В этом сборнике рассказов автора-фантаста, удостоенного премии «Хьюго», представлены самые разные истории — от инопланетных планет до самых необычных уголков американского ландшафта.
Клиффорд Д. Саймак, один из первых представителей научной фантастики двадцатого века, заслужил место рядом с такими корифеями, как Айзек Азимов и Рэй Брэдбери. В то время как в некоторых его рассказах говорилось о межпланетных путешествиях, во многих других описывались странные события в обычных американских городках — в том, что некоторые читатели называют «Страной Саймака». В этом томе приведены примеры каждого из них. В «Дурном примере» пьяница из маленького городка показывает, какую экстраординарную, но важную роль он играет в обществе, которое его избегает. Космический экипаж пытается найти на Юпитере вещества, которые могли бы помочь вылечить больных людей на Земле, но совершает «Ошибку». И в заглавной истории таинственный служитель Бога пренебрегает сокровищами, которые кажутся чудесными.
К каждому рассказу прилагается предисловие Дэвида У. Уиксона, душеприказчика литературного наследия Клиффорда Д. Саймака и редактора этой электронной книги.
2.1 — Оформление русского перевода
«В бездонных глубинах вселенной одиноко и тоскливо без Друга.»
Клиффорду Д. Саймаку что-то не нравилось в космических путешествиях, как мы их себе представляем. Я пришел к выводу, что этому есть причина, которая, возможно, коренится в психике этого писателя.
За свою долгую карьеру Клиффорд Д. Саймак написал более 150 научно-фантастических рассказов (точное число неясно, поскольку записи указывают на то, что некоторые из его рассказов были утеряны); но, возможно, вас удивит тот факт, что относительно небольшое количество этих рассказов было посвящено основному мотиву научной фантастики — космическим путешествиям.
Это правда, что в некоторых произведениях научной фантастики Клиффа Саймака действительно описывался этот классический способ передвижения, но внимательное изучение как его романов, так и более коротких художественных произведений показывает, что в большинстве из них космические корабли упоминаются лишь вскользь, сосредоточившись на рассказе о том, что произошло после приземления корабля. (Я не буду спорить о том, является ли «Поколение достигшее цели» (см. Том 7 этой серии) считается таким рассказом, поскольку, хотя большая часть действия на самом деле происходила во время межзвездного путешествия, это была история «корабля поколений», и большинство пассажиров корабля до конца истории не подозревали, что они находятся на космическом корабле.)
Верно и то, что художественная литература Клиффа Саймака, как правило, больше сосредоточена на личностях, чем на технологиях. И все же я нахожу в его творчестве странное отвращение к космическим путешествиям. Например, в «Чудесном избавлении» (смотрите 10—й том этой серии) преступнику, пытающемуся скрыться от правоохранительных органов, предлагают полетать на космическом корабле — только для того, чтобы он оказался запертым внутри него… на всю жизнь. А в «Прелесть» (смотрите том 14) трое землян борются за контроль над своим кораблем, который, будучи создан таким образом, чтобы иметь собственную роботизированную индивидуальность, очень усложняет жизнь пассажирам …
А еще есть роман «Что может быть проще времени», в котором весь сюжет вращается вокруг того факта, что космические путешествия невероятно опасны для человека; необходимо использовать другие способы исследования Вселенной.
На самом деле, многие истории Клиффа были посвящены способам перемещения за пределы Земли не только на кораблях. В романе «Планета Шекспира» землянин, который находился в анабиозе во время межзвездного путешествия, просыпается в далеком мире только для того, чтобы обнаружить, что с тех пор, как его корабль покинул Землю, человечество научилось путешествовать дальше и быстрее, чем мог бы его корабль, используя таинственные «туннели» в космосе — таким образом, путешествие прошло мимо него, пока он спал. А в «Ван Гоге космоса» (смотрите том 12) люди путешествуют с помощью чего-то под названием «полтинг», что никогда толком не объясняется, возможно, потому, что не имеет отношения к сюжету.
И все же, несмотря на эти свидетельства, Саймак написал целую книгу для популяризации астрономии под названием «Wonder and Glory: The Story of the Universe (St. Martin’s Press, 1969)» (Чудо и слава: история Вселенной) — название, которое также содержит фразу, которую он неоднократно использовал в своей художественной литературе: «чудо и слава». В нем он с энтузиазмом писал о «величии» звезд, о Вселенной. Это убеждает меня в том, что ему действительно нравилась идея побывать там, но он предпочитал какой — то вид путешествия, для которого не требовался корабль.
Что могло заставить Саймака найти непривлекательными, по крайней мере, некоторые аспекты космических путешествий? Если ему нравилась идея оказаться там, но он не хотел находиться в корабле, было ли это из — за того, что он не хотел находиться взаперти? Предавался ли он какой-то тайной фантазии во «Всех ловушках Земли» (см. том 1), когда его персонаж, робот Ричард Дэниел, летел на внешней стороне корабля в межзвездном пространстве и получил, таким образом, необыкновенный дар? Или рассмотрим рассказ «Брат» (смотри том 8), в котором Фил, «продолжение» писателя-домоседа Эдварда Ламберта, путешествует на кораблях. В том, что, возможно, стало самым автобиографичным произведением Клиффа Саймака, нашел ли его персонаж, придерживающийся другой точки зрения, другой способ увидеть Вселенную, не садясь в корабль?
В рассказе «Специфика службы» (см. том 3) людей нужно накачать наркотиками и промыть им мозги, чтобы они были готовы к космическому путешествию.
А в «Когда в доме одиноко» (том 7) инопланетное существо, совершившее аварийную посадку на Земле, выживает и может вернуться в космос благодаря помощи одинокого, невежественного землянина. В знак благодарности инопланетянин дарит землянину устройство, которое помогает ему переносить ужасы космических путешествий.
Была ли у Клиффа Саймака какая-то фобия по поводу космических путешествий? Когда умерла его жена, он сказал мне, что предпочел похоронить их обоих в подземном склепе, а не в обычной могиле; он объяснил мне, что ему не нравится идея захоронения под землей. Из этого комментария я сделал вывод о его замечательном рассказе «Берлога» (том 5), в котором главный герой трагически не попадает на борт корабля, который должен был доставить его на Марс, чтобы спасти жизнь друга. Персонаж диагностирует у себя агорафобию, но он не в состоянии справиться с этим парализующим волю состоянием.
Пожалуйста, обратите внимание, что я не утверждаю, что Клифф Саймак страдал агорафобией или, если уж на то пошло, клаустрофобией; и на самом деле дочь Клиффа сказала мне, что она ничего не знает о том, что у ее отца была такая фобия. (Интересно, что она добавила, что у нее сложилось впечатление, что «склеп» было идеей ее матери; и, зная Клиффа, я бы не стал отрицать, что он взял на себя ответственность за такое решение…)
Я пришел к выводу, что, хотя Клиффу Саймаку нравилась идея побывать где-то там, он не хотел находиться на корабле, не хотел быть взаперти. Его идея, возможно, была лучше всего выражена, хотя и неоднозначно, Ричардом Дэниелом, роботом, который в фильме «Все ловушки Земли» находился снаружи корабля, который вошел в гиперпространство и трансформировался. Ричард Дэниел, писал Клифф, «…сидел на металлическом корпусе набиравшего скорость звездолета, и все его существо преисполнилось ощущением таинственности, неизъяснимого наслаждения, ощущением одиночества и заброшенности, и его сознание, защищаясь от этого, сжалось в маленький, полный смятения плотный шарик…»
На самом деле Клифф несколько раз говорил о холодной тьме между звездами и о «великой заброшенности» Там, Снаружи. Но я бы предположил, что, несмотря на негативные чувства, выраженные в таких словах, он неоднократно давал понять, что испытывает сильное влечение к чудесам Вселенной.
Тобиас, сильно пошатываясь, брел по улице и размышлял о своей нелегкой жизни.
У него не было ни гроша, и бармен Джо выдворил его из кабачка «Веселое ущелье» не дав как следует промочить горло, и теперь ему некуда было податься, кроме пустой холодной лачуги, которую он называл своим домом, а случись с ним что-нибудь, ни у кого даже не дрогнет сердце. И все потому, думал он, охваченный хмельной жалостью к себе, что он бездельник и горький пьяница, просто диву даешься, как его вообще терпит город.
Смеркалось, но на улице еще было людно, и Тобиас про себя отметил, как старательно обходят его взглядом прохожие.
«Так и должно быть, — сказал он себе. — Пусть отворачиваются, если им так спокойнее».
Тобиас был позором города. Постыдным пятном на его репутации. Тяжким крестом его жителей. Социальным злом. Тобиас был дурным примером. И таких, как он, здесь больше не было, потому что на маленькие городки, всегда приходилось только по одному отщепенцу — даже двоим уже негде было развернуться.
Выписывая вензеля, Тобиас в унылом одиночестве плелся по тротуару. Вдруг он увидел, что впереди на углу, стоит Илмер Кларк, городской полицейский, и ровно ничего не делает. Просто смотрит в его сторону. Но Тобиас не заподозрил в этом никакого подвоха. Илмер славный парень. Илмер соображает, что к чему. Тобиас приостановился, нацелился на угол, где его поджидал Илмер, и без особых отклонений от курса поплыл в ту сторону.
— Тоуб, — сказал ему Илмер, — не подвезти ли тебя?
Тобиас выпрямился с жалким достоинством забулдыги.
— Ни боже мой, — запротестовал он, джентльмен с головы до пят. — Не по мне это доставлять вам столько хлопот. Премного благодарен.
Илмер улыбнулся.
— Ладно, не шебуршись. А ты уверен, что доберешься до дома на своих двоих?
— О чем речь, — ответил Тобиас и припустил дальше.
Поначалу ему везло. Он благополучно протопал несколько кварталов.
Но на углу Третьей и Кленовой с ним приключилась беда. Споткнувшись, он растянулся во весь рост на тротуаре под самым носом у миссис Фробишер, которая стояла на крыльце своего дома, откуда ей было отлично видно, как он шлепнулся. Он не сомневался, что завтра же она не преминет расписать это позорное зрелище всем членам дамского благотворительного общества. А те, презрительно поджав губы, будут потихоньку кудахтать между собой, мня себя святей святых. Ведь миссис Фробишер была для них образцом добродетели. Муж ее — банкир, а сын — лучший игрок милвиллской футбольной команды, которая рассчитывала занять первое место в чемпионате, организованном Спортивной ассоциацией. Неудивительно, что этот факт воспринимался всеми со смешанным чувством изумления и гордости: прошло много лет с тех пор, как милвиллская футбольная команда в последний раз завоевала кубок ассоциации.
Тобиас поднялся на ноги, суетливо и неловко стряхнул с себя пыль и вырулил на угол Третьей и Дубовой, где уселся на низкую каменную ограду баптистской церкви. Он знал, что пастор, выйдя из своего кабинета в полуподвале, непременно его увидит. А пастору это очень даже на пользу. Может, такая картина выведет его наконец из себя.
Тобиаса беспокоило, что в последнее время пастор относится к нему чересчур благодушно. Слишком уж гладко идут сейчас у пастора дела, и похоже, что он начинает обрастать жирком самодовольства; жена у него — председатель местного отделения женской организации «Дочери американской революции», а у этой его длинноногой дочки обнаружились недюжинные музыкальные способности.
Тобиас терпеливо сидел на ограде в ожидании пастора, как вдруг услышал шарканье чьих-то ног. Уже порядком стемнело, и, только когда прохожий приблизился, он разглядел, что это школьный уборщик Энди Донновэн.
Тобиас мысленно пристыдил себя. По такому характерному шарканью он должен был сразу догадаться, кто идет.
— Добрый вечер, Энди, — сказал он. — Что новенького?
Энди остановился и взглянул на него в упор. Пригладил свои поникшие усы и сплюнул на тротуар с таким видом, что, окажись поблизости посторонний наблюдатель, он расценил бы это как выражение глубочайшего отвращения.
— Если ты поджидаешь, мистера Хэлворсена, — сказал Энди, — то зря тратишь время. Его нет в городе.
— А я и не знал, — смутился Тобиас.
— Ты уже достаточно сегодня накуролесил, — ядовито сказал Энди. — Отправляйся-ка домой. Меня тут миссис Фробишер остановила когда я давеча проходил мимо их коттеджа. Так вот, она считает, что нам необходимо взяться за тебя всерьез.
— Миссис Фробишер старая сплетница, ей бы только в чужих делах копаться, — проворчал Тобиас, с трудом утверждаясь на ногах.
— Этого у нее не отнимешь, — согласился Энди. — Но женщина она порядочная.
Он внезапно повернулся и зашагал прочь, и казалось, будто передвигается он чуть быстрей, чем обычно.
Тобиас, покачиваясь, но вроде бы несколько уверенней, заковылял в ту же сторону, что и Энди, мучимый сомнениями и горьким чувством обиды.
Ну разве справедливо, что ему выпало быть таким вот пропойцей, когда из него могло бы получиться нечто совершенно иное?
Не для него быть совестью этого городка, думал Тобиас. Он достоин лучшей участи, — мрачно икая, убеждал он себя.
Дома попадались все реже; тротуар кончился, и Тобиас, спотыкаясь, потащился но неасфальтированной дороге к своей лачуге, которая приютилась на самом краю города.
Она стояла на холмике над болотом, вблизи того места, где дорогу пересекало 49-е шоссе, и Тобиас подумал, что жить там — сущая благодать. Частенько он сиживал перед домиком, наблюдая за проносящимися мимо машинами.
Но в этот час на дороге было пустынно, над далекой рощицей всходила луна, и ее свет постепенно превращал сельский пейзаж в серебристо-черную гравюру.
Он продолжал свой путь, бесшумно погружая ноги в дорожную пыль, и порой до него доносился вскрик растревоженной птицы, а в воздухе тянуло дымком сжигаемых осенних листьев.
Какая здесь красота, подумал Тобиас, какая красота, но как же тут одиноко. Ну и что с того, черт побери? Он ведь всегда был одинок.
Издалека послышался рев мчащейся на большой скорости машины, и он про себя недобрым словом помянул таких вот отчаянных водителей.
Машина подлетела к перекрестку, пронзительно взвизгнули тормоза, она круто свернула на дорогу, по которой он двигался, и свет фар ударил ему в глаза.
Но в тот же миг луч света, взметнувшись, вонзился в небо, вычертил на нем дугу, и, когда с пронзительным скрипом трущейся об асфальт резины машину занесло, Тобиас увидел неяркое сияние задних фонарей.
Медленно, как бы с натугой машина заваливалась, на бок, опрокидываясь в придорожную канаву.
Тобиас вдруг осознал, что он бежит, бежит сломя голову на мгновенно окрепших ногах.
Раздался негромкий всплеск воды, машина уперлась, в противоположную стенку канавы, и теперь лежала неподвижно, только все еще вертелись колеса.
Тобиас спрыгнул в канаву и обеими руками стал яростно дергать за ручку дверцы. Однако дверца заупрямилась: она стонала, скрипела, но не желала уступать. Он рванул что было мочи и дверца приоткрылась, этак на дюйм. И сразу он почувствовал едкий запах горящей изоляции и понял, что времени осталось в обрез.
Помогая ему, кто-то нажимал на дверцу изнутри, и Тобиас медленно распрямился, не переставая изо всех сил тянуть на себя ручку, и наконец дверца с большой неохотой поддалась.
Из машины послышались тихие жалобные всхлипывания, а запах горящей изоляции усилился, и Тобиас заметил, что под капотом мечутся огненные язычки.
Тобиас нырнул внутрь машины, схватил, чью-то руку, поднатужился, рванул к себе. И вытащил из из кабины мужчину.
— Там она, — задыхаясь, проговорил мужчина. — Там еще…
Но Тобиас, не дослушав, уже шарил наугад в темном чреве машины, к запаху горящей изоляции прибавился клубами поваливший дым, а под капотом ослепительным красным пятном разливалось пламя.
Он нащупал что-то живое, мягкое и сопротивляющееся, изловчился и вытащил из машины девушку, ослабевшую, перепуганную насмерть.
— Скорей отсюда! — заорал Тобиас и с такой силой толкнул мужчину, что тот упал и уже ползком выбрался на дорогу.
Тобиас, схватив на руки девушку, прыгнул вслед за ним, а позади него машина взлетела на воздух в столбе огня.
Они ускорили шаг подгоняемые жаром горящей машины. Немного погодя мужчина высвободил девушку из рук Тобиаса и поставил ее на ноги. Судя по всему, она была цела и невредима, если не считать ранки на лбу у корней волос, из которой темной струйкой бежала по лицу кровь.
К ним уже спешили люди. Где-то вдали хлопали двери домов, слышались, взволнованные крики, а они трое, несколько оглушенные, остановились в нерешительности посреди дороги.
