, не словами, он не мог бы сказать как, а может, с помощью того самого естества, которое залили в него.
— Теперь, когда мы познакомились, — заявили они, — мы отсылаем тебя обратно…
И он очутился — где? — в конце вымощенной кирпичом подъездной аллеи, ведущей к дому. За своей спиной он услышал сырые, ветреные шорохи первобытного леса, и в ближних деревьях гортанно перекликались две совы. На широкой лужайке росли могучие дубы, а под ними стояли красивые каменные скамьи, на которых, судя по их виду, никто никогда не сидел.
Дом на берегу. Они вернули его в дом на берегу, а не в штаб-квартиру, не в засаженную травой загородку под холмом в мире, где меловой период никогда не кончался и не кончится.
Они вернули его сюда, но он чувствовал, что естество, которое в него закачали уродцы, сохранилось и бурлило внутри и источало знание и комфорт.
Кто они? — спросил он себя. Полиция, а может, беспристрастные судьи? В любом случае они и в будущем станут следить за потугами воротил, которые ищут для себя монопольных выгод в альтернативных мирах, открытых ныне для человечества и, наверное, для многих других разумных рас. Следить и при необходимости вносить коррективы с тем, чтобы эти миры не пали жертвой межнациональных финансовых устремлений расы, впервые их открывшей, а были неотъемлемым достоянием всех, — вероятно, все-таки немногих — разумных видов, развившихся на всех мирах. Станут следить, в частности, и за тем, чтобы любой мир использовался мудрее, чем люди использовали свой родной первичный мир.
И они не сомневаются ни на миг, что это может быть и будет сделано. Более того, они уверены, что это неизбежно случится, что в грядущие годы люди и другие разумные существа расселятся по райским мирам, о которых упоминал Саттон, и что с мирами, поджидающими поселенцев, будут обращаться с бережностью, человечеству доселе не свойственной. Потому что диковинные согбенные стражи рассядутся на множестве холмов во всех мирах и повсюду будут нести свою неусыпную вахту.
Но можно ли им доверять? — задал он себе вопрос. Задал и устыдился. Ведь они заглянули ему в глаза, а затем поделились с ним своим естеством и вернули его сюда, а не в укрепленный лагерь в меловом периоде. Они знали, они разобрались, где ему будет лучше всего. А раз так, то, несомненно, разберутся и во всем остальном.
Он пустился по аллее быстрым шагом, клацая каблуками по кирпичам. Как только он подошел к крыльцу, дверь распахнулась, и на пороге вырос слуга в ливрее.
— Вы опаздываете, — произнес дворецкий. — Остальные ждали вас, ждали, но только что сели обедать. Суп наверняка еще не остыл.
— Виноват, — ответил Лэтимер. — Меня задержали непредвиденные обстоятельства.
— Кое-кто полагал, что надо пойти поискать вас, но мистер Джонатон сумел их отговорить. Он заверил, что с вами все будет в порядке. Заявил, что у вас есть голова на плечах. И выразил уверенность, что вы вернетесь. Пропустив Лэтимера внутрь, дворецкий закрыл за ним дверь и добавил: — Все будут счастливы убедиться, что вы в самом деле вернулись…
— Благодарю вас, — откликнулся Лэтимер.
И, стараясь не слишком спешить, подавляя вскипающую в душе радость, двинулся к гостиной, откуда доносились веселый смех и оживленная болтовня.
КЛИФФОРД Д. За свою пятидесятипятилетнюю карьеру САЙМАК написал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, из когда-либо написанных. Родившийся в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, Саймак в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конце концов стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, а в свободное время писал художественную литературу.
Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", которая стала реакцией на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Пересадочная станция". В 1953 году "Город" был удостоен Международной премии в области фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии "Хьюго" и премию "Небьюла". В 1977 году он стал третьим великим мастером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за жизненные достижения.
ДЭВИД У. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. Поскольку здоровье Саймака ухудшалось, Уиксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком после смерти Саймака, Уиксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетнюю писательскую карьеру Саймака, возможно, никогда бы не получили такой возможности чтобы насладиться всей его короткой беллетристикой. Попутно Уиксон также читал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.
Слово "драммер" образовано от английского выражения "to drum up business" — букв.: "зазывать клиентов в бизнес".
Модель 1873 г., шестизарядный револьвер одинарного действия под унитарный патрон специального калибра, разработанный конкретно для этого оружия.
Лошадь в постромках впереди коренной, тянущая повозку вперед.
Служба маршалов — старейшее правоохранительное учреждение США (существует с 1789 г.), созданное для "претворения в жизнь принятых законов".
Сленговое обозначение спиртного.
Айви Лиг — объединение американских университетов: Принстонского, Гарвардского и Йельского