Клиффорд Д. Саймак влюбился в научную фантастику, когда был совсем юным — и когда сама эта область была еще совсем молодой. Журналы о научной фантастике были в новинку, и они отчаянно нуждались в материале. В те дни, как позже скажет Клифф, чтобы стать писателем-фантастом, не требовалось особых способностей — просто конкуренция была очень низкой. Конечно, это положение быстро изменилось, поскольку начинающие писатели учились своему ремеслу на практике.

Клифф однажды скажет в интервью Дарреллу Швейцеру, что ранняя научная фантастика была «чем-то новым, и это было замечательно. Написана она была не очень хорошо, но в то время мы этого не знали. Годы спустя я понял, что написана она была плохо».

Но для Клиффа Саймака было важно совершенствоваться в своем ремесле, и он стал известен как настоящий мастер своего дела. Таким образом, он иногда комментировал свою прошлую работу (не часто; для него работа, однажды законченная, была делом решенным, в нее нельзя было вмешиваться или переосмысливать).

Например, «Безумие с Марса» (1938) и «Большая уборка на Солнце» (1940) были двумя рассказами, о которых он позже публично пожалел. Позже он скажет, что это были «поистине ужасные примеры мучительных попыток автора найти себя… Возможно, взыскательный читатель обнаружит в них какие-то зачатки более позднего творчества, но меня передергивает от того, что их читают». (Примечание: этот редактор и читатель нашли что-то хорошее и в том, и в другом).

Какими еще рассказами Клифф особенно гордился? Или нет? (Ознакомьтесь с руководством в самом конце этой статьи, чтобы узнать, какой рассказ в какой сборник входит).

Позже Клифф сказал библиографу, что он «был в восторге» от «Дома на берегу» и «Фото битвы при Марафоне», но на самом деле он не объяснил причины этого чувства. Проработав рассказ, который он первоначально назвал «stamp story» (Рассказ о марке), Клифф позже отметил в дневнике, что он («Leg. Forst.» (Коллекционер)) оказался «рассказом лучше, чем я ожидал».

Он признался в своем дневнике, что рассказ под названием «Realtor» (Риэлтор) (который впоследствии станет «Carbon Copy» (Точная копия)) «пишется свободно и легко». Рассказ, который впервые появился в дневнике Клиффа под названием «Rats in the Walls» (Крысы в стенах), оказался «Необъятным двором», который он описал бы как «возможно, лучший пример рассказа о первом контакте, который я когда-либо создавал».

С другой стороны, Клифф описал бы «Спокойной ночи, мистер Джеймс» как «настолько порочную, что это единственная из моих историй, адаптированная для телевидения» (я тоже воспринял это как довольно порочный комментарий о телевидении). «Это настолько не похоже ни на что из того, что я когда-либо писал, — продолжил он, — что временами я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, как я дошел до этого».

Но «Воспителлы», как позже сказал Клифф, были «самой нежной историей, которую я когда-либо писал». По его словам, в ней было «то качество сострадания и человеческих потребностей, которое я часто пробовал, но никогда не получалось так хорошо». Он также чувствовал, что проделал очень хорошую работу с «Кто там в толще скал»; «Призрак модели „Т“», которая, по его мнению, была ближе к духу начала 1920-х годов, «чем все книги, которые были ей посвящены».; и «Земля осенняя». (Последний рассказ он описал как «один из немногих рассказов, которые я написал на заказ» — Клифф должен был быть почетным гостем на Всемирной конференции научной фантастики 1971 года, и сотрудники журнала Magazine of Fantasy and Science Fiction попросили его опубликовать рассказ в связи с этим выступлением. Клифф позже напишет: «Конечно, ни один писатель никогда не бывает полностью удовлетворен тем, что он пишет. Он видит в этом неудачи и часто жалеет, что не мог сделать это как-то по-другому. Но в моем случае это в меньшей степени относится к „Земле осенней“, чем к любому другому рассказу, который я написал».)

Клифф Саймак считал свой первый роман «Космические инженеры» провальным. На тот момент он никогда не писал объемных романов, но Джон У. Кэмпбелл-младший, редактор Astounding Stories, попросил его написать рассказ, который можно было бы продолжить в серии, и Клифф согласился.

Позже Клифф скажет Сэму Московицу, что он надеялся привнести в книгу что-то от «простых людей» (этот прием он начал использовать в «Правиле 18» несколькими годами ранее), но обнаружил, что «иногда приходится быть грандиозным вопреки самому себе». (Я отмечу, что, хотя это звучит так, как будто предполагаемая неудача была отчасти делом техники, на самом деле Клифф не оправдал своих собственных ожиданий — он все еще учился тому, как стать таким писателем, каким он хотел быть.)

Несколько лет спустя новый роман поставил Клиффа в затруднительное положение: компания «Galaxy» приобрела «Роковую куклу» с намерением опубликовать ее в виде серии в своем новом журнале Worlds of Fantasy, редактором которого должен был стать Лестер дель Рей. Но вскоре дель Рей понял, что новый журнал не продержится на рынке достаточно долго, чтобы позволить опубликовать всю историю, и поэтому попросил Клиффа объединить ее в одном номере.

«Итак, я долго сидел, — позже рассказывал Клифф, — размышляя, стоит ли мне сократить текст или вернуть ему деньги, которые он за это заплатил. Мне нужны были деньги, поэтому я сократил вдвое и полностью все испортил». (Клиффу показалось бы ироничным, что сокращенная версия, появившаяся в последнем номере журнала под названием «Reality Doll» (Кукла в реальности), впоследствии была номинирована на премию «Небьюла».)

Клифф позже скажет, что роман «Исчадия разума» ", вероятно, обладает лучшим критическим потенциалом из всего, что я написал", что он "получил огромное удовольствие от написания "Заповедника Гоблинов" и что "Мастодонию" было "просто забавно писать".

Но "Выбор богов" представлял собой совершенно иную ситуацию. "В то время, когда я писал это, — скажет он позже, — я писал, не разгибаясь: я знал, что в этой истории нет сюжетной линии; в ней нет героя; в ней нет злодея; и в ней нет действия. … Но в нем было что сказать. Мой агент был потрясен."

Но затем издатель выдал Клиффу "самый большой аванс, который они когда-либо давали мне за рассказ".

И наконец, я хотел бы рассказать вам историю, которую Клифф рассказал мне однажды, когда я пытался объяснить ему, как много значил для меня его роман "Пересадочная станция", когда я читал его подростком.

В то время, как он объяснил мне, водители его газеты объявили забастовку, и его гильдия решила почтить память участников пикета. Клифф знал, что забастовка будет долгой, а на счету в банке у него была всего тысяча долларов (в начале 1960-х, эта сумма была, конечно, гораздо более значительная, чем сейчас, но ему нужно было содержать семью).

Он рассказал мне, что собирался отправиться на поиски работы, когда однажды поздно вечером внезапно осознал, что у него уже есть работа: он уже начал писать роман, написав около 40 страниц.

Поэтому на следующее утро он начал писать в 8 утра, в полдень отдыхал на час, а затем работал весь оставшийся день.

Он ненавидел это. Писательство, по мнению Клиффа Саймака, это не тот способ. Но он был дисциплинированным человеком.

Он закончил книгу, отослал ее своему агенту и чуть позже, когда забастовка еще продолжалась, получил чек на 2500 долларов. И за эту книгу он получил премию Хьюго.

Истории, упомянутые в этом введении, можно найти в следующих сборниках::

"Безумие с Марса" можно найти в первом томе, "Я весь внутри плачу и другие истории".

"Необъятный двор" можно найти во втором томе, "Необъятный двор и другие истории".

"Коллекционер", "Земля осенняя" and "Призрак модели "Т"" можно найти в третьем томе, "Призрак модели "Т" и другие истории".

"Большая уборка на Солнце" можно найти в шестом томе, "Дом обновленных и другие истории".

"Воспителлы" можно найти в седьмом томе, "Когда в доме одиноко и другие истории".

"Дом на берегу" and "Спокойной ночи, мистер Джеймс" можно найти в томе восемь, "Спокойной ночи, мистер Джеймс и другие истории".

"Точная копия" можно найти в девятом томе, "На Землю за вдохновением и другие истории".

"Кто там в толще скал" можно найти в томе двенадцать, "Кто там в толще скал и другие истории".

"Фото битвы при Марафоне" можно найти в томе тринадцать, "Ведро алмазов и другие истории".

"Правило 18" можно найти в томе четырнадцатом, "Убийцам не следует курить и другие истории". (При подготовке к изданию том был переименован и стал называться "Эпилог" — прим. составителя.)

Ничего в доме нельзя человеку держать. Вечно все теряется, вечно все пропадает, а ты ищешь, перерываешь все вверх дном, на всех орешь, всех расспрашиваешь, подозреваешь.

И так в каждой семье.

Но запомните одно: не старайтесь выяснить, куда пропадают вещи, кто бы это мог взять их. И думать не думайте заниматься расследованием. Себе дороже станет!

Вот послушайте, какой случай был со мной.

Шел я с работы и купил по дороге лист почтовых марок — хотел разослать чеки, оплатить месячные счета. Но только я сел заполнять чеки, как ввалились супруги Мардж и Льюис Шоу. Льюиса я недолюбливаю, да и он меня едва выносит. Но Мардж с Элен добрые подруги; они заболтались, и чета Шоу проторчала у нас весь вечер.

Льюис рассказывал мне, чем он занимается в своей исследовательской лаборатории. Я пытался заговорить о другом, но он все долбил одно и то же. Думает, наверно, что раз сам увлекается, то и другие должны интересоваться его работой. А я в электронике ничего не смыслю, микромодуль от микроскопа не отличу.

Унылый был вечера, и, что хуже всего, мне и заикнуться об этом было нельзя. Элен тотчас бы на меня набросилась, стала бы говорить, что я бирюк.

И вот на следующий день я пошел после обеда в своей кабинет заполнять чеки и, разумеется, обнаружил, что марки пропали.

Я оставил марки на письменном столе, но теперь на столе не было ничего, кроме кубика: хотя юный Билл не интересовался кубиками уже несколько лет, они время от времени все еще оказывались в самых неподходящих местах.

Я окинул взглядом комнату, потом подумал, что марки, вероятно, сдуло со стола, и, стоя на четвереньках обшарил весь пол. Марок нигде не было.

Я пошел в гостиную, где, уютно устроившись в кресле, Элен смотрела телевизор.

— Не видела я их, Джо, — сказала она. — Посмотри у себя на столе.

Именно такого ответа я и ожидал.

— Может, Билл знает, — предположил я.

— Его сегодня почти целый день дома не было. Когда появится, спросишь.

— А где он болтается?

— Занят коммерцией. Меняет тот новый пояс, который мы ему купили, на пару шпор.

— Не вижу в этом ничего дурного. Когда я был мальчишкой…

— Дело не только в поясе, — сказала Элен. — Он меняет все подряд. И хуже всего то, что он никогда не остается в проигрыше.

— Смышленый парнишка.

— Если ты будешь так относиться к этому, Джо…

— Мое отношение тут ни при чем, — сказал я. — Такие отношения существуют во всем деловом мире, Когда Билл вырастет…

— Вырастет и… попадет в тюрьму. Если бы ты видел его за этим занятием, ты бы тоже сказал, что ему прямая дорога в арестанты.

— Ладно, я поговорю с ним.

Я вернулся в кабинет, потому что атмосфера в гостиной была не такой дружественной, как хотелась бы, и потом, мне надо было послать чеки независимо от того, нашел я марки или не нашел.

Я вынул из ящика пачку счетов, чековую книжку и авторучку. Потом протянул руку, чтобы переложить кубик и освободить место для работы. Но, как только он оказался у меня в руке, я понял, что это не детский кубик.

Вес и размеры у этого предмета были, как у кубика, и на ощупь он напоминал пластик, разве что такого гладкого пластика я никогда не встречал. Он был сухой и в то же время как маслом смазанный.

Я положил его на стол и придвинул поближе лампу. Но ничего особенного не увидел. Кубик как кубик.

Вертя его в руке, я старался определить, что это такое. И вдруг увидел на одной из его сторон небольшое продолговатое углубление — совсем маленькое, почти царапину.

Я присмотрелся и увидел, что углубление выточено и на дне его бледная красная полоска. Могу поклясться, что эта красная полоска мерцала. Я поднес предмет поближе к глазам, но мерцание прекратилось.

То ли краска вдруг обесцветилась, то ли мне все померещилось, но уже через несколько секунд я не был уверен, что там была какая-либо полоска.

Я подумал, что эту штуку где-то нашел или выменял Билл. Мальчик как галка — все в дом тащит, но в этом нет ничего дурного, как нет ничего дурного в его коммерции, что бы там ни говорила Элен. Это прекрасные деловые задатки.

Я отложил кубик в сторону и занялся чеками. На следующий день во время перерыва на ленч я снова купил марки. Но целый день я то и дело начинал размышлять над тем, куда могли деться вчерашние.

Я совсем не думал о скользком на ощупь кубике. Возможно, я бы вовсе забыл о нем, если б, вернувшись домой, не обнаружил, что у меня пропала ручка.

Я пошел в кабинет за ручкой и увидел ее на столе, на том самом месте, где оставил вчера вечером. Я не помнил, оставлял я ручку на столе или нет, но, увидев ее, тотчас вспомнил, что забыл положить ее обратно в ящик.

Я взял ручку. И оказалось, что это вовсе не ручка. На вид предмет был похож на пробковый цилиндрик, но для пробки он был слишком тяжелый. Мне вдруг показалось, что это складная удочка, только поменьше и потяжелее.

Представив себе, что это складная удочка, я сделал движение, будто забрасываю ее, и вдруг и в самом деле неизвестный предмет оказался складной удочкой. Она, видимо, была сложена, а затем выдвинулась, как настоящая удочка. Но странное дело, видны были только первые фута четыре, а все остальное растаяло в воздухе.

Я инстинктивно дернул удочку вверх и на себя, чтобы высвободить конец попавший бог знает куда. Удочка было продалась, а потом я вдруг почувствовал, что на конце ее повис какой-то груз. Точно я подсек рыбу, но только рыба эта не билась.

Затем так же быстро это ощущение исчезло. Груз как бы мгновенно сорвался с удочки, она сложилась, и в руке у меня снова был предмет, похожий на авторучку.

Я осторожно положил его на стол, твердо решив не делать больше никаких взмахов, и только тут заметил, что рука у меня дрожит.

Я сел, тараща глаза на предмет, похожий на пропавшую ручку, и на другой предмет, похожий на детский кубик.

И вот тут-то уголком глаза я и увидел посередине стола маленькое белое пятнышко.

Оно было на том самом месте, где сначала лежала мнимая ручка, да и кубик вчера вечером я нашел, пожалуй, именно там. Оно было цвета слоновой кости и, имело в диаметре примерно четверть дюйма. Я ожесточенно потер его большим пальцем, но пятно не стиралось. Я закрыл глаза, чтобы дать возможность пятну исчезнуть, и, тотчас открыв их, с удивлением убедился, что пятно на месте.

Я склонился над столом и стал рассматривать его. У меня было такое впечатление, будто в дерево тщательно вделали пластинку слоновьей кости. Я не мог обнаружить никакого зазора между деревом и пятном.

Прежде его там не было; в этом я совершенно уверен. Если бы оно было, я непременно заметил бы. Более того, его заметила бы Элен, потому что она чистюля, нигде у нее и пылинки нет. Да и где это слыхано, чтобы продавали столы, инкрустированные одной-единственной пластинкой слоновой кости?

Нигде не купишь и вещи, которая похожа на ручку, но превращается в складную удочку, причем тонкий конец ее исчезает и подцепляет что-то невидимое, — ручку, которая в следующий раз, возможно, не потеряет то, что подцепила, а выволочет на свет божий.

Из гостиной послышался голос Элен:

— Джо!

— Да! Что тебе?

— Ты поговорил с Биллом?

— С Биллом? О чем?

— О его коммерции.

— Нет. Забыл как-то.

— Смотри поговори. Он опять взялся за свое. Выторговал у Джимми новый велосипед. Всучил ему всякий хлам. Я заставила его вернуть велосипед.

— Я поговорю с ним, — снова пообещал я.

Но, как помню, тогда мне было не этики поведения моего сына.

Ничего в доме нельзя держать. Вечно теряешь то одно, то другое. Точно знаешь, куда положил вещь, уверен, что она на месте, а хватишься — ее уже нет. И всюду так: вещи теряются, и потом их вовек не сыщешь.

Но другие вещи на их месте не появляются… по крайней мере я сроду о таком не слыхал.

Впрочем, бывали, наверное, случаи, когда человек находил другие вещи, брал их, рассматривал, удивлялся, что это такое, а потом зашвыривал куда-нибудь в угол и забывал.

Может быть, склады утиля в самых разных уголках мира забиты всякими неземными кубиками и сумасшедшими удочками.

Я встал и пошел в гостиную, где Элен настраивала телевизор.

Наверно, она заметила, что я расстроен, и потому спросила:

— Что еще случилось?

— Не могу найти ручку.

Она рассмеялась.

— Прости, Джо, но ты невыносим. Вечно все теряешь.

Ночью, когда Элен уже заснула, я лежал и все думал о пятне на столе. Пятно, казалось, говорило: "Коли ты коммерсант, клади прямо сюда, что у тебя есть, и мы произведем обмен".

И тут мне в голову пришла мысль; а что будет, если кто-нибудь сдвинет стол?

Долго я лежал, стараясь успокоиться, уговорить себя, что все это чепуха и бред.

Но отделаться от этой мысли я уже не мог.

Наконец я встал и потихоньку, словно вор, а не хозяин дома, выскользнув из спальни, пошел в кабинет.

Закрыв дверь, я включил настольную лампу и поскорее бросился смотреть, не исчезло ли пятно.

Оно было на месте.

Выдвинув ящик стола, я поискал там карандаш, но вместо карандаша под руку мне попался один из цветных мелков Билла. Я стал на колени и тщательно очертил на полу ножку стола, чтобы потом поставить его точно на место, если кто-нибудь его сдвинет.

Затем я как бы машинально положил мелок точно на пятно.

Утром, перед уходом на работу, я заглянул в кабинет: мелок все еще лежал на месте. У меня немного отлегло от сердца, мне удалось убедить себя, что все это игра воображения.

Но вечером, после обеда, я снова пошел в кабинет и обнаружил, что мелок пропал.

На его месте лежало какое-то треугольное устройство с чем-то вроде линз на каждом углу, а посредине треугольника к каркасу из какого-то металла крепилась штука, явно напоминавшая присоску.

Я еще рассматривал ее, когда в кабинет вошла Элен.

— Мы с Мардж идем в кино, — сказала она. — Почему бы тебе не пойти и не выпить с Льюисом пива?

— С этим чванливым болваном?

— Что ты имеешь против Льюиса?

— Ничего, наверно.

Мне было на до супружеских ссор.

— Что это у тебя? — спросила Элен.

— Не знаю. Вот нашел.

— Ты прямо как Билл, всякую дрянь стал в дом тащить. Любому из вас только волю дай, весь дом замусорите.

Я смотрел на треугольник, и, сколько ни думал о нем, в голову все приходило одно: это, наверно, очки. Удерживаются они на лице по-видимому, при помощи той присоски, что посередине, — странный способ носить очки, но, если подумать, такое предположение не лишено основания. Но в таком случае это значит, что у владельца очков три глаза, расположенных на лице треугольником.

Элен ушла, а я все сидел и думал. И думал я о том, что, хоть я и недолюбливаю Льюиса, без его помощи мне не обойтись.

И вот, положив мнимую ручку и треугольные очки в ящик стола, а фальшивый кубик в карман, я отправился в дом напротив.

У Льюиса на кухонном столе была расстелена кипа синек, и он тотчас принялся мне что-то объяснять. Я изо всех сил делал вид, что разбираюсь в чертежах. На самом деле я не смыслил в них ни уха ни рыла.

Наконец ее удалось ввернуть словечко; я вытащил из кармана кубик, положил его на стол и спросил:

— Что это?

Я думал, он тут же скажет, что это детский кубик. Но он этого не сказал. Видимо, что-то подсказало ему, что это не простой кубик. Вот что значит техническое образование.

Льюис взял кубик и повертел его в руке.

— Из чего это сделано? — взволнованно спросил он.

Я пожал плечами.

— Я не знаю, что это, из чего это — ничего не знаю. Вот нашел просто.

— Ничего подобного я сроду не видел. — Он заметил углубление на одной из сторон кубика, и я понял, что он клюнул. — Позвольте мне взять это с собой в лабораторию. Постараемся разобраться.

Я, разумеется, знал, что ему надо. Если кубик — какое-нибудь техническое новшество, он хотел воспользоваться случаем… но это меня нисколько не беспокоило. У меня было предчувствие, что слишком больших открытий он не сделает.

Мы выпили еще по нескольку стаканов пива, и я пошел домой. Там я разыскал пару старых очков и положил их на стол как раз на пятно.

Я слушал последние известия, когда вошла Элен. Она обрадовалась тому, что я провел вечер с Льюисом, и сказала, что мне следовало бы сойтись с ним поближе, а уж там он, может быть, мне понравится. Она сказала, что раз они с Мардж такие близкие подруги, то просто стыдно, что мы с Льюисом не дружим.

— Может, подружимся, — сказал я и на этом прекратил разговор.

На следующий день Льюис пришел ко мне на работу.

— Где вы взяли эту штуку? — спросил он.

— Нашел, — сказал я.

— Вы имеете хоть какое-нибудь представление, что это?

— Никакого, — весело сказал я. — Потому-то я и дал ее вам.

— Ее приводит в действие какая-то энергия, и она предназначена для измерения. Выемка на одной из сторон служит для считывания показаний. Индикатором, видимо, является интенсивность цвета. Во всяком случае, цветная полоска в выемке все время меняется. Не сильно, но все же это можно заметить.

— Теперь надо выяснить, что она измеряет.

— Джо, вы не знаете, где нам достать еще одну такую штуку.

— Не знаю.

— Видите ли, в чем дело, — сказал он. — Нам хотелось бы покопаться в ней, чтобы понять, как она действует, но быть вскрыть ее мы никак не можем. Наверно, ее можно взломать, но мы боимся. Вдруг испортим? Или она взорвется? Если бы у нас была еще одна…

— Простите, Льюис, но я не знаю где взять другую.

На этом разговор и кончился.

В той вечер я шел домой, думая о Льюисе и улыбаясь про себя. Малый завяз в этом деле по самые уши. Он теперь спать не будет спокойно, пока не узнает, что это за штука. И, наверно, на недельку оставит меня в покое.