И только теперь, Тобиас увидел, что мужчина — это Рэнди Фробишер, кумир футбольных болельщиков Милвилла, а девушка — Бэтти Хэлворсен, музицирующая дочка баптистского священника.
«Мне здесь, больше делать нечего, — подумал Тобиас, — пора уносить ноги». Ибо он допустил непозволительную ошибку. Нарушил запрет.
Он резко повернулся, втянул голову в плечи и быстро, только что не бегом, зашагал назад к перекрестку. Ему показалось, будто Рэнди что-то крикнул ему вдогонку, но он даже не обернулся.
За перекрестком он сошел с дороги и стал взбираться по тропинке к своей развалюхе, одиноко торчащей на вершине холма над болотом.
И он забылся настолько что перестал спотыкаться.
Впрочем, сейчас это не имело значения: вокруг не было ни души. Его буквально трясло от ужаса. Ведь этим поступком он мог все испортить, мог свести на нет всю свою работу.
Что-то белело в изъеденном ржавчиной помятом почтовом ящике, висевшем рядом с дверью, и Тобиас очень удивился, ибо крайне редко получал что-либо по почте.
Он вынул из ящика письмо и вошел в дом. Ощупью отыскал лампу, зажег ее и опустился на шаткий стул, стоявший у стола посреди комнаты.
Его рабочий день закончился, хотя формально это было не совсем точно, потому что с большей ли, меньшей ли нагрузкой, а работал он всегда.
Он встал, снял с себя обтрепанный пиджак, повесил его на спинку стула и расстегнул рубашку, обнажив безволосую грудь. Он нащупал на груди панель, нажал на нее, и под его пальцами она скользнула в сторону. За панелью скрывалась ниша. Подойдя к рукомойнику, он извлек из этой ниши контейнер и выплеснул в раковину выпитое днем пиво. Потом он вернул контейнер на место, задвинул панель и застегнул рубашку.
Он позволил себе не дышать.
И с облегчением стал самим собой.
Тобиас неподвижно сидел на стуле, выключив свой мозг, стирая из памяти минувший день. Спустя некоторое время он начал его осторожно оживлять и создал другой мозг — мозг, настроенный на ту его личную жизнь, в которой он не был ни опустившимся пропойцей, ни совестью городка, ни дурным примером.
Но в этот вечер ему не удалось полностью забыть пережитое за день, и к горлу снова подкатил комок — знакомый мучительный комок обиды за то, что его используют как средство защиты человеческих существ, населяющих этот городок, от свойственных людям пороков.
Дело в том, что в любом маленьком городке или деревне мог ужиться только один подонок: по какому-то необъяснимому закону человеческого общества двоим уже было тесно. Тут безобразничал Старый Билл, там Старый Чарли или Старый Тоуб. Истинное наказание для жителей, которые с отвращением терпели эти отребья как неизбежное зло. И по тому же закону, по которому на каждое небольшое поселение приходилось не более одного такого отщепенца, этот один-единственный был всегда.
Но если взять робота, робота гуманоида Первого класса, которого без тщательного осмотра не отличишь от человека, если взять такого робота и поручить ему разыгрывать из себя городского пьяницу или городского придурка, этот закон социологии будет обойден. И человекоподобный робот в роли опустившегося пьянчужки приносил огромную пользу. Этот пьяница робот избавлял городок, в котором жил, от пьяницы человека, снимал лишнее позорное пятно с человеческого рода, а вытесненный таким роботом потенциальный алкоголик поневоле становился вполне приемлемым членом общества. Быть, может, этот человек и не являл собой образца порядочности, но по крайней мере он держался в рамках приличия.
Для человека быть беспробудным пьяницей ужасно, а для робота это все равно что раз плюнуть. Потому что у роботов нет души. Роботы были не в счет.
И хуже всего, подумал Тобиас, что эту роль ты должен играть постоянно если не считать кратких передышек, как вот сейчас, когда ты твердо уверен, что тебя никто не видит.
Но сегодня вечером он вышел из образа. Его вынудили обстоятельства. На карту были поставлены две человеческие жизни, и иначе поступить он не мог.
«Впрочем, — сказал он себе, — не исключено, что еще все обойдется. Те двое были в таком состоянии, что, вероятно, даже не заметили, кто их спас».
Но весь ужас в том, вдруг понял он, что это его не устраивало: он страстно желал, чтобы его узнали. Ибо в структуре его личности появилось, нечто человеческое, и это нечто неудержимо стремилось проявить себя вовне, жаждало признания.
Ему было бы куда легче, думал он, если б он не чувствовал, что способен на большее, если б роль пропойцы была для него пределом.
А ведь когда-то так и было, вспомнил он. Именно так обстояли дела в то время, когда он завербовался на эту работу и подписал контракт. Но сегодня это уже пройденный этап. Он созрел для выполнения более сложных заданий.
Потому что он повзрослел, как, мало-помалу меняясь, загадочным образом постепенно взрослеют роботы.
Из рук вон плохо, что он связан контрактом, срок которого истечет только через десять лет. Но тут ничего не исправишь. Положение у него было безвыходное. Обратиться за помощью не к кому. Самовольно оставить свой пост невозможно.
Ведь для того, чтобы он не работал впустую, существовало правило, по которому только один-единственный человек, обязанный хранить это в строжайшей тайне, знал о том что он робот. Все остальные должны были принимать его за человека. В противном случае его труд потерял бы всякий смысл. Как бездельник и пьяница человек, он избавлял жителей городка от вульгарного порока; как никудышный, паршивый пьяница робот, он не принес бы никакой пользы.
Поэтому все оставались в неведении, даже муниципалитет, который, надо полагать, без большой охоты платил ежегодный членский взнос Обществу прогресса и совершенствования человеческого рода, не зная, на что идут эти деньги, но тем не менее не решаясь уклониться от платежа.
Итак выхода у него не было. По условиям контракта ему предстояло еще десять лет пить горькую, в непотребном виде слоняться по улицам, играть роль одуревшего от каждодневного пьянства, опустившегося человека, для которого все на свете трын-трава. И он должен ломать эту комедию, чтобы подобным выродком не стал ни один из жителей городка.
Он положил на стол руку и услышал, как под ней что-то зашуршало.
Письмо. Он совсем забыл про то письмо.
Он взглянул на конверт, увидел, что на нем нет обратного адреса, и сразу смекнул, от кого оно.
Вынув из конверта сложенный пополам листок бумаги, он убедился, что чутье его не обмануло. Вверху страницы, над текстом, стоял штамп Общества прогресса и совершенствования человеческого рода.
В письме было написано следующее:
«Дорогой коллега!
Вам будет приятно узнать, что на основе последнего анализа Ваших способностей вычислено, что в настоящее время Вы более всего подходите для исполнения обязанностей координатора и экспедитора при организующейся колонии людей на одной из осваиваемых планет. Мы уверены, что, заняв такую должность, Вы принесете большую пользу и готовы, при отсутствии каких-либо иных соображений, предоставить Вам эту работу немедленно.
Однако нам известно, что еще не истек срок заключенного Вами ранее контракта, и, быть может, в данный момент Вы не считаете себя вправе поставить вопрос о переходе на другую работу.
Если ситуация изменится, будьте любезны незамедлительно дать нам знать».
Под письмом стояла неразборчивая подпись.
Он старательно сложил листок и сунул его в карман.
И ему отчетливо представилось, как там, на другой планете, где солнцем зовут другую звезду, он помогает первым поселенцам основывать колонию, трудится вместе с колонистами, но не как робот, а как человек, настоящий человек, полноправный член общества.
Совершенно новая работа, новые люди, новая обстановка.
И он перестал бы наконец играть эту отвратительную роль. Никаких трагедий, никаких комедий. Никакого паясничанья. Со всем этим было бы раз и навсегда покончено.
Он поднялся со стула и зашагал взад-вперед по комнате.
Как все нескладно, подумал он. Почему он должен торчать здесь еще десять лет? Он же ничего не должен этому городу — его ничто здесь не держит… разве только обязательство по контракту, которое священно и нерушимо. Священно и нерушимо для робота.
И получается, что он намертво прикован к этой крошечной точке на карте Земли, тогда как мог бы стать одним из тех, кто сеет меж далеких звезд зерна человеческой цивилизации.
Поселенцев было бы совсем немного. Уже давно отказались от многолюдных колоний — они себя не оправдали. Теперь для освоения новых планет посылали небольшие группы людей, связанных старой дружбой и общими интересами.
Тобиас подумал, что такие поселенцы скорей напоминали бы фермеров, чем колонистов. Попытать, счастья в космосе отправлялись люди, близко знавшие друг друга на Земле. Даже кое-какие деревушки посылали на другие планеты маленькие отряды своих жителей, подобно тому как в глубокой древности общины отправляли с Востока на дикий неосвоенный Запад караваны фургонов.
И он тоже стал бы одним из этих отважных искателей приключений, если б смог послать ко всем чертям этот городок, эту бездарную, унизительную работу.
Но этот путь был для него закрыт. Ему оставалось лишь пережить горечь полного крушения надежд.
Раздался стук в дверь, и, пораженный, он замер на месте: в его дверь никто не стучался уже много лет. Стук в дверь, сказал он себе, может означать только надвигающуюся беду. Может означать только то, что там, на дороге, его узнали, а он уже начал привыкать к мысли, что ему удастся выйти сухим из воды.
Он медленно подошел к двери и отворил ее. Их было четверо: банкир Герман Фробишер, миссис Хэлворсен, супруга баптистского священника, Бад Эндерсон, тренер футбольной команды, и Крис Лэмберт, редактор милвиллского еженедельника.
И по их виду он сразу понял, что дела его плохи, неприятность, настолько серьезна, что от нее не спасешься. Лица их выражали искреннюю преданность и благодарность с оттенком некоторой неловкости, какую испытывают люди, когда осознают свою ошибку и дают себе слово разбиться в лепешку, чтобы ее исправить.
Герман так решительно, с таким преувеличенным дружелюбием протянул Тобиасу свою пухлую руку, что впору было расхохотаться.
— Тоуб, — сказал он, — уж не знаю, как вас благодарить. Не нахожу слов, чтобы выразить глубочайшую признательность за ваш сегодняшний благородный поступок.
Тобиас попытался отделаться быстрым рукопожатием, но банкир в аффекте стиснул его руку и не желал ее отпускать.
— А потом взяли и сбежали! — пронзительно заголосила миссис Хэлворсен. — Нет чтобы подождать и показать всем, какой вы замечательный человек. Хоть убей, не пойму, что на вас нашло.
— Дело-то пустячное, — промямлил Тобиас.
Банкир наконец выпустил его руку, и ею тут же завладел тренер, словно только и ждал этого случая.
— Благодаря вам Рэнди жив и в форме, — выпалил он. — Завтра ведь игра на кубок, а нам без него хоть не выходи на поле.
— Мне нужна ваша фотография, Тоуб, — сказал редактор. — У вас найдется фотография? Хотя, что я — откуда ей у вас быть. Ничего, мы завтра же вас сфотографируем.
— Но прежде всего, — сказал банкир, — мы переселим вас из этой халупы.
— Из этой халупы? — переспросил Тобиас, уже испугавшись не на шутку. — Мистер Фробишер, так это ж мой дом!
— Нет, уже не ваш, баста! — взвизгнула миссис Хэлворсен. — Теперь мы непременно предоставим вам возможность исправиться. Такого шанса вам еще в жизни не выпадало. Мы намерены обратиться в АОБА.
— АОБА? — в отчаянии повторил за ней Тобиас.
— Анонимное общество по борьбе с алкоголизмом, — чопорно пояснила супруга пастора. — Оно поможет вам излечиться от пьянства.
— А что, если Тоуб вовсе не хочет стать трезвенником? — предположил редактор.
Миссис Хэлворсен раздраженно скрипнула зубами.
— Он хочет, — заявила она. — Нет человека, который бы…
— Да будет вам, — вмешался Герман. — Не все сразу. Мы обсудим это с Тоубом завтра.
— Ага, — обрадовался Тобиас и потянул на себя дверь, — отложим наш разговор до завтра.
— Э, нет, так не годится, — сказал Герман. — Вы сейчас пойдете со мной. Жена ждет вас к ужину, для вас приготовлена комната, и, пока все не уладится, вы поживете у нас.
— Чего ж тут особенно улаживать? — запротестовал Тобиас.
— Как это чего? — возмутилась миссис Хэлворсен. — Наш город палец о палец не ударил, чтобы хоть как-нибудь вам помочь. Мы всегда держались в сторонке, спокойно наблюдая, как вы чуть ли не на четвереньках тащились мимо. А это очень дурно. Я серьезно поговорю с мистером Хэлворсеном.
Банкир дружески обнял Тобиаса за плечи.
— Пойдемте, Тоуб, — сказал он. — Мы у вас в неоплатном долгу и сделаем для вас все, что в наших силах.
Он лежал на кровати, застеленной белоснежной хрустящей простыней, и такой же простыней был укрыт, а когда все уснули, он вынужден был тайком пробраться в уборную и спустил в унитаз пищу, которую его заставили съесть за ужином.
Не нужны ему белоснежные простыни. Ему вообще не нужна кровать. В его развалюхе, правда, стояла кровать, но только для отвода глаз. А здесь лежи среди белых простынь, да еще Герман заставил его принять ванну, что, между прочим, было для него весьма кстати, но как же он из-за этого разволновался!
«Жизнь изгажена, — думал Тобиас. — Работа спущена в канализационную трубу». Он все испортил, испортил, как последний ублюдок. И теперь он уже не отправится с горсткой отважных осваивать новую планету; даже тогда, когда он окончательно развяжется со своей нынешней работой, у него не будет шансов на что-либо действительно стоящее. Ему поручат еще одну занюханную работенку, он будет вкалывать еще двадцать лет и, возможно, снова напортачит — уж если есть в тебе слабинка, от нее никуда не денешься.
Но у него еще оставалась одна надежда, и чем больше он думал, тем радужней смотрел на будущее и несколько воспрянул духом.
Еще можно все переиграть, говорил он себе, нужно только снова надраться до чертиков. И тогда он так разгуляется, что его подвиги войдут в историю городка. В его власти непоправимо опозорить себя. Он может всем этим достойным людям с их добрыми намерениями отпустить такую звонкую оплеуху, что покажется им во сто крат отвратительней, чем прежде.
Он лежал и мысленно рисовал себе, как это будет выглядеть. Идея была отличная, и он обязательно претворит ее в жизнь… но, пожалуй, есть смысл заняться этим немного погодя.
Его дебош произведет большее впечатление, если он слегка повременит, этак с недельку будет разыгрывать из себя тихоню. Тогда его грехопадение ударит их хлеще. Пусть-ка понежатся в лучах собственной добродетели, вкусят высшую радость, считая, что вытащили его из грязи и наставили на путь истинный; пусть окрепнет их надежда — и вот тогда-то он, издевательски хохоча, пьяный в дым, спотыкаясь потащится обратно в свою лачугу над болотом.
И все уладится. Он снова включится в работу, и пользы от него будет даже больше, чем до этого происшествия.
Через одну-две недели. А может и позже…
И вдруг он словно прозрел: его поразила одна мысль. Он попытался прогнать ее, но она, четкая и ясная, не уходила.
Он понял, что лжет самому себе.
Он не хотел опять стать таким, каким был до сегодняшнего вечера. С ним же случилось именно то, о чем он мечтал, признался он себе. Он давно мечтал завоевать уважение своих сограждан и расположить их к себе.
После ужина Герман завел разговор о том, что ему, Тобиасу, необходимо устроиться на какую-нибудь постоянную работу, заняться честным трудом. И сейчас, лежа в постели, он понял, как истосковался по такой работе, как жаждет стать скромным уважаемым гражданином Милвилла.
Какая ирония судьбы, подумал он выходит, что провал работы был его заветной мечтой, а теперь, когда эта мечта осуществилась, он все равно остается в проигрыше.
Будь он человеком, он бы заплакал.
Но плакать он не умел. Напрягшись всем телом, он лежал среди белоснежных накрахмаленных простынь, а в окно лился белоснежный и словно тоже подкрахмаленный лунный свет.
Первый раз в жизни он испытывал потребность в дружеской поддержке.
Было лишь одно место, куда он мог обратиться — но только в самом крайнем случае.
Почти бесшумно Тобиас натянул на себя одежду, выскользнул из двери и на цыпочках спустился по лестнице.
Пройдя обычным шагом квартал, он решил, что теперь уже можно не осторожничать, и помчался во весь дух, гонимый страхом, который летел за ним по пятам, точно обезумевший всадник.
Завтра матч, тот самый решающий матч, в котором покажет класс игры спасенный им Рэнди Фробишер, и, должно быть, Энди Донновэн работает сегодня допоздна, чтобы освободить себе завтрашний день и пойти на стадион.
«Интересно, который сейчас час?» — подумал Тобиас, и у него мелькнуло, что, верно, уже очень поздно. Но Энди наверняка еще возится с уборкой — не может быть, чтобы он ушел.