Я прошел в кабинет. Очки все еще лежали на столе. Я постоял немного, раздумывая, в чем же тут дело. Потом заметил, что стекла имеют розовый оттенок.

Взяв очки, я обнаружил, что стекла заменены на другие — того же сорта, что и в треугольных очках, которые я нашел вчера вечером.

Тут в кабинет вошла Элен, и не успела она еще рта открыть, как я догадался, что она ждала меня.

— Джо Адамс, что все это значит? — громко спросила она.

— Ничего, — ответил я.

— Мардж говорит, что ты совсем расстроил Льюиса.

— Немного же надо, чтобы его расстроить.

— Что-то происходит, — не отставала Элен, — и я хочу знать, что именно.

Я знал, что мни не уйти от ответа.

— Я занимаюсь коммерцией.

— Меняешься! И это после всего того, что я тебе рассказала о Билле!

— Но это совсем другое дело.

— Коммерция есть коммерция.

Билл вошел в парадное, но, видимо, услышав, как мать сказала "коммерция", выскочил обратно. Я крикнул ему, чтобы он вернулся.

— Садитесь оба и слушайте, что я вам скажу, — приказал я. — Задавать вопросы, высказывать предположения и устраивать мне головомойку будете, когда я закончу.

Мы все трое сели, и заседание семейного совета началось. Убедить Элен мне удалось не сразу: пришлось показать пятно на столе, треугольные очки и собственные очки, которые были присланы мне обратно, после того как в них вставили розовые стекла. В конце концов она была готова признать, что кое-что действительно происходит. Но это не помешало ей дать мне нагоняй за то, что я обвел на полу ножки стола.

Ни ей, ни Биллу ручки-удочки я не показал, потому что боялся. Помашут ею, а потом кто знает что случится…

Билл, разумеется, весь загорелся. Коммерция — это по его части.

Я предупредил, чтобы они не говорили никому ни слова. Билл на сказал бы, потому что его хлебом не корми, а дай поиграть во всякие секреты, шифры и прочее. Но Элен чуть свет побежала бы к Мардж и выложила все по секрету — здесь уж что ни делай, что ни говори, ничего не поможет.

Билл тотчас захотел надеть очки с розовыми стеклами, чтобы посмотреть, отличаются ли они от обычных. Но я ему не позволил. Я и сам хотел надеть эти очки, но, по правде говоря, боялся.

Когда Элен пошла на кухню хлопотать насчет обеда, мы с Биллом занялись стратегией. Для своих десяти лет Билл — человек очень здравомыслящий. Мы порешили, что для ведения своих коммерческих дел нам следует разработать какую-нибудь систему, ибо, как указал Билл, заглазный обмен — предприятие рискованное. Надо бы сообщить тому малому, что он может получить за свои вещи.

Но для того, что бы прийти к взаимопониманию при торговле с кем бы то ни было, надлежало наладить какую-нибудь систему общения. А как общаться с тем о ком вы ничего не знаете, кроме того, что у него, возможно, три глаза?

И тут Билл подал великолепную идею. Он сказал, что нам нужно сделать одно — послать каталог. Если собираешься с кем-нибудь торговать, то само собой понятно, в первую очередь необходимо сообщить, что ты можешь предложить.

Учитывая особые обстоятельства, нужен был каталог иллюстрированный. Впрочем, даже он мог оказаться бесполезным, так как не было никакой уверенности, что Коммерсант, скрывающийся где-то по ту сторону моего письменного стола, поймет, что означает та или иная картинка. Может быть, он вообще понятия не имеет о картинках. Может, он и видит по-другому… не в физическом смысле, хотя и это возможно, а придерживаясь другой точки зрения, руководствуясь чуждым нам мировоззрением.

Но поскольку иного пути не было, мы засели за разработку каталога. Билли считал, что нам надо нарисовать его, но ни он, ни я художественными способностями не отличались. Я предложил вырезать иллюстрации из журналов. Но эта мыслишка тоже была не фонтан, потому что на рекламных картинках товары обычно изображаются приукрашенными, художники заботятся только о том, чтобы привлечь внимание.

И снова Билл подал великолепную идею.

— Ты знаешь тот детский словарь, который мне подарила тетя Этель? Почему бы не послать его? В нем много картинок и почти ничего не написано. И это очень важно: может, они там читать ни любят.

Мы отправились в комнату Билла и в поисках словаря стали перерывать весь тот хлам, который у него накопился. Нам попался старый букварь, по которому Билл когда-то учился читать, и мы решили, что он еще лучше словаря. В букваре были хорошие, простые картинки, а текста почти никакого не было. Вы знаете, о какого рода книжке я говорю — там стоит буква А и нарисован арбуз, буква Б и барабан и так далее.

Мы отнесли букварь в кабинет и положили его на стол, прикрыв им пятно, а сами пошли обедать.

Наутро книга исчезла, и это было немного странно. До сих пор все исчезало только во второй половине дня.

Примерно после полудня мне позвонил Льюис.

— Я иду к вам, Джо. Есть у вас поблизости какой-нибудь бар, где бы мы могли потолковать в глазу на глаз?

Я сказал, что такой бар есть всего в квартале от меня и что мы потратимся там.

Быстренько справившись с делами, я вышел из конторы, рассчитывая прийти в бар пораньше и перехватить рюмочку еще до прихода Льюиса.

Не знаю, как Льюис успел, но он меня опередил и уже сидел в угловой кабине. По-видимому, он мчался так, что нарушил все правила уличного движения.

Он уже заказал две рюмки и сидел с заговорщическим видом. Он все еще не мог отдышаться от спешки.

— Мардж рассказала мне все, — молвил он.

— Я так и думал.

— На этом можно заработать кучу денег, Джо!

— И об этом я уже подумал. Так что я хочу предложить вам десять процентов…

— Да нет же, вы послушайте, — запротестовал Льюис. — Одному вам такое дело не потянуть. Я и пальцем не пошевельну меньше чем за пятьдесят процентов.

— Я принимаю вас в дело, — сказал я, — потому что вы мой сосед. Я в этом техническом бизнесе ни черта не понимаю. У меня есть кое-что, в чем я не разбираюсь, и мне нужна помощь, чтобы выяснить, что это, но я в любое время могу обратиться к кому-нибудь другому…

Мы пришли к соглашению рюмки через три: он получал 35 процентов, я 65.

— Теперь, когда все утряслось, — сказал я, — может, вы мне скажете, что вы там разузнали?

— Разузнал?

— О том кубике, что я вам дал. Вы бы не стали мчаться сюда, заказывать заранее выпивку и ждать, если бы чего-нибудь не разузнали.

— Видите ли, в сущности…

— Погодите-ка минутку, — перебил его я. — Мы запишем это в контракте. В случае неспособности представить полный и подробный анализ…

— Что это еще за контракт?

— Мы заключим контракт, за нарушение которого любой из нас может судебным порядком обобрать другого до нитки.

Чертовски неприятно начинать с этого деловое предприятие, но с таким скользким типом, как Льюис, иначе было нельзя.

И тогда он мне сказал, что разузнал.

— Это прибор для измерения эмоций. Я знаю, что термин этот нескладный, но лучшего придумать не мог.

— А что он делает?

— Он говорит, счастливы или грустны и как сильно ненавидите кого-нибудь.

— М-да, — разочарованно замычал я. — А на кой мне такая штуковина? Мне не нужен прибор, который говорит, что я злюсь или радуюсь.

Льюис до того взбеленился, что даже стал красноречив:

— Разве вы не понимаете, какое значение приобретет этот инструмент для психиатров? Он будет говорить о пациентах такое, чего сами они никогда не отважились бы рассказать. Его можно использовать в психиатрических клиниках, им можно замерять реакцию людей при посещении зрелищ, в политике, при ведении новых законов… где угодно.

— Хватит трепаться! Пускаем в продажу!

— Но все дело в том…

— В чем?

— В том, что производить эти приборы мы не сможем, — с отчаянием в голосе сказал он. — У нас нет нужного сырья, и мы не знаем, как их делать. Придется вам выменивать их.

— Я не могу. То есть могу, но не сразу. Сперва мне надо дать понять тем Коммерсантам, что я хочу получить от них, а затем узнать, что они хотят взамен.

— Какие-нибудь другие вещи у вас есть?

— Есть несколько.

— Отдайте-ка их лучше мне.

— Некоторые из них могут оказаться опасными. В общем все это принадлежит мне. Я дам вам, что захочу и когда захочу…

Мы снова поспорили.

Прения кончились тем, что мы отправились к адвокату. Мы составили контракт, который был, наверно, одним из любопытнейших курьезов в истории юриспруденции.

Адвокат, несомненно, подумал — и до сих пор думает, — что мы оба сумасшедшие, но теперь это беспокоит меня меньше всего.

В контракте говорилось, что мне надлежит вручать Льюису для определения технической и товарной ценности по крайней мере девяносто процентов предметов, источник получения которых контролирую я один, и что в дальнейшем вышеназванный источник остается на вечные времена исключительно под моим контролем. Остальные 10 процентов могут без всяких оговорок не передаваться для обследования, причем первая договаривающаяся сторона принимает единоличное решение в отношении определения тех предметов, которые войдут в вышеупомянутые 10 процентов.

Что же касается 90 процентов предметов, передаваемых второй договаривающейся стороне, то эта последняя обязана подвергать их тщательному анализу — представлять отчеты в письменном виде и давать такие дополнительные объяснения, которые понадобятся для полного понимания со стороны первой договаривающейся стороны, в срок, не превышающий трех месяцев со дня получения предметов, по истечении какового предмет возвращается в единоличное владение первой договаривающейся стороны. Вышеупомянутый срок изучения и определения может быть продлен на любое время лишь по заключении соответствующего соглашения между сторонами, изложенного в письменном виде.

В случае если вторая договаривающаяся сторона скроет от первой договаривающейся стороны какие-либо открытия, связанные с предметами, о которых идет речь в данное соглашении, то такое сокрытие является достаточным основанием для возбуждения дела о возмещении убытков. В случае если будет определено, что некоторые предметы можно пустить в производство, таковые могут производиться в соответствии с условиями пунктов А, В и С раздела ХII данного соглашения.

Условия сдачи вышеупомянутых предметов должны быть оговорены и включены в качестве составной части данного соглашения. Любые доходы от вышеупомянутой продажи делятся следующим образом: 65 процентов — первой договаривающейся стороне (мне — это я на случай, если вы уже запутались, что немудрено) и 35 процентов — второй договаривающейся стороне (Льюису); издержки делятся соответственно.

Разумеется, там было еще много всяких подробностей, но суть дела уже ясна.

Глоток мы друг другу не перегрызли и из конторы адвоката отправились ко мне домой, где застали и Мардж. Льюис пошел со мной, чтобы взглянуть на пятно на письменном столе.

По-видимому, Коммерсант получил букварь и был, в состоянии разобраться, для чего его послали, так как на столе лежала картинка, вырванная из книги. Правда, я сказал бы, что ее не вырвали, а скорее, выжгли из книги.

На картинке была буква "З" и рядом зебра.

Льюис с тревогой уставился на нее.

— Ну и задали нам задачу.

— Да-а, — согласился я. — Не знаю, сколько она стоит, но, видно, недешево.

— Подумайте сами — расходы на экспедицию, сафари, клетки, перевоз по морю и железной дороге, корм, сторожа. Как вы думаете, нельзя ли заинтересовать его чем-нибудь другим?

— Я не знаю как. Заказ дан.

В кабинет забрел Билл и поинтересовался, что происходит. Когда я с унылым видом сказал ему, в чем дело, он радостно воскликнул:

— О, если тебе хочется обменять плохой складной нож, ты его сбываешь тому, кто не знает, как выглядит хороший. В этом весь фокус коммерции, папа!

Льюис ничего не понял, а я сообразил сразу.

— Правильно! Он не знает, что зебра — животное, он не знает даже, каких она размеров!

— Конечно, — уверенно сказал Билл. — Он видел ее только на картинке.

Было уже пять часов, но мы все трое бросились в магазин. Билл нашел дешевый браслет с брелком-зеброй, которая была размерам с рисунком в книге. Когда речь идет о всякой такой мелочи, мой сынишка точно знает, где что продают и что сколько стоит. Я подумал было сделать его на всякий пожарный случай младшим партнером и дать ему примерно десятипроцентную долю в прибылях (разумеется, из 35 процентов Льюиса), но я был уверен, что Льюис не согласится. Вместо этого я решил платить Биллу жалование один доллар в неделю, но выплату вышеупомянутой суммы начать тотчас после того, как дело станет приносить прибыль.

Итак, с зеброй все было в порядке… при условии, что Коммерсант удовлетворится маленькой безделушкой. Я продумал: хорошо еще, что нам не пришлось добывать зефир, который тоже на "З".

С остальными буквами алфавита дело пошло легче, но я не мог не терзаться сомнениями все то время, пока пришлось ждать. Все каталоги, которые можно было послать, плохи, но хуже букваря ничего нет. Однако, пока Коммерсант не познакомился со всем первым списком, другой посылать не стоило, так как я боялся, что он запутается.

Поэтому я отослал ему яблоко, мяч, маленькую куклу вместо девочки, игрушечную кошку и игрушечную собаку и так далее, а потом по ночам все думал, что же Коммерсант будет делать со всем этим добром. Я представлял себе, как он пытается погашаться о назначении резиновой куклы или кошки.

Я отдал Льюису и те и другие очки, но попридержал ручку-удочку, так как все еще боялся ее. Льюис передал прибор для измерения эмоций одному психиатру, чтобы тот провел своего рода полные испытания на больных.

Зная, что мы с Льюисом стали как бы компаньонами, Мардж и Элен были теперь неразлучны. Элен не уставала твердить, как она рада, что я наконец понял, какой надежный человек Льюис. Наверное Мардж говорила то же самое Льюису.

Билла прямо распирало — так ему хотелось похвастаться. Но он был великим маленьким бизнесменом и держал рот на замке. Разумеется, о жалованье я ему сказал.

Льюис всецело стоял за то, чтобы мы сделали попытку расспросить Коммерсанта о приборе для измерения эмоций. Он заказал заводскому чертежнику рисунок прибора и хотел, чтобы я отослал его, показав тем самым, что мы интересуемся прибором.

Но я сказал ему, чтобы он не форсировал событий. Может, сделка с прибором для измерения эмоций и окажется выгодной, но до принятия окончательного решения нам следует ожидать присылки образцов всех товаров, которые может предложить Коммерсант.

Убедившись, по-видимому, в том, что с ним сотрудничают, Коммерсант теперь торговал не в определенный час, а держал лавочку открытой круглые сутки.

Просмотрев список товаров по букварю, он прислал обратно чистые страницы из книги с очень грубо сделанными рисунками, — казалось, он рисовал их крошащимся углем. Льюис изготовил серию картинок, чтобы показать, как пользоваться карандашом, и, отослав их Коммерсанту вместе с пачкой бумаги и сотней отточенных карандашей, мы принялись ждать.

Мы ждали неделю и уже стали выходить из себя, когда вся пачка бумаги вернулась обратно: каждый листок был с обеих сторон покрыт самыми различными рисунками. Для того чтобы Коммерсанту не было скучно, мы послали каталог товаров, которые можно заказать по почте, а сами уселись разгадывать рисунки.

Назначение всех вещей без исключения было совершенно непонятно… даже Льюису. Он всматривался в рисунки, потом вскакивал, метался по комнате, рвал на себе волосы, дергал себя за уши. Затем снова принимался рассматривать рисунки.

Для меня это была комедия и только.

Наконец мы порешили, что на время затею с каталогами надо оставить, и принялись класть на письменный стол все, что попадалось под руку, ножницы, тарелки, перочинные ножи, клей, сигары, скрепки, ластики, ложки. Я знаю, что мы действовали не по-научному, но у нас не было времени придерживаться какой-либо системы. Потом при случае мы выработали бы более разумную программу, а пока не хотели дать Коммерсанту времени опомниться.

И Коммерсант принялся бомбардировать нас вещами в ответ. Мы сидели часами и отправляли товар ему, а он нам, и у нас на полу образовалась куча самого невероятного хлама.

Мы установили кинокамеру и извели уйму пленки на то, чтобы заснять пятно на столе, где происходил обмен. Мы потратили массу времени, просматривая пленку, замедляя чередование кадров и совсем останавливая проектор, но это ничего нам не дало. Когда вещь исчезала или появлялась, то она просто исчезала или появлялась. В одном кадре она была, в другом кадре ее уже не было.

Льюис отложил всю другую работу, и вся его лаборатория только и делала, что занималась разгадкой приборов, которые мы получили. С большинством из них мы так и не справились. Наверно, они для чего-то служили, но этого нам узнать не удалось.

Был там такой флакон с духами, например. Это мы его так называли. Но мы догадывались, что духи в нем не самое главное, что так называемый флакон имеет совсем иное назначение.

Льюис и его ребята, которые изучали флакон в своей лаборатории и старались разобраться, что к чему, нечаянно включили его. Они работали три дня, причем последние два — в масках, пытаясь выключить его. Когда запах стал невыносим и люди начали звонить в полицию, мы отнесли это устройство в поле и закопали. За несколько дней вся растительность в округе завяла. До самого конца лета ребята с агрономического факультета университета носились всюду как угорелые, стараясь выяснить причину.

Была там штука — часы, наверно, какие-нибудь, — впрочем, с таким же успехом она могла оказаться чем угодно. Если это часы, то у Коммерсанта такая система отсчета времени, что от нее впору с ума сойти.

Была там и еще одна вещица — укажешь на что-нибудь пальцем и нажмешь на определенное место (не на кнопку, не на какое-нибудь механическое устройство, а просто на определенную точку) — и тотчас в пейзаже появится большое пустое место — перестанешь нажимать — пейзаж снова станет как был. Мы засунули эту вещицу в дальний угол лабораторного сейфа и привесили к ней большую красную бирку с надписью:

Но с большинством предметов мы просто вытягивали пустой номер. А предметы все поступали и поступали. Я забил ими гараж и начал уже сваливать кучей в подвале. Некоторые меня пугали, и я их из кучи изымал.

Тем временем Льюис мучился с прибором для определения эмоций.

— Он работает, — говорил Льюис. — Психиатр, которому я давал его, в восторге. Но, по-видимому, пустить его в продажу будет почти невозможно.

— Если он работает, — возразил я, передавая ему банку с пивом, — то его должны покупать.

— Покупали бы в любой другой области, кроме медицины. Прежде чем пускать что-либо в продажу, надо представить чертежи, теоретические обоснования, результаты испытаний и тому подобное. А мы не можем этого сделать. Мы не знаем, как он работает. Не знаем принципа действия. А пока мы этого не узнаем, ни одна почтенная фирма, торгующая медицинскими приборами, не пустит его в продажу, ни один порядочный медицинский журнал не станет его рекламировать, ни один врач-практик не будет применять.

— Значит, на него надеяться нечего, — сказал я довольно уныло, потому что это была единственная вещь, применение которой нам было известно.

Льюис кивнул, выпил пива и стал мрачнее обычного. Я теперь вспоминаю с улыбкой, как мы нашли устройство, которое принесло нам богатство. В сущности, это не Льюис, а Элен нашла его.

Элен — хорошая хозяйка. Она вечно возится с пылесосом и тряпкой и моет рамы и подоконники с таким остервенением, что нам приходится красить их каждый год.

Однажды вечером мы сидели в гостиной и смотрели телевизор.

— Джо, ты вытирал пыль в кабинете? — спросила Элен.

— Пыль в кабинете? С чего бы это?

— Видишь ли, кто-то вытер. Может, это Билл?

— Билла никакими силами не заставишь взять тряпку в руки.

— Тогда я ничего не понимаю, Джо, — сказала она. — Я пошла вытирать пыль, а там совершенно чисто. Все блестит.

По телевизору показывали что-то очень забавное, и я не обратил тогда на слова Элен никакого внимания.

Но на следующий день и вспомнил об этом и уже не мог выкинуть из головы. Я бы ни за что не стал вытирать пыль в кабинете, а Билл и подавно, и все же кто-то сделал это, раз Элен говорит, что там было чисто.

В тот же вечер я вышел с ведром на улицу, наложил в него пыли и принес в дом.

Элен перехватила меня в дверях.

— Ты что это делаешь?

— Экспериментирую, — сказал я.

— Экспериментируй в гараже.

— Это невозможно, — возразил я. — Я должен выяснить, кто вытер пыль в кабинете.

Я знал, что если мой номер не удастся, то меня притянут к ответу, потому что Элен пошла следом и стала в дверях, приготовившись обрушиться на меня.

На столе лежало много предметов, полученных от Коммерсанта, а в углу валялось еще больше. Я убрал все со стола, и тут вошел Билл.

— Что ты делаешь, папа? — спросил он.

— Твой отец сошел с ума, — спокойно объяснила Элен.

Я взял горсть пыли и посыпал ею стол.

Через мгновение она исчезла. На столе не было ни пятнышка.

— Билл, — сказал я, — отнеси-ка один из этих приборов в гараж.

— Который?

— Любой.

Он унес один из приборов, а я сыпанул еще горсть пыли, и она тоже исчезла.

Билл вернулся, и я послал его с другим прибором.

Это продолжалось довольно долго, и Билл уже начал выражать недовольство. Но наконец я посыпал стол пылью и она не исчезла.

— Билл, — сказал я, — ты помнишь, какую штуку ты выносил последней?

— Конечно.

— Ну, тогда иди и принеси ее обратно.

Он принес ее — и только появился на пороге кабинета, как пыль исчезла.

— Вот оно, — сказал я.

— О чем ты? — спросила Элен.

Я показал на устройство, которое держал Билл.

— Об этом. Выбрось свой пылесос. Сожги тряпки. Закинь куда-нибудь швабру. Достаточно одной такой штуки в доме и…

Она бросилась ко мне в объятия…

— О, Джо!

И мы с ней сплясали джигу.

Затем я сел и стал ругать себя на все корки за то, что связался с Льюисом. Я подумал: а нельзя ли теперь как-нибудь разорвать контракт, раз уж я нашел что-то без его помощи? Но я помнил все эти пункты, которые мы понаписали. Да и что толку — Элен уже побежала в дом напротив рассказать все Мардж.

Я позвонил Льюису, и он мигом примчался.

Мы начали полевые испытания.

В гостиной не было ни пятнышка, потому что Билл прошел через нее с прибором, да и гараж, где прибор оставался ненадолго, тоже был как вылизанный. Хоть мы и не проверяли, но я представляю себе, что на полосе, параллельной дорожке, по которой Билл нес прибор от гаража до двери дома, не осталось ни пылинки.

Мы отнесли прибор вниз и вычистили подвал. Пробрались на задний двор к соседу, где, как мы знали, было много цементной пыли, — и тотчас вся цементная пыль исчезла. Остались одни комочки, но комочки, я полагаю, пылью считать нельзя.

Этого только нам и надо было.

Вернувшись домой, я стал открывать бутылку шотландского виски, которую до того хранил, а Льюис примостился за кухонным столом и нарисовал прибор.

Мы выпили, потом пошли в кабинет и положили рисунок на стол. Рисунок исчез, а мы ждали. Через несколько минут появился еще один прибор. Мы подождали еще, но ничего не случилось.

— Надо втолковать ему, что нам надо много приборов, — сказал я.

— Мы никак не сможем это сделать, — сказал Льюис. — Мы не знаем его математических символов, а он не знает наших, и верного способа изучить его тоже нет. Он не знает ни единого слова нашего языка, а мы — его.

Мы вернулись в кухню и выпили еще.

Льюис сел и нарисовал поперек листа ряд приборов, а позади набросал верхушки множества других, так что казалось, будто приборов сотни.

Мы послали листок.

Пришло пятнадцать приборов — ровно столько, сколько было нарисовано в первом ряду.

Коммерсант явно не имел никакого представления о перспективе. Черточки, которыми Льюис обозначил другие приборы, стоящие за первым рядом, для него ничего не значили.

Мы вернулись в кухню и выпили еще.

— Нам нужны тысячи этих штук, — сказал Льюис, хватаясь руками за голову. — Не сидеть же мне здесь целыми сутками, рисуя их.

— Возможно, придется посидеть, — со злорадством сказал я.

— Но ведь должен быть другой выход.

— Почему бы не нарисовать целую кучу их, а потом не заготовить копии на мимеографе? — предложил я. — Копии можно посылать ему пачками.

Не хотелось мне говорить это, так как я уже увлекся мыслью, что засажу Льюиса куда-нибудь в уголок, и он будет приговорен к пожизненному заключению и рисованию одного и того же снова и снова.

— Может быть, что-нибудь из этого и получится, — сказал возмутительно обрадовавшийся Льюис. — И так просто…

— Скажите лучше — дельно, — отрезал я. — Если бы это было просто, вы бы сами придумали.

— Меня такие частности не интересуют.

— А надо бы!..

Мы успокоились только тогда, когда прикончили бутылку.

На следующий день мы купили мимеограф и Льюис нарисовал трафарет с двадцатью пятью приборами. Мы отпечатали сотню листов и положили их на стол.

Все вышло, как было задумано, и несколько часов мы занимались тем, что убирали со стола приборы, хлынувшие потоком.

По правде говоря, у нас из головы не шла мысль о том, что захочет получить Коммерсант в обмен на свои пылесосы. Но в ту минуту мы были взволнованы и совсем забыли, что это коммерческая сделка, а не дар.

На следующий день вернулись обратно все мимеографические листки, и на обороте каждого Коммерсант нарисовал по двадцать пять зебр-брелков. И тут мы оказались перед необходимостью срочно достать две с половиной тысячи этих дурацких зебр.

Я бросился в магазин, где был куплен браслет с таким брелком, но у них в запасе было всего штук двадцать. В магазине сказали, что, наверно, не смогут заказать еще одну партию. Производство, сказали, прекращено.

Название компании, которая выпускала их, было отштамповано на внутренней стороне браслета, и, едва добравшись до дому, я заказал междугородный разговор.

В конце концов я добрался до заведующего производством.

— Вы знаете браслеты, которые выпускаются у вас?

— Мы выпускаем миллионы браслетов. О каком вы говорите?

— О том, что с зеброй.

Он задумался на мгновение.

— Да, выпускали такой. Совсем недавно. Больше не выпускаем. В нашем деле…

— Мне нужно по меньшем мере две с половиной тысячи штук.

— Две с половиной тысячи браслетов?

— Нет, только зебр.

— Слушайте, вы не шутите?

— Не шучу, мистер, — сказал я. — Мне нужны зебры. Я заплачу за них.

— На складе нет ни одной.

— Вы могли бы их изготовить?

— Две с половиной тысячи не сможем. Слишком мало для специального заказа. Тысяч пятьдесят — это еще разговор.

— Ладно, — сказал я. — Сколько будет стоить пятьдесят тысяч?

Он назвал сумму, и мы немного поторговались, но я был не в состоянии долго торговаться. В конце концов мы сошлись на цене, которая, по-моему, была слишком высока, если учесть, что весь браслет с зеброй и прочими висюльками в розничной торговле стоил всего 39 центов.

— И не закрывайте заказа, — сказал я. — Может потребоваться новая партия зебр.

— Ладно, — сказал он. — Погодите… позвольте задать вопрос, а для чего вам пятьдесят тысяч зебр?

— Не позволю, — сказал я и повесил трубку.

Наверно, он подумал, что у меня шариков не хватает, но мне было наплевать на то, что он думает.

До прибытия пятидесяти тысяч зебр прошло десять дней, и покоя мне не было ни минуты. А потом, когда они прибыли, надо было найти помещение, потому что, к вашему сведению, пятьдесят тысяч зебр, даже если они брелки к браслетам, занимают много места.

Но прежде всего я взял две с половиной тысячи и послал их через стол.

За десять дней, прошедших со времени получения пылесосов, мы ничего не посылали, а Коммерсант ничем не выражал своего нетерпения. Я бы нисколько не удивился, если бы он, например, прислал нам своей эквивалент — бомбы, для того чтобы выразить свое разочарование по поводу медленной доставки заказанных им зебр. Мне часто приходило в голову: а что он думает по поводу задержки, не подозревает ли нас в том, кто мы его обманули?

Все это время я без конца курил и грыз ногти, а Льюис, как мне казалось, был озабочен не меньше моего, выискивая возможности сбыта пылесосов.

Когда я упомянул об этом, он смущенно посмотрел на меня.

— Видите ли, Джо, меня очень тревожит одна вещь.

— Нам теперь беспокоиться не о чем, — сказал я, — кроме сбыта пылесосов.

— Но ведь пыль должна же куда-нибудь деваться, — раздраженно проговорил он.

— Пыль?

— Да, пыль, которую собирают эти штуки. Помните, как исчезла целая куча цемента? И я хочу знать, куда она делась. В приборе цемент поместиться не мог. В него не войдет даже недельная залежь пыли из дома средних размеров. Куда все это девается — вот что меня тревожит.

— А мне все равно куда. Лишь бы девалась.

— Деляческий подход, — сказал он презрительно.

Узнав, что Льюис палец о палец не ударил, чтобы обеспечить сбыт, я взялся за это дело сам.

Но передо мной встали те же препятствия, что и при попытке наладить сбыт приборов, измеряющих эмоции.

Пылесос не был запатентован и не имел фабричной марки. На нем не было красивой таблички с именем фабриканта. И я ничего не мог сказать, когда меня спрашивали, как он работает.

Один оптовик согласился взять партию за такую мизерную цену, что я рассмеялся ему в лицо.

В тот вечер мы с Льюисом сидели за столом на кухне и пили пиво. Настроение у нас было не слишком лучезарное. Я предчувствовал тьму неприятностей со сбытом пылесосов. Льюис, по-видимому, все еще тревожился о том, куда девается пыль.

Он разобрал пылесос и узнал только одно: внутри действует какое-то слабое силовое поле… Слабое-то оно слабое, а все электрические вещи в лаборатории и все их чудесные измерительные приборы словно с ума посходили. Льюис сразу сообразил, к чему идет дело, и побыстрее захлопнул крышку пылесоса, так что все обошлось. Оказывается, кожух пылесоса экранировал силовое поле.

Пыль, по-видимому, вышвыривается в другое измерение, — сказал Льюис; своим видом он напомнил мне гончую, потерявшую след енота.

— А может, и нет. Может, она возносится вверх в виде пыльного облака, вроде тех, что виднеются далеко в космосе.

Льюис покачал головой.

— Не хотите ли вы сказать, — продолжал я, — что Коммерсант такой дурак, что продал нам прибор, который швыряет ему пыль в лицо.

— Вы ничего не поняли. Коммерсант действует из другого измерения. Иначе и быть не может. Но если есть два измерения — его и наше, — то, возможно, есть и другие. Коммерсант, по-видимому, пользовался этими пылесосами сам — но для той цели, для которой собираемся использовать их мы, но, наверно, он тоже отделывается от чего-то ненужного. А следовательно, то, от чего он отделывается, выбрасывается не в его измерение, а в другое.

Мы выпили еще пива, и я стал ломать себе голову над этим делом с разными измерениями. И никак не мог сообразить, что к чему. Наверно, Льюис был прав, когда говорил, что у меня деловой подход. Разве можно поверить в другое измерение, если его нельзя увидеть, потрогать и даже представить себе? Я на такое не способен.

Поэтому я снова заговорил о сбыте пылесосов, и в тот же вечер мы порешили, что нам остается только торговать ими вразнос. Мы даже установили цену двенадцать долларов пятьдесят центов. Зебры нам обходились по четыре цента каждая, своим коммивояжерам мы собирались платить десять процентов комиссионных, и от продажи каждого пылесоса нам оставалось 11 долларов 21 цент чистой прибыли.

Я поместил в газете объявление о найме коммивояжеров, и на следующий день явилось несколько человек. Мы отправили их в пробный рейс.

Пылесосы расхватывали, как горячие пирожки, и мы поняли, что наше дело выгорело!

Я ушел с работы и занялся торговлей, а Льюис вернулся в лабораторию и принялся за гору того хлама, который мы получили от Коммерсанта. Когда проводишь массовую распродажу, хлопот бывает полон рот. Надо распределять районы между коммивояжерами, получать разрешения в торговой инспекции, брать на поруки своих людей, если их сажают в кутузку за нарушение какого-нибудь постановления, принятого властями забытой богом деревеньки. Вы себе не представляете, сколько тут всяких беспокойств.

Но месяца через два дела пошли в гору. Мы наладили торговлю в своем штате и стали создавать отделения в других штатах. Я заказал дополнительно пятьдесят тысяч зебр и пообещал заказать еще. На моем письменном столе кипела работа. В конце концов я дошел до того, что нанял трех человек, которые работали посменно круглые сутки, и платил им большие деньги, чтоб держали язык за зубами. Восемь часов мы посылали зебр, затем восемь часов убирали со стола пылесосы, следующие восемь часов снова клали на стол зебр…

Если Коммерсанту и было тошно от того, что происходило, он этого не показывал. Его, видно, вполне устраивал такой обмен.

Соседи сперва сгорали от любопытства и нервничали, но потом привыкли. Если бы я мог переехать в какое-нибудь другое место, я бы так и сделал, потому что дом был теперь больше похож на учреждение и семейной жизни у нас, в сущности, не стало. Но поскольку нам не хотелось терять наш бизнес, мы вынуждены были сидеть на месте, так как контакт с Коммерсантом мог осуществляться только здесь.

Деньги текли к нам рекой, и все финансы я передал в ведение Элен с Мардж. Сборщики подоходного налога задали нам жару за то, что мы не указывали производственных расходов, но, так как мы не собирались спорить и платили, что положено, они ничего не могли поделать.

Льюис в своей лаборатории вымотал себя так, что превратился в щепку, но не нашел ничего такого, что бы мы могли использовать.

И по-прежнему время от времени тревожился о том, куда же девается вся пыль. И, наверно, впервые в жизни он оказался прав.

Однажды, года через два после того, как мы начали продавать пылесосы, я возвращался из банка, где улаживал всякие финансовые дела, которые Элен с Мардж запутали до невозможности. Только я свернул на дорожку, ведущую к дому, как из него вылетела Элен.

Она была покрыта пылью, все лицо в грязных полосах, сроду не видал такой замарашки.

— Сделай что-нибудь с этим, Джо! — закричала она.

— С чем?

— С пылью! Она валит в дом!

— Откуда?

— Отовсюду!

Тут я увидел, что Элен растворила все окна и из них столбом валит пыль. Я выскочил из машины и посмотрел, что делается на улице. Во всех домах квартала окна были открыты, из них клубами валила пыль, всюду сновали злые, визжащие женщины.

— Где Билл? — спросил я.

— За домом.

Завернув за угол, я крикнул Билла, и он тут же примчался.

Из дома напротив пришла Мардж. Она рассвирепела от этой пыли еще почище Элен.

— Садитесь в машину, — сказал я.

— Куда мы поедем? — спросила Мардж.

— За Льюисом.

Наверно, по моему тону они поняли, что я шутить не намерен, и забились в машину. Я повел ее на полной скорости.

Дома, заводы, магазины, купившие у нас пылесосы, извергали столько пыли, что не видно было ни черта.

Чтобы добраться до кабинета Льюиса, мне пришлось проложить себе путь через двухфутовый слой пыли, лежащий на полу лаборатории. Прикрыв нос платком, я едва спасся от удушья.

В машине мы вытерли лица и отхаркали пыль, забившую глотки. Только тут я увидел, что Льюис втрое бледнее обычного, впрочем, по правде сказать, он всегда был бледной немочью.

— Это все натворили существа из того, третьего, измерения, — испуганно проговорил он. — Из того места, куда мы отправляли всю пыль. Им чертовски надоело, что она валится на них. Они сообразили, что надо делать, и теперь качают ее обратно.

— Успокойтесь. Может, это вовсе и не из-за наших пылесосов.

— Я проверил, Джо. Из-за наших. Пыль валит во всех тех местах, где есть наши пылесосы. И ниоткуда больше.

— Значит, нам остается только отправить ее обратно.

Льюис покачал головой.

— Не выйдет. Пылесос работает теперь только в одну сторону — от них к нам. — Он закашлялся и посмотрел на меня безумными глазами. — Подумайте только! Два миллиона этих приборов собирали пыль в двух миллионах домов, магазинов, заводов… некоторые из них функционировали целых два года! Джо, как нам теперь быть?

— Спрячемся где-нибудь, пока это все не… гм, не развеется.

Имея мерзкую склонность к сутяжничеству, он, верно, тогда еще предвидел, что на нас обрушатся бесчисленные судебные иски. Лично я больше боялся, что разъяренные женщины устроят над нами самосуд.

Но теперь все это в прошлом. Мы прятались, пока люди немного не успокоились и не стали требовать своих денег обратно через суд. У нас было много денег, и мы смогли заплатить большинству из них. С нас еще должны взыскать несколько сот тысяч. Но мы можем расплатиться довольно быстро, если нападем на что-нибудь столь же доходное, как сбыт пылесосов.

Льюис упорно трудится над этим, но ему пока не везет. Да и Коммерсант наш исчез. Как только мы осмелились вернуться домой, я тотчас отправился в кабинет и взглянул на стол. Пятно исчезло. Я пытался класть всякие предметы на то место, где оно прежде было, но ничего из этого не получилось.

Что спугнуло Коммерсанта? Много бы я отдал, что бы знать. Впрочем, кое-какие коммерческие перспективы у нас есть.

Возьмите, например, розовые очки, которые мы называем очками счастья. Наденьте их — и будете рады-радешеньки. Почти всякий человек на земле хотел бы иметь такие, чтобы на время забывать о заботах. С таким бизнесом мы бы, наверно, разорили всех торговцев спиртным.

Беда только в том, что мы не знаем, как их делать, а Коммерсант исчез. Теперь мы не можем добывать их.

Но одно меня продолжает тревожить. Я понимаю, беспокоиться не стоит, на все равно это дело никак не идет из головы.

Ну, что сделал этот Коммерсант с теми двумя миллионами зебр, которые мы послали ему?

Кролик свернул за куст, маленький черный пес метнулся за ним и с разбегу остановился. На тропке перед ним стоял волк, в его зубах трепетала окровавленная тушка кролика.

Эбинизер застыл на месте, вывесив язык красной тряпкой, он тяжело дышал, и его слегка мутило от увиденного.

Кролик был такой славный! Чьи-то ноги простучали по тропе за спиной Эбинизера, из-за куста опрометью выскочил Сыщик и остановился рядом с ним.

Волк быстро перевел взгляд с пса на карликового робота, потом обратно на пса. Бешеное янтарное пламя в его глазах постепенно потухло.

— Зря ты так сделал, волк, — мягко произнес Эбинизер. — Кролик знал, что я его не трону, что все это понарошку. Он нечаянно наскочил на тебя, а ты его сразу схватил.

— Нашел с кем разговаривать, — прошипел Сыщик. — Он же ни слова не понимает. Смотри, как бы тебя не сожрал.

— Не бойся, при тебе он меня не тронет, — возразил Эбинизер. — К тому же он меня знает. С прошлой зимы помнит. Он из той стаи, которую мы подкармливали.

Медленно переступая, волк, крадучись, двинулся вперед, в двух шагах от пса остановился, тихо, нерешительно положил кролика на землю и подтолкнул его носом к Эбинизеру.

Сыщик не то пискнул, не то ахнул.

— Он отдает его тебе!

— Вижу, — спокойно ответил Эбинизер. — Я же говорю, что он помнит. У него еще ухо было обморожено, а Дженкинс его подлечил.

Вытянув морду и виляя хвостом, пес шагнул вперед. Волк на миг оцепенел, потом наклонил свою уродливую голову, принюхиваясь. Еще секунда, и они коснулись бы друг друга мордами, но тут волк отпрянул.

— Пойдем лучше отсюда, — позвал Сыщик. — Ты давай улепетывай, а я прикрою тебя с тыла. Если попробует…

— Ничего он не попробует, — перебил его Эбинизер. — Он наш друг. И за кролика его винить нельзя. Он же не понимает. Он так привык. Для него кролик просто кусок мяса.

Так же, как это когда-то было для нас, подумал он. Как было для нас, пока первый пес не сел рядом с человеком у костра перед входом в пещеру. Да и после еще долго так было… Даже теперь иной раз, как увидишь кролика… Медленно, как бы извиняясь, волк дотянулся до кролика и взял его зубами. При этом он помахивал хвостом, только что не вилял им.

— Ну что! — воскликнул Эбинизер, и в ту же секунду волк метнулся прочь.

Серым пятном мелькнул среди деревьев, серой тенью растаял в лесу.

— Забрал, вот что, — возмутился Сыщик. — Этот мерзкий…

— Но сперва он отдал его мне, — торжествующе возразил Эбинизер. — Просто очень голодный был, оттого и не выдержал. А ведь такое сделал, чего не делал еще ни один волк. На мгновение зверь в нем отступил…

— Он хотел подарок за подарок.

Эбинизер покачал головой.

— Ему же стыдно было, когда он его забирал. Видел, как он хвостом помахивал? Это он объяснял, что хочет есть, что кролик ему нужен. Нужнее, чем мне.

Скользя глазами по зеленым просветам в волшебном лесу, пес втягивал носом запах перегноя, пьянящее благоухание изящных подснежников и фиалок, бодрящий, острый аромат молодой листвы, пробуждающегося весеннего леса.

— Смотришь, когда-нибудь… — заговорил он.

— Знаю, знаю, — вступил Сыщик. — Смотришь, когда-нибудь и волки станут цивилизованными. И кролики, и белки, и все остальные дикие твари. Вы, псы, все томитесь…

— Не томимся, а мечтаем, — поправил его Эбинизер. — У людей было заведено мечтать. Бывало, сидят и что-нибудь придумывают. И мы так появились. Нас придумал человек по имени Вебстер. И повозился же он с нами! Горло переделал, чтобы мы говорить могли. Сделал нам контактные линзы, чтобы читали. Еще…

— Много проку было людям от их мечтаний, — ехидно произнес Сыщик.

Святая правда, подумал Эбинизер. Сколько людей на Земле осталось? Одни мутанты, которые невесть чем заняты в своих башнях, да маленькая колония взаправдашних людей в Женеве. Остальные давно уже перебрались на Юпитер, они превратились там из людей во что-то совсем другое. Опустив хвост, Эбинизер повернул кругом и медленно поплелся по тропе.

Жаль кролика, думал он. Такой был славный… Так здорово улепетывал. И совсем не от страха. Я за ним сколько раз гонялся, он знал, что я не собираюсь его ловить. Но все равно Эбинизер не винил волка. Волк за кроликом не для потехи бегает. У волков нет скота, который дает мясо и молоко, нет посевов, дающих муку для галет.

— А ведь мне придется сказать Дженкинсу, что ты убежал, — ворчал жестокосердный Сыщик, топая за ним по пятам. — Знаешь ведь, что тебе сейчас положено слушать.

Пес продолжал молча трусить по тропе. Сыщик прав… Эбинизеру полагалось не гоняться за кроликами, а сидеть в усадьбе Вебстеров и слушать. Ловить звуки и запахи и все время быть готовым почуять, когда вблизи что-то появится. Как будто сидишь у стены и слушаешь, что за ней делается, а слышно еле-еле. Хорошо, если хоть что-то уловишь, а понять, что именно, и того труднее.

Это зверь во мне сидит и никак меня не отпускает, думал Эбинизер. Древний пес, который сражался с блохами, глодал кости, раскапывал сусличьи норы. Это он заставляет меня убегать из дома и гоняться за кроликом, когда мне положено слушать, заставляет рыскать по лесу, когда мне положено читать старые книги с длинных полок в кабинете.

Слишком быстро… Мы слишком быстро продвигались. Так было нужно.

Человеку понадобились тысячи лет, чтобы из нечленораздельных звучаний развились зачатки речи. Тысячи лет, ушли на то, чтобы приручить огонь, и еще столько, чтобы изобрести лук и стрелы. Тысячи лет, чтоб научиться возделывать землю и собирать урожай, тысячи лет, чтоб сменить пещеру на жилище, построенное своими руками.

А мы всего какую-нибудь тысячу лет как научились говорить и уже во всем предоставлены самим себе.

Конечно, если не считать Дженкинса.

Лес поредел, дальше только узловатые дубы тяжело карабкались вверх по склону, будто заплутавшиеся старики.

Усадьба распласталась на бугре. Прильнув к земле, пустив глубокие корни, стояло размашистое сооружение, такое старое, что оно стало под цвет всему окружающему: деревьям, траве, цветам, небу, ветру, дождю. Усадьба, построенная людьми, которые были привязаны к ней и к земле кругом так же, как теперь к ней привязались псы. Усадьба, в которой жили и умирали члены легендарного рода, оставившего в веках след яркий, как метеор. Люди, что вошли в предания, которые теперь рассказывали у пылающего камина в ненастные ночи, когда ветер с воем тормошил крышу… Предания о Брюсе Вебстере и первом псе Нэтэниеле; о человеке по имени Грант, который велел Нэтэниелу передать потомкам наказ; о другом человеке, который хотел долететь до звезд, и о старике, который сидел и ждал его на лужайке. И еще предания об ужасных мутантах, за которыми псы много лет следили.