Оказавшись у цели, Тобиас взбежал по извилистой дорожке к темному, с расплывчатыми очертаниями кубу школьного здания. Ему вдруг пришло в голову, что он опоздал, и он почувствовал внезапную слабость.
Но в этот миг он заметил свет в одном из окон полуподвала в окне кладовой, и понял, что все в порядке.
Дверь была заперта, и он забарабанил по ней кулаком, потом, немного подождав, постучал еще раз.
Наконец он услышал, как кто-то, шаркая подошвами, медленно поднимается по лестнице, а спустя одну-две минуты за дверным стеклом замаячила колеблющаяся тень.
Раздался звон перебираемых ключей, щелкнул замок, и дверь открылась.
Чья-то рука быстро втащила его в дом. Дверь, за ним захлопнулась.
— Тоуб! — воскликнул Энди Донновэн. — Как хорошо, что ты пришел.
— Энди, я такого натворил!..
— Знаю — прервал его Энди. — Мне уже все известно. Я не мог допустить, чтобы они погибли. Я не мог оставить их без помощи. Это было бы не по-человечески.
— Это было бы в порядке вещей, — сказал Энди. — Ты же не человек.
Он первым стал спускаться по лестнице, держась за перила и устало шаркая ногами.
Со всех сторон их обступила гулкая тишина опустевшего здания, и Тобиас почувствовал, как непередаваемо жутко в школе в ночное время.
Войдя в кладовую, уборщик сел на какой-то пустой ящик и указал роботу на другой.
Но Тобиас остался стоять.
— Энди — выпалил он, — я все продумал. Я напьюсь страшным образом и…
Энди покачал головой.
— Это ничего не даст, — сказал он. — Ты неожиданно для всех совершил доброе дело, стал в их глазах героем. И, помня об этом, они будут тебе все прощать. Что бы ты ни выкозюливал, какого бы ни строил из себя пакостника, они никогда не забудут, что ты для них сделал.
— Так значит… — произнес Тобиас с оттенком вопроса.
— Ты прогорел, — сказал Энди. — Здесь от тебя уже не будет никакой пользы.
Он замолчал, пристально глядя на вконец расстроенного робота.
— Ты прекрасно справлялся со своей работой, — снова заговорил Энди. — Пора тебе об этом сказать. Трудился ты на совесть, не щадя сил. И благотворно повлиял на город. Ни один из жителей не решился стать таким подонком, как ты, таким презренным и отвратительным…
— Энди, — страдальчески проговорил Тобиас, — перестань увешивать меня медалями.
— Мне хочется подбодрить тебя, — сказал Энди.
И тут, несмотря на все свое отчаяние, Тобиас почувствовал, что его разбирает смех — неуместный, пугающий смех от мысли, которая внезапно сверкнула в его мозгу.
И этот смех становился все настырнее — Тобиас уже внутренне хохотал, представив себе, как взвились бы горожане, узнай они, что своими добродетелями обязаны двум таким ничтожествам — школьному уборщику с шаркающей походкой и мерзкому пропойце.
Сам он как робот в такой ситуации, пожалуй, мало что значил. А вот человек… Выбор пал не на банкира, не на коммерсанта или пастора, а на мойщика окон, истопника. Это ему доверили тайну, это он был назначен связным. Он был самым важным лицом в Милвилле.
Но горожане никогда не узнают ни о своем долге, ни о своем унижении. Они будут свысока относиться к уборщику. Будут терпеть пьяницу, вернее, того, кто займет его место.
Потому что с пьяницей покончено. Он прогорел. Так сказал Энди Донновэн.
Тобиас инстинктивно почувствовал, что кроме него и Энди, в кладовой есть кто-то еще.
Он стремительно повернулся на каблуках и увидел перед собой незнакомца.
Тот был молод, элегантен и с виду малый не промах. У него были черные гладко зачесанные волосы, а в его облике было что-то хищное, и от этого при взгляде на него становилось не по себе.
— Твоя замена, — слегка усмехнувшись, сказал Энди. — Уж он-то отпетый негодяй, можешь, мне поверить.
— Но по нему не скажешь…
— Пусть его внешность не вводит тебя в заблуждение, — предостерег Энди. — Он куда хуже тебя. Это последнее изобретение. Он гнусней всех своих предшественников. Тебя здесь никогда так не презирали, как будут презирать его. Его возненавидят от всей души, и нравственность жителей Милвилла повысится до такого уровня, о каком раньше и не мечтали. Они будут из кожи вон лезть, чтобы не походить на него, и все до одного станут честными, даже Фробишер.
— Ничего не понимаю, — растерянно пролепетал Тобиас.
— Он откроет в городе контору, как раз под стать такому вот молодому энергичному бизнесмену. Страхование, разного рода сделки купли-продажи и найма движимой и недвижимой собственности, залоговые операции — короче, все, на чем он сможет нажиться. Не нарушив ни одного закона, он обдерет их как липку. Жестокость он замаскирует ханжеством. С обаятельной искренней улыбкой он будет обворовывать всех и каждого, свято чтя при этом букву закона. Он не постесняется пойти на любую низость, не побрезгует самой подлой уловкой.
— Ну разве ж так можно?! — вскричал Тобиас. — Да, я был пьяницей, но по крайней мере я вел себя честно.
— Наш долг — заботиться о благе всего человечества, — торжественно заявил Энди. — Позор для Милвилла, если в нем когда-либо объявится такой человек, как он.
— Вам видней, — сказал Тобиас. — Я умываю руки. А что будет со мной?
— Пока ничего, — ответил Энди. — Ты вернешься к Герману и подчинишься естественному ходу событий. Поступи на работу, которую он для тебя подыщет, и живи тихо-мирно как порядочный, достойный уважения гражданин Милвилла.
Тобиас похолодел.
— Ты хочешь сказать, что вы меня окончательно списали? Что я вам больше не нужен? Но я же старался изо всех сил! А сегодня вечером мне нельзя было поступить по-другому. Вы не можете так вот запросто вышвырнуть меня вон!
Энди покачал головой.
— Придется открыть тебе один секрет. Лучше б ты узнал об этом чуток попозже, но… Понимаешь, в городе поговаривают о том, чтобы послать часть жителей в космос осваивать одну из недавно открытых планет.
Тобиас выпрямился и настороженно замер; в нем было вспыхнула надежда, но сразу же померкла.
— А я тут при чем? — сказал он. — Не пошлют же они такого пьяницу, как я.
— Теперь ты для них хуже, чем пьяница, — сказал Энди. — Намного хуже. Когда ты был обыкновенным забулдыгой, ты был весь как на ладони. Они наперечет знали все твои художества. А теперь они будут неусыпно следить за тобой, пытаясь угадать, какой ты им можешь преподнести сюрприз. Ты лишишь их покоя, и они изведутся от сомнений в правильности занятой ими позиции. Ты обременишь их совесть, станешь причиной постоянной нервотрепки, и они будут пребывать в вечном страхе, что в один прекрасный день ты так или иначе докажешь, какого они сваляли дурака.
— С таким настроением они никогда не включат меня в число будущих колонистов, — произнес Тобиас, распрощавшись с последней тенью надежды.
— Ошибаешься, — возразил Энди — Я уверен что тебя отправят в космос вместе с остальными. Добропорядочные и слабонервные жители Милвилла не упустят случая, чтобы избавиться от тебя.
Надпись на табличке гласила: «Корпорация „Атомная Энергия“».
Феликс Джонс, репортер из «Дэйли мессенджер», распахнул входную дверь.
— Привет, — сказал он, увидев секретаршу-стенографистку, — Кобб здесь?
— Не для тебя.
— Посмотрим.
Мисс Джойс Лэйн приподняла брови.
— Я подержу дверь открытой, чтобы ему проще было выкинуть тебя вон, — объявила она.
— Ну и ну, — заметил Феликс, — вот это характер!
Джонс направился к кабинету.
— У тебя хорошая реакция? — вслед ему спросила мисс Лэйн.
— Великолепная, — заверил Феликс.
— У мистера Кобба тоже.
Джонс открыл дверь, и Билл Кобб поднял взгляд от стола.
— Опять ты, — вздохнул он без энтузиазма.
— Слышали сегодня об Уокере? — вместо приветствия спросил Феликс.
— Я слышал Уокера. Включил телевизор — а он тут как тут. Сенатор Уокер — трясущийся старый дурак и жулик-политикан. Можешь меня процитировать.
Феликс пересек комнату и уселся на край стола.
— Что вы собираетесь делать?
— Ничего, — пожал плечами Кобб, — Я даже не думал об этом, пока ты не появился. Зря теряешь время.
— Вы не хотите обсуждать эту тему? — Феликс попытался придать своему голосу нотку удивления, но получилось не очень убедительно.
— Ну что ты пристал ко мне? — вспылил Кобб, — Ты дашь мне передохнуть или нет? Хотя бы чуть-чуть. Хочешь публиковать высказывания бесчестных политиков и слабоумных сектантов — пожалуйста. Но меня оставь в покое. Иди и печатай в своей газете любую ерунду. Пройдет пара лет — и, помяни мое слово, я забью всю эту ложь Манну в глотку. Так ему и передай.
— Но Уокер говорил, вся эта ядерная техника очень опасна…
— Естественно, он так говорил. Твердил об этом весь год. И он прав. Атомная энергия на самом деле опасна. Вот почему мы и не выставляем ничего на продажу. Если бы в распоряжении этих чистеньких, едва ли не святых владельцев энергетических компаний, которые борются против нас и прикидываются безгрешными, имелась хоть вполовину такая же отличная техника, как у нас, они бы уже торговали ею направо и налево. Возможно, кто-то пострадал бы при этом, но кому какое дело?
Кобб в сердцах стукнул карандашом по столу.
— Как только у нас появится возможность контролировать атомную энергию, мы сразу выйдем на рынок. Но не раньше. Почему, как ты думаешь, мы запускаем экспериментальную станцию именно в Монтане? Да потому, что там в случае взрыва пострадает меньше людей.
— Звучит слишком мрачно, — заметил Феликс.
— Да ничего подобного! — возразил Кобб. — Просто меня поражает глупость человеческая. Годами люди грезили об атомной энергии: написали о ней горы книг, создали множество проектов ее использования, полагались на нее, строили будущие миры, основываясь на ее применении. И как они ведут себя теперь, когда имеют реальную возможность получить ее в свое распоряжение, причем за смешные деньги? Позволяют лоббистам и кучке жуликоватых политиков пугать себя страшилками об ужасной угрозе ядерной энергии. Слушают бред уличных проповедников, которые на каждом углу визжат о святотатстве, о посягательстве на то, что создано самим Господом, о грядущей каре небесной.
Феликс соскочил со стола.
— Проваливай, — бросил Кобб.
— Теперь, я понял, почему Уокер вас ненавидит.
— И я его тоже. Всей душой.
Спиной чувствуя на себе взгляд Кобба, репортер направился к двери, но на самом пороге промышленник вдруг окликнул его.
Джонс обернулся.
— И еще одно, — предупредил Кобб, — Если ты… в своей статейке… хоть раз… упомянешь… мое имя… я лично приду в редакцию и собственными руками сверну тебе шею.
— Да вы просто злодей, — сказал Феликс и вышел, хлопнув дверью.
Задумчиво глядя в одну точку, Кобб постучал кончиком карандаша по губе.
— Надо было прямо сейчас его по стенке размазать, — пробурчал он.
В распахнутое окно врывался гул Нью-Йорка: разговоры банковских кассиров, выкрики чистильщиков обуви, голоса официанток из кафе, идущих домой.
Поднявшись из-за стола, Кобб подошел к скрытому в стене сейфу, набрал код и открыл дверцу. Извлек из маленького ящичка лист бумаги и положил его на стол. Затем пробежался пальцем по левому полю страницы, остановив его на третьей строке: «6 сентября с 15:00 до 18:00». Справа были записаны коротковолновые частоты.
Сколько возни, подумал он. И к тому же это совершенно незаконно. Но только так они с Рэмзи могли сохранять в секрете длину волны.
Он включил визор, щелкнул тумблером переключателя частот, потом набрал номер и пароль. Экран мигнул, и Кобб увидел лицо Скотта Рэмзи. i
— Я так и думал, что ты меня вызовешь, — произнес Рэмзи. — Ты слышал Уокера?
Кобб кивнул.
— Особенно мне понравилась та часть его речи, где говорилось о бедных вдовах и сиротах, которые вкладывают свои денежки в ценные бумаги и которые вскоре будут просить милостыню, если доверят свои сбережения энергетике.
— Нам-то смешно. — Тон Рэмзи был абсолютно серьезным, даже нравоучительным, — Но именно этим он и достал сенаторов. Потому что, мне кажется, они как раз и есть те самые «сироты», которые вложили свои средства в акции энергетических компаний. Грязная политика. Но это еще цветочки. Вот увидишь, дальше будет хуже. Мы их напугали, Билл, а в страхе они опасны. Ходят слухи, что еще немного — и мы добьемся колоссального успеха.
— Значит, Уокер и его шайка вот-вот заявятся к нам с предложением, — предупредил Кобб, — Ты знаешь, что нужно делать.
— Это уж как пить дать. Сегодня утром один уже приходил. Правда, не думаю, что он связан с лобби. Спрашивал, нужна ли нам помощь. Я поднял его на смех. Он сказал, его зовут Форд Адамс. Слыхал что-нибудь о нем?
— Никогда. Наверняка какой-то чокнутый.
— Боюсь, как бы чего не случилось на станции, — сказал Рэмзи, — Хорошо бы тебе переговорить с Батлером. А еще лучше — повидаться, если получится. Объясни ему, что следует все время быть начеку. Он вечно занят своими разработками и не в курсе даже половины того, что происходит.
— Они не посмеют устроить что-либо на атомной станции, — проговорил Кобб.
— Ты в этом уверен? Говорю тебе, эти парни стоят на ушах. Они перепуганы. Вообразили себе, что мы выйдем на рынок со дня на день, и ополоумели. Они понимают, что, как только станция заработает на полную мощность, — им конец. Им останется только продать свои бумаги вдвое дешевле их стоимости, а то и совсем даром. Финансовые империи под угрозой, не только здесь, но и во всем мире. Люди, которые сражаются за их благополучие, не остановятся ни перед чем.
— А как насчет Министерства внутренних дел? — спросил его Кобб, — У тебя есть возможность держать их под контролем?
— Я хотел бы сказать тебе «да», но полной уверенности нет. У Салливана нет стабильного финансирования. Если он не станет играть на стороне энергетических компаний, содержание урежут вообще до нуля и Салливану придется сосать палец. К тому же он не очень-то рад тем огромным дамбам, которые получил. Как только появится атомная энергия, плотинам конец. Они будут пригодны разве только для орошения. Впрочем, сейчас фермеры столько теплиц понастроили, что ирригационные системы мало кому нужны.
В общем, все идет к тому, что он может отказаться поддерживать нас и прикрыть нашу лавочку, до тех пор пока мы не продемонстрируем ему убедительные доказательства того, что нами разработаны соответствующие меры безопасности. В принципе, никакой задержки быть не должно, поскольку мы можем сказать, что занимаемся экспериментальной работой, а она всегда предполагает определенный риск. Это общепризнанный факт. И все же он вполне может на какое-то время приостановить помощь.
— Сделай все возможное, Скотт, — требовательным тоном сказал Кобб. — Есть ли опасность, что предложенный Уокером закон будет принят?
— Только не на этой сессии. Большинство из них понятия не имеют о настроениях избирателей на местах. Может, у них получится в следующий раз. Особенно если примитивисты и впредь будут наводнять город. Ведь буквально на каждом шагу натыкаешься на импровизированные трибуны и разглагольствующих с них проповедников. Они называют кощунством…
— Знаю. Слышал их речи. Существует ли хоть малейшая возможность, что за их спиной стоят энергетические корпорации?
— Абсолютно никакой, — подтвердил Рэмзи.
— Ладно, тогда сегодня вечером я встречусь с Батлером. Удачи с Салливаном!
Экран потух. Кобб перевел тумблер в исходное положение, чтобы переключиться на легальную частоту, и в этот момент раздался сигнал интеркома.
— Слушаю, — нажав кнопку, ответил он.
— К вам пришел мистер Адамс, — послышался голос мисс Лэйн, — Мистер Форд Адамс.
— Я не знаю никакого Форда Адамса.
— Он настаивает, что это важно.
Форд Адамс? Да это же тот чокнутый, который заходил к Рэмзи сегодня утром!
— Я приму мистера Адамса через минуту.
Он запер в сейф листок с секретными записями и вновь нажал на кнопку интеркома.
— Проводи мистера Адамса ко мне.
В кабинет, прихрамывая, опираясь на тяжелую трость, вошел человек очень высокого роста. Положив трость на стол, он успел перехватить мимолетно брошенный на нее взгляд Кобба.