И вот теперь люди ушли, но имя Вебстеров не забыто, и псы не забыли наказ, который Грант дал Нэтэниелу в тот давно минувший день.

Как будто вы — люди, как будто пес стал человеком.

Вот наказ, который десять столетий передавался из поколения в поколение. И настало время выполнять его.

Когда люди ушли, псы возвратились домой, со всех концов света вернулись туда, где первый пес произнес первое слово, где первый пес прочел первую печатную строку. Вернулись в усадьбу Вебстеров, где в незапамятные времена жил человек, мечтавший о двойной цивилизации, о том, чтобы человек и пес шли в веках вместе, лапа об руку.

— Мы старались как могли, — сказал Эбинизер вслух, словно обращаясь к кому-то. — И продолжаем стараться.

Из-за бугра донесся звон колокольчика, потом неистовый лай. Щенки гнали коров домой на вечернюю дойку.

Мейсон первым заметил "зиков" и сказал в переговорное устройство:

— Над нами три крысоловки, Стив. Готовятся напасть.

Пилот задрал голову. Наконец он обнаружил три крошечных пятнышка.

— Ладно, пусть думают, что мы их не видим. Разберемся, когда они сбавят высоту и пойдут в атаку.

Мейсон сидел за пулеметом и, прищурившись, следил за вражескими "зиками" на фоне заходящего солнца. Фостер невозмутимо управлял "Грумман эвенджером". Самолет то и дело потряхивало. Справа лежала береговая линия Гуадалканала: сплошная зелень джунглей, полоска белого песка. А дальше глубокая синева океана.

— Да, интуиция старика не подвела, — спокойно произнес Фостер. — У них база на острове. Иначе как объяснить, что желтомордые сволочи появляются из ниоткуда и исчезают в никуда? Наверняка эти малыши только что стояли на взлетном поле.

Мейсону не хотелось поддерживать беседу. "Зики" приближались. Один ушел в крутое пике.

— Началось! — выкрикнул Мейсон и приготовился стрелять.

Фостер продолжал вести "эвенджер" заданным курсом — казалось, целую вечность. Второй "зик" нырнул следом за первым, третий свернул в сторону. Мейсон терпел, вцепившись в пулемет. Фостер, ясное дело, не будет дожидаться, пока японцы расстреляют его машину.

Так, с секунды на секунду…

"Эвенджер" вдруг ожил, задрал нос и, завывая "райт-циклоном", пошел вверх — в противоположную сторону от пикирующего врага.

Первый "зик" отчаянно дернулся, пытаясь зайти в хвост американскому самолету. От разворота под таким острым углом он едва не развалился на части. Мейсон без труда совместил прицел со световым пятном пропеллера, подпустил японца ближе и нажал на гашетку.

Пули пятидесятого калибра угодили в стальной винт, и "зик" отцепился от "эвенджера". Световое пятно рассыпалось на бесформенные куски металла, обтекатель расслоился, плексигласовую кабину изрешетило блестящими осколками. И тут же в левом крыле "эвенджера" добавилось дырок: мимо промчался второй "зик" с дымящимися пушками.

Заговорили крыльевые пулеметы "груммана". Мейсон развернул турель.

Продолжая набирать высоту, "эвенджер" с обоих крыльев лупил по третьему "зику". Тот шел навстречу.

На дулах вражеских пулеметов замерцали злобные огоньки, и "эвенджер" слегка тряхнуло, когда в фюзеляж угодили пули.

Мейсон прильнул к прицелу, повернул пулемет, приготовился стрелять, но в этот момент "грумман" дал очередь из синхронизированной с пропеллером пушки, вздрогнул от отдачи и вышел из зоны поражения.

Японец на мгновение завис в небе, после чего одно из крыльев закувыркалось в сторону океана, а самолет накренился и с воем пошел вниз, рассыпаясь. Сперва он потерял кусок второго крыла, потом хвостовое оперение. Наконец, с креплений сорвался мотор и фюзеляж перешел в режим свободного падения.

Но Мейсон не отвлекся на это зрелище. У него были другие дела.

— Где третий? — крикнул он в переговорное устройство.

Очевидно, Фостер не знал ответа и поэтому промолчал.

Но гадать пришлось недолго.

Мейсон выпрямился, обвел глазами небо, и в этот момент на "эвенджер" обрушился стальной ураган. За пару секунд он вырвал из крыльев множество металлических заноз, изрешетил хвост и разбил плексиглас нижней турели.

Японец зашел снизу, а теперь болтался справа, набирая высоту с явным намерением удрать.

Мейсон крутнул пулемет в его сторону, и "зик" оказался в прицеле — само собой, по чистой случайности.

Не преминув ею воспользоваться, Мейсон нажал гашетку.

Пятидесятый калибр распорол крысоловку от носа до хвоста, и фюзеляж японца сделался похож на решето.

Еще секунду "зик" набирал высоту, а потом завихлял, завис и отправился в долгий путь к океану.

Мейсон ликующе потер руки и заявил:

— Ну вот и все.

Еще не договорив, он понял: что-то не так. Теперь "циклон" звучал иначе, словно у него разыгралась икота.

— Стив! — крикнул Мейсон. — Стив, ты как?

— Нормально, — ответил Фостер, — а вот мотор не очень. Похоже, горючее не поступает.

— Топливопровод? — предположил Мейсон.

— Угу, — согласился Фостер. — Последняя обезьяна слегка подпортила нам жизнь.

— Зато ей досталось куда сильнее, чем нам, — сказал Мейсон.

Фостер склонил голову набок. Похоже, о чем-то задумался. Мотор продолжал захлебываться икотой.

— Как тебе вон тот пляж? — спросил Фостер.

Мейсон внимательно посмотрел вниз:

— Если надо, сажай, но тут уж как повезет. Колесо может налететь на камень. Или уйти в песок. Или еще чего случится.

— Выбор у нас небогатый, — заметил Фостер. — Так что поплюй, постучи и держись за шляпу, чтоб ветром не сдуло. Ну, пошли на посадку.

Икнув в последний раз, мотор умолк. Пропеллер сбавил обороты, потом вовсе остановился, и наступила пугающая тишина. В пулевых отверстиях, словно привидение, завывал ветер. Самолет все быстрее мчался к земле.

Мейсон как завороженный смотрел на полоску пляжа, пробовал расслабиться и в уме заключал с собой пари, выживут они с Фостером или нет.

Океан приближался. Берег был справа. Нет, не выживут.

Но Фостер умудрился вывернуть машину вбок, и "эвенджер" оказался над пляжем. Он врезался в землю с такой силой, что Мейсон чуть не растерял последние зубы. Ему показалось, что "эвенджер" зароется носом в песок, но этого не произошло. Какое-то время самолет катил вперед, а потом остановился.

Фостер встал, снял шлем и вытер лоб тыльной стороной кисти. Посмотрел на Мейсона и усмехнулся.

— Ну и что будем делать? — спросил пулеметчик.

— Посмотрим, что к чему. Может, починимся.

Дело и правда было в топливопроводе. Его перебило надвое. Пустяковая проблема, но не единственная.

Фостер вернулся в кабину, щелкнул тумблером, попялился на приборы и снова щелкнул тумблером.

— Ну а теперь-то что? — осведомился Мейсон.

— Горючее, — ответил пилот. — Его почти не осталось.

Он включил зажигание. Стрелка индикатора едва заметно дрогнула.

— Пара стаканов, не больше, — сказал Фостер.

— Можно связаться с базой, — предложил Мейсон. — Через полчаса кто-нибудь подкинет топлива на обратный путь.

— Вот только рация сдохла. — Фостер включил рацию.

Тихо, как в гробу.

Мейсон пробурчал что-то нечленораздельное и добавил:

— Значит, пора тянуть спички. Определять, кто пойдет к своим и расскажет, в какую историю мы вляпались.

Фостер принялся расхаживать взад-вперед:

— Да, Хэнк, спорить не буду. Скоро сядет солнце, и один из нас может выступать. Но осторожность не помешает. По возможности нужно держаться в тени. Сто процентов, тут рыщут патрули желтомордых.

Песок захрустел под чьими-то шагами. Мейсон, отскочив от крыла, схватился за пистолет.

Но это был не японец. Это был туземец.

Человек выскользнул из джунглей так тихо, что его не заметили ни пилот, ни пулеметчик.

Какое-то время туземец смотрел на Мейсона, после чего ткнул себя пальцем в голую грудь и заявил:

— Н’Гони. Моя на посылках.

— Моя Хэнк, — усмехнулся Мейсон. — А он Стив. Американа.

— Летучка совсем сломался? — Н’Гони указал на "эвенджер".

— Нет горючка, — объяснил Мейсон. — Знать, кто такой горючка?

— Знать, — кивнул туземец. — Это такой вода. От него машина чух-чух.

— Не подскажешь, где бы нам разжиться топливом? — осведомился Фостер.

Он был не любитель говорить на попугайском языке.

Н’Гони задумался:

— У япошка.

— У япошки? — возопил Фостер.

— Тут япошка, — объяснил Н’Гони. — На холмы. Рядом.

— Да знаю я, знаю, — сказал Фостер. — Тут везде патрули.

— Много япошка, — согласился Н’Гони. — И летучка. И горючка.

Янки переглянулись. Н’Гони переступил с ноги на ногу.

— Старик был прав, — заключил Фостер. — У этих гадов тут и правда база. Может, и не одна. А по ночам привозят припасы и подкрепление, копят силы. — Он повернулся к туземцу и спросил: — Проводишь?

— Чтобы бум-бум? — плотоядно оскалился Н’Гони.

— Вот именно. Мы им устроим бум-бум, — пообещал Фостер.

— Тогда проводишь, — удовлетворенно покивал туземец и припустил по пляжу, но ему велели вернуться.

— Не сейчас, — объяснил Мейсон. — Сперва ходи большой американа деревня. Зови большой начальник. Летучка много-много. Чтобы бум-бумче.

Н’Гони оскалился еще шире и предложил:

— Моя показать большой американа деревня.

— Вот это да! — сказал Фостер. — Парень не промах.

— Моя на посылках, — снисходительно объяснил Н’Гони.

— Ну ладно, — сказал Мейсон. — Твоя показать короткий путь. Длинный мы и без тебя знаем.

— Короткий, короткий, — согласился Н’Гони.

Мейсон повернулся к Фостеру, ибо решение было за ним. Фостер наморщил лоб.

— По инструкции, — наконец сказал он, — мы должны идти вдвоем. Но сперва нужно взорвать самолет.

— Взорвать! — охнул Мейсон. — Стив, ты умом не повредился? Отличный же самолет!

— Нельзя, чтобы он попал к желтомордым, — отрезал Фостер. — И ты это прекрасно знаешь. Он совсем новый. И эти обезьяны его скопируют.

— Один может покараулить, а другой пойдет на базу, — спорил Мейсон. — Откуда япошкам знать, что самолет именно здесь? Нельзя взрывать такого красавца. Ты только глянь на его бомбы! Прикинь, сколько узкоглазых они ухлопают!

В итоге Мейсон одержал верх. Кинули монетку. Идти выпало Фостеру.

Мейсон уселся на песок, прислонился к пальме и уставился на океан.

Дождя не было — должно быть, для разнообразия. Благодаря огромной тропической луне на пляже было светло как днем.

Прежде чем Фостер ушел, они закатили "эвенджер" в кокосовую рощу. Вокруг было тихо. Слишком уж тихо, подумал Мейсон, по-прежнему сидевший возле пальмы. Он старался не закрывать глаза. Волны набегали на пляж и растекались по нему серебристой пеной. Ветер ерошил пальмовые листья. Где-то в джунглях переругивались мартышки.

Все же Мейсон задремал, но в следующий миг встрепенулся. Ему стало совестно. Он обязан следить за самолетом, спать ему не положено.

Снова подали голос мартышки, теперь где-то на пляже. Звук был приглушенный, и Мейсон вдруг понял, что это не мартышки.

Усевшись ровнее, он вслушался в темноту. Ветерок то уносил, то приносил звуки разговора.

Пулеметчик вскочил на ноги, скользнул в тень и снова прислушался. Он был уверен, что не ошибается. На пляже переговаривались люди.

Он направился на звук, быстро, но не выходя из тени. Обошел скалистый участок у воды и увидел, что на берегу полно людей — низкорослых, суетливых, вооруженных винтовками. У берега стоял катер, а за ним — еще два, все с выключенными фонарями. В лунном свете они были похожи на корабли-призраки. К берегу подплывали лодки, и люди выгружали на песок небольшие железные бочки.

Устроившись на камнях, Мейсон смотрел во все глаза. Он знал, что в бочках горючее для самолетов — тех, что стоят на вражеской базе где-то в холмах.

Японцы были как на ладони. Идеальные мишени в ярком лунном свете. И расстояние что надо.

"Даже не надейся, — сказал здравый смысл. — Их много, а ты один".

"Ты только представь, — ответил ему Хэнк, — как мы с тобой развлечемся. Приятель, да я их всех перещелкаю!"

Из джунглей выехал грузовик. Развернулся, сдал назад, остановился возле бочек.

Мейсон потихоньку сполз со скалы, скользнул в тень и пустился бежать. Оказавшись у самолета, он вытащил из турели пулемет, обмотался патронными лентами и, шатаясь под тяжестью, потрусил на прежнее место.

Японцы все еще были на берегу. В грузовик закатывали последние бочки. Вокруг него, треща по-обезьяньи, собрались серо-бурые коротышки. Лодки уже отплыли от берега, возвращаясь к своим катерам.

Мейсон осторожно снял пулемет с плеча, опустил его на плоский камень и разложил рядом ленты. Подождал секунду-другую, чтобы отдышаться, устроился за пулеметом, старательно прицелился и аккуратно нажал на гашетку.

Трассеры взметнули песок и вгрызлись в толпу солдат, собравшихся у грузовика. Толпа рассыпалась на несколько десятков человек, голосящих на все лады. Некоторые остались там, где их настигли пули.

Мейсон хладнокровно водил пулеметом от одной группы к другой. Щелкнула винтовка, пуля ударила в камень рядом с пулеметчиком и отрикошетила в космос. В тени вспыхнул еще один винтовочный огонек. Мейсон услышал свист пули над головой.

Люди исчезли. К перестрелке подключились новые винтовки. Пули ложились все ближе. Первая лента подошла к концу. Мейсон схватил вторую, зарядил пулемет, направил его на грузовик и зажал гашетку. Пули пятидесятого калибра загремели по бочкам, и грузовик перестал существовать. Желто-голубое пламя, затмив лунный свет, озарило прибрежные джунгли.

Люди побежали кто куда, и Мейсон срезал их одного за другим. Несколько человек залегли под грузовиком, но взрыв не оставил им шансов на жизнь.

Огонь вздымался выше неба, освещая все камни и деревья на пляже, но японцев не было видно.

Выпустив последнюю очередь в пустоту, Мейсон вскочил, развернулся и едва не налетел на троих врагов. Заорал и двинул первого коротышку пулеметом в живот, сбив его с ног.

Второй японец бежал прямо на него. Сверкнул штык-нож.

Выхватив "сорок пятый", Мейсон выстрелил от бедра. Японец упал. Третий на мгновение остановился и вскинул винтовку. Раздался сердитый лай пистолета, японец схватился за живот и повалился, захрипев.

Мейсон помчался со всей скоростью, на которую были способны его ноги, нырнул в тень, и тут из-за валуна поднялась человеческая фигура. На затылок Мейсона обрушился приклад винтовки.

Смотри не смотри, с первого же взгляда на этикетку ясно: вакцина непригодна.

Доктор Джеймс Х. Морган снял очки и тщательно их протер, ощутив, как сердце стискивает леденящий ужас. Надев очки, он толстым приплюснутым пальцем поправил их на переносице и еще раз изучил этикетку. Так и есть, не померещилось: срок годности истек добрых десять лет назад.

Доктор медленно повернулся, грузно доковылял до выхода из палатки и замер на фоне светлого треугольника входа, крепко ухватившись пухлыми руками за парусину полога.

Перед доктором, простираясь до блеклого горизонта, раскинулись поросшие лишайниками серые пустоши. Заходящее солнце мутно-алым пятном маячило на западном небосклоне, но доктор знал, что за его спиной, стремительно поглощая пространство, раскидывают над землей свое покрывало лиловые сумерки.

С востока порывами налетал напоенный дыханием ночи холодный ветер, дергавший и трепавший парусину палатки, будто силясь вырвать ее из хватки доктора.

— М-да, — проронил доктор Морган, — веселые равнины Ландро.

"Тут чувствуешь себя ужасно одиноким, — подумал он. — Одиноким не оттого, что вокруг так голо, и не оттого, что этот пейзаж совершенно чужд человеческому глазу, а оттого, что в нем ощущается какая-то первозданная заброшенность, от которой веет пустотой, способной довести оставленного с ней наедине человека до безумия. Этот мир — будто огромное кладбище, пустынное пристанище мертвых; но все же для полноты сходства с кладбищем ему недостает ощущения кроткого смирения перед неотвратимостью смерти. Ибо кладбищенская земля свято хранит в своих объятиях останки живших некогда людей, а этот край — сама пустота, напрочь лишенная памяти о прошлом.

Но такой ей оставаться недолго, — сказал себе доктор Морган. — Теперь уж недолго".

Он постоял, глядя на каменистый склон, полого вздымающийся над лагерем, и решил, что это место вполне подойдет для кладбища.

Старший негоциант приберег в грузовом отсеке местечко специально для корней баабу, обещавших лучшую прибыль — унция золота за унцию корней, — чем все другие товары, какие удалось набрать на доброй дюжине планет, где корабль совершал посадку.

Однако деревушки гуглей, обитателей планеты Зан, поразила какая-то напасть. Корней баабу, собранных загодя в ожидании корабля, не было и в помине. Старший негоциант метался по трапу вверх и вниз, накликая на головы гуглей страшные проклятья, позаимствованные из двух десятков языков и культур.

В своей каморке на носу, всего на ярус ниже поста управления и капитанской каюты, закрепленный за кораблем координатор Стив Шелдон прокручивал ролик за роликом записи, относящиеся к данной планете, и в который раз вчитывался в библию своего ремесла — "Путеводитель по разумным расам" Деннисона. Шелдон искал скрытый ключ к разгадке, насиловал свою перегруженную память в надежде выкопать хоть какой-нибудь фактик, который мог бы иметь отношение к делу.

Тщетно — фактик не находился, записи не помогали.

Зан относился к числу планет, не замеченных в эпоху первой волны космических открытий, — фактически его обнаружили всего-то пять веков назад. С тех пор торговые корабли совершали сюда регулярные рейсы ради корней баабу. В должном порядке торговцы сообщили о планете в ведомство внеземных культур. Однако ведомство, заваленное более важными делами, чем обследование захолустных планеток, сдало сообщение в архив и, разумеется, начисто забыло об этом.

Вот почему никто никогда не проводил на планете Зан серьезных исследований, и ролики записей не содержали почти ничего, кроме копий контрактов, заявок, лицензий и сотен счетов, накопившихся за пять столетий торговли. Правда, тут и там были вкраплены письма и другие сообщения со сведениями о гуглях или о самой планете, но цена им была невысока: ведь все это писали не квалифицированные наблюдатели, а безграмотные торговцы — попрыгунчики космоса.

Впрочем, Шелдон нашел и одну высокоученую диссертацию о корнях баабу. Из нее он узнал, что баабу растет только на планете Зан и ценится как единственное известное лекарство от некоей болезни, распространенной в одном из секторов Галактики. Поначалу баабу были дикорастущими, и гугли собирали их на продажу, но в недавние времена, как уверял автор, были предприняты попытки окультурить полезное растение, и сбор диких баабу пошел на убыль.

Шелдон не смог бы выговорить ни точное химическое наименование лекарства, ни название болезни, от которой оно исцеляет, но эту трудность он преодолел пожатием плеч: в данных обстоятельствах она значения не имела.

Справочник Деннисона посвящал планете Зан полтора десятка строк, и они не сообщили Шелдону ничего такого, чего бы он и так не знал. Гугли были до известной степени гуманоидами и принадлежали к культурному классу 10, с вариациями от 10-А до 10-К; они отличались миролюбием и вели пасторальное существование; всего было известно тридцать семь племенных деревень, причем одна деревня обладала по отношению к остальным тридцати шести диктаторскими полномочиями, хоть и в достаточно мягкой форме. Существенно, что руководящее положение периодически переходило от деревни к деревне, видимо, в соответствии с какой-то ненасильственной ротационной системой, отвечающей дикарским представлениям о политике. По натуре гугли были существами кроткими и не прибегали к войне.

Вот и все сведения, какие предлагал справочник. Оттолкнуться было практически не от чего.

Но коль на то пошло, утешал себя Шелдон, координатор в принципе почти обречен на безделье, пока корабль не угодит в какую-нибудь передрягу. Настоящая нужда в координаторе возникает лишь тогда, когда все, не исключая его самого, окажутся в глубокой луже. Найти путь из лужи — именно в том и состоит его работа. И вспоминают о нем, только если не остается другого выхода. Конечно, в обязанности координатора входит держать торговцев в узде, следить, чтоб они не надували тех, с кем ведут дела, сверх разумных пределов, не нарушали туземных табу, не надругались над инопланетной этикой, соблюдали кое-какие ограничения и придерживались минимальных формальностей, — но это простая повседневная рутина, не более того.

И вот после долгого спокойного полета — чрезвычайное происшествие: на планете Зан не оказалось корней баабу, и Дэн Харт, капитан звездолета "Эмма", гневается, скандалит и ищет козла отпущения, хоть и без особого успеха.

Шелдон загодя услышал, как капитан грохочет по лесенке, приближаясь к каморке координатора. Судя по интенсивности грохота, настроение у Харта было хуже некуда. Шелдон отодвинул ролики на край стола и постарался привести себя в состояние безмятежного равновесия — иначе беседовать с капитаном было попросту немыслимо.

— Добрый день, капитан Харт, — произнес Шелдон, как только пышущий гневом визитер переступил порог.

— Добрый день, координатор, — отозвался Харт, хотя очевидно было, что вежливость стоит ему больших усилий.

— Я просмотрел все имеющиеся материалы, — сообщил Шелдон. — К сожалению, зацепиться практически не за что.

— Значит, — смекнул Харт, и владеющая им ярость чуть не вырвалась из-под контроля, — вы не имеете понятия, что тут происходит?

— Ни малейшего, — весело подтвердил Шелдон.

— Хотелось бы слышать другой ответ, — заявил Харт. — Хотелось бы получить от вас совершенно другой ответ, мистер координатор. Настал момент, когда вам придется отработать свое жалованье. Я таскаю вас с собой годами и плачу вам жирную твердую ставку не потому, что мне так нравится, а потому, что меня к этому принуждают. И все эти годы вам было нечего или почти нечего делать. Теперь у вас есть дело. Теперь наконец-то оно у вас появилось. Наконец-то вам выпал случай отработать свое жалованье. Я мирился с вашим присутствием, хоть вы держали меня за глотку, а то и подставляли мне ножку. Я сдерживал свой язык и темперамент, несмотря ни на что. Но теперь у вас есть дело, и уж я прослежу за тем, чтобы вы от него не отлынивали. — Он вытянул шею вперед, как черепаха, злобно выглянувшая из панциря. — Вам понятно, что я хочу сказать, мистер координатор?

— Понятно, — ответил Шелдон.

— Вы займетесь этой проблемой всерьез. И приступите к делу немедленно.

— Уже приступил.

— Как же! — саркастически заметил капитан Харт.

— Я установил, что в письменных источниках нет ничего полезного.

— И что вы теперь намерены предпринять?

— Наблюдать и думать.

— Наблюдать и думать! — взвизгнул Харт, потрясенный до глубины души.

— Появились догадки, которые подлежат проверке. Рано или поздно мы докопаемся, в чем тут загвоздка.

— И сколько это займет? Сколько времени продлится ваше копание?

— Пока не могу сказать.

— Стало быть, не можете. Должен напомнить вам, мистер координатор, что в космической торговле время — деньги.

— Вы опережаете график, — спокойно возразил Шелдон. — Вы стояли на своем в течение всего рейса. Вечно торопились, вели торговлю бесцеремонно, почти до грубости, вопреки правилам, установленным для общения с внеземными культурами. Я был вынужден раз за разом настойчиво напоминать вам о важности этих правил. Был даже случай, когда я спустил вам заведомое убийство. Вы толкали экипаж на нарушения общепринятых норм организации труда. Вы вели себя так, будто сам дьявол наступает вам на пятки. Экипаж нуждается в отдыхе, и сколько бы дней мы ни потратили на распутывание здешней загадки, они пойдут ему на пользу. Да и вас задержка тоже не убьет.

Харт стерпел все эти выпады, поскольку так и не уразумел, какой силы нажим допустит человек, невозмутимо сидящий за столом. Но пришлось изменить тактику.

— У меня контракт на корни баабу, — проговорил он, — и лицензия на данный торговый маршрут. Могу вам признаться, что я делал ставку на эти корни. Если вы не вытрясете их из туземцев, я подам в суд…

— Не дурите, — перебил Шелдон.

— Но пять лет назад, когда мы в последний раз прилетали сюда, все было в порядке! Никакая культура не может развалиться ко всем чертям за такое короткое время!

— Судя по наблюдениям, это явление более сложное, чем культура, развалившаяся ко всем чертям, — произнес Шелдон. — У них была определенная схема, они действовали по плану, вполне сознательно. Деревня класса десять стоит как стояла, в полутора-двух милях отсюда к востоку. Стоит покинутая, дома аккуратно закрыты и заколочены. Все прибрано, все опрятно, будто жители ушли ненадолго и намерены вернуться в недалеком будущем. А в двух милях от деревни класса десять появилась другая деревушка с населением, живущим примерно по классу четырнадцать.

— Бред какой-то! — воскликнул Харт. — Как может целый народ утратить сразу четыре культурные градации? Да если даже так, какого лешего им было переселяться из домов десятого класса в тростниковые хижины? Даже варвары, когда завоевывали культурный город, вселялись во дворцы и храмы и о тростниковых хижинах не горевали…

— Не знаю, в чем тут дело. Моя обязанность в том и состоит, чтоб узнать.

— И главное, как исправить положение?

— Тоже пока не знаю. И не исключаю, что на то, чтоб исправить положение, уйдут столетия.

— Что ставит меня в тупик — это их молельня. И парник позади нее. А в парнике растет баабу!

— Откуда вам известно, что баабу? — резко спросил Шелдон. — Вы же до сих пор не видели растений, только корни!

— Несколько лет назад один из туземцев показал мне посевы. Никогда не забуду — посевы занимали много акров. Это же целое состояние — а я не мог вырвать ни корешка! Они заявили, что надо потерпеть, пока корни не подрастут.

— Я уже приказал ребятам, — объявил Шелдон, — держаться от молельни подальше, а сейчас повторяю это вам, Харт. Запрет относится и к парнику. Если я поймаю кого-нибудь, кто попробует добыть из парника корни баабу или что-то другое, что там растет, виновный не рассчитается до конца дней своих!..

Вскоре после того, как Харт отбыл несолоно хлебавши, по трапу вскарабкался старшина гуглей, деревенский вождь, и пожелал видеть координатора.

Вождь был немыт и с головы до ног облеплен паразитами. О стульях он не имел понятия и расположился на полу. Шелдон поднялся с кресла и сел на корточки лицом к гостю, но в тот же миг заерзал и отодвинулся на шаг-другой: от вождя воняло.

Наречие гуглей Шелдон вспоминал не без труда — ему не доводилось пользоваться этой тарабарщиной с самой студенческой скамьи. И даже подумалось, что на всем корабле не сыщется человека, не способного объясниться с гуглями лучше, чем координатор: любой из членов экипажа бывал на планете Зан и раньше, а его занесло сюда в первый раз.

— Вождю добро пожаловать, — вымолвил Шелдон.

— Окажи услугу, — попросил вождь.

— Конечно окажу.

— Похабные истории, — уточнил вождь. — Ты знаешь похабные истории?

— Знаю парочку. Боюсь только, что они не слишком хороши.

— Расскажи, — потребовал вождь, деловито почесываясь одной рукой. Второй рукой он не менее деловито выковыривал грязь, застрявшую между пальцами ног.

Шелдон рассказал ему про женщину и двенадцать мужчин, очутившихся на одном астероиде.

— Ну и что? — спросил вождь.

Тогда Шелдон рассказал ему другую историю попроще, а главное — неприкрыто похабную.

— Эта хорошая, — одобрил вождь, но смеяться и не подумал. — Знаешь еще?

— Нет, других не знаю, — отмахнулся Шелдон: продолжать вроде бы не имело смысла. Но потом он рассудил, что с инопланетянами надо поладить любой ценой, тем более что это его прямая обязанность, и предложил: — Теперь расскажи ты.

— Я не умею, — признался вождь. — Может, расскажет кто другой?

— Сальный Феррис, — сообразил Шелдон. — Он корабельный кок и знает такие истории, что у тебя волосы дыбом встанут.

— Тем лучше, — заявил вождь и поднялся с пола. Дошел до двери и вдруг обернулся: — Вспомнишь еще похабную историю — не забудь рассказать!

И Шелдон смекнул без особых усилий, что вождь относится к этим историям вполне всерьез.

Вернувшись за стол, Шелдон какое-то время слушал, как вождь тихо топочет по трапу. Заверещал коммуникатор. Это оказался Харт.

— Первый катер-разведчик на борту, — сообщил он. — Облетел пять других деревень, и всюду то же самое. Гугли покинули прежние жилища и поселились в грязных хижинах на небольшом отдалении. И в каждом из тростниковых поселений — своя молельня и свой парник.

— Дайте мне знать, когда появятся остальные разведчики, — сказал Шелдон, — хоть и не думаю, что есть надежда на что-то новенькое. Вероятно, сообщения будут неотличимы одно от другого.

— Еще одна новость, — продолжил Харт. — Вождь просил нас пожаловать вечером в деревню на посиделки. Я заверил его, что мы придем.

— Это уже достижение, — отозвался Шелдон. — Несколько первых дней они нас просто не замечали. Или не замечали, или удирали при нашем приближении во все лопатки.

— Появились у вас свежие идеи, мистер координатор?

— Одна есть. Или даже две.

— И что вы намерены предпринять?

— Пока ничего, — объявил Шелдон. — Времени у нас много.

Отключив коробку-верещалку, он откинулся на спинку кресла. Свежие идеи? Одна, пожалуй, есть. Хотя не слишком богатая. Что, если это обряд очищения? Или местный эквивалент возвращения к природе? Нет, не вытанцовывается. Поскольку культура класса десять и не уводила гуглей от природы на расстояние, достаточное, чтобы заронить в них потребность вернуться к ней. Что такое класс десять? Жизнь, разумеется, очень простая, но довольно комфортабельная. Еще не преддверие века машин, но до него остается совсем чуть-чуть. Своеобразный золотой век варварства. Добротные прочные поселения с несложным, но крепким хозяйством и нехитрой торговлей. Ненасильственная диктатура и пасторальное существование. Никакого переизбытка законов, мешающих людям. Слабенькая религия с минимумом табу. Вся планета — одна большая счастливая семья без резких классовых различий.

И тем не менее они отказались от своей идиллической жизни.

Психоз? Да, конечно, похоже на то.

В нынешнем своем состоянии гугли еле сводят концы с концами. Их словарь обеднел. Черт возьми, сказал себе Шелдон, ведь даже я сегодня владею языком лучше, чем вождь.

Средства к существованию у нынешних гуглей едва достаточны для того, чтобы не умереть голодной смертью. Они охотятся и рыбачат, собирают дикорастущие фрукты и корешки, но при этом у них постоянно урчит в животе от голода — а между тем вокруг покинутых деревень лежат поля под парами, пустуют в ожидании мотыги и плуга, в ожидании семян, и по всем признакам эти поля были в обороте еще год-два назад. Вне сомнения, на полях выращивали не только овощи, но и баабу. А сегодня гугли не имеют понятия ни о плугах, ни о мотыгах, ни о семенах. Их хижины слеплены кое-как и тонут в грязи. У них сохранились семьи, но моральные установления таковы, что вызывают тошноту. Оружие — каменное, и только каменное, а о сельскохозяйственных орудиях никто и не слыхивал.

Культурный регресс? Нет, не так просто. Можно допустить культурный регресс, но как объяснить парадокс? Гугли отступили в деревушки класса 14, но в центре каждой деревушки — молельня, позади молельни — парник, а в парнике — баабу. Парники возведены из стекла, а больше нигде в деревушке класса 14 стеклами и не пахнет. Ни одно существо класса 14 не сумело бы возвести такой парник, да и молельню, коль на то пошло. Потому что молельня — отнюдь не хижина, а здание из обработанного камня и отесанных бревен, и двери заперты каким-то хитроумным способом, который еще не удалось раскусить. Впрочем, с дверями никто особенно не возился. На чужих планетах гостям, мягко говоря, не рекомендуется соваться в молельню без спроса.

Готов поклясться, сказал Шелдон, беседуя вслух с самим собой, что молельню строили не дикари, снующие вокруг нее сегодня. Если я не совсем зарапортовался, ее построили до начала регресса. И парник тоже построили загодя.

Что мы делаем на Земле, когда уезжаем в отпуск, а у нас дома есть цветы или растения в горшках и мы не хотим погубить их? Мы относим горшки к соседям или друзьям или договариваемся с кем-нибудь, чтобы к нам периодически наведывались и поливали наши цветочки.

А если мы решили уйти в отпуск из культуры класса 10 в класс 14 и у нас есть растения баабу, которые мы непременно хотим сохранить как семенной фонд, как мы поступим тогда? Баабу нельзя отнести к соседям, потому что и соседи, в свою очередь, уходят в отпуск. Лучшее, что нам остается, — возвести парник и оснастить его массой автоматических устройств, которые позаботятся о растениях, пока мы не вернемся и не станем вновь заботиться о них сами.

Но это значит, это почти неоспоримо доказывает, что регресс не был случайным.

По истечении тридцати лет и нескольких миллионов слов наступил наконец день, когда он не смог написать больше ни строчки.

Ему больше нечего было сказать — сказано все, до последнего слова.

Последняя из множества книг была дописана несколько недель назад и вскоре будет опубликована, и теперь он чувствовал себя опустошенным и выжатым до последней капли.

Он сидел у окна кабинета в ожидании прихода человека из информационного журнала, глядел на просторный газон, пестревший зеленью хвойных деревьев, белизной берез и яркими красками тюльпанов, и удивлялся тому, что его так тревожит невозможность дальнейшего творчества, — ведь он наверняка сказал миру гораздо больше, чем большинство собратьев по перу, и основная часть написанного, по крайней мере, выходила за рамки банальности и была облечена в одеяния изящной словесности, все сказано было искренне и, как он надеялся, убедительно.

Он занял в литературе прочное и надежное место. "Наверно, — думал он, — так оно и должно быть — надо остановиться теперь, на самом пике творчества, а не растягивать угасание на многие годы, позволяя ненасытной утробе старческого маразма поглощать сверкающую доблесть моих трудов".

И оставалось еще неутолимое стремление писать, впитанное с молоком матери убеждение, что отказ от творчества будет предательством, хотя и неясно, по отношению к кому. Но здесь было замешано не только это — тут была и уязвленная гордыня, и то паническое чувство, которое возникает у только что ослепшего человека.

"Хотя, — решил он, — все это глупости". За тридцать лет литературного творчества он выполнил труд целой жизни, и это была хорошая жизнь, не фривольная и не захватывающая, зато вполне удовлетворительная.

Он осмотрел кабинет и подумал, что человек неизбежно накладывает отпечаток на ту комнату, в которой живет, — ее лицом были ряды оправленных в телячью кожу книг, чинная опрятность массивного дубового письменного стола, мягкий ковер на полу, располагающие к отдыху старинные стулья; все прочно и солидно располагалось на своих местах.

Раздался стук в дверь.

— Войдите, — откликнулся Харрингтон.

В распахнувшейся двери показался старик Адамс: сгорбленные плечи, снежно-белые волосы — идеальное воплощение верного дворецкого.

— Джентльмен из "Ситуации", сэр.

— Чудесно. Будьте добры, проведите его.

Хотя ничего чудесного в этом не было — встречаться с этим журналистом Харрингтон вовсе не желал. Но встреча была назначена много недель назад, и теперь не оставалось ничего другого, как стерпеть ее.

Журналист больше напоминал бизнесмена, чем человека пера, и Харрингтон поймал себя на том, что гадает, как подобный тип мог создавать столь острую, проницательную журналистскую прозу, сделавшую "Ситуацию" знаменитым журналом.

— Джон Леонард, сэр, — представился тот, пожимая Харрингтону руку.

— Я рад видеть вас у себя, — ответил Харрингтон, настраиваясь на свой обычный гостеприимный лад. — Устроит ли вас этот стул? У меня такое чувство, будто я знаю всех вас — ваш журнал я читаю уже многие годы. Как только он приходит, тут же читаю колонку Харви.

Леонард рассмеялся:

— Похоже, Харви — наш самый известный очеркист и наилучшая приманка. Все посетители хотят взглянуть на него хоть одним глазком. — Он уселся на указанный стул. — Мистер Уайт шлет вам наилучшие пожелания.

— Это очень мило с его стороны, вы должны поблагодарить его от моего имени. Мы не виделись с ним уже многие годы.

И подумав об этом, Харрингтон вдруг понял, что встречался с Престоном Уайтом только однажды, не меньше двадцати лет назад. Тогда этот сильный, увлеченный, своевольный человек, олицетворявший публикуемый им журнал, произвел на него неизгладимое впечатление.

— Несколько недель назад, — сообщил Леонард, — я говорил еще с одним вашим другом, с сенатором Джонсоном Энрайтом.

— Я знаю сенатора давным-давно, — кивнул Харрингтон, — и крайне им восхищаюсь. Я полагаю, это можно назвать единством противоположностей. Мы с сенатором — люди весьма несхожие.

— Он питает к вам глубокое уважение и восхищается вами.

— Я питаю к нему взаимные чувства, но эта история насчет поста государственного секретаря… Меня тревожит…

— Да?

— О нет, он вполне подходит для этой должности — то есть мне так кажется. Он честен в своих мыслях, наделен долей упрямства и является человеком крепкого склада, что нам и требуется. Но у меня есть сомнения…

Леонард выразил на лице удивление.

— Но не хотите же вы сказать…

— Нет, мистер Леонард, — слабо отмахнулся Харрингтон. — Я смотрю на это только с точки зрения человека, отдавшего большую часть своей жизни служению на благо общества. Я знаю, что Джонсон должен взирать на такую возможность не без опаски. В недавнем прошлом бывали моменты, когда он готов был подать в отставку, и лишь чувство долга не позволяло ему покинуть свой пост.

— Этот человек, — уверенно заявил Леонард, — не упустит возможности возглавить госдепартамент. Кроме того, на прошлой неделе Харви сказал, что он примет пост.

— Ну да, знаю, я читал эту колонку.

— Я не отниму у вас много времени, — перешел к делу Леонард, — основные изыскания на вашу тему я уже провел.

— О, не беспокойтесь, мое время в полном вашем распоряжении. До вечера, когда я буду обедать с матерью, я совершенно свободен.

Леонард слегка приподнял брови:

— А ваша мать еще жива?

— Она весьма бойкая, несмотря на свои восемьдесят три года. Она напоминает мать Уистлера[2] — такая же невозмутимая и красивая.

— Вы счастливчик. Моя мать умерла, когда я еще был подростком.

— Мне жаль это слышать. Моя мать — женщина благовоспитанная до кончиков ногтей. Таких теперь редко сыщешь. Я уверен, что обязан ей очень многим. Вероятно, в том числе и той чертой, которая является предметом моей особой гордости, подмеченной вашим литературным обозревателем Сэдриком Мэдисоном, когда он писал обо мне несколько лет назад. Я послал ему записку, в которой благодарил его и сообщал о своем твердом намерении как-нибудь посетить его, хотя до сих пор так и не выбрался. Мне бы хотелось встретиться с этим человеком.

— И что же он написал?

— Он написал, если я не ошибаюсь, что я последний из джентльменов.

— Это хорошая строка, надо будет взглянуть. По-моему, Сэдрик вам понравится. Порой он бывает чуточку странноват, но он такой же одаренный человек, как и вы. Он, можно сказать, днюет и ночует в своем кабинете.

Леонард открыл свой портфель, извлек на свет стопку заметок и начал их перелистывать, пока не наткнулся на нужную страницу.

— Мы хотим дать о вас полнометражный материал, с портретом на обложке и фотографиями по тексту. Я знаю о вас очень многое, но кое-какие вопросы остались по-прежнему неясными, есть некоторые несоответствия.

— Я не вполне улавливаю, о чем вы.

— Вы же знаете, как мы работаем, — мы осуществляем изнурительные проверки, чтобы убедиться, что располагаем исчерпывающим фактографическим материалом, а уж затем отправляемся на сбор материала, так сказать, очеловеченного. Мы беседуем с друзьями детства объекта наших исследований, с его учителями, со всеми людьми, которые располагают какими-либо сведениями, позволяющими пролить свет на внутренний мир этого человека. Мы посещаем те места, где он проживал, выслушиваем рассказы знакомых, собираем маленькие анекдоты из его жизни. Это непростая работа, но мы гордимся тем, как ее выполняем.

— И совершенно справедливо, молодой человек.

— Я побывал в Вайялузинге в Висконсине. По вашим данным, вы родились именно там.

— Насколько я помню, это очаровательное место — крохотный городок, втиснувшийся между рекой и холмами.

— Мистер Харрингтон!

— Да?

— Вы родились не там.

— Простите?

— В местных книгах нет записи о вашем рождении. Никто вас не помнит.

— Это какая-то ошибка. А может, вы шутите?

— Вы отправились в Гарвард, мистер Харрингтон. Группа двадцать семь.

— Совершенно верно, именно так.

— Вы так и не женились.

— У меня была девушка. Она умерла.

— И звали ее Корнелия Сторм.

— Именно так ее и звали, хотя об этом знают немногие.

— Мистер Харрингтон, свою подготовительную работу мы проводим чрезвычайно тщательно.

— Это я не в упрек, скрывать мне нечего. Просто я не афишировал этот факт.

— Мистер Харрингтон!

— Да?

— Дело не только в Вайялузинге — с остальным то же самое. Нигде не записано, что вы прибыли в Гарвард. Девушки по имени Корнелия Сторм никогда не было на свете.

Харрингтон вскочил на ноги и воскликнул:

— Это возмутительно! Что вы хотите этим сказать?!

— Простите, вероятно, я должен был найти более мягкий способ поведать вам это, а не резать правду-матку в глаза. Если я могу чем-нибудь…

— Да, можете. Покиньте меня немедленно.

— Не могу ли я чем-нибудь загладить свою вину? Хоть чем-нибудь?

— Вы и так сделали достаточно. Достаточно, что и говорить.

Харрингтон снова сел в кресло, ухватившись трясущимися руками за подлокотники, и ждал, пока журналист уйдет.

Когда раздался звук захлопнувшейся двери, он позвал к себе Адамса.

— Чем могу служить? — спросил Адамс.

— Скажите мне, кто я такой.

— Ну, сэр, — немного озадаченно ответил тот, — вы мистер Холлис Харрингтон.

— Спасибо, Адамс! Именно так я и думал.

— Мистер Хадсон из… гм… Мастодонии, — объявил начальник протокольного отдела.

Министр иностранных дел протянул руку:

— Рад познакомиться, мистер Хадсон. Как я понимаю, вы уже заходили к нам несколько раз.

— Вы правы, — ответил Хадсон. — Мне с трудом удалось убедить ваших людей в том, что я говорю с ними серьезно.

— И вы действительно говорите серьезно, мистер Хадсон?

— Поверьте, сэр, я не шучу.

— Так значит, Мастодония, — сказал министр, постукивая пальцем по лежащему на столе документу. — Прошу прощения, но я никогда не слышал о такой стране.

— Это новое государство, — объяснил Хадсон, — образованное на вполне законных основаниях. У нас есть конституция, свод законов, демократическая форма правления и должным образом избранные должностные лица. Мы свободные, миролюбивые люди, и в нашем распоряжении имеется огромное количество природных богатств, которые…

— Пожалуйста, сэр, — перебил его министр, — скажите просто, где находится ваша страна.

— В некотором смысле мы ваши ближайшие соседи.

— Ну это уж слишком! — раздраженно воскликнул начальник протокольного отдела.

— Вовсе нет, — возразил Хадсон. — Если вы уделите мне минуту вашего времени, господин министр, я приведу вам веские доказательства.

Он стряхнул со своего рукава пальцы начальника протокольного отдела и, подойдя ближе, поставил на стол портфель, который принес с собой.

— Хорошо, мистер Хадсон. Начинайте, — сказал министр. — Но я думаю, нам будет удобнее продолжать беседу, если мы устроимся в этих креслах.