— Сицилия, — пояснил он.
— Мне не довелось, — откликнулся Кобб.
— Возможно, вы знаете, что я виделся с Рэмзи этим утром.
Кобб кивнул и шевельнулся в кресле.
— Я предложил ему помощь, — продолжил Адамс. — Но мистер Рэмзи, кажется, не принял меня всерьез.
— А почему вы решили, что мы нуждаемся в вашей помощи?
— Ну, это же очевидно, — возразил Адамс. — Вы всего лишь горстка единомышленников, а сражаетесь практически против целого мира. Я основательно изучил проблему и разбираюсь в ней достаточно хорошо. Вы предложили свою теорию развития мировым энергетическим корпорациям на условии, что они заключат между собой соглашение, предусматривающее отказ от увеличения прибылей в течение ближайших двадцати лет. В том случае, если они согласятся заморозить доходы на уровне сегодняшнего дня, львиную долю вырученных средств можно будет направить на развитие и широкое распространение атомной энергетики. Они отказались.
— Именно так, — подтвердил Кобб, — Собственно, другой реакции мы и не ожидали, несмотря на то что шли к ним с честными намерениями. Они усмотрели в этом попытку их уничтожить и сказали «нет». Видимо, рассчитывали, что их собственные инженеры и ученые смогут добиться результата раньше, чем мы приступим к осуществлению своих планов. Но они ошиблись. Батлер — единственный человек, сумевший дойти до сути. Причем к моменту нашей встречи с главами корпораций он уже знал все, что необходимо. Все остальные исследователи несказанно далеки от верного пути.
— Вы угрожали им разорением, — заметил Адамс. Он не обвинял и не спрашивал — просто констатировал.
Кобб криво ухмыльнулся:
— Насколько я припоминаю, да. Прояви они порядочность и добрую волю, мы с готовностью стали бы с ними сотрудничать. Хотите верьте, хотите нет, но мы не гонимся за богатством. Батлер — главный из нас — вообще не имеет понятия, что на свете существует такая штука, как деньги. Вы, несомненно, встречали подобных ему людей. Им движет лишь одна страсть: атомная энергия — только она имеет для него значение. Не как теория или предмет отвлеченных исследований, а как сила, способная — причем без серьезных финансовых затрат — перевернуть мир, как сила, которая дарует человечеству свободу и будет способствовать ускорению прогресса. Дешевая, безопасная в применении и доступная в любом количестве энергия, пользоваться которой сможет любой человек — вне зависимости от его финансового положения.
Адамс мял в руке сигарету.
— Все вами сказанное, Кобб, относится к Батлеру, но не к вам. Цель, к достижению которой стремится Батлер, для вас перестала быть первостепенной и превратилась в своего рода игру. И в этой игре может быть только один победитель: либо вы, либо лобби энергетических корпораций. Вы изо всех сил стремитесь их уничтожить.
— Само их существование приводит меня в бешенство, — признался Кобб.
— Вы не ученый.
— Да, не ученый. Я бизнесмен. Батлер ничего не смыслит в делах. Вот почему эту часть нашего предприятия пришлось взять на себя мне. Батлера здесь вообще нет. Он в Монтане. Такое распределение ответственности только на пользу нашему делу.
— Но вы же не единственные в своем роде.
Кобб коротко хохотнул.
— Вы говорите о Департаменте по развитию ядерной энергетики? Забудьте о нем, Адамс. Вы не хуже меня знаете, что этот департамент — еще одна уловка лоббирующих корпораций. Обыкновенная ширма. Чистой воды надувательство. Подобные организации созданы во многих странах по всему миру, и целые армии клерков и стенографистов загружены там «работой».
Адамс кивнул.
— И как только наступит удобный момент, все они лопнут.
— И мы вместе с ними, — добавил Кобб. — Люди в панике не смогут отличить одну энергетическую компанию от другой. Для них мошенниками будем все мы.
— Не очень-то приятная картина, — заметил Адамс.
Кобб наклонился к нему через стол.
— Что вы имеете в виду?
— Все это грязно и отвратительно.
— Но сама идея принадлежит именно энергетическим корпорациям, — пояснил Кобб. — Такой путь избран ими. Они подкупали газеты и рекламные агентства, пропихивали своих людей в Конгресс и даже организовали так называемую религиозную секту, чтобы проповедовать против нас. И они используют все свои силы и связи, чтобы оказывать давление в Вашингтоне. Кроме того, эти жулики основали подставное акционерное общество, чтобы с его помощью спровоцировать скандал и скомпрометировать нас.
Он с размаху стукнул кулаком по столу.
— Если они хотят грязную игру — мы не против. Но еще до ее окончания мы заставим их просить на улице милостыню. Те газетчики, которые поливают нас сейчас, на коленях приползут к этой двери и будут униженно умолять, чтобы мы обеспечили энергией их печатные станки.
— А что вы скажете о всемирном комитете? — спросил Адамс, — Вы могли бы обратиться к нему. Могли бы разработать международный проект. Тогда никто не посмеет тронуть вас. У вас будут развязаны руки, и вы получите возможность вырабатывать атомную энергию без постороннего вмешательства, которому вы сейчас так подвержены. Что касается энергетических корпораций, то появится шанс заключить с ними взаимоприемлемое соглашение о сотрудничестве. Участие комитета в вашем проекте заставит их пересмотреть свое отношение.
— Мы обращались в комитет, — сказал Кобб. — Но там, вероятно, не желают лишних хлопот. Они проявляют интерес только к Европе и Азии и считают, что Америке лучше вести свои дела самостоятельно — во всяком случае, до тех пор пока не будут решены основные проблемы на тех континентах.
— Но это проблема не только Америки, — возразил Адамс, — Это вопрос мирового масштаба. Развитие ядерной энергетики окажет влияние на жизнь всего человечества.
— Да, но они боятся подойти к ней слишком близко, выйти за пределы своих возможностей. Их власть ограничена. Единственная причина столь продолжительного существования такой организации — страх людей перед угрозой новой войны. И лобби поднимают шум, как только кто-либо делает шаг в сторону всемирного комитета. Но иногда…
— Разве вы не видите, к чему это ведет? — перебил Кобба Адамс. — Свободное распространение атомной энергии по всему миру повлечет за собой возникновение экономического хаоса. Вы упускаете из виду огромное количество предприятий, обеспечивающих рабочими местами сотни тысяч людей. Из-за вас возникнет неразбериха с ценными бумагами, которые сейчас только начинают развиваться и продвигаться на мировой рынок; произойдет изменение торговых реестров, которые тоже только начинают приобретать влияние в мировом устройстве. Вы, несомненно, помните, что происходило в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Но те события покажутся лишь рябью на поверхности воды по сравнению с бурей, которую устроите вы.
— Послушайте, Адамс, — холодно произнес Кобб, — вы пришли сюда и заявили, что готовы нам помочь. Я не знаю, кто вы, и не спрашивал вас об этом. Так не пора ли раскрыть карты?
— Я, в общем-то, никто. Просто обычный гражданин, обладающий определенной… ну, можете назвать это эксцентричностью.
— Вас прислал Уокер, — утвердительно произнес Кобб, — Уокер или кто-то из его шайки.
— Поверьте, вы ошибаетесь.
— Тогда кто же? И какое предложение вы собирались нам сделать?
— У меня нет никаких предложений. По крайней мере сейчас. Признаюсь, были кое-какие идеи, но уже нет смысла сообщать их вам. Когда вы по терпите сокрушительное поражение, я зайду еще раз.
— Энергетическим корпорациям нас не одолеть, — огрызнулся Кобб.
Адамс потянулся за своей тростью, поднялся из кресла и, неестественно тонкий и высокий, словно вырос над столом Кобба.
— И все же они победят, — заявил он.
— Убирайтесь! — рявкнул Кобб.
— Всего хорошего, мистер Кобб, — Адамс направился к выходу.
— И не смейте появляться здесь снова, — обронил тот.
Кобб опустился в кресло, бледный от бешенства. Если Уокер решил, что такое вранье может сработать, ну что ж…
Дверь открылась, и в проеме возникла мисс Лэйн, сжимавшая в руке газету.
— Мистер Кобб…
— В чем дело?
Она пересекла комнату и положила перед ним выпуск «Мессенджер». В глаза Коббу бросился кричащий заголовок:
«КОББ НАКОНЕЦ ПРИЗНАЛ,
ЧТО АТОМНАЯ ЭНЕРГИЯ ОПАСНА!»
Цепь вершин Абсорака сияла призрачно-белым снегом под бледным светом серповидной луны, которая висела прямо над острым зубцом горы.
Вертолет глухо стрекотал в небе, а внизу, словно черная река, уплывало назад огромное пространство, именуемое Монтаной.
Кобб раскурил трубку, крепко зажал ее в зубах и поудобнее уселся в кресле, стараясь избавиться от волнения, расслабиться и спокойно подумать.
Это было довольно топорно сработано со стороны лобби — прислать Адамса. Но вполне вероятно, что его визит имел какую-то скрытую цель. Возможно, они хотели намекнуть, что Адамс выполняет миссию их эмиссара, и таким образом использовали его в качестве своего рода ширмы, для того чтобы отвлечь внимание противника от чего-то гораздо более важного.
Адамс, безусловно, отрицал какую-либо связь с энергетическим лобби, но этого можно было ожидать. Если их интрига не была еще отчаяннее, чем предполагал Кобб, время открытого предложения компромисса еще не наступило.
Кобб наклонился вперед и стал пристально вглядываться в темноту, простиравшуюся за лобовым стеклом вертолета. Но ничего не увидел: все тонуло в кромешном мраке. Ни единого огонька. Кобб взглянул на часы: полночь.
Трубка погасла. Он раскурил ее снова, следя за тем, как прямо по курсу возникают словно из ниоткуда призрачные силуэты гор. Расстояние между ними и вертолетом медленно, но неуклонно сокращалось. Кобб сверился с картами и показаниями приборов и слегка скорректировал курс.
Вдруг небо над горными пиками вспыхнуло.
Да, именно вспыхнуло — это слово в данном случае подходит лучше любого другого. Это не было похоже ни на огонь, ни на ослепительное сияние, ни на зарево — просто внезапная, чрезвычайно яркая вспышка, подобная вспышке фотоаппарата, точнее, миллионов фотоаппаратов. Она длилась всего секунду, а погаснув, оставила после себя кромешную тьму, поглотившую даже луну и снежные горные пики и чуть рассеявшуюся только после того, как глаза вновь обрели способность что-либо различать.
Кобб, ослепленный, выпустил из рук штурвал и инстинктивно схватился за что-то, а вертолет тем временем упорно продвигался вперед.
Вдруг послышался громкий звук — словно пророкотали, слившись воедино и предвещая беду, тысячи громов.
Вертолет затрясло в потоках воздуха, он нырнул. Все еще ничего не видя перед собой, Кобб наугад нащупал штурвал и потянул его на себя, чтобы поднять машину вверх.
Леденящее кровь сознание опасности и борьба с вышедшей из повиновения машиной прояснили разум и заставили Кобба сконцентрироваться.
Такой световой эффект мог быть вызван только взрывом на атомной станции.
Вертолет наконец пришел в норму. Да и зрение прояснилось. Луна по-прежнему висела над горными вершинами. Зарева не было. Его и не должно быть — Кобб это знал. Пожар не возникнет… если только… если не…
Он прищурился, словно пытаясь пронзить взглядом окружающую тьму. Ни намека на свечение… ни единого сполоха огня… Только синь ночного неба, серебристо-белый снег на горных вершинах и яркая, почти белая луна.
У него перехватило дыхание.
Взрыв был — в этом он уже не сомневался. И все? Дальнейшего разрушения не последовало? Неужели все их расчеты и опасения оказались беспочвенными? Быть может, произошел мгновенный распад ядерного топлива и вся его энергия была израсходована в одном-единственном взрыве?
Кобб повел вертолет к земле, заставляя машину плавно скользить над вершинами. Он догадывался, какая картина вскоре предстанет его глазам, и пытался собраться с силами, чтобы стойко вынести это зрелище.
Еще издалека он увидел зубчатый шрам, змеившийся поперек долины, и тускло поблескивавшую скалу, расколотую и словно отполированную взрывом.
Пролетая над обезобразившим долину глубоким шрамом, Кобб затаил дыхание. Ни единого намека на еще недавно стоявшие здесь здания, ни единого признака жизни. Не чувствовалось и запаха гари. Не было даже пляшущих в воздухе пылинок. Впрочем, их и быть не могло. Атомный взрыв не оставляет после себя даже пыли. Ибо сама пыль стала бы частью той разрушительной энергии, которая образовала излом поперек долины.
Он направил вертолет к уступу горы, которая сбегала в долину, и, поставив лопасти пропеллера на холостой ход, пошел на посадку. Уступ был обрублен — ровно, как ломтик сыра, отрезанный острым ножом. На пугающе гладкой поверхности горного отрога зияло черное отверстие, и Кобб почувствовал накатившую волну благодарной надежды.
В конце тоннеля было сводчатое помещение, в котором Батлер хранил свои записи. Если взрыв разрушил это хранилище и унес в небытие результаты многолетних трудов, все потеряно. Но если хранилище уцелело…
Колеса коснулись скалы и медленно поехали вперед. Кобб нажал на тормоза, выключил двигатель, резко распахнул дверь и, соскочив на землю, бросился вверх по склону к входу в тоннель.
В черном проеме возникло какое-то движение. Человек! Судорожно прижимая к себе спрятанный под мышкой портфель, пошатываясь на трясущихся ногах, он медленно шел навстречу Коббу. В какой-то момент человек поднял голову, чтобы взглянуть вверх, и слабый лунный свет скользнул по его лицу.
— Батлер! — воскликнул Кобб. — Батлер! Слава богу!
Правая рука Батлера вскинулась, и в лунном свете тускло сверкнул металл.
— Стой на месте! — Голос ученого звучал непривычно хрипло.
Кобб сделал шаг вперед.
— Я выстрелю! — гаркнул Батлер, — Клянусь, я выстрелю, и да поможет мне…
Раздался грохот, вспышка бросила короткую красную тень на того, кто держал оружие.
— Батлер, это Кобб! Билл Кобб!
Прогремел еще один выстрел. Пуля просвистела совсем рядом с Коббом.
— Ради Майка! — завопил тот.
Пистолет дрогнул, и колени Батлера подогнулись. Кобб прыгнул вперед, но он был слишком далеко и не успел предотвратить падение. Когда он приблизился к Батлеру, тот лежал, прикрывая телом портфель.
Он не выпустил его из рук и тогда, когда Кобб, опустившись на колени, помог другу приподняться. Бизнесмену пришлось нагнуться, чтобы услышать его тихий шепот:
— Надо уходить… Спрятаться в горах… Надо…
Кобб встряхнул его, и глаза Батлера вдруг открылись.
— Билл…
— Да, это я.
— Давай выбираться отсюда, — прошептал Батлер. — Это лоббисты. Их шпионы. Один из них… один их них…
Кобб мрачно кивнул:
— Бумаги?
— Все у меня, — едва слышно прохрипел ученый, — Все, что нам нужно. Остальное… не важно.
Кобб быстро подхватил его на руки и нетвердой походкой направился к вертолету.
— Взрыв… сшиб меня с ног… — пытался объяснить Батлер, — А когда после… пришел в себя… Все дрожит… не могу нормально говорить…
— Это шок, — сказал Кобб.
В глубине души он понимал, что Батлер чудом остался жив. Тот факт, что его не расплющила на месте ударная волна, не убило радиоактивное излучение, иначе как чудом не назовешь. Хотя… Длинный, с поворотом, тоннель и большая глубина, на которой располагалось хранилище, — вот что на самом деле спасло Батлера.
Оставив ученого на борту вертолета, он помчался обратно и вернулся с зажатыми в руках портфелем и пистолетом. Лопасти пропеллера стремительно, с оглушительным шумом завертелись, машина поднялась ввысь и поплыла над вершинами гор.
— Доктора… — прохрипел Батлер.
— Я как раз и везу тебя к нему, — успокоил друга Кобб. — Откинься на спинку кресла и постарайся расслабиться. И укройся.
Батлер дотянулся и схватил Кобба за рукав.
— Что, Гленн?
— Может… Я подумал… может… будет лучше…
— Не спеши, — предостерег его Кобб, — Постарайся не напрягаться.
— …Если они решат… что я умер, — с трудом договорил Батлер.
— Может, и так. В данной ситуации, — проворчал бизнесмен.
— Работать… тайно… Тогда…
— Конечно-конечно. Неплохая идея.
Он уставился вперед, прямо в темноту. Работать скрытно. Подпольно. Таиться, словно они преступники. Скрываться от всесильных лоббистов, которые видят в них угрозу своей империи.