— Я вижу, вы получили мои верительные грамоты. Здесь указаны наши предложе…

— Я получил документ, подписанный неким Уэсли Адамсом.

— Это наш первый президент, — пояснил Хадсон. — Наш Джордж Вашингтон, так сказать.

— Какова цель вашего визита, мистер Хадсон?

— Нам бы хотелось установить дипломатические отношения. На наш взгляд, это было бы выгодно обеим сторонам. В конце концов, у нас однотипная с вашей республика и мы имеем аналогичные вашим цели и политику. Нам бы хотелось заключить торговые соглашения, и мы были бы признательны за помощь по четвертому пункту.

Министр улыбнулся:

— Естественно. Кто бы этого не хотел?

— Мы готовы предложить кое-что взамен, — решительно заявил Хадсон. — И в первую очередь мы можем предложить вам надежное убежище.

— Убежище?

— Мне кажется, в нынешних условиях межнациональных конфликтов такое предложение достойно внимания, — напомнил Хадсон.

Министр превратился в глыбу льда.

— Сожалею, но меня ждут важные дела.

Начальник протокольного отдела крепко сжал руку Хадсона.

— Вам пора уходить.

Генерал Лесли Бауэрс позвонил в государственный департамент и попросил соединить его с министром.

— Мне не хотелось тебя беспокоить, Герб, — сказал он, — но я выясняю один вопрос и надеюсь на твою помощь.

— Буду рад помочь, если это в моих силах.

— Вокруг Пентагона вертелся какой-то парень, набивался на встречу со мной и говорил всем, что я единственный, с кем он согласен иметь дело, — да ты и сам знаешь, как это бывает.

— Да уж, знаю.

— Его фамилия то ли Хастон, то ли Хадсон, — во всяком случае что-то похожее.

— Он был у нас примерно час назад, — сказал министр. — Какой-то ненормальный.

— И этот человек уже ушел?

— Да. И я не думаю, что он когда-нибудь вернется.

— Он не сказал, где его можно найти?

— Нет, я не помню, чтобы он такое говорил.

— Ну и как тебе этот парень? Я имею в виду, какое впечатление он на тебя произвел?

— Я же сказал — он чокнутый.

— Вот и мне так кажется. Он сделал одному нашему полковнику такое предложение, что я теперь себе места не нахожу. Сам понимаешь, есть дела, от которых никто не откажется, — особенно в нашем "департаменте грязных трюков". И даже если он чокнутый, в наше время лучше подстраховаться.

— Он предлагал нам убежище, — с негодованием сказал министр. — Ты можешь себе такое представить!

— Мне кажется, он обходит всех по очереди, — задумчиво произнес генерал. — Он уже был в Комиссии по атомной энергии и рассказал им байку, будто знает о местонахождении огромных запасов урановой руды. И Комиссия, как мне сказали, отправила его к вам в министерство.

— К нам такие приходят все время. Обычно мы без труда избавляемся от них. А этому Хадсону, в отличие от других, просто повезло — он добился встречи со мной.

— Он рассказал полковнику о своем плане, который бы позволил нам размещать секретные базы везде, где бы мы ни захотели, даже на территории потенциального врага. Я знаю, его слова звучат безумно.

— Забудь об этом, Лес.

— Возможно, ты и прав, — сказал генерал, — но эта идея не дает мне покоя. Ты только представь лица парней за "железным занавесом".

Бросая на всех заговорщицкие взгляды, испуганный мелкий чиновник принес портфель в ФБР.

— Я нашел его в баре. Я хожу туда много лет, — рассказал он человеку, которому поручили с ним разобраться. — Я нашел портфель в кабинке и даже видел человека, который оставил его там. Позже я пытался найти того мужчину, но мне это не удалось.

— А откуда вы знаете, что портфель принадлежит ему?

— Мне так показалось. Я зашел в кабинку сразу после его ухода. Там было довольно темно, и прошло какое-то время, прежде чем я заметил эту вещь. Понимаете, каждый день я сижу в одной и той же кабинке. Как только Джо меня видит, он приносит мой обычный заказ и…

— Итак, вы видели, что этот человек вышел из кабинки, которую держат для вас?

— Да, верно.

— Потом вы заметили портфель?

— Да, сэр.

— И вы пытались найти этого человека, поскольку решили, что портфель принадлежит ему?

— Именно так я и сделал.

— Но к тому времени, как вы начали разыскивать его, он уже исчез.

— Да, так оно и было.

— Тогда скажите, почему вы принесли портфель сюда? Почему вы не оставили его у владельца бара, чтобы тот мужчина, вернувшись, мог забрать потерянную вещь?

— Я и хотел так поступить, сэр. Но я пропустил одну рюмочку, потом вторую, и меня все время интересовало, что находится в этом портфеле. Поэтому в конце концов я заглянул в него и…

— И то, что вы увидели, заставило вас принести его к нам.

— Да. Я увидел…

— Не надо рассказывать мне, что вы там увидели. Назовите вашу фамилию и адрес. Я попрошу вас никому не рассказывать об этом. Вы должны понять: мы очень благодарны вам за вашу бдительность, но нам бы хотелось надеяться на ваше молчание.

— Буду нем, как рыба, — заверил его мелкий чиновник, раздуваясь от важности.

Из ФБР позвонили доктору Амброзу Эмберли — смитсоновскому эксперту по палеонтологии[11].

— Доктор, у нас появился материал, и нам бы хотелось, чтобы вы на него взглянули. Несколько любительских фильмов.

— С огромным удовольствием. Приеду к вам, как только освобожусь. В конце недели вас устроит?

— Это срочно, доктор. Такой чертовщины вы еще не видели — огромные лохматые слоны, тигры с клыками до самой шеи и бобр величиной с медведя.

— Какая-то фальшивка, — с отвращением произнес Эмберли. — Скорее всего, хитроумная аппаратура или ракурс композиции.

— Мы сначала так и думали, но потом оказалось, что дело не в ракурсе и не в аппаратуре. Это настоящие съемки с натуры.

— Немедленно еду к вам, — сказал палеонтолог и повесил трубку.

Ехидная газетная заметка в нахальном и самодовольном разделе светской хроники начиналась с заголовка:

Президент Уэсли Адамс и министр иностранных дел Джон Купер угрюмо сидели под деревом в столице Мастодонии и ждали возвращения посла по чрезвычайным поручениям.

— Я предупреждал тебя, Уэс, мы затеяли безумное дело, — сказал Купер, который под разными псевдонимами руководил министерствами торговли и финансов, а также вооруженными силами страны. — Что, если Чак не вернется? Они могут бросить его за решетку, да и мало ли что может случиться с временны́м модулем и вертолетом. Нам надо было лететь всем вместе.

— Нет, мы должны были остаться, — ответил Адамс. — Не тебе рассказывать, что произойдет с лагерем и припасами, если нас не окажется поблизости и никто не будет их охранять.

— Пока нас беспокоит только этот старый мастодонт. Но если он объявится снова, я возьму черпак на длинной ручке и вмажу ему прямо по грудине.

— Он — не единственная проблема, — возразил президент, — и ты это знаешь. Мы не можем уйти и бросить страну, которую создали сами. Нам надо удержать наши владения. Мы водрузили здесь наш флаг и заявили свои права, но этого недостаточно. Нам придется доказывать факт наличия поселения, как того требуют старые законы о присвоении земельных участков.

— Да, без поселения нам не обойтись, — проворчал министр Купер, — особенно если с временны́м модулем или вертолетом что-нибудь случится.

— Как ты думаешь, они сделают это, Джонни?

— Кто "они"?

— Соединенные Штаты. Ты думаешь, они признают нас?

— Если они узнают, кто мы такие, то, конечно, нет.

— Вот этого я и боюсь.

— Но Чак их уговорит. Он даже кота уговорит вылезти из шкуры.

— Иногда мне кажется, что мы действуем неверно. Я согласен, у Чака дальновидные планы, и лучшего тут не придумаешь. Но может быть, нам лучше просто цапнуть хорошую наживку и убраться домой. Мы могли бы брать с охотничьих партий по десять тысяч за человека или заключить с кинокомпанией договор об аренде.

— Если нас признают суверенным государством, мы все это сделаем, но тогда у нас будут законные основания и полное прикрытие, — ответил Купер. — После подписания совместного договора о ненападении нас никто не посмеет обидеть, потому что мы всегда сможем пожаловаться Дядюшке Сэму.

— Все, что ты говоришь, верно, — согласился Адамс, — но возникает множество проблем. Не так просто поехать в Вашингтон и добиться признания. Они потребуют сведений и о нас самих, и о численности населения. Представь себе их реакцию, если Чак сообщит, что нас всего трое.

Купер покачал головой:

— Он так не скажет, Уэс. Он увернется от вопросов или заморочит им голову какими-нибудь дипломатическими отговорками. И потом, как мы можем быть уверены, что нас только трое? Вспомни, нам достался целый континент.

— Ты прекрасно знаешь, Джонни, что в этот период в Северной Америке людей не существовало. Любой ученый подтвердит, что первые миграции из Азии начались тридцать тысяч лет назад. Поэтому, кроме нас, здесь никого нет.

— Тогда нам надо действовать по-другому, — задумчиво произнес Купер. — Если мы впишем в декларацию весь мир, а не один континент, наша популяция будет весьма представительной.

— Это не выдержит никакой критики. Даже сейчас мы требуем большего, чем позволяют прецеденты. Прежние первопроходцы предъявляли права на водоразделы. Они находили реку и заявляли претензии на все ручьи и орошаемые земли в округе. Они не пытались присвоить себе целый континент.

— Эти парни никогда не знали размеров своих приобретений, — ответил Купер. — А мы знаем. Взгляд из будущего дает нам преимущество.

Он прислонился к дереву и залюбовался страной, которая раскинулась перед ним. Какой простор, подумал он, рассматривая холмистые кряжи, покрытые обширными лугами и небольшими рощами. Чуть ниже на добрые десять миль тянулась долина реки, поросшая лесом. И везде, куда ни посмотри, паслись стада мастодонтов, гигантских бизонов и диких лошадей, и лишь изредка то тут, то там на глаза попадались представители менее стадной фауны.

В четверти мили от них, у самого края рощи топтался Старина Бастер — беспокойный мастодонт-одиночка, которого, видимо, изгнал из стада более молодой соперник. Его голова печально склонилась вниз, хобот бесцельно раскачивался и извивался, пока он медленно и лениво переминался на месте с ноги на ногу.

Старик совсем заскучал, сказал себе Купер. Вот почему он вертится около них, как бездомный пес. Но он слишком велик и неуклюж, чтобы быть ручным, скорее всего, не подарок.

Послеобеденное солнце приятно пригревало, и Куперу казалось, что он еще никогда не дышал таким свежим и чистым воздухом. Короче, это был чудесный край, страна золотой осени, идеальное место для воскресных пикников и автотуристов.

На флагштоке у палатки лениво развевался национальный флаг Мастодонии — зеленое поле и красный, стоящий на задних ногах мастодонт.

— Знаешь, Джонни, что меня тревожит больше всего? — спросил Адамс. — Если мы будем основывать наши притязания на предшествующих примерах истории, таких ведь может и не оказаться. Прежние первопроходцы создавали колонии для своих стран и королей, но они никогда не заявляли на них личные права.

— Просто сам принцип изменился, — успокоил его Купер. — В те дни никто о себе не думал. Каждый находился под покровительством кого-нибудь еще. К тому же твоих первопроходцев финансировали и субсидировали их правительства, они действовали на основании королевских хартий и патентов. У нас же все по-другому. У нас частное предпринимательство. Ты придумал временной модуль и собрал его. Мы трое скинулись и купили вертолет. Все расходы оплачены из наших собственных карманов. Мы ни от кого не получили ни цента. Поэтому все, что мы нашли, принадлежит только нам.

— Надеюсь, что ты прав, — с сомнением произнес Адамс.

Старина Бастер осторожно двинулся в направлении лагеря. Адамс поднял винтовку, которая лежала у него на коленях.

— Подожди, — остановил его Купер. — Может быть, он просто пугает нас. Жаль, если ему потом придется ставить пластырь; он такой приятный старикан.

Но Адамс не опускал винтовку.

— Еще три шага, — заявил он, — и моему терпению придет конец.

Внезапно воздух над ними огласился ревом. Они вскочили на ноги.

— Это Чак! — закричал Купер. — Он вернулся!

Вертолет сделал разворот над лагерем и быстро опустился на землю.

Старина Бастер взревел от ужаса и вскоре превратился в маленькое пятнышко на покрытом травой склоне горы далеко внизу.

Чтобы отпугнуть животных, они зажгли вокруг лагеря ночные костры.

— Эта заготовка дров меня в могилу сведет, — устало произнес Адамс.

— Надо установить частокол, — сказал Купер. — Хватит валять дурака. Если однажды ночью — с кострами или без костров — сюда нагрянет стадо мастодонтов, они могут задеть вертолет, и тогда нам всем крышка. Не пройдет и пяти секунд, как мы превратимся в Робинзонов Крузо периода плейстоцена.

— Но если нашим надеждам на признание суверенитета не суждено сбыться, давайте свернем наше предприятие, и делу конец, — предложил Адамс.

— Проблема в том, что наши последние деньги ушли на цепочную пилу для заготовки дров и поездку Чака в Вашингтон, — ответил Купер. — Чтобы возвести частокол, потребуется трактор. Мы надорвемся, если будем таскать бревна вручную.

— Может быть, поймаем несколько лошадей, которые бегают вокруг?

— Ты когда-нибудь объезжал лошадь?

— Нет, чего не пробовал, того не пробовал.

— Вот и я тоже. А ты, Чак?

— Только не я, — прямолинейно ответил бывший чрезвычайный посол.

Купер присел на корточки около походного костра и покрутил вертел с тремя куропатками и полдюжиной перепелов. Огромный горшок с кофе распространял аромат, от которого трепетали ноздри. В рефлекторе подсыхало печенье.

— Мы здесь уже шесть недель, — сказал он, — а все еще живем в палатке и готовим еду на открытом огне. Не пора ли засучить рукава и что-нибудь сделать?

— Сначала нужен частокол, — сказал Адамс, — но для этого необходим трактор.

— Мы можем использовать вертолет.

— Ты даже готов рисковать? Запомни, это наш обратный билет. Если с ним что-нибудь случится…

— Ты прав, я не подумал, — согласился Купер.

— Вот бы где сейчас пригодилась помощь по четвертому пункту, — вздохнул Адамс.

— Они меня вышвырнули вон, — сказал Хадсон. — Везде, куда бы я ни заходил, мне рано или поздно давали пинка. Такое впечатление, что в этом и заключается их работа.

— Да, мы сделали все, что могли, — сказал Адамс.

— А дело закончилось тем, — добавил Хадсон, — что я вернулся с пустыми руками, потеряв все наши фильмы, и теперь снова придется тратить время на съемку новых лент. Хотя мне бы не хотелось подпускать к себе другого саблезубика так близко, как в прошлый раз, когда я держал кинокамеру.

— Ты мог бы и не волноваться, — возразил Адамс. — Джонни стоял прямо за тобой и целился в него из винтовки.

— Да, и чуть мне голову не отстрелил, когда зверюга бросилась на нас.

— Я же остановил ее. Скажешь, нет? — возмутился Купер.

— Остановил, когда ее башка была уже на моих коленях.

— Может быть, нам не заниматься больше съемками, — предложил Адамс.

— Нет, мы будем их продолжать, — сказал Купер. — Представь, сколько спортсменов с радостью отстегнет по десять тысяч баксов за две недели охоты в наших краях. Но перед тем как собрать денежки, мы должны показать им фильмы. И та сцена с саблезубым тигром могла бы обеспечить успех.

— Если только не отпугнет их, — проворчал Хадсон. — На последних кадрах ничего не видно, кроме его разинутой пасти. — Экс-посол Хадсон выглядел несчастным. — Не нравится мне эта затея. Как только мы привезем сюда кого-нибудь, расползутся слухи. И если кто-то проболтается, на нас устроят засаду. Всегда найдутся парни — а может быть, даже страны, — которым захочется на законных основаниях или с помощью насилия заполучить секрет технологии. Вот чего я испугался больше всего, когда потерял наши фильмы. Кто-то найдет их, и люди могут задуматься, что все это значит. Я тешу себя надеждой, что фильмы посчитают подделкой и выследить нас не удастся.

— Мы можем брать с охотников клятву, чтобы они держали все в секрете, — сказал Купер.

— Но какой спортсмен удержится, чтобы не выставить напоказ голову саблезубого тигра или рекордный по величине кусок слоновой кости? И это касается каждого, к кому бы мы ни обратились. Любой университет отвалит немалые деньги, чтобы отправить сюда партию ученых. Любая кинокомпания выжмет из себя кучу наличных, чтобы отснять здесь приключенческий фильм о пещерных людях. Но если мы запретим им говорить о своих находках и показывать свои сюжеты, они пошлют нас ко всем чертям. Вот если бы мы получили признание как независимая страна, — продолжал Хадсон, — мы бы могли вести дела по всем направлениям. Мы бы сами создавали законы и предписания, чтобы влиять на ход событий. Мы могли бы завести сюда поселенцев и организовать торговлю. Мы бы начали разработку природных богатств, и все было бы законно и открыто. Мы могли бы говорить о себе, о своей стране и о том, что можем предложить.

— Что толку теперь облизываться, — сказал Адамс. — Многое можно сделать и сейчас. На холмах у реки растет женьшень. Каждый из нас может накопать в день до дюжины фунтов. На одних корнях мы имели бы кучу денег.

— Корни женьшеня — это мелочь, — возразил Купер. — Нам нужны настоящие деньги.

— А если ставить капканы? — не унимался Адамс. — Тут полным-полно бобров.

— Ты хорошо рассмотрел этих бобров? Они же размером с сенбернара.

— Ну так и хорошо. Подумай, сколько ты получишь с одной шкуры.

— Ни один торгаш не поверит, что это бобер. Тебя тут же начнут подозревать в мошенничестве. Есть лишь несколько стран, где разрешено ловить бобров. Чтобы поставлять шкуры — даже если тебе удастся уговорить кого-то купить их, — ты должен приобрести лицензии в каждой из этих стран.

— На том мастодонте целые горы слоновой кости, — сказал Купер. — А если мы отправимся на север, то найдем там мамонтов, у которых бивни еще больше…

— И тут же попадем в тюрьму за контрабанду слоновой кости?

Они сидели, смотрели на огонь и молчали, не зная, что сказать.

Жалобный стон гигантской кошки, вышедшей на охоту, донесся с верховьев реки.

Хадсон лежал в спальном мешке, рассматривая небо. Оно волновало его. Там не было знакомых созвездий, не было ни одной звезды, которую он мог бы уверенно назвать. И этот звездный хоровод, думал он, больше, чем что бы то ни было, наводил на мысль об огромной бездне лет, которая пролегла между древней страной и той землей, на которой он был — или, вернее, должен был быть — рожден.

Сто пятьдесят тысяч лет, как говорит Адамс, плюс-минус десять тысяч — точнее не узнаешь. Хотя это наверняка сделают позже. Изучат позиции звезд в этом времени и сравнят их с картой звездного неба двадцатого века. Но пока любые цифры оставались не более чем предположением.

Машина времени — это не та штука, калибровку и эксплуатационные качества которой можно проверить. Ее вообще нельзя никак проверить. Ему вспомнилось, что в первый раз, решив ее испытать, они даже не были уверены, что она работает. Да и как об этом скажешь наперед? Когда она начинала работать, вы тут же понимали, что она работает. Но если она была неисправна, об этом можно было узнать только после испытания.

Конечно, Адамс ни секунды не сомневался. А как же иначе — он полностью доверял тем полуматематическим, полуфилософским концепциям, которые разработал сам и которые всегда оставались непостижимой загадкой для Хадсона и Купера.

Впрочем, так было всегда, даже в детстве. Уэс придумывал затеи, а осуществлять их приходилось ему и Джонни. И еще в те дни в своих играх они путешествовали во времени. На заднем дворе Куперов они собрали свою первую машину времени, и в ход пошла невообразимая коллекция ненужного хлама — деревянный ящик, пустой пятигаллонный бак из-под краски, сломанная кофеварка, связка выброшенных медных трубок, треснувшее рулевое колесо и прочая рухлядь. Он вспоминал, как они "возвращались" в страну индейцев-до-прихода-белых, путешествовали во времени мамонтов и динозавров, устраивая потрясающие битвы и "кровавую резню".

Но в реальности все оказалось по-другому, и приходилось не только палить из ружья в причудливых животных, которые встречались на пути.

Они могли бы догадаться об этом, поскольку не раз говорили на подобные темы.

Ему вспоминались их споры в университете и тот парень, который обычно помалкивал в углу, — студент юридического факультета по фамилии Притчард.

И вот как-то, промолчав большую часть времени, этот Притчард заговорил:

— Если бы вы, парни, путешествовали во времени, вам бы пришлось столкнуться с очень неприятным сюрпризом. Я не говорю о климате, топографии и фауне. Я имею в виду экономику и политику.

Они тогда посмеялись над ним, вспоминал Хадсон, и все на этом кончилось. А чуть позже разговор, как всегда, перешел на женщин.

Интересно, где теперь этот молчун? Однажды, пообещал себе Хадсон, я разыщу его и расскажу, как он был прав.

Да, мы ошиблись, думал он. Сколько путей вело к успеху, сколько дорог, но мы оказались слишком уверенными и жадными — мы жаждали триумфа и славы, вот почему теперь так нелегко успокоиться.

Поймав удачу за хвост, они могли добиться помощи в любом крупном индустриальном концерне, в любом общеобразовательном фонде и правительственном учреждении. Как первооткрыватели истории они могли получить любую поддержку и субсидии. А обретя покровительство и деньги, они бы развернулись по-настоящему. Им не пришлось бы довольствоваться своими жалкими грошами, которых только и хватило на один потрепанный вертолет и один временной модуль. У них было бы несколько машин, и по крайней мере одна из них стояла бы в двадцатом веке как спасительный модуль на случай чрезвычайных обстоятельств.

Но эти варианты означали сделку, и, возможно, очень жестокую сделку. Пришлось бы делиться с теми, чье участие измерялось лишь вложенным капиталом. А какими деньгами оценишь двадцать лет мечты и великой идеи, преданность этой великой идее, годы работы, годы разочарований и почти фанатичное самопожертвование?

В любом случае, думал Хадсон, им удалось рассчитать почти все. Возможностей для промахов было множество, но они сделали их сравнительно мало. Все, что им недоставало, в конечном счете появилось.