Но даже если они пойдут на это, где взять денег? На проведение исследований нужны средства. И немалые. В свое время им не без труда удалось собрать сумму, необходимую для постройки станции — той самой, которая отныне уже не существует. Миллионы долларов выброшены на ветер — точнее, на вспышку в небе и на расщелину в земле.
«Корпорация „Атомная Энергия“» тоже уничтожена — в этом он не сомневался. Лишь позолоченная табличка с его именем, наверное, еще висит на двери кабинета там, в Нью-Йорке. А через день-два, после того как газетчики и примитивисты растопчут их окончательно, исчезнет и табличка. Не останется ничего — совсем ничего.
«Предстоит, — с горечью подумал он, — сделать только одно: завтра утром спуститься в офис „Мессенджер“ и набить морду Феликсу Джонсу. Я же обещал свернуть ему шею — значит, должен это сделать. Даже несмотря на то, что Джонс, в общем-то, ни при чем. Он всего лишь журналист, один из многих. И делает то, что умеет лучше всего: пишет, что велит ему босс, и получает за это деньги».
Те, кому действительно надо бы набить морду, для него недосягаемы — по крайней мере сейчас. Нанести им ощутимый удар можно, лишь уничтожив все, чем они владеют, разрушив все, что ими построено и создано, сделав их жалкими и смешными. Но в данный момент это невозможно.
Завтра эти люди будут сидеть и злорадствовать. Завтра…
Кобб повернул голову и увидел позади окутанные туманом горные вершины. Луна опускалась к горизонту — нижний край ее диска почти касался гор.
Какая-то тень промелькнула чуть в стороне от них на фоне скал — что-то маленькое, с вращающимися лопастями.
Еще один вертолет!
Кобб зачарованно смотрел, как лунные блики играют на лопастях пропеллера, но, услышав хриплое бормотание Батлера, мгновенно повернулся к нему.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Доктор… — с трудом выговорил тот.
— Не волнуйся, — уверенно произнес Кобб. — Я отвезу тебя к своему другу. Он человек надежный, слова лишнего не произнесет. Даже не узнает, кто ты. Сам он не спросит, а я не скажу.
— Лучше не придумаешь, — откликнулся Батлер.
Бледный утренний свет просачивался сквозь окна, когда Кобб вошел в офис и направился к стенному сейфу. Быстро набрав нужную комбинацию, он открыл его и засунул внутрь портфель.
— Доброе утро, мистер Кобб, — раздался голос у двери.
Кобб повернулся.
Стоящий на пороге человек был худ и высок. В руках он держал тяжелую трость.
— Удачно получилось с Батлером, — сказал Форд Адамс.
— Вы опоздали, — ответил Кобб, — Минутой раньше у вас еще был шанс размозжить мне голову этой палкой и завладеть портфелем.
— Я мог бы подкараулить вас в любое время, — парировал Адамс. — Но меня интересует не портфель. Я хочу еще раз побеседовать с вами. Помните, я предупреждал, что мы еще встретимся и возобновим наш разговор.
Кобб сунул руки в карманы пальто и ощутил холодную сталь пистолета, который подобрал возле входа в тоннель. Пальцы медленно сжались вокруг рукоятки.
— Входите, — отрывисто произнес он.
Адамс, прихрамывая, пересек кабинет, положил трость на стол и сел.
— Я приходил к вам с конкретным предложением… — начал было он, но Кобб жестом заставил его замолчать.
— Забудьте о предложении, Адамс. Сто человек погибли сегодня в Монтане. Большую их часть я считал своими друзьями. Плюс три или четыре миллиона долларов, потраченные на оборудование, и годы труда коту под хвост. Вы там были. Я видел ваш вертолет на обратном пути.
Адамс кивнул:
— Да, я был там. Следовал за вами.
— Значит, — подвел итог Кобб, — ваш черед рассказывать, — С этими словами он вынул руку из кармана и положил пистолет на стол.
— Прошу вас, — попросил Адамс, — Не нужно мелодрам.
— Никакой мелодрамы. Если ваше объяснение меня не устроит, я стреляю — и вы мертвее мертвого. Впрочем, достаточно уже того, что вам известна правда о Батлере — о том, что он выжил. Так что все очень просто и логично.
— Понимаю, — ответил Адамс.
— Никому не удастся помешать ему еще раз, — резким тоном заговорил Кобб, — Никто не посмеет лишить Батлера последнего шанса. И не только Батлера, но и мир в целом. Он единственный на земле реально способен дать людям атомную энергию. Если с ним что-то случится, кто знает, сколько еще придется ждать следующей такой возможности.
— Вы хотите сказать, что те, в чьих руках сейчас находится вся энергетика, будут охотиться за Батлером, если узнают, что он жив?
Кобб кивнул.
— Они не тронут Рэмзи или меня. Мы не в счет и не представляем для них никакой ценности, потому что не обладаем такими мозгами, как у Батлера.
Визор на столе вдруг ожил: вспыхнула зеленая лампочка, послышался какой-то треск, потом странные звуки, похожие на птичий щебет…
Кобб пристально уставился на передатчик. Зеленый свет мигнул еще раз. Треск и щебет стали еще более настойчивыми.
— Возможно, какие-нибудь сведения о Батлере? — предположил Адамс.
Кобб дотянулся до пистолета, направил его на Адамса и наклонился к визору.
— Одно движение… — предупредил он.
— Не беспокойтесь. Я слишком дорожу собственной жизнью, — заверил в ответ Адамс.
Кобб включил переговорное устройство. На экране возникла пухлая красная физиономия с маленькими, близко посаженными зелеными глазками, обрамленная взъерошенными седыми волосами. Сенатор Джей Уокер!
— Ты?! — прохрипел Уокер.
— Вы вышли на связь на моей волне, — заявил Кобб.
— У меня и в мыслях не было вызывать тебя! — Уокер рычал от ярости, — Я даже не знал, что это твоя волна. Скажи, есть рядом с тобой человек по имени Адамс?
Адамс напрягся в своем кресле.
— Он просил меня настроиться на эту волну, — продолжал, брызгая слюной, сенатор. — Сказал, я узнаю кое-что интересное.
— Да, он здесь, — подтвердил Кобб.
Он отошел от визора и дулом пистолета подтолкнул к нему Адамса. Губы его при этом едва слышно шептали:
— Мое предупреждение остается в силе.
— Естественно, — кивнул Адамс и повернулся к экрану: — Здравствуйте, сенатор.
— Что вам от меня надо? — прохрипел Уокер.
— Сегодня ночью взорвали атомную станцию в Монтане, — сказал Адамс. — Погибли более ста человек.
— Ну и?.. — Из передатчика отчетливо доносилось свистящее дыхание сенатора, — Что ж, это очень печально.
— Мне известны имена тех, кто спланировал и осуществил этот взрыв. Есть и доказательства. Весьма веские доказательства.
— Людей нельзя винить в этом взрыве, — пробормотал Уокер, — Топливо нестабильно, опасно, оборудование плохо налажено и с трудом поддается управлению. Вот поэтому так и происходит. Пуфф — и все.
— Не согласен, — возразил Адамс. — В этой трагедии повинны люди. Их много. Полагаю, кое-кого вы знаете.
— Да кто вы такой, мистер Адамс? — Тон сенатора был оскорбительным.
— Я был членом военного трибунала. А в настоящий момент — официальный представитель всемирного комитета, штаб-квартира которого находится в Женеве, в Швейцарии.
— И вы?.. И вы!..
— В моем распоряжении имеется достаточно улик, чтобы повесить десяток вам подобных, сенатор. В том числе и вас самого.
— Вы не осмелитесь! — взорвался сенатор. — Это шантаж. Бессовестный шантаж. Мы вам устроим…
— Ничего вы не устроите. Вы предстанете перед судом — пред всемирным судом в Женеве. Он существенно отличается от любых других. Ваши показания, а также все аргументы в вашу защиту должны быть представлены в письменном виде. Никакие адвокатские фокусы там не пройдут, никаких отсрочек быть не может. Не будет там и жюри присяжных, так что и на их жалость не рассчитывайте. Решение принимается исключительно на основании фактов. Апелляционного суда тоже нет.
— Вы не имеете права! — выкрикнул Уокер.
— Вас будут судить не только за соучастие в убийстве. Достоянием гласности станет вся ваша деятельность, и прежде всего — ваши попытки препятствовать развитию атомной энергетики, которая является одним из важнейших факторов повышения уровня мировой экономики и благосостояния всего человечества. И поверьте, такие вопросы находятся в пределах нашей юрисдикции. Мы можем безоговорочно доказать, что ради достижения собственных целей вы не брезговали и убийством.
— Предупреждаю, вас ждут неприятности, — процедил Уокер.
— Боже, как вы отстали от жизни, — покачал головой Адамс. — Давно прошли те времена, когда миллионы были гарантией безнаказанности. Они навсегда канули в Лету в тот момент, когда последний солдат гитлеровской коалиции погиб в последнем японском окопе. С тех пор в мире многое изменилось, Уокер. Фактически! мир стал совершенно иным, а вы об этом даже не подозреваете.
Задыхаясь от гнева, Уокер вытер лицо пухлой ладонью.
— Но вы позвонили мне. Значит, на то была причина. Что вам нужно?
— Полный отчет об энергетических установках и оборудовании, размещенных по всему миру. Полное возмещение убытков, причиненных вашей деятельностью, и возврат акций, проданных Департаментом по развитию ядерной энергетики. И письменное покаяние во всех грехах.
— Но это… — От изумления Уокер не мог вымолвить больше ни слова.
— Это справедливость, — по-своему закончил вместо него Адамс, — Нет никакого смысла вас казнить. А так вы внесете свой вклад в рост мирового благосостояния.
— Но вы так и не сумели получить атомную энергию! — завопил Уокер. — Батлер мертв, а значит…
— Интересно, сенатор, — вкрадчиво спросил Адамс, — откуда вы знаете об этом?
Уокер молчал, лишь губы его беззвучно шевелились. Лицо сенатора как-то съежилось и обвисло. Он вдруг превратился в древнего старика.
— Мы с Коббом нанесем вам визит сегодня днем, — произнес Адамс.
Он щелкнул тумблером и обернулся к Коббу. Тот уже давно положил пистолет на стол.
— Сколько времени вам еще понадобится?
— Месяц. Максимум два, — ответил Кобб, — Да, они здорово струхнули… И проиграли. Взрыв станции был той козырной картой, которую они не желали пускать в ход.
Он нашарил сигарету и, чиркнув спичкой, закурил.
— И после всего этого вы позволите им выйти сухими из воды? — спросил он.
— Выйти сухими из воды? О чем вы?
— А все о том же, — процедил Кобб. Его голос стал резким, — Совершено убийство. За такое полагается смертная казнь или пожизненное заключение, в зависимости от судьи. Это было умышленное, хладнокровное убийство. Совершенное из корыстных побуждений.
— Вы жаждете торжества справедливости?
— Да!
— Справедливость — это идеал, практически недостижимый, — заметил Адамс. — Мы всегда полагали, что наши суды служат эталоном справедливости. Теоретически они именно таковыми и являются. Но в реальной жизни, на практике наша судебная система очень часто терпит поражение. Допустим, мы привлечем Уокера и его подручных к ответственности в суде — здесь или в любом другом месте, — и что мы получим в результате? Вы понимаете это так же хорошо, как и я. Они выкрутятся. Они наймут лучших адвокатов, которые до такой степени собьют с толку судей, что те в конце концов перестанут что-либо понимать. Итог: невиновны за недостатком улик.
— Но это же сделка! — запротестовал Кобб. — Сделка с преступниками, с убийцами.
— Следует быть реалистами, — возразил ему Адамс. — Мы не в силах добиться большего, чем любой другой суд. Мы освобождаем их, позволяем избежать тюрьмы — согласен. И тем не менее мы достигаем определенных результатов — как в сфере правосудия, так и в том, что затрагивает интересы всего человечества. Никакой суд, даже международный, не может конфисковать собственность правонарушителя. Однако мы добиваемся, позвольте так выразиться, его морального поражения. Человек, преступивший закон, испытывает раскаяние и стремится максимально возместить нанесенный им ущерб, так или иначе искупить вину.
— Люди не поверят вам, — упорствовал Кобб. — Они узнают, что вы пошли на сделку.
— Нет, общество не станет возражать. Такой поворот дела его вполне устроит.
Кобб нахмурился:
— Но сотни жизней…
— Ну как вы не понимаете, Кобб, что речь идет о чем-то гораздо более важном, чем сотня человеческих жизней, чем многие сотни… Впервые в истории общество окажется на пути к созданию правительства, деятельность которого будет стабильной и научно организованной. И это главное — то, что должно прежде всего способствовать процветанию человечества. До сегодняшнего дня всемирный комитет не обладал надлежащим авторитетом и властью. Виной тому — националистическая ненависть, непомерная жажда наживы, захватническая политика частных компаний и множество других проявлений тех пережитков далекого прошлого, что живы и по сей день. Так вот, мощь атомной энергии, необходимость международного контроля за ее добычей и использованием, совместное управление распределением ядерных ресурсов — это и есть те факторы, которые позволят сделать первый шаг на пути к реальной власти.
Дайте комитету еще сто лет — и правители-демагоги исчезнут. На смену им придут новые люди — не те, кто всеми правдами и неправдами собирает голоса во время предвыборных кампаний, а истинные профессионалы, получившие прекрасное образование, такие же специалисты в сфере управления, как, например, врачи со степенью доктора медицины, или адвокаты — выпускники лучших юридических колледжей. Основываясь на результатах научных исследований, они будут действовать в интересах не только государства в целом, но и каждого его гражданина, в интересах жителей всего мира.
Кобб раздавил в пальцах сигарету.
— А если бы они не взорвали станцию — что тогда? Что было бы, не подари они вам столь бесспорную улику?
— Победа осталась бы за ними. А мы оказались бы бессильны им помешать. До сих пор наши руки были связаны. Не имея возможности действовать открыто, мы могли лишь тайно следить за каждым их шагом.
Ваш проект привлек наше внимание с самого начала — точнее, с тех пор как вы подали заявку на получение международного статуса. Однако проявить свой интерес мы не имели права. Если бы эта шайка преступников хоть что-то заподозрила, они не остановились бы ни перед чем, лишь бы расправиться с международным комитетом.
И вот теперь мы наконец получили реальный шанс прижать к стенке всю эту бандитскую свору, ибо в нашем распоряжении имеются неопровержимые доказательства их прямого участия в уничтожении вашей атомной станции.
Для них и многих им подобных нет места в современном мире. Их устаревшая идеология и средневековое мировоззрение несовместимы с новым укладом жизни. Агрессия, насилие, произвол властей должны навсегда уйти в прошлое…
Полоса яркого света на востоке постепенно завоевывала небесное пространство, все дальше и дальше оттесняя предрассветную мглу.
С улицы донеслись голоса мальчишек — разносчиков утренних выпусков газет. Вдалеке слышался монотонный гул моторов — люди спешили на работу.
Город просыпался.
Начинался новый день.
Енот Арчи, маленький беглец, припал к земле, стараясь поймать одну из снующих в траве крохотных тварей. Его робот Руфес обратился к нему, но енот был слишком занят и не отозвался.
Хомер сделал нечто такое, чего до него не делал ни один Пес. Он пересек реку и затрусил к лагерю диких роботов, борясь со страхом: ведь невозможно было предугадать, как с ним поступят дикие роботы, когда обернутся и увидят его. Но то, что его беспокоило, перевесило страх, и он побежал быстрей.
В недрах уединенного муравейника муравьи мечтали и рассчитывали, как овладеть миром, недоступным их разумению. И наступали на этот мир с надеждой на успех и с верой в дело, недоступное разумению ни Псов, ни роботов, ни людей.
В Женеве Джон Вебстер округлил десятое тысячелетие своего забытья и продолжал спать, лежа без движения. На бульваре блуждающий ветерок тормошил листву, но этого никто не слышал и никто не видел.
Дженкинс мерил шагами склон, не глядя ни налево, ни направо, потому что с обеих сторон были вещи, которые ему не хотелось видеть. Дерево, стоящее на том же месте, где в другом мире стояло другое дерево. Откос, запечатлевшийся в его мозгу с миллиардом шагов через десять тысячелетий.
И если хорошенько вслушаться, можно было услышать отдающийся в веках хохоток — сардонический хохоток человека по имени Джо.
Арчи поймал одну снующую тварь и крепко зажал ее в лапе. Осторожно поднял лапу и разжал ее: вот она, исступленно мечется, норовит убежать.
— Арчи, — сказал Руфес, — ты меня не слушаешь.
Снующая тварь нырнула в мех Арчи и устремилась вверх по руке.
— Похоже на блоху. — Арчи сел и почесал себе брюхо. — Новый род блох. Вот было бы некстати. Они и старые-то осточертели.
— Ты не слушаешь, — повторил Руфес.