Взять хотя бы вертолет. Он оказался самым удобным средством для путешествий во времени. Чтобы избежать смещений и оседания пластов, которые происходили в течение геологических периодов, вам необходимо подняться в воздух. Вертолет поднимает вас вверх, предохраняет от столкновений с различными объектами на земле и дает возможность выбрать нужное место для посадки. Путешествуя без него — даже если вам повезет с поверхностью земли, — вы можете материализоваться в сердцевине какого-нибудь огромного дерева, оказаться в болоте или гуще стада испуганных и свирепых зверей. Самолет бы тоже подошел, но, попав в этот мир, вы бы не всегда могли приземлиться — вернее, не были бы уверены, что это получится. А вертолет может опуститься почти в любом месте.

И конечно, им повезло с временем, в которое они попали, хотя никто из них точно не знал, как велика эта удача. Уэс считал, что он не всегда работал вслепую, как это могло показаться. Он настроил модуль на прыжки в пятьдесят тысяч лет. Как он тогда им честно сказал, для более точной калибровки потребовалась бы долгая и напряженная работа.

При калибровке в пятьдесят тысяч лет расчет оказался простым. Один прыжок (если настройка оказалась верной) мог бы доставить их в конец ледникового периода Висконсина, два прыжка — в его начало. Третий должен был забросить их в конец сангамонского межледникового периода, что, видимо, и произошло — плюс-минус десять тысяч лет.

Они попали в удачное время с довольно стабильным климатом, когда не было ни холодно, ни жарко, флора выглядела почти современной и они чувствовали себя как дома. Фауна плейстоцена и нашей эпохи частично перекрывала друг друга, но внешность животных несколько отличалась от вида их собратьев в двадцатом веке. Реки текли по знакомым руслам, холмы и утесы во многом остались теми же. В этом уголке Земли по крайней мере за сто пятьдесят тысяч лет почти ничего не изменилось.

Какими удивительными были мечты их юности, думал Хадсон. И не так часто встретишь трех парней, чьи юношеские грезы в конце концов исполнились. Но им повезло, и они оказались здесь.

У костра дежурил Джонни, следующим на очереди был Хадсон, а перед этим лучше выспаться. Он закрыл глаза, потом приоткрыл их, чтобы бросить прощальный взгляд на незнакомые звезды, и увидел серебряный свет, окрасивший восточный горизонт. Вскоре взойдет луна, и это неплохо. Всегда веселее на дежурстве, когда над головой сияет луна.

Неимоверный шум, перечеркнув безмолвие ночи, выбросил Хадсона из сна и, продирая до мозга костей, вытянул его в одну дрожащую струну. Даже воздух, казалось, оцепенел от бешеного крика. Хадсон сел, ничего не понимая, и только потом, до удивления вяло и медленно, его мозг проанализировал шум и выделил два разных слившихся звука — ужасное рычание тигра и сводящий с ума рев мастодонта.

Луна поднялась, заливая местность призрачным светом. Он увидел Купера, который стоял за кругом ночных огней и, вскинув винтовку, всматривался в ночь. Адамс, тихо бормоча ругательства, выползал из спального мешка. Центральный костер превратился в груду мерцающих углей, но дозорные огни ярко пылали, и вертолет внутри круга переливался отблесками пламени.

— Это Бастер! — со злостью крикнул Адамс. — Я узнал бы его рев где угодно. С тех пор как мы появились здесь, он только и делал, что визжал да разгуливал вокруг. Но ему, видно, не повезло, и он нарвался на саблезубого тигра.

Хадсон расстегнул спальный мешок, схватил винтовку и вскочил. Ни слова не говоря, он бросился за Адамсом туда, где стоял Джонни.

Купер остановил их жестом:

— Только не вспугните их. Я никогда не видел ничего подобного.

Адамс поднял винтовку.

Купер ударил ладонью по стволу.

— Ты что, сдурел?! — вскричал он. — Хочешь, чтобы они бросились на нас?

В двухстах ярдах стоял мастодонт, в его спину вцепился визжащий саблезубый тигр. Огромный слон поднялся на дыбы и с грохотом опустился, пытаясь сбросить кошку. Ее массивное тело взлетело в воздух. Слон продолжал брыкаться, но сверкающие клыки тигра вновь и вновь впивались в спину великана.

И тогда мастодонт повалился на голову, перекатился через спину и поднялся. Огромная кошка спрыгнула на землю. Они постепенно приближались к лагерю.

На какое-то время оба зверя замерли, рассматривая друг друга. Потом тигр атаковал, молнией промелькнув в лунном свете. Бастер увернулся. Кошка врезалась в могучее плечо, яростно вцепилась в него когтями и, не удержавшись, соскользнула вниз. Мастодонт бросился вперед и, полоснув противника бивнями, затопал ногами. Кошка, получив скользящий удар одним из бивней, взвыла и, прыгнув вверх, распласталась на голове Бастера.

Доведенный до бешенства болью и страхом, ослепленный старый мастодонт побежал — побежал прямо на лагерь. На бегу он обхватил кошку хоботом, оторвал от себя и, приподняв, отбросил прочь.

— Берегись! — закричал Купер и выстрелил.

На какой-то миг в глазах Хадсона застыла неподвижная картина, напоминающая кадр, вырезанный из фантастического приключенческого фильма, — разъяренный мастодонт и подброшенный в воздух тигр. Звуки слились в один ужасный гвалт надвигавшейся катастрофы.

Затем видение превратилось в неясное дрожащее пятно. Хадсон ощутил тупой удар в плечо и понял, что выстрелил, хотя звука выстрела не услышал. Над ним почти навис огромный мастодонт, сминающий все на своем пути, как мощная и безжалостная машина слепого разрушения.

Он бросился в сторону, и гигант пронесся мимо. Хадсон мельком заметил, что саблезубый тигр рухнул на землю внутри круга дозорных огней.

Он снова поднял винтовку и нажал на курок, целясь в бугорок за ухом Бастера. Мастодонт пошатнулся, но удержался на ногах и продолжал свой стремительный бег. Он наступил на один из костров и помчался дальше, разбросав угли и пылающие головешки.

А тут раздался глухой удар и визгливый скрежет металла.

— О нет! — закричал Хадсон.

Пробежав несколько метров, они остановились внутри круга огней.

Вертолет лежал на боку, накренившись под сумасшедшим углом. Одна лопасть винта была смята. Прямо на вертолете, словно споткнувшись о него во время безумного бега, лежал мастодонт.

Кто-то подползал к ним, прижимаясь к земле. В свете костров мелькнула раскрытая слюнявая пасть. Животное волочило задние ноги, спина его была сломана.

Спокойно и без лишних слов Адамс всадил пулю в голову саблезубого тигра.

Генерал Лесли Бауэрс поднялся с кресла и зашагал по залу заседаний. Потом остановился и грохнул кулаком по столу.

— Вы не сделаете этого! — закричал он. — Вам не удастся погубить проект. Я знаю, насколько он важен. И мы не можем отказаться от него!

— Но прошло десять лет, генерал, — напомнил военный министр. — Если бы они решили вернуться, то к этому времени давно бы уже объявились.

Генерал остановился, собираясь дать отпор. За кого его принимает этот штатский выскочка! Как он смеет говорить таким тоном с боевым офицером!

— Мы знаем ваше мнение, генерал, — сказал председатель Объединенного комитета начальников штабов. — И думаю, каждый из нас понимает, как близок вам вопрос. Вы по-прежнему во всем обвиняете себя, хотя для этого нет никаких оснований. В конце концов, ничего уже не исправишь.

— Сэр, — сказал генерал, — я уверен, нет дыма без огня. Я знал это с самого начала, когда все остальные лишь таращили глаза. С тех пор мы обнаружили факты, которых вполне достаточно для подтверждения моих догадок. Возьмем, к примеру, нашу троицу. Тогда мы о них почти ничего не знали — зато сколько известно теперь! Я изучил их жизнь от рождения до самого момента исчезновения. И могу добавить для тех, кто по-прежнему думает, что это мистификация: мы искали их несколько лет, но не нашли и намека на их последующее существование. Мне довелось беседовать с людьми, которые их знали. Я изучил учебные характеристики и армейские личные дела. И пришел к выводу: если бы кто и мог сделать такое, то только эти трое парней. Адамс был их мозгом, двое других выполняли то, что придумывал он. Купер обладал бульдожьей хваткой, он не давал им сбиться с пути, а Хадсон обкатывал вопрос с разных точек зрения. И они знали свое дело, джентльмены! — воскликнул генерал. — Они жили этим. То, что Хадсон предпринял в Вашингтоне, является реальным доказательством их подготовки. Они со школьных лет просчитывали варианты действий. А несколько лет назад я говорил с адвокатом из Нью-Йорка по фамилии Притчард. Он рассказал мне, что еще в университете они обсуждали экономические и политические проблемы, с которыми могли столкнуться в случае удачного завершения своей работы. Мы можем считать Уэсли Адамса одним из самых одаренных молодых ученых. Это доказывают характеристики университета и армейские рапорта. После армии он владел по крайней мере дюжиной профессий, но они его не интересовали. И я могу сказать, почему они его не интересовали. У него было нечто большее — то, над чем он работал. А когда он и двое его друзей отправились…

— Вы считаете, — вмешался военный министр, — что он работал над темпоральными…

— Он работал над машиной времени! — рявкнул генерал. — Я этих ваших темпоральных штучек не понимаю, и меня вполне устраивает обычная "машина времени".

— Успокойтесь, генерал, — сказал председатель ОКНШ[12]. — Нет никакой необходимости кричать.

Генерал кивнул.

— Прошу прощения, сэр. Я столько работал над этим. Я посвятил проекту десять последних лет. Вы правы, мне действительно хочется исправить ошибку, которая была допущена десятилетие назад. Я мог бы побеседовать с Хадсоном. Но я был занят и, конечно же, был занят не тем. Чрезмерная занятость стала обычным состоянием всех должностных лиц, и в этом отношении я признаю свою ошибку. Но теперь, когда вы настаиваете на закрытии проекта…

— Он влетает нам в копеечку, — напомнил военный министр.

— И у нас нет никаких доказательств, — добавил председатель ОКНШ.

— Не понимаю, что вам еще надо, — огрызнулся генерал. — Если когда-то и жил человек, покоривший время, то это был Уэсли Адамс. Мы нашли, где он работал. Мы нашли его мастерскую и переговорили с соседями, которые рассказывали нам о таких странных делах, происходящих там, что…

— Но десять лет, генерал! — воскликнул военный министр.

— Хадсон приходил сюда, предлагая нам величайшее открытие в истории человечества, и мы выгнали его. Неужели после этого вы ожидаете, что они приползут к нашим ногам?

— Вы хотите сказать, что они обратились к кому-то еще?

— Они на это не пойдут. Эти парни знают, что означает то, на что они наткнулись. И они не предадут свою страну.

— А как вы объясните нелепое предложение Хадсона? — подал голос представитель министерства иностранных дел.

— Они пытались подстраховаться! — закричал генерал. — Что бы вы сами стали делать, открыв девственную планету с нетронутыми природными богатствами? Неужели бы бросились к нам, протягивая целый мир зажравшимся чиновникам, которые слишком "заняты", чтобы ознакомиться…

— Генерал!

— Да, сэр, — устало произнес генерал. — Мне бы хотелось, джентльмены, указать вам на необычайно точное совпадение деталей. Это в первую очередь касается пленок, попавших в наши руки. Мы имеем заключение дюжины компетентных палеонтологов, которые утверждают, что столь идеальная подделка невозможна. Но, даже допустив обратное, мы бы нашли такие тонкости, фальсифицировать которые никто бы не догадался, потому что о них почти никому не известно. Кто, например, мог догадаться, что на ушах саблезубого тигра были кисточки, как у рыси? Кто знает, что кожа молодого мастодонта черного цвета? А дислокация! — продолжал генерал. — Я напомню, если вы забыли, что мастерскую Адамса мы нашли только благодаря этим фильмам. Сравнив кадры с реальной местностью, мы получили такие данные, что даже сомневаться не пришлось, — нам оставалось лишь отправиться на старую заброшенную ферму, где работали Адамс и его друзья. Неужели вы не понимаете, как все совпадает?

— Я полагаю, — ехидно заявил представитель министерства иностранных дел, — вы сейчас начнете объяснять нам, почему они выбрали это заброшенное место.

— Думали, уели меня, да? — спросил генерал. — Но я вам отвечу. У меня есть для вас хороший ответ. Юго-западная часть Висконсина является геологическим курьезом. Ее обошли ледники всех геологических периодов. Нам неизвестно, почему так происходило, но, какой бы ни была причина, ледники обходили эту территорию стороной и двигались к югу, оставляя нетронутым этот островок в океане льда. И еще одна деталь, — воодушевленно продолжал генерал. — За исключением триасового периода, этот район Висконсина всегда оставался сухим. Он и несколько других областей оставались единственными территориями Северной Америки, которые никогда не побывали под водой. Я думаю, нет нужды говорить о преимуществах такого места, где начинающий путешественник во времени, рискуя угодить почти в любую эру, находит под ногами сухую почву.

Слово взял советник по экономике:

— Мы исследовали этот вопрос весьма обстоятельно, и, хотя не нам судить о том, возможны или нет путешествия во времени, мне бы хотелось высказать несколько замечаний.

— Прошу вас, — сказал председатель ОКНШ.

— Мы заметили одно несоответствие. Откровенно говоря, нас в этом деле заинтересовала перспектива приобретения абсолютно новой планеты, ресурсы которой можно было бы эксплуатировать в более широких масштабах, чем это делалось в прошлом. Но возникает мысль: а что, если каждая планета имеет лишь определенный запас природных богатств? И если мы, забравшись в прошлое, начнем их добывать, не повлияет ли это на остаток тех ресурсов, которые мы разрабатываем в настоящее время? Не будем ли мы таким хитрым образом таскать добро из собственных карманов?

— Это утверждение неверно по своей сути, — сказал председатель Комиссии по атомной энергии. — На самом деле все как раз наоборот. Мы знаем, что в определенные геологические периоды прошлого в земле имелось гораздо больше урана, чем в наши дни. Попав в достаточно далекое прошлое, вы бы поняли, что уран превратился в свинец. В юго-западной части Висконсина залегают свинцовые жилы — вот почему Хадсон утверждал, что ему известно расположение залежей урановой руды, а мы думали, что это бред сумасшедшего. Если бы мы оказались поумнее — давайте говорить начистоту, — если бы мы были поумнее и, узнав о путешествиях во времени, тут же сцапали бы его, то ничего подобного не произошло бы.

— Утверждение советника неверно и в отношениях лесов, — дополнил его председатель ОКНШ. — Я уже не говорю о пастбищах и сельскохозяйственных культурах.

Советник по экономике слегка покраснел.

— Есть еще одно возражение, — сказал он. — Если мы вернемся в прошлое и колонизируем земли, которые там найдем, вы представляете, что произойдет, когда эта — давайте назовем ее ретроактивной, — когда эта ретроактивная цивилизация достигнет начала нашего исторического периода? Каков будет результат столкновения культур? Изменится ли наша история? И будут ли происходящие изменения позитивными? А все…

— Все это вздор! — закричал генерал. — Вздор, как и вся трепотня об использовании ресурсов. Что бы мы ни делали в прошлом — вернее, что бы мы ни хотели сделать, — давным-давно уже сделано. Я ночами не спал, размышляя над этим, мистер. И поверьте, я дал вам единственно верный ответ. Но сейчас перед нами стоит вопрос, который требует безотлагательного решения. Откажемся мы от всего этого или будем продолжать наблюдения за фермой в Висконсине, ожидая их возвращения? Будем ли мы продолжать самостоятельный поиск процессов, формул или методов, благодаря которым Адамс путешествует во времени?

— Пока наши исследования ни к чему не привели, генерал, — сказал известный физик, скромно сидевший в конце стола. — Если бы не ваша уверенность и не доказательства, которые убеждают нас, что Адамсу это удалось, я бы отрицал возможность путешествий во времени. Пока у нас нет ни одного варианта, который мог бы обещать какую-то надежду. Все, чем мы занимались до этого времени, лучше всего описывается словами "мышиная возня". Но если Адамс провернул такой трюк, значит это действительно возможно. И значит, должно быть несколько способов достижения подобного эффекта. Поэтому мы настаиваем на дальнейших изысканиях.

— Никто не пытается обвинять вас в неудачах, — заверил физика председатель. — Мы знаем, что вы работаете на пределе сил и возможностей. И если Адамс сделал это — я подчеркиваю, если он действительно сделал это, — то метод должен отличаться простотой. Скорее всего, он наткнулся на него в той сфере наук, куда никто другой и заглянуть бы не подумал.

— Вы еще раз напомнили нам, — сказал генерал, — что исследовательские программы с самого начала рассматривались лишь как авантюра. Поэтому возвращение этих парней было и остается нашей единственной надеждой.

— Если бы Адамс запатентовал свой метод, мы бы сейчас не ломали себе головы, — заявил председатель министерства иностранных дел.

Генерал яростно завопил:

— Чтобы потом его со всеми деталями и подробностями изложили в отчетах патентной службы и каждый желающий мог бы не только ознакомиться с ним, но и повторить?!

— Нам остается только Бога благодарить за то, что он его не запатентовал, — подвел итог председатель.

Вертолет уже не годился для полетов, но временной модуль оказался целым.

Хотя это еще не означало, что он будет работать.

Они обсудили вопрос о местонахождении лагеря. Сдвинуть тушу Старины Бастера им было не по силам, и они решили найти другое место. Поэтому на рассвете они ушли, оставив старого мастодонта лежать на разбитом вертолете.

Они знали, что через день или два его кости будут обглоданы и очищены стервятниками, дикими котами, волками, лисами и мелкими хищниками.

Вытащить временной модуль из вертолета оказалось непросто, но в конце концов им это удалось, и теперь, сидя у костра, Адамс покачивал его на коленях.

— Хуже всего, что я не могу его проверить, — жаловался он. — Это просто невозможно. Включаешь его, и он или работает, или не работает. Поэтому пока не попробуешь, не узнаешь.

— Тут мы тебе ничем помочь не можем, — ответил Купер. — Но возникает вопрос: как нам использовать его без нашей железной птицы?

— Нам необходимо подняться в воздух, — сказал Адамс. — Иначе при возвращении в двадцатый век мы рискуем оказаться в шести футах под землей.

— Какое-то чувство подсказывает мне, что местность здесь выше, чем в нашем будущем, — сказал Хадсон. — Эти холмы стоят здесь с времен юрского периода. Скорее всего, они были тогда значительно выше, но ветер и время уменьшили их размеры. Выветривание будет продолжаться и впредь. Значит, мы здесь находимся на большей высоте, чем в двадцатом веке, — пусть не намного, но выше.

— Кто-нибудь из вас отмечал показания высотомера? — спросил Купер.

— Думаю, нет, — признался Адамс.

— В любом случае его показания ничего не дают, — заявил Хадсон. — Он просто показывает высоту — а мы, если помните, летели, — но нужно еще учитывать воздушные ямы, относительную плотность воздуха и прочие штуки.

Хадсон заметил, что Купер сник.

— А как вам такое предложение? — воодушевился Адамс. — Мы построим платформу высотой в двенадцать футов — это обезопасит нас от геологических подвижек. Но сооружение должно быть сравнительно небольшим, чтобы остаться в зоне действия силового поля.

— И что произойдет, если мы случайно сделаем ее на два фута выше? — спросил Хадсон.

— Падение с четырнадцати футов не смертельно — разве что откровенно не повезет.

— Но можно здорово разбиться.

— Да, и даже сломать несколько костей. Так ты останешься здесь или рискнешь сломать ногу?

— Если ты так ставишь вопрос, я согласен. Платформа, говоришь. А из чего платформа?

— Из бревен. Деревьев хватает. Мы просто пойдем и повалим несколько стволов.

— Ствол в двенадцать футов высотой весит немало. Как мы перенесем такое большое бревно на холм?

— Потащим по земле.

— Ты хочешь сказать, попытаемся.

Адамс на минуту задумался, и его осенила идея.

— Нам надо сделать тележку.

— Из чего? — спросил Купер.

— Тогда давайте применять катки. Нарежем небольшие бревна и покатим стволы по ним.

— Это хорошо на горизонтальной плоскости, — возразил Хадсон, — но совершенно не годится для подъема стволов на холм. Твои бревна укатятся да еще прибьют кого-нибудь из нас.

— В любом случае опоры должны быть длиннее двенадцати футов, — вставил Купер. — Нам придется вкапывать их в ямы, и это потребует дополнительной длины.

— А почему бы нам не применить принцип треножника? — предложил Хадсон. — Свяжем три ствола за макушки и поднимем их. Что-то вроде буровой вышки или ворота для подъема тяжестей. Но все равно опоры должны быть длиннее двенадцати футов. Я думаю, пятнадцати-шестнадцати футов будет достаточно. А как поднять три шестнадцатифутовых бревна? Нам понадобятся блок и такелажные снасти.

— Есть еще одна проблема, — сказал Купер. — Часть этих бревен может оказаться за пределами эффективного действия силового поля. Часть их должна — я надеюсь, все же должна — сдвинуться во времени, а другая часть останется здесь. Это вызовет наклон.

— Путешествуя на стволах, мы столкнемся еще с одной неприятностью, — добавил Хадсон. — Мне не хотелось попасть в другое время с кучей бревен, которые будут падать на меня.

— Не стоит печалиться об этом, — сказал Адамс. — Может быть, еще и модуль не работает.

Генерал уединился в своем кабинете и сидел, опустив голову на руки. Какие придурки, думал он, тупоголовые, бездарные придурки! Почему они не могли этого понять?

С тех пор как пятнадцать лет назад Лесли Бауэрс стал руководителем проекта "Мастодонт", он думал о нем ночью и днем, перебирая в уме любую возможность, словно она была реальным фактом. Причем его волновали не только военные перспективы, хотя, как боевой офицер, он, естественно, думал о них в первую очередь.

Взять хотя бы скрытые базы, расположенные прямо в опорных пунктах потенциального врага — в тех же местах, но отдаленные по времени веками. Их будут разделять столетия и расстояние, которое можно преодолеть в долю секунды.

Он видел это как наяву — материализация флотилий, быстрый сокрушительный удар, затем мгновенный отход в цитадели прошлого. Огромные разрушения — и ни одного потерянного корабля, ни одного убитого солдата.

Кроме того, имея такие базы, даже не нужно наносить удар. Стоит лишь намекнуть врагу об их существовании, как провокаций уже можно не опасаться.