— Я занят, — отозвался Арчи. — Вся трава кишит этими тварями. Мне надо выяснить, что это такое.
— Я ухожу от тебя, Арчи.
— Что?
— Ухожу от тебя. Пойду к Зданию.
— Ты рехнулся, — вспылил Арчи. — Ты не можешь меня бросить. Ты какой-то психованный с тех самых пор, как шлепнулся на муравейник…
— Меня позвал Голос, — сказал Руфес. — Я не могу не пойти.
— Я тебя берег, — умоляюще продолжал енот. — Никогда не перегружал работой. Обращался с тобой как с товарищем, а не как с роботом. Так, как будто ты зверь.
Руфес упрямо мотал головой.
— И не пробуй меня удержать. Все равно я не могу остаться, чтоб ты ни делал. Меня позвал Голос, и я не могу не пойти.
— Но ведь я так окажусь совсем без робота, — не унимался Арчи. — Они вытащили мой номер, и я убежал. Теперь я дезертир, и ты это знаешь. Знаешь, что я не могу добыть себе другого робота, потому что за мной следят.
Руфес никак не реагировал на его слова.
— Ты мне нужен, — настаивал Арчи. — Ты должен остаться и помогать мне таскать корм. Мне нельзя близко подходить к пунктам кормления, сторожа сразу схватят меня и поволокут на Вебстер Хилл. Ты должен помочь мне выкопать нору. Скоро зима, и мне понадобится логово. Пусть без света и отопления, но логово нужно. И ты должен…
Руфес уже повернулся и шагал вниз по склону к тропе, вьющейся по берегу реки. Вот вышел на тропу, взял курс на темное пятно вдали над горизонтом.
Арчи сидел, обвив хвостом лапы и ежась от ветра, который ворошил его мех. Какой студеный ветер, всего час назад он не был таким студеным… И не погода сделала его холодным, а что-то еще.
Яркие глаза — бусинки обрыскали весь склон: нет Руфеса…
Без корма, без логова, без робота. И стража его разыскивает. И блохи нещадно едят.
А тут еще это Здание — темная клякса на дальних холмах за рекой.
Сто лет назад (так записано в книгах) Здание было не больше усадьбы Вебстеров.
Но с тех пор оно выросло, раздалось во все стороны, этому строительству не видно конца. Сначала Здание занимало один акр. Потом квадратную милю. Теперь оно целый уезд захватило. И продолжает расти, расползается вширь, тянется ввысь.
Клякса над холмами… И гроза для суеверного лесного народца, который наблюдает за ней. Слово, которым стращают расшумевшихся козлят, щенят и котят.
Потому что Здание воплощало зло, как все непонятное воплощает зло… Зло скорее угадываемое и предполагаемое, чем слышимое, зримое, обоняемое. Угадываемое чутьем — особенно темной ночью, когда погашен свет, и ветер скулит у входа в логово, и все звери спят, только один не спит и слушает плывущий между мирами
Арчи моргнул, взглянув на осеннее солнце, украдкой почесал бок.
А пока что же остается?… Чешись. Попроси своего робота, чтоб выловил блох, да только робот больше шерсти надергает, чем блох поймает. Катайся в песке или пыли. Искупайся, чтобы утопить несколько штук… Нет, не утопить, конечно, а просто смыть, если же при этом какая-нибудь из них захлебнется, пусть на себя пеняет.
Попроси робота… Но робота больше нет.
Нет робота, который ловил бы твоих блох.
Нет робота, который помогал бы добывать пищу.
Постой, ведь внизу, в долине, стоит куст боярышника, и ягоды, наверно, уже тронуты ночным морозцем. При мысли о ягодах Арчи облизнулся. А за горой — кукурузное поле. Тому, кто легок на ногу, кто умеет выбирать подходящую минуту и незаметно подкрадываться, ничего не стоит раздобыть початочек. На худой конец всегда найдутся коренья, желуди, а на песчаной косе дикий виноград растет.
— Пусть Руфес уходит, — пробурчал Арчи себе под нос. — Пусть псы кичатся своими пунктами кормления. Пусть сторожа сторожат.
Он будет жить сам по себе. Будет есть плоды, и выкапывать коренья, и устраивать набеги на кукурузные поля, как его далекие предки ели плоды, выкапывали коренья, устраивали набеги на кукурузные поля.
Будет жить, как все еноты жили, прежде чем явились псы со своими идеями насчет братства животных. Как жили все звери до того, как научились говорить словами, научились читать печатные книги, полученные от псов, до того, как обзавелись роботами, выполняющими роль рук, до того, как в норах появилось отопление и свет.
И до того, как появилась лотерея, распоряжающаяся, оставаться тебе на Земле или отправляться в другой мир.
Ничего не скажешь, псы все это излагали очень убедительно, очень рассудительно и деликатно. Некоторым животным, говорили они, придется перебираться в другие миры, иначе на Земле будет слишком много животных. Земля, говорили они, недостаточно велика, чтобы всех поместить. И лотерея, указывали они, — самый справедливый способ решить, кому именно переправляться в другие миры.
И ведь другие миры, говорили они, мало чем отличаются от Земли. Потому что они всего лишь пристройки к Земле. Это просто другие миры, которые идут по пятам за Землей. Может быть, не совсем так, но что-то очень похожее. Почти никакой разницы. Может быть, нету дерева там, где на Земле растет дерево. Может быть, стоит дуб там, где на Земле растет орешник. Может быть, бьет источник с холодной чистой водой там, где на Земле никакого источника нет.
— Может быть, — говорил ему Хомер, воодушевляясь, — может быть, мир, куда ты попадешь, окажется даже лучше Земли.
Арчи припал к земле, чувствуя, как теплые лучи осеннего солнца пробиваются сквозь знобкий холод осеннего ветра. Он думал о боярышнике, о мягких и сочных ягодах. Некоторые даже упали на землю. Сперва он съест те, которые лежат на земле, потом залезет на деревцо и сорвет еще несколько штук, потом слезет и подберет те, которые осыпались, пока он лазил.
Он будет есть их, и брать лапами, и растирать по мордочке. Можно даже покататься на них.
Уголком глаза он видел, как копошатся в траве снующие твари. Совсем как муравьи, хотя это вовсе не муравьи. Во всяком случае, непохожи на тех муравьев, которых он видел до сих пор.
Может быть, блохи? Новая порода блох. Его лапа метнулась вперед и схватила одну тварь. Он почувствовал, как она копошится в ладони. Разжал пальцы и посмотрел, как она мечется, и снова сжал пальцы.
Поднес лапу к уху и прислушался.
Тварь, которую он поймал, тикала!
Лагерь диких роботов оказался совсем не таким, каким его представлял себе Хомер. Это был не лагерь и не город. Здесь не было почти ничего. Здесь не было ни зданий, ни улиц. Только пусковые установки, и три космических корабля, и пять или шесть роботов, которые трудились над одним из кораблей.
Впрочем, если вдуматься, он мог бы заранее сообразить, что в лагере роботов не будет зданий. Ведь роботы не нуждаются в убежище, а что такое дом, как не убежище.
Хомеру было страшно, но он изо всех сил старался не показывать этого: хвост крючком, голову выше, уши вперед — и решительно затрусил прямо к роботам. Около них он сел и вывесил язык, ожидая, когда кто-нибудь обратит на него внимание. Но никто не обратил на него внимания, тогда Хомер собрался с духом и сам заговорил.
— Меня зовут Хомер, — сказал он, — я представляю псов. Если у вас есть старший робот, я хотел бы с ним поговорить.
С минуту роботы продолжали работать, наконец один из них повернулся, подошел к Хомеру и присел на корточках так, что его голова оказалась вровень с головой пса. Остальные роботы продолжали работать как ни в чем не бывало.
— Я робот по имени Эндрю, — сказал робот, присевший на корточках рядом с Хомером. — Меня нельзя назвать старшим роботом, потому что у нас таких вообще нет. Но я могу поговорить с тобой.
— Я пришел к вам насчет Здания, — сообщил Хомер.
— Насколько я понимаю, — ответил робот по имени Эндрю, — ты говоришь о постройке, что к северо-востоку от нас. О постройке, которую ты можешь увидеть отсюда, если повернешься кругом.
— Вот именно, о ней, — подтвердил Хомер. — Я пришел спросить, зачем вы ее строите.
— Мы не строим ее, — сказал Эндрю.
— Мы видели, как там работают роботы.
— Да, там работают роботы. Но мы не строим ее.
— Вы кому-то помогаете?
Эндрю покачал головой.
— Некоторых из нас призвали… призвали пойти и работать там. И мы их не стали задерживать, потому что каждый из нас волен распоряжаться собой.
— Но кто же строит ее? — спросил Хомер.
— Муравьи.
У Хомера отвисла нижняя челюсть.
— Муравьи? Вы про насекомых говорите? Маленьких таких, которые в муравейниках живут?
— Вот именно, — подтвердил Эндрю.
Его пальцы пробежали по песку, изображая встревоженного муравья.
— Но они на это не способны, — возразил Хомер. — Они тупые.
— Теперь уже нет, — сказал Эндрю.
Хомер сидел неподвижно, будто примерз к песку, и холодные мурашки бежали у него по телу.
— Теперь уже нет, — повторил про себя Эндрю. — Теперь не тупые. Понимаешь, жил-был на свете человек по имени Джо…
— Человек? Что это такое? — спросил Хомер.
Робот прищелкнул с мягкой укоризной.
— Это были такие животные, — объяснил он. — Животные, которые ходили на двух ногах. Очень похожие на нас, с той разницей, что они были из живой плоти, а мы металлические.
— Ты, наверно, про вебстеров говоришь. Мы слышали про таких тварей, только зовем их вебстерами.
Робот медленно кивнул.
— Вебстеры — люди?… Пожалуй. Помнится, был один род с такой фамилией. Как раз за рекой жили.
— Там находится усадьба Вебстеров, — сказал Хомер. — На макушке Вебстер Хилл.
— Она самая, — подтвердил Эндрю.
— Мы смотрим за этим домом, — продолжал Хомер. — Он считается у нас святыней, хотя нам не совсем понятно почему. Такой наказ передается из поколения в поколение — смотреть за усадьбой Вебстеров.
— Это вебстеры научили вас, псов, говорить, — сообщил Эндрю. Хомер внутренне ощетинился.
— Никто нас не учил говорить. Мы сами научились. Мы постепенно совершенствовались. И других животных научили.
Сидя на корточках, робот Эндрю качал головой, словно кивал собственным мыслям.
— Десять тысяч лет, — сказал он. — Если не двенадцать. Что-нибудь около одиннадцати.
Хомер ждал, и, ожидая, он ощутил тяжелое бремя лет, давящее на холмы… Годы реки и солнца, годы песка, и ветра, и неба.
Годы Эндрю.
— Ты старый, — произнес он. — И ты помнишь то, что было столько лет назад?
— Помню, — ответил Эндрю. — Хотя я один из последних роботов, сделанных людьми. Меня изготовили за несколько лет до того, как они отправились на Юпитер.
Хомер притих, он был в полном смятении.
Человек… Новое слово.
Животное, которое ходило на двух ногах.
Животное, которое изготавливало роботов, которое научило псов говорить.
Эндрю словно прочитал его мысли:
— Напрасно вы нас сторонились. Нам надо было сотрудничать. Когда-то мы сотрудничали. Для обеих сторон был бы выигрыш, если бы мы продолжали сотрудничать.
— Мы вас боялись, — сказал Хомер. — Я и теперь вас боюсь.
— Ну да. Конечно, так и должно быть. Конечно, Дженкинс позаботился о том, чтобы вы нас боялись. Он был башковитый, этот Дженкинс. Он понимал, что вам надо начинать с чистой страницы. Понимал, что незачем вам таскать на себе мертвым грузом память о человеке.
Хомер сидел молча.
— А мы, — продолжал робот, — не что иное, как память о человеке. Мы делаем то же, что он делал, только более научно. Ведь мы машины, значит, в нас больше науки. Делаем более терпеливо, чем человек, потому что у нас сколько угодно времени, а у него были всего какие-то годы.
Эндрю начертил на песке две параллельные линии, потом еще две поперек. Нарисовал крестик в левом верхнем углу.
— Ты думаешь, я сумасшедший, — сказал он. — Думаешь, чушь горожу.
Хомер поерзал на песке.
— Я не знаю, что и думать, — ответил он. — Все эти годы…
Эндрю нарисовал пальцем нолик в клетке посередине.
— Понятно, — сказал он. — Все эти годы вас поддерживала мечта. Мысль о том, что псы были застрельщиками. Факты иной раз трудно признать, трудно переварить. Пожалуй, лучше тебе забыть то, что я сказал. Факты иной раз ранят душу. Робот обязан оперировать фактами, ему больше нечем оперировать. Мы ведь не можем мечтать. У нас нет ничего, кроме фактов.
— Мы давно уже перешагнули через факт, — сообщил Хомер. — Это не значит, что мы совсем пренебрегаем фактами, нет, иногда мы ими пользуемся. Но вообще-то мы действуем иначе. У нас главное интуиция, гоблинство, слушание.
— Вы не мыслите механически, — заметил Эндрю. — Для вас дважды два не всегда четыре, для нас — всегда. Иногда я спрашиваю себя, не слепит ли нас традиция. Спрашиваю себя, может быть, дважды два бывает больше или меньше четырех.
Они посидели молча, глядя на реку-ленту из расплавленного серебра на цветном поле.
Эндрю нарисовал крестик в верхнем правом углу, нолик над центральной клеткой, крестик в средней клетке внизу. Потом стер все ладонью.
— Никак не могу выиграть у себя. Слишком сильный противник.
— Ты говорил про муравьев, — сказал Хомер. — Что они уже не тупые.
— А, да-да, — подтвердил Эндрю. — Я говорил про человека по имени Джо…
Дженкинс мерил шагами склон, не глядя ни налево, ни направо, потому что с обеих сторон были вещи, которые ему не хотелось видеть, которые вызывали слишком волнующие воспоминания. Дерево, стоящее там же, где в другом мире стояло другое дерево. Откос, запечатлевшийся в его мозгу с миллиардом шагов через десять тысячелетий.
В зимнем небе тускло мерцало вечернее солнце, мерцало, будто свеча на ветру, потом перестало мерцать, и это был уже не солнечный свет, а лунный.
Дженкинс остановился, и обернулся, и увидел усадьбу… Она распласталась на холме, приникла к холму, словно спящее юное существо, льнущее к матери-земле.
Дженкинс нерешительно шагнул вперед, и сразу же его металлическое туловище засверкало, заискрилось в лунном свете, который мгновение назад был солнечным.
Из долины донесся крик ночной птицы, а в кукурузном поле под гребнем скулил енот.
Дженкинс сделал еще шаг, заклиная небо, чтобы усадьба не исчезла, хотя знал, что усадьба не может исчезнуть, потому что ее и так нет. Ведь он шел по пустынному холму, на котором никогда не было никакой усадьбы. Он находился в другом мире, где вообще не существовало домов.
Дом продолжал стоять на месте, темный, безмолвный, без дыма над трубами, без огней в окнах, но знакомые очертания, ошибиться невозможно.
Дженкинс ступал медленно, осторожно, боясь, что дом скроется, боясь спугнуть его.
Но дом не двигался с места. И ведь есть еще приметы. Вон там стояла ольха, а теперь дуб стоит, как и тогда. И вместо зимнего солнца светит осенняя луна. И ветер дует с запада, а не с севера.
Он зашагал смелее, и дом никуда не делся, продолжал стоять, реальный, вещественный.
Он пересек двор, заросший травой, и остановился перед дверью.
Неуверенно поднял руку и взялся за щеколду. Щеколда была настоящая. Нет, не иллюзия, реальный металл.
Он медленно поднял ее, и дверь отворилась внутрь, и он переступил через порог.
Через пять тысяч лет Дженкинс вернулся домой… Вернулся в усадьбу Вебстеров.
Итак, был некогда человек по имени Джо. Не вебстер, а человек. Потому что вебстер — это человек. И не псы были застрельщиками.
Хомер — рыхлый ком шерсти, костей и мышц — лежал перед очагом, вытянув лапы вперед и положив на них голову. Сквозь щелочки глаз он видел пламя и тени, и тепло от горящих поленьев, достав его, распушило шерсть.
Но внутреннему взгляду Хомера рисовался песок, и сидящий на корточках робот, и холмы с гнетущим грузом лет.
Эндрю сидел на корточках на песке и рассказывал, и плечи его озаряло осеннее солнце… Рассказывал про людей, и про псов, и про муравьев. Об одном деле, которое произошло еще во времена Нэтэниела, и было это давным-давно, ведь Нэтэниел был первым псом.
Жил-был человек по имени Джо, человек-мутант, человек-титан, который двенадцать тысяч лет назад обратил внимание на муравьев. И задумался, почему остановилось их развитие, почему их стезя зашла в тупик.
Может быть, голод, рассуждал Джо, беспрестанная необходимость запасать пищу, чтобы выжить. Может быть, спячка, зимний застой, когда рвется цепочка памяти. И начинай все сначала, что ни год — муравьи словно заново на свет появляются.
И тогда, говорил Эндрю, поблескивая на солнце металлической лысиной, Джо выбрал один муравейник и назначил себя богом, чтоб изменить судьбы муравьев. Он кормил их, так что им не надо было бороться с голодом. Он накрыл муравейник куполом и подогревал его, так что отпала надобность в зимней спячке.
И вмешательство помогло. Муравьи делали успехи. Они мастерили тележки, и они плавили металл. Это были зримые успехи, ведь тележки катили поверху, а торчащие из муравейника трубы исторгали едкий дым. Чего еще они постигли, чему еще научились в глубине подземных ходов, никто не знал и не ведал.
Джо был сумасшедший, говорил Эндрю. Сумасшедший… А может быть, и не такой уж сумасшедший.
Потому что однажды он разбил плексигласовый купол и ударом ноги распахал муравейник, а затем повернулся и ушел, потеряв всякий интерес к будущему муравьев.
Но муравьи не потеряли интерес.
Рука, разбившая купол, нога, распахавшая муравейник, толкнули муравьев на путь к величию. Заставили их бороться, бороться, чтоб отстоять завоеванное, чтобы стезя их снова не уперлась в тупик.
Встряска, говорил Эндрю. Муравьи получили встряску. И она придала им ускорение в нужном направлении.
Двенадцать тысяч лет назад разрушенный, разваленный муравейник — сегодня могучее здание, растущее с каждым годом. Здание, которое за какую-нибудь сотню лет заняло целый уезд, а еще через сотню лет займет сотню уездов. Здание, которое будет разрастаться, занимая землю. Землю, которая принадлежит не муравьям, а зверям.
Здание… Не совсем это верно, просто с самого начала повелось называть его Зданием. Ведь по-настоящему здание — это убежище, место, где можно укрыться от холода и ненастья. А зачем оно муравьям, когда у них есть подземные ходы и муравейники? Зачем понадобилось муравью воздвигать сооружение, которое за сто лет простерлось на целый уезд и все еще продолжает расти? Какая муравью польза от такого сооружения?
Хомер зарылся подбородком в шерсть между лапами, из горла его вырвалось ворчание.
Этого невозможно понять. Ведь сперва надо понять, как мыслит муравей. Надо понять, к чему он стремится, чего добивается. Надо получить понятие о его знаниях.
Двенадцать тысяч лет познания. Двенадцать тысяч лет, считая от начального уровня, который сам по себе непознаваем.
Но понять нужно. Должен быть способ понять.
Потому что из года в год Здание будет разрастаться. Миля в поперечнике, потом шесть, потом сто. Сто миль, и еще сто, а затем весь мир.
Хомер лежал неподвижно перед очагом, слушая наполняющие дом шорохи, мягкую, приглушенную поступь хлопочущих роботов, неразборчивый говор псов где-то этажом выше, треск пламени, обгрызающего полено.
Из какого-то угла вылетела осенняя муха и ошалело заметалась перед пламенем. Пожужжав над головой Хомера, она села ему на нос. Хомер свирепо уставился на нее, а она подняла задние лапки и нахально принялась чистить крылышки. Хомер взмахнул лапой, и муха улетела.
Раздался стук в дверь.
Хомер поднял голову и несколько раз моргнул.
— Войдите, — сказал он наконец.
Это был робот Хезикайя.
— Они поймали Арчи, — сказал Хезикайя.
— Арчи?
— Енота Арчи.
— Ах да, это он убежал.
— Они привели его сюда. Хочешь с ним поговорить?
— Пусть войдут, — сказал Хомер.
Хезикайя сделал знак пальцем, и Арчи трусцой вбежал в комнату. Шерсть его была вся в репьях, хвост волочился по полу. Следом за ним вошли два робота — сторожа.
— Он подбирался к кукурузе, — доложил один из сторожей, — и тут мы его застали, но нам пришлось побегать за ним.
Нехотя сев, Хомер уставился на Арчи. Арчи ответил тем же.
— Они меня ни за что не поймали бы, — сказал он, — будь у меня Руфес. Руфес был мой робот, и он меня предупредил бы.
— А куда же делся Руфес?
— Его сегодня позвал Голос, и он бросил меня, пошел к Зданию.
— Скажи-ка, а с Руфесом ничего не случилось, прежде чем он ушел? Ничего необычного? Ничего из ряда вон выходящего?
— Ничего, — ответил Арчи. — Если не считать, что он шлепнулся на муравейник. Он был очень неуклюжий. Настоящий раззява… Все время спотыкался, в собственных ногах путался. С координацией что-то неладно. Какого-то винтика не хватало.
С носа Арчи соскочила крохотная черная тварь и помчалась по полу. Молниеносным движением лапы енот поймал ее.
— Лучше отойди от него подальше, — предостерег Хезикайя Хомера.
— С него блохи так и сыплются.
— Это не блоха. — Арчи возмущенно надул щеки. — Это что-то другое. Я эту тварь сегодня поймал. Она тикает, и она похожа на муравья, но это не муравей.
Тикающая тварь протиснулась между пальцами Арчи и упала на пол. Приземлившись на ноги, она снова ринулась наутек. Арчи выбросил вперед лапу, но тварь увернулась. Мигом добежала до Хезикайи и устремилась вверх по его ноге.
Хомер вскочил, осененный внезапной догадкой.
— Скорей! — вскричал он. — Хватайте ее! Ловите! Не давайте ей…
Но тварь уже исчезла.
Хомер медленно сел опять.
— Стража, — он говорил спокойно, спокойно и сурово, — отведите Хезикайю в тюрьму. Не отходите от него ни на шаг, не давайте ему убежать. Докладывайте обо всем, что он будет делать.
Хезикайя попятился.
— Но я ничего не сделал.
— Верно, — мягко произнес Хомер. — Верно, ты ничего не сделал. Но ты сделаешь. Ты услышишь Голос, и ты попытаешься уйти от нас, уйти к Зданию. И прежде чем отпустить тебя, мы выясним, что заставляет тебя уходить. Что это за штука и как она действует.
Хомер повернулся, оскалив зубы в псиной улыбке.
— Ну так, Арчи…
Но Арчи не было.
Было открытое окно. И никакого Арчи.
Хомер поежился на мягкой постели, ему не хотелось просыпаться, из глотки вырвалось ворчание.
Снова послышался стук, и Хомер заставил себя встать.
— Входите! — крикнул он. — Сколько можно барабанить, входите!
Дверь отворилась, и вошел робот, такого огромного робота Хомер еще никогда не видел. Блестящий, могучий, тяжелый, полированное туловище даже во мраке светилось, как угли в очаге. А на плече робота восседал енот Арчи.
— Я Дженкинс, — сказал робот. — Я вернулся сегодня ночью.
Хомер судорожно глотнул и сел.
— Дженкинс, — вымолвил он. — У нас есть предания… легенды… старинные легенды.
— Только легенды, и все? — спросил Дженкинс.
— И все, — ответил Хомер. — Есть легенда о роботе, который смотрел за нами. Хотя Эндрю сегодня говорил о Дженкинсе так, словно сам его знал. Есть еще предание о том, как псы подарили вам новое туловище в день вашего семитысячелетия, и это было потрясающее туловище, оно…
У него перехватило дыхание, потому что туловище робота, который стоял перед ним с енотом на плече… это туловище… ну, конечно, это и есть тот подарок.
— А усадьба Вебстеров? — спросил Дженкинс. — Вы смотрите за усадьбой Вебстеров?
— Да, мы смотрим за усадьбой Вебстеров, — сказал Хомер. — Следим, чтобы все было в порядке. Это так положено.
— А Вебстеры?
— Вебстеров нет.
Дженкинс кивнул. Необычно острое чутье уже сказало ему, что вебстеров нет. Не было вебстеровских излучений, не было мыслей о вебстерах в сознании тех, с кем он общался.
Что ж, так и должно быть.
Он медленно прошел через комнату, ступая мягко, как кошка, несмотря на огромный вес, и Хомер ощутил, как он движется, ощутил дружелюбие и доброту этого металлического существа, ощутил заключенную в могучей силе надежную защиту.
Дженкинс присел на корточки перед ним.
— У вас неприятности, — сказал он.
Хомер молча смотрел на него.
— Муравьи, — продолжал Дженкинс. — Арчи рассказал мне. Рассказал, что вам досаждают муравьи.
— Я хотел спрятаться в усадьбе Вебстеров, — объяснил Арчи. — Я боялся, что вы меня опять настигнете, и я подумал, что усадьба Вебстеров…
— Помолчи, Арчи, — остановил его Дженкинс. — Ты ничего не знаешь об усадьбе. Ты сам сказал мне, что не знаешь. Ты просто рассказал, что у псов неприятности с муравьями, и все.
Он снова перевел взгляд на Хомера.
— Я подозреваю, что это муравьи Джо, — сказал он.
— Значит, тебе известно про Джо? — отозвался Хомер. — Значит, на самом деле был человек по имени Джо?
— Да, был такой смутьян, — рассмеялся Дженкинс. — Хотя временами ничего парень. С огоньком.
— Они строят, — сказал Хомер. — Заставляют работать на себя роботов и воздвигают Здание.
— Ну и что, — ответил Дженкинс, — у муравьев тоже есть право строить.
— Но они строят чересчур быстро. Они вытеснят нас с Земли. Еще тысяча лет, и они всю Землю займут, если и дальше будут строить в таком духе.
— А вам некуда деться? Вот что вас заботит.
— Почему же, нам есть куда деться. Места много. Все остальные миры. Миры гоблинов.
Дженкинс важно кивнул.
— Я был в мире гоблинов. Первый мир после этого. Переправил туда несколько вебстеров пять тысяч лет назад. И только сегодня ночью вернулся оттуда. Я понимаю, что вы чувствуете. Никакой другой мир не заменит родного. Я тосковал по Земле все эти пять тысяч лет. Я вернулся в усадьбу Вебстеров и застал там Арчи. Он рассказал мне про муравьев, и тогда я пришел сюда. Надеюсь, вы не против?
— Мы рады тебе, — мягко произнес Хомер.
— Эти муравьи, — продолжал Дженкинс. — Очевидно, вам хотелось бы их остановить.
Хомер кивнул.
— Способ есть, — сказал Дженкинс. — Я знаю, что способ есть. У вебстеров был способ, надо только вспомнить. Но это было так давно. Я помню только, что простой способ. Очень простой способ.
Рука его поднялась и поскребла подбородок.
— Почему ты так делаешь? — спросил Арчи.
— Что?
— Лицо вот так трешь. Почему ты это делаешь?
Дженкинс опустил руку.
— Просто привычка, Арчи. Вебстерская манера. У них был такой способ думать. Я у них перенял.
— И тебе это помогает думать?
— Не знаю, может быть. А может быть, нет. Вебстерам как будто помогало. Ну, хорошо, как поступил бы вебстер в таком случае? Вебстер могли бы нас выручить. Я знаю, что могли бы.
— Те вебстеры, которые в мире гоблинов? — сказал Хомер.
Дженкинс покачал головой.
— Там нет вебстеров.
— Но ведь ты сказал, что переправил туда…
— Верно. Но теперь их там нет. Я почти четыре тысячи лет как живу один в мире гоблинов.
— Но тогда вебстеров совсем нигде нет. Остальные отправились на Юпитер. Так мне Эндрю сказал. Дженкинс, где находится Юпитер?
— Как же, есть, — ответил Дженкинс. — Я хочу сказать, есть здесь вебстеры. Во всяком случае, были. Те, которые остались в Женеве.
— А дело-то непростое, — заметил Хомер. — Даже для вебстера. Эти муравьи хитрющие. Арчи ведь рассказал тебе про блоху, которую он поймал?
— Это была вовсе не блоха, — возразил Арчи.
— Да, он мне рассказал, — подтвердил Дженкинс. — Сказал, что она залезла на Хезикайю.
— Не совсем так, — сказал Хомер. — Она внутрь залезла. Это была не блоха… это был робот, крохотный робот. Он просверлил дырочку в черепе Хезикайи и забрался в его мозг. А дырочку за собой заделал.
— И чем же теперь занят Хезикайя?
— Ничем, — ответил Хомер. — Но мы наперед знаем, что он сделает, как только робот-муравей изменит настройку. Его позовет Голос. Он услышит призыв и отправится строить Здание.
Дженкинс кивнул:
— Берут управление на себя. Самим такая работа не по силам, поэтому они подчиняют себе тех, кому она по силам.
Он опять поднял руку и поскреб подбородок.
— Интересно, Джо это предвидел? — пробормотал он. — Предвидел, когда выступал в роли бога для муравьев? Да нет, ерунда. Джо не мог этого предвидеть. Даже такой гигант, как Джо, не мог заглянуть на двенадцать тысяч лет вперед.
Я каждый день ходил через этот холм, вспоминал он.
— Ты сказал что-то про способ, — нетерпеливо произнес Хомер.
— Способ?
— Да, способ остановить муравьев.
Дженкинс кивнул.
— Я выясню. Я отправлюсь в Женеву.
Джон Вебстер проснулся.
Все остальное тонуло в серой мгле сонного забытья, но эта мысль четко отпечаталась в сознании: вечно, а это не вечность.
Какое-то слово стучалось в мозг, словно кто-то далеко-далеко стучался в дверь.
Он лежал, прислушиваясь к стуку, и слово превратилось в два слова… два слова, имя и фамилия, его имя и его фамилия.
— Джон Вебстер, Джон Вебстер.
Снова и снова, снова и снова два слова стучались в его мозг.
— Джон Вебстер, Джон Вебстер.
— Да, — сказал мозг Вебстера, и слова перестали звучать.
Безмолвие и редеющая мгла забытья. И струйка воспоминаний. Капля за каплей.
Был некогда город, и назывался он Женева.
В городе жили люди, но люди без идеалов.
За пределами города жили псы… Они населяли весь мир за его пределами. У псов был идеал и была мечта.
Сара поднялась на холм, чтобы на сто лет перенестись в мир мечты.
А я… Я поднялся на холм и сказал: вечно. Это не вечность.
— Это Дженкинс, Джон Вебстер.
— Слушаю, Дженкинс, — сказал Джон Вебстер, но сказал не ртом, и не языком, и не губами, потому что чувствовал, как его тело в капсуле облегает жидкость, которая питала его и не давала ему обезвоживаться. Жидкость, которая запечатала его губы, и уши, и глаза.
— Слушаю, Дженкинс, — мысленно ответил Вебстер. — Я тебя помню. Теперь вспомнил. Ты был с нами с самого начала. Ты помогал нам обучать псов. Ты остался с ними, когда кончился наш род.
— Я и теперь с ними, — ответил Дженкинс.
— Я укрылся в вечность, — сказал Вебстер. — Закрыл город и укрылся в вечность.
— Мы часто думали об этом, — сказал Дженкинс. — Зачем вы закрыли город?
— Псы, — отозвался мозг Вебстера. — Чтобы псы использовали возможность.
— Псы развернулись вовсю, — сообщил Дженкинс.
— А город теперь открыт?
— Нет, город по-прежнему закрыт.
— Но ведь ты здесь.
— Да, но я один знаю путь. И других не будет. Во всяком случае, до тех пор еще много времени пройдет.
— Время, — произнес Вебстер. — Я уже забыл про время. Сколько времени прошло, Дженкинс?
— С тех пор, как вы закрыли город? Около десяти тысяч лет.
— А здесь еще кто-нибудь есть?
— Есть, но они спят.
— А роботы? Роботы по-прежнему бродят?
— Роботы по-прежнему бдят.
Вебстер лежат спокойно, и в душе его воцарился покой. Город по-прежнему закрыт, и последние люди спят. Псы развернулись, и робот бдят.
— Напрасно ты меня разбудил, — сказал он. — Напрасно прервал сон.
— Мне нужно узнать одну вещь. Я знал когда-то, но забыл, а дело совсем простое. Простое, но страшно важное.
Вебстер мысленно рассмеялся.
— Ну, что у тебя за дело, Дженкинс?
— Это насчет муравьев, — сказал Дженкинс. — Муравьи, бывало, досаждали людям. Как вы тогда поступали?
— Очень просто, мы их травили, — ответил Вебстер.
Дженкинс ахнул.
— Травили?!
— Ну да, — сказал Вебстер. — Это очень просто. Мы приманивали муравьев на сироп, сладкий сироп. А в сироп был добавлен яд, смертельный яд для муравьев. Но яд добавляли в меру, чтобы не сразу убивал. Он действовал медленно, понимаешь, так что они успевали его донести до муравейника. Таким способом мы убивали сразу много муравьев, а не двух или трех.
В голове Вебстера жужжала тишина… ни мыслей, ни слов.