Если же враг нападет первым, мы бы получили лучшее в мире бомбоубежище. Мы бы эвакуировали население не в другие города, а в другое время. У нас появилось бы надежное и абсолютное убежище против любого оружия — ядерного, термоядерного, бактериологического и того, что еще создавалось в лабораториях.

И если придут плохие времена — которые, как никогда, близки в нашей ситуации, — у нас было бы место, куда можно увести целую страну, оставив врагу пустые разрушенные города и отравленные радиоактивной пылью земли.

Убежище — именно его пятнадцать лет назад предлагал Хадсон бывшему министру иностранных дел, но зазнавшийся идиот посчитал это оскорблением и выгнал Хадсона прочь.

И если даже до войны не дойдет, следует помнить о жизненном пространстве и огромных возможностях — не самой последней из которых будет возможность мирно жить на девственной планете, где можно отбросить старую вражду и дать дорогу новым помыслам.

Интересно, где сейчас эти трое парней, ушедших в глубь времени. Неужели погибли? Их могли затоптать мастодонты. Или на их след вышла стая тигров? А вдруг они убиты вероломными дикарями? Хотя нет, он забыл, в ту пору люди сюда еще не пришли. А если они заблудились во времени и не могут вернуться? И теперь до конца своих дней обречены существовать в чужом времени? Или, может быть, они просто питают к людям своей эпохи глубокое отвращение? Впрочем, он бы не винил их за это.

А может быть — пусть это и звучит немного фантастично, — они тайно набирают колонистов, прямо сейчас, и не на ферме в Висконсине, которая находится под наблюдением, а в каком-то другом неведомом месте, реально создавая страну, которую они провозгласили.

Если они не вернутся в скором будущем, проект "Мастодонт" будет закрыт окончательно. Исследовательская программа застопорилась, и только резкий поворот событий мог предотвратить ликвидацию поста в Висконсине.

— Но если они посмеют снять наблюдение, — сказал генерал, — я знаю, что надо делать. — Он встал и зашагал по комнате. — Ей-богу, я им еще покажу!"

Чтобы построить пирамиду, потребовалось десять дней тяжелого, изнурительного труда. Они таскали камни от ручья, который находился в полумиле от лагеря, и постепенно небольшая куча превратилась в полукруглый холм высотой в двенадцать футов. Для этого потребовалось много камней и много терпения, потому что чем выше становилась пирамида, тем больше приходилось расширять ее основание.

Но они ее построили.

Хадсон сел у костра и поднес к догоравшим углям покрытые волдырями руки.

И все же это лучше, думал он, чем таскать тяжелые бревна, да и опасности почти никакой.

Допустим, мы наберем в ладонь горсть песка. Что-то просыплется между пальцами, но большая часть останется в ладони. Вот в этом и заключался принцип пирамиды из камней. Когда — и если — машина времени заработает, большая часть камней пройдет сквозь время.

Те камни, что останутся здесь, осыпятся на землю, и от них не будет никакого вреда — то есть не будет наклонов и деформаций, которые могут помешать работе силового поля.

А если временной модуль неисправен?

Или если он все же заработает?

С какой стороны ни посмотри, подумал Хадсон, это станет гибелью нашей мечты.

Даже если они вернутся в двадцатый век, средства не позволят им продолжать дело. Фильмы утеряны, замены им нет, и нет никаких доказательств, что они побывали за гранью истории — почти на заре человечества.

Хотя не так важно, насколько вам удается проникать во время. Час или тысячелетия — большой разницы нет. Если можно унестись на час, значит можно передвигаться и сквозь миллионы лет. А если вы совершили прыжок на миллионы лет назад, то можете вернуться к первому мгновению вечности, к первому проблеску времени в безмерном океане пустоты и небытия — вернуться к первородному мигу, когда ничего еще не было создано и не было планов и мыслей, когда вся безбрежность Вселенной, подобно чистой грифельной доске, ожидала первых штрихов, начертанных мелом неизбежности.

На покупку нового вертолета потребуется тридцать тысяч долларов, а у них не хватало денег даже на трактор, который был нужен для возведения частокола.

Занять негде и не у кого. Не пойдешь же в банк и не скажешь, что тридцать тысяч вам нужны для полета в поздний каменный век.

Хотя по-прежнему можно обратиться в какое-нибудь промышленное предприятие, или университет, или даже к правительству. Если объяснить, в чем дело, деньги польются рекой — но они согласятся платить только после того, как наложат лапу на всю прибыль. И конечно, заказывать музыку будут они, думал Хадсон, потому что это их деньги, а нам останутся только горький пот и кровоточащие раны.

— Меня по-прежнему тревожит один вопрос, — сказал Купер, нарушая молчание. — Мы здорово поработали, возводя пирамиду, и, конечно, обезопасили себя от попадания в сарай, дом и другие сооружения…

— Только не говори мне о ветряной мельнице! — вскричал Хадсон.

— Хорошо, не буду. Я убежден, что высоты хватит. Но мне подумалось, что мы можем оказаться прямо над тем забором из колючей проволоки, который находится в южной части сада.

— Если хочешь, давай передвинем пирамиду шагов на двадцать в сторону.

Купер застонал.

— Нет, лучше я рискну усесться на забор.

Адамс встал и бережно поднял временной модуль.

— Ладно, парни, пошли. Пора уходить.

Они осторожно взобрались на пирамиду, едва уместившись на ее вершине.

Прижимая модуль к груди, Адамс сделал последние приготовления.

— Придвиньтесь ко мне, — сказал он, — и немного согните колени. Возможно, придется падать.

— Ладно, поехали, — сказал Купер. — Жми на клавишу.

Адамс нажал на кнопку.

Но ничего не случилось.

Модуль не работал.

Не скрывая тревоги и страха, директор ЦРУ закончил свой доклад.

— Вы уверены в достоверности вашей информации? — спросил президент.

— Господин президент, — сказал директор ЦРУ, — я отвечаю за каждое свое слово.

Президент вопросительно взглянул на двух других людей, которые находились в кабинете.

— Все вышесказанное соответствует данным, которые находятся в нашем распоряжении, сэр, — доложил председатель ОКНШ.

— Но это невероятно! — воскликнул президент.

— Они боятся! — вскричал директор ЦРУ. — Они не спят по ночам. Они убедили себя, что мы вот-вот сможем путешествовать во времени. Их попытки сделать что-нибудь подобное закончились ничем, но они уверены, что мы близки к успеху. Наши враги понимают, что, если нам удастся покорить время, их конец неизбежен, поэтому они решили нанести последний удар — сейчас или никогда. Но три года назад мы полностью отказались от проекта "Мастодонт". Прошло десять лет с тех пор, как мы приостановили исследования. Двадцать пять лет назад этот Хадсон…

— Какая разница, сэр? Они убеждены, что мы прикрыли проект только для отвода глаз, а сами втайне продолжаем работу. Это вполне соответствует их собственной стратегии…

Президент поднял карандаш и начал что-то машинально рисовать в блокноте.

— Как звали того старого генерала, — спросил он, — который закатил целый скандал, когда мы отказались от проекта? Помню, я был тогда в сенате. Он так и вился вокруг меня.

— Бауэрс, сэр, — напомнил председатель ОКНШ.

— Да, верно. Что с ним стало?

— Ушел в отставку.

— Жаль, хотя, думаю, теперь это не имеет значения. — Он нарисовал что-то еще и наконец сказал: — Джентльмены, похоже, вы правы. Сколько времени, вы говорите, у нас осталось?

— Максимум девяносто дней. В худшем случае — дней тридцать.

Президент взглянул на председателя ОКНШ.

— Мы готовы, как никогда, — доложил председатель. — Думаю, мы справимся с ними. Конечно, есть некоторые…

— Знаю, — сказал президент.

— Может быть, припугнуть их? — предложил министр иностранных дел, переходя на шепот. — Я знаю, это их не остановит, но по крайней мере мы выгадаем какое-то время.

— Вы хотите дать им понять, что у нас есть машина времени?

Министр кивнул.

— Нам это не удастся, — устало возразил директор ЦРУ. — Если бы мы ее действительно имели, тогда бы не было проблем. По своим каналам они бы тут же узнали, что она у нас есть, и превратились бы в добрых воспитанных соседей.

— Но ее у нас нет, — мрачно подытожил президент.

Поздним вечером, вскинув на плечи оленя, подвешенного к шесту, двое охотников повернули домой. При дыхании с их губ срывался пар, было очень холодно, и они уже не помнили, сколько дней кряду с неба падал снег.

— Меня тревожит Уэс, — тяжело дыша, сказал Купер. — Он принимает это слишком близко к сердцу. Мы должны присматривать за ним.

— Давай передохнем, — задыхаясь, предложил Хадсон.

Они остановились и опустили оленя на землю.

— Он во всем винит только себя, — продолжал Купер, смахивая пот со лба. — Причем совершенно напрасно. Каждый из нас знал, на что шел.

— Он злится на себя и сам понимает это, но злость помогает ему не сдаваться. Пока он ковыряется в своей штуковине, с ним будет все в порядке.

— Ему не удастся починить модуль, Чак.

— Знаю, что не удастся. И он тоже это знает. У него нет ни инструментов, ни материалов. Вернись мы обратно в мастерскую, он еще мог бы что-то сделать, но здесь все его попытки обречены на провал.

— Да, ему нелегко.

— Всем нам нелегко.

— Да, но не нам пришла в голову внезапная идея, из-за которой два старых приятеля оказались в безвыходном положении на самых, можно сказать, задворках времени. И он не может выбросить это из головы, сколько бы мы ни говорили, что все хорошо, что мы вообще об этом не думаем.

— Да, такое трудно принять, Джонни.

— Но что с нами будет, Чак?

— Мы построим себе жилье, заготовим еды. Боеприпасы оставим для большой дичи, чтобы на каждую пулю иметь горы мяса, а мелких животных будем ловить в капканы.

— Мне интересно, что с нами будет, когда не останется ни муки, ни других припасов. У нас и так их не слишком много. Мы всегда думали, что в любой момент можно будет привезти еще.

— Перейдем на мясо, — успокоил его Хадсон. — Мы можем добывать бизонов миллионами. Простые индейцы питались только ими. Весной мы накопаем всяких корешков, летом будем собирать ягоды. А осень нам подарит урожай орехов — полдюжины разных сортов.

— Как бы ни экономили боеприпасы, они все равно когда-нибудь кончатся.

— Сделаем лук и стрелы, рогатки и копья.

— Здесь водятся такие зверюги, которых копьем не испугаешь.

— А мы их не будем трогать. Если надо — спрячемся, если негде прятаться — убежим. Без оружия мы перестанем быть владыками мироздания — особенно в этих местах. И чтобы выжить, нам придется признать этот факт.

— А если кто-нибудь из нас заболеет, сломает ногу или…

— Мы сделаем все, что будет в наших силах. Никто вечно не живет.

И снова разговор вращался вокруг той проблемы, которая тревожила каждого из них, подумал Хадсон, и о которой они предпочитали помалкивать.

Да, они выживут, если позаботятся о пище, убежище и одежде. Они могут прожить долгие годы, потому что в такой плодородной и щедрой стране человек легко мог найти себе пропитание.

Но их угнетало отсутствие цели — в этом и состояла та ужасная проблема, о которой они боялись говорить. Им нужен был смысл, ради которого стоило жить в мире без общества.

Человек, потерпевший крушение на необитаемом острове, всегда живет надеждой, а у них надежды не оставалось. Робинзона Крузо отделяли от его собратьев-людей какие-то несколько тысяч миль — их же отделяет сто пятьдесят тысяч лет.

Уэсу Адамсу повезло чуть больше. На восстановление машины времени оставался один шанс из тысячи, и, даже зная об этом, он упорно добивался своего, лелея пусть крошечную, но все же надежду.

И нам не надо присматривать за ним, думал Хадсон. Присматривать придется тогда, когда он признает свое бессилие и откажется от попыток починить машину.

Что касается его и Купера, им некогда сходить с ума — они построили хижину, запаслись на зиму дровами и вот теперь занимались охотой.

Но однажды они закончат все свои дела, и тогда к ним нагрянет тоска.

— Ты готов идти? — спросил Купер.

— Да, конечно. Уже отдохнул, — ответил Хадсон.

Они взвалили шест на плечи и снова отправились в путь.

Многие ночи Хадсон провел без сна, размышляя над этой проблемой, но все его думы исчезали в бездне безысходности.

Они могли бы написать естественную историю плейстоцена, снабдив ее фотографиями и рисунками, но все это не имеет смысла, потому что ни одному ученому будущего не удастся прочитать ее.

Они могли бы построить мемориал — огромную пирамиду, которая пронесет через пятнадцать сотен веков их весть, высеченную голыми руками на маске вечности. Но в их историческом времени таких пирамид не существовало, а значит, взявшись за строительство, они бы с самого начала знали, что их творению суждено превратиться в прах.

В конце концов, они могли бы отправиться на поиски людей этой эпохи и, пройдя пешком четыре тысячи миль по диким местам до Берингова пролива, выбраться на азиатский континент. Отыскав пещерных сородичей, они оказали бы им неоценимую помощь на пути их великого становления. Но они никогда не сделают этого, а даже если и сделают, пещерные люди найдут какой-нибудь повод, чтобы убить их, да еще и съесть.

Они вышли из рощи; в сотне ярдов от них показалась хижина. Она прислонилась к склону горы чуть выше ручья, откуда открывался изумительный вид на луга, простиравшиеся до самого синевато-серого горизонта. Из трубы поднимался дымок, и они увидели, что дверь открыта.

— Зря Уэс так ее оставляет, — заворчал Купер. — Того и гляди, медведь залезет.

— Эй, Уэс! — закричал Хадсон.

Но Адамса нигде не было видно.

В хижине на столе они заметили белый лист бумаги. Хадсон схватил записку и поднес ее к глазам. Купер читал, заглядывая через его плечо.

Хадсон смял записку в руке.

— Парень сошел с ума!

— Да, похоже, заработался, — сказал Купер. — Ему, наверное, показалось…

Догадка настигла их одновременно, и они метнулись к двери. Обогнув угол хижины, они остановились как вкопанные, изумленно глядя на гребень горы, возвышавшийся над ними.

Пирамида из камней, которую они построили два месяца назад, исчезла!

Страшный грохот заставил Лесли Бауэрса — генерала в отставке — подскочить на кровати. Старые мышцы напряглись, седые усы ощетинились.

Несмотря на возраст, генерал оставался человеком действия. Он сбросил покрывало, опустил ноги на пол и схватил стоявший у стены дробовик.

Бормоча проклятия, он на ощупь вышел из темной спальни, пробежал через столовую и ворвался на кухню. Нащупав у двери приборный щиток, он щелкнул тумблером, который включал прожектора. Едва не сорвав дверь с петель, он выскочил на крыльцо и застыл там, переминаясь голыми ногами по доскам настила, — ночная пижама развевалась на ветру, дробовик был грозно нацелен в ночь.

— А это еще откуда? — проревел он.

На том месте, где он оставил свою машину, возвышалась огромная куча камней. Из-под булыжников выглядывало смятое крыло, а чуть дальше виднелась перекошенная фара.

Какой-то человек осторожно съезжал по осыпавшимся камням. Ему пришлось сделать крюк, чтобы увернуться от загнутого вверх крыла машины.

Генерал взвел курок и попытался успокоиться.

Незнакомец достиг основания кучи и повернулся к Бауэрсу. Генерал заметил, что мужчина прижимает к груди какой-то предмет.

— Эй, мистер! — крикнул старик. — Вас может спасти только очень внятное объяснение. Там стояла совершенно новая машина. К тому же, с тех пор как у меня начали ныть зубы, мне впервые удалось заснуть.

Человек просто стоял и смотрел на него.

— Ты что, оглох, что ли? — закричал генерал.

Незнакомец медленно подошел к нему и остановился у крыльца.

— Меня зовут Уэсли Адамс, — сказал он. — Я…

— Уэсли Адамс! — взвыл генерал. — Боже мой, парень, где ты был все эти годы?

— Знаете, я, конечно, не думаю, что вы поверите мне, но дело в том…

— Да мы ждем тебя! Двадцать долгих лет! Вернее, я тебя жду. Все остальные идиоты махнули на это дело рукой. А я ждал тебя, Адамс. Мне пришлось поселиться здесь, потому что три года назад они приказали снять охрану.

Адамс с трудом сглотнул:

— Прошу извинить меня за машину. Понимаете, это никак…

И он вдруг заметил, что генерал ласково улыбается ему.

— Я верил в тебя, — произнес старик. Он махнул ружьем, приглашая гостя в дом. — Заходи. Мне надо срочно позвонить.

Адамс, спотыкаясь, начал подниматься по лестнице.

— Давай, шевелись! — прикрикнул генерал, но голос его дрожал от волнения. — Бегом! Хочешь, чтобы я простудился?

Войдя в дом, он включил свет, бросил дробовик на кухонный стол и подбежал к телефону.

— Соедините меня с Белым домом в Вашингтоне, — сказал он. — Да, я сказал, с Белым домом… Президента? Конечно, его — с кем же мне еще разговаривать… Да, все верно. Он не рассердится на мой звонок.

— Сэр, — осторожно позвал Адамс.

Генерал поднял голову.

— Что, Адамс? Проходи, садись.

— Вы сказали, двадцать пять лет?

— Да, я так сказал. Что вы там делали все это время?

Адамс схватился руками за стол и тяжело оперся о него.

— Но этого не может…

— Да! — прокричал генерал оператору. — Да, я жду.

Он прижал ладонь к микрофону и вопросительно взглянул на Адамса:

— Я полагаю, ты выставишь те же требования, что и раньше?

— Требования?

— Ну да. Признание. Помощь по четвертому пункту. Договор об обороне.

— Наверное, да, — ответил Адамс.

— Ты застал этих олухов на бочке с порохом, — радостно сказал ему генерал, — и можешь просить все, что хочешь. Ты заслужил это после всех своих трудов и того хамства тупоголовых идиотов, через которое тебе пришлось пройти, хотя, знаешь, особенно губу не раскатывай.

Редактор вечернего выпуска читал сводку новостей прямо с телетайпной ленты.

— Ну и ну, кто бы только мог подумать! — воскликнул он. — Мы только что признали Мастодонию.

Он взглянул на ответственного за выпуск.

— Где, черт возьми, она находится, эта Мастодония?

Ответственный за выпуск пожал плечами:

— Не спрашивай меня. В этом заведении мозгами должен работать ты.

— Ладно, к утру достанешь мне карту, — приказал редактор.

Их полосатый котенок — молодой саблезубый тигр — игриво ударил Купера могучей лапой.

Купер таким же игривым жестом нанес ответный удар по его ребрам.

Кошка зарычала.

— Ах, ты мне еще зубы показываешь! — закричал Купер. — Мы тебя выкормили, воспитали, и вот твоя благодарность. Сделаешь так еще раз, и я дам тебе в челюсть.

Тигренок блаженно растянулся на полу и начал умываться.

— Однажды этому коту не хватит мяса, и он слопает тебя, — предупредил Хадсон.

— Он нежен, как голубка, — заверил его Купер. — Мухи не обидит. Только одно меня и успокаивает: никто не осмелится потревожить нас, пока вокруг бегает это чудовище. Самый лучший сторожевой пес на свете. Надо же кому-то охранять наши запасы. Когда Уэс вернется, мы станем миллионерами. У нас и меха, и женьшень, и слоновая кость.

— Если он действительно вернется.

— Он обязательно вернется. Можешь не волноваться.

— Но прошло уже пять лет, — возразил Хадсон.

— Он вернется. Что-то там случилось, вот и все. Наверное, он уже работает над этим. Он мог сбить регулятор времени, когда чинил модуль, или тот уже был неисправен, после того как Бастер врезался в вертолет. А чтобы исправить дефект, нужно время. Я не сомневаюсь, что он вернется. Я только одного понять не могу: почему он ушел один и оставил нас здесь?

— Я уже объяснял тебе, — сказал Хадсон. — Он боялся, что модуль не заработает.

— Но разве этого надо было бояться? Мы бы ему и слова не сказали.

— Ты прав. Ни слова, ни насмешки.

— Тогда чего же он боялся? — спросил Купер.

— Уэс боялся, что, узнав о его новой неудаче, мы бы дали ему понять, какой безнадежной и безумной была его затея. И он знал, что когда-нибудь мы могли бы убедить его в этом, уничтожив последнюю надежду его жизни. А он хотел сохранить ее, Джонни. Он хотел сохранить ее даже тогда, когда надеяться будет не на что.

— Теперь это не важно, — сказал Купер. — Нам надо думать только о том, что он вернется за нами. А я это сердцем чувствую.

Но Хадсон знал, что был и другой вариант, который мог напрочь перечеркнуть весь смысл их существования.

"О господи, — подумал он, — не дай мне стать свидетелем этого!"

— Уэс уже работает над этим — прямо сейчас, — уверенно говорил Купер.

И он действительно работал. Но не один — ему помогали тысячи других доведенных до отчаяния людей, которые знали, что времени в обрез, и которых тревожила не только судьба двух человек, затерянных во времени, но и угроза войны, нависшая над их страной. Они работали, чтобы обрести мир, о котором мечтали, — тот самый мир, к которому человечество стремилось многие века.

Но для использования машины времени им был нужен нулевой уровень — такой же нулевой уровень, по которому артиллеристы устанавливают батареи орудий, — только тогда каждая машина времени могла бы доставлять пассажиров в один и тот же миг прошлого, только тогда их действие распространялось бы на один и тот же период с точностью до секунды.

И вновь возникла проблема управления и калибровки, из-за которой нулевой модуль был настроен на прыжки через пятьдесят тысяч лет — плюс минус десять тысяч.

Проект "Мастодонт" наконец-то заработал.

КЛИФФОРД Д. За свою пятидесятипятилетнюю карьеру САЙМАК написал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, из когда-либо написанных. Родившийся в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, Саймак в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конце концов стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, а в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", которая стала реакцией на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Пересадочная станция". В 1953 году "Город" был удостоен Международной премии в области фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии "Хьюго" и премию "Небьюла". В 1977 году он стал третьим великим мастером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за жизненные достижения.

ДЭВИД У. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. Поскольку здоровье Саймака ухудшалось, Уиксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком после смерти Саймака, Уиксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетнюю писательскую карьеру Саймака, возможно, никогда бы не получили такой возможности чтобы насладиться всей его короткой беллетристикой. Попутно Уиксон также читал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.

Некогда высокоразвитая, очень древняя цивилизация на не существующем сейчас материке Лемурия (Му), следы которой находят на некоторых островах Микронезии. (Прим. переводчика).

Персонаж картины американского художника Джеймса Уистлера (1834–1903), здесь: воплощение спокойствия. — Примеч. перев.