— Дженкинс, — окликнул он. — Дженкинс, ты…
— Да, Джон Вебстер, я здесь.
— Это все, что тебе надо?
— Да, это все, что мне надо.
— Мне можно снова уснуть?
— Да, Джон Вебстер. Можете снова уснуть.
Стоя на холме, Дженкинс ощутил летящее над краем первое суровое дыхание зимы. Склон спадал к реке черными и серыми штрихами, торчали скелеты оголившихся деревьев.
На северо-востоке возвышался призрачный силуэт, зловещее предзнаменование, нареченное Зданием. Неуклонно растущее порождение муравьиного мозга, и никто, кроме муравьев, даже представить себе не может, для чего и зачем оно строится.
Но с муравьями можно бороться, есть способ.
Человеческий способ.
Способ, про который Джон Вебстер рассказал ему, проспав десять тысяч лет. Простой и надежный способ, жестокий, но действенный способ. Взять сиропа, сладкого сиропа, чтобы пришелся по вкусу муравьям, и добавить в него яду… Такого яду, чтобы не сразу подействовал.
Да только тут нужна химия, а химия псам неизвестна. Да только тут нужно убивать, а убийства прекращены. Даже блох не убивают, а блохи отчаянно донимают псов. Даже муравьев… и муравьи грозят отнять у зверей их родной мир.
Уже пять тысяч лет, если не больше, как не было убийства. Сама мысль об убийстве искоренена из сознания тварей.
Хомер огорчится.
Страшно огорчится, когда услышит, что вебстеры не знали способа бороться с муравьями…
Полиция задержала дядюшку Джорджа, когда в три часа утра он шел по Элм-стрит. Он брел посреди улицы, пошатываясь и что-то бормоча себе под нос. А главное — с него текло так, словно он только что побывал под страшным ливнем, хотя у нас в округе вот уже три месяца не было даже намека на дождь и пожелтевшая кукуруза в полях годилась разве что в печку. Под мышкой дядюшка Джордж держал большую картину, а в руке — ведро, до краев полное алмазов. Он шествовал без ботинок, в одних носках. Когда дежурный полицейский Элвин Сондерс остановил старика и спросил, что с ним происходит, дядюшка Джордж в ответ пробормотал что-то нечленораздельное. Он, видимо, был здорово на взводе.
Именно поэтому Элвин доставил его в полицейский участок, и только там кто-то обратил внимание на его оттопыривающиеся карманы. Естественно, полицейские вывернули их и разложили содержимое на столе. Когда же они повнимательнее осмотрели все это добро, сержант Стив О'Доннелл тут же позвонил шерифу Чету Бэрнсайду за указаниями, что делать дальше. Шериф, отнюдь не в восторге, что его подняли среди ночи, приказал до утра запереть дядюшку Джорджа в камере, что и было исполнено. Конечно, трудно в чем-нибудь винить шерифа. Из года в год старик доставлял достаточно неприятностей и хлопот полиции Уиллоу-Гроув.
Но стоило дядюшке Джорджу попасть в камеру, немного очухаться и разобраться, что к чему, как он тут же схватил стул и принялся дубасить в решетчатую дверь, крича, что эти подонки опять все подстроили, наплевав на его законные конституционные права свободного и добропорядочного гражданина.
— Вы обязаны дать мне позвонить! — что есть мочи вопил дядюшка Джордж. — Вы еще пожалеете, когда я выйду на свободу и подам на всех вас в суд за несправедливый арест.
Он настолько всем надоел своим криком, что они открыли камеру и разрешили ему подойти к телефону.
Конечно же, как и всегда, звонок был ко мне.
— Кто там еще? — Элси проснулась и села в кровати.
— Твой дядюшка Джордж, — сказал я.
— Так я и знала! — воскликнула жена. — Стоило тетушке Мирте уехать в Калифорнию навестить родственников, и он снова принялся за старое…
— Ладно, что там приключилось на этот раз? — спросил я дядюшку.
— Почему ты говоришь со мной таким тоном, Джон? — обиженно ответил он. — Я тебе звоню всего раз или два в году. Какой смысл иметь в семье адвоката, если…
— Может быть, ты все-таки перейдешь к делу? — прервал я. — Что случилось?
— На этот раз они у меня попляшут! С правами они попались, как миленькие. Будь спокоен, на этот раз тебе будет уплачено сполна. Все, что с них присудят, разделим пополам. Я ничего не сделал. Я просто шел по улице, когда появился этот подонок и потащил меня в каталажку. Я не шатался и не пел. Я не нарушал порядка. Послушай, Джон, разве человек не имеет права ходить по улицам, хотя бы и в полночь…
— Сейчас приеду, — вновь перебил я его.
— Долго там не торчи, — заметила Элси. — У тебя завтра в суде трудный день.
— Ты что, смеешься? — Я не сдержался. — Раз появился дядюшка Джордж, считай, что день потерян.
Когда я подъехал к полицейскому участку, все уже были в сборе. Дядюшка Джордж сидел за столом, на котором высилось ведро с алмазами и лежала кучка отобранных у него вещей. К ножке стола была прислонена картина. Шериф прибыл в участок за несколько минут до меня.
— Итак, — сказал я, — перейдем к делу. В чем его обвиняют?
— Пока нам не требуется никаких обвинений.
Шериф до сих пор злился, что его подняли с постели среди ночи.
— Вот что, Чет, — оказал я, — не пройдет и нескольких часов, как тебе потребуется официальное обвинение, да еще как. Так что советую подумать над этим сейчас.
— Я предпочитаю подождать, что скажет Чарли.
Он имел в виду прокурора Чарли Нивинса.
— Ладно, раз нет обвинения, то каковы хотя бы обстоятельства ареста?
— Этот Джордж тащил ведро алмазов. А теперь ты мне ответь, где он их добыл?
— Возможно, это вовсе не алмазы, — предположил я. — Ты в этом уверен?
— Утром, когда Гарри откроет свою лавочку, мы пригласим его посмотреть.
Гарри был ювелиром, который держал магазинчик на другой стороне площади.
Я подошел к столу и взял несколько камней. Конечно, я не ювелир, но мне они показались настоящими алмазами. Камни были превосходно отшлифованы, и их грани так и горели, когда на них падал свет. Некоторые били с кулак величиной.
— Даже если это алмазы, при чем здесь арест? Я что-то не слышал о законе, который запрещал бы человеку носить алмазы в ведре.
— Вот, вот, выложи-ка им, Джон! — обрадовался дядюшка Джордж.
— Помолчи, — сказал я, — и вообще не суйся не в свое дело, раз я им занялся.
— Но ведь у Джорджа сроду не водилось никаких алмазов, — не сдавался шериф. — Должно быть, они краденые.
— Значит, вы обвиняете его в краже?
— Ну, не то чтобы вот так, сразу, — шериф держался не слишком уверенно. — У меня пока нет доказательств.
— А потом еще эта картина, — вставил Элвин Сондерс. — Сдается мне, весьма ценная. Похоже, кого-то из старых мастеров.
— Удивительное дело, — сказал я, — не скажет ли мне кто-нибудь из вас, где в Уиллоу-Гроув можно было бы украсть картину, принадлежащую кисти старого мастера, или же ведро алмазов?
Тут они, конечно, притихли. В нашем Уиллоу-Гроув если у кого и можно найти порядочную картину, то только у банкира Эймоса Стивенса, который привез одну, когда ездил в Чикаго. Впрочем, с его познаниями в искусстве, не исключено, что ему всучили подделку.
— И все-таки, согласись, тут что-то не то, — вздохнул шериф.
— Возможно, но я сомневаюсь, что этого достаточно, чтобы держать человека в тюрьме.
— Дело даже не столько в картине или алмазах, — шериф был явно озабочен, — сколько в остальном добре. Из-за него-то мне и сдается, что дело нечистое. Взгляни-ка сам.
Он взял со стола какую-то штуковину и протянул мне.
— Осторожно, — предупредил он, — один конец у нее очень горячий.
Вещица была около фута длиной и до форме напоминала песочные часы из прозрачного пластика. Узенькая в центре, она расширялась к полым концам. В середину был вставлен небольшой, по-видимому металлический, прут. Один его конец рдел, как раскаленное железо, и когда я поднес ладонь к открытой полости, то почувствовал дуновение горячего воздуха. Другой же конец, белый, был покрыт кристалликами. Я повернул непонятное приспособление.
— Смотри, не вздумай до него дотронуться, — предупредил шериф. — Палец примерзнет. Видишь, на нем лед.
Я осторожно положил вещицу на стол.
— Как ты думаешь, что это такое? — спросил шериф.
— Откуда мне знать.
Я действительно не имел ни малейшего представления. Физика никогда не была в числе моих любимых предметов, к тому же я давно забыл даже то немногое, что когда-то учил в школе. И все же я готов был голову дать на отсечение, что лежавшая на столе штуковина не могла существовать в природе. Тем не менее вот она перед нами: один конец раскален, другой холоднее льда.
— А как тебе нравится это? — шериф взял в руку небольшой треугольник из тонких прутиков металла или пластика, — по-твоему, что это такое?
— Что это такое? Ну просто…
— Просто? Попробуй-ка просунуть в него палец.
В голосе шерифа послышалось настоящее торжество.
Я попытался выполнить его указание, но из этого ничего не вышло. Внутри треугольника была пустота. Во всяком случае, мой палец не встретил никакого препятствия, и все же я не мог продвинуть его ни на миллиметр, словно треугольник был заполнен невидимым и неощутимым, но твердым, как сталь, веществом.
— Разреши-ка взглянуть, в чем там дело, — попросил я.
Шериф охотно передал мне загадочную вещицу.
Я поднял ее так, чтобы свет от лампочки проходил через самый центр. Ничего. Я вертел треугольник и так и этак, но не обнаружил даже намека на какую-нибудь прозрачную пластинку. Но всякий раз, когда я пытался просунуть палец через отверстие, что-то его не пускало.
Дело кончилось тем, что я положил треугольник на стол рядом со штуковиной, похожей на песочные часы.
— Хватит или еще показать? — осведомился шериф.
Я мотнул головой.
— Согласен, Чет, я ни черта во всем этом не понимаю, и все-таки это еще не основание держать Джорджа под замком.
— Он останется здесь, пока я не поговорю с Чарли, — заупрямился шериф.
— Надеюсь, ты понимаешь, что, как только откроется суд, я явлюсь сюда с постановлением об освобождении.
— Знаю, Джон. — Спорить с шерифом было явно бесполезно. — Конечно, ты отличный адвокат, но я просто не могу отпустить Джорджа.
— В таком случае составьте заверенную опись всех вещей, которые вы отобрали у него. Я отсюда не уйду, пока не удостоверюсь, что они заперты в сейфе.
— Но…
— Теоретически все это собственность Джорджа.
— Это невозможно, ты же сам знаешь, Джон, что это немыслимо. Ну, посуди сам, где он, черт побери, мог достать…
— До тех пор пока вы не докажете, что он украл все эти вещи у какого-то конкретного лица, по закону они принадлежат ему. Человек вовсе не обязан предоставлять доказательства того, где он приобрел свою собственность.
— Ладно, ладно, — согласился шериф, — я составлю опись, вопрос только, как назвать все эти штуковины.
Ну, это была уже его забота.
— А сейчас мне надо обсудить с моим клиентом некоторые вопросы наедине, — сказал я.
Немного поспорив и поворчав, шериф открыл комнату для свидания с арестованными.
— Итак, Джордж, расскажи, что же все-таки с тобой произошло. Я имею в виду все-все. И постарайся по порядку.
Джордж понял, что я не шучу. К тому же он давно убедился, что лгать мне бесполезно: я все равно всегда на чем-нибудь ловил его в таких случаях.
— Ты, конечно, знаешь, что Мирта уехала, — начал он.
— Да.
— И ты знаешь, что, когда ее нет, я позволяю себе немного развлечься, пропустить рюмочку-другую и в конце концов влипаю в какую-нибудь историю. На этот раз я дал себе слово, что не возьму ни капли в рот и обойдусь без всяких там неприятностей. Бедняжке Мирте из-за меня и так уже изрядно досталось, вот я и решил доказать, что вполне могу держаться в рамках приличия. Сижу это я вчера вечером в гостиной. В одних носках — ботинки я снял. Включил телевизор, смотрю бейсбол. Знаешь, Джон, если бы "Близнецы" нашли себе стоппера получше, на будущий год у них могли бы быть шансы. Конечно, кроме стоппера, им нужна еще и отбивка поприличнее да пару-тройку левшей не мешало бы…
— Не отвлекайся, — прервал я.
— Да, так вот, сижу я тихо-мирно, смотрю игру. Ну, пиво потихоньку потягиваю. Я притащил полдюжины, и у меня как раз пятая бутылка кончалась…
— А мне показалось, что ты дал себе обещание не пить.
— Конечно, Джон, чтоб мне провалиться! Так ведь это же было пиво. Я его могу целый день дуть, и ни в одном глазу…
— Хорошо, продолжай.
— Значит, я и говорю, сижу, пью пиво. Шел седьмой период, "Янки" уже двоих провели, и вдруг Мэнтл как…
— Да черт с ней, с игрой! — не выдержал я. — Я хочу знать, что приключилось с тобой. Ведь влип-то ты, а не какой-то Мэнтл.
— А больше ничего и не было. Как раз в седьмом периоде Мэнтл вдарил с лета, а потом смотрю: иду это я по улице, а из-за угла выныривает полицейская машина.
— Ты хочешь сказать, что не помнишь, что произошло в промежутке? Что не знаешь, откуда у тебя оказалось ведро алмазов, картина и все прочее.
Джордж покачал головой:
— Я тебе рассказываю все, как было. Больше ничего не помню. Я бы не стал тебе врать. Нет смысла, все равно ты на чем-нибудь подловишь.
Некоторое время я молча разглядывал дядюшку Джорджа. Расспрашивать его дальше было без толку. Возможно, он рассказал правду, хотя, скорее всего, и не всю, но, чтобы вытянуть из него остальное, у меня сейчас не было времени.
— Ладно, — сказал я, — пусть пока будет так, как ты говоришь. А теперь возвращайся к себе в камеру, и чтобы было тихо. Веди себя прилично. Часам к девяти я вернусь и постараюсь выцарапать тебя отсюда. Ни с кем не разговаривай. Не отвечай ни на какие вопросы. Ничего не объясняй и не рассказывай. Если будут приставать и настаивать, скажи, что я запретил тебе говорить.
— Мне оставят алмазы?
— Трудно ручаться, может, это вовсе и не алмазы.
— Но ты же сам потребовал, чтобы составили опись.
— Ну и что из того? Я не могу гарантировать, что заставлю их вернуть отобранное.
— Послушай, Джон, у мена во рту пересохло, сил больше нет…
— Нет, и не надейся.
— Ну, всего бутылочки три-четыре пивка, а? От них не будет никакого вреда. Так, глотку промочить. Человек не может опьянеть от нескольких бутылок пива. Я вчера вовсе не был пьян. Клянусь, ни в одном глазу…
— Где я тебе достану пива среди ночи?
— У тебя в холодильнике всегда несколько бутылок припрятано. А ехать каких-нибудь шесть кварталов.
— Так и быть, я поговорило с шерифом.
Шериф не имел ничего против: ладно, пусть дядюшка Джордж хлебнет пива, ничего страшного не случится.
Из-за купола здания суда выглядывал краешек луны. В свете раскачивающейся на ветру лампы то возникал, то скрывался во тьме памятник Неизвестному солдату, стоявший в центре площади. Я поднял голову: на небе ни облачка, О дожде не могло быть и речи. Скоро наступит утро, взойдет солнце, и опять на полях будет сохнуть кукуруза, а фермеры будут с тревогой следить, как насосы, фыркая и кашляя от натуги, с трудом выплевывают в деревянные корыта тонкие струйки воды, которой все равно не хватит, чтобы как следует напоить скот.
На газоне перед зданием суда возились пять-шесть собак. Выпускать их на улицы было запрещено, но никто из жителей Уиллоу-Гроув не обращал внимания на этот запрет в надежде, что собаки успеют вернуться домой раньше, чем Вирджил Томпсон, городской собачник, выйдет на промысел.
Я сел в машину, поехал к себе, взял из холодильника четыре бутылки пива и отвез их дядюшке Джорджу в полицию, после чего снова вернулся домой.
Часы показывали половину пятого утра. Я решил, что нет смысла ложиться, сварил кофе и начал жарить яичницу. Услышав, как я громыхаю на кухне посудой, Элси спустилась вниз. Пришлось добавить пару яиц и на ее долю. Потом мы уселись за стол и принялись обсуждать случившееся.
Дядюшка Джордж уже не раз попадал во всякого рода истории, впрочем не очень серьезные, и мне всегда удавалось уладить дело. Он вовсе не был забулдыгой, напротив, в городе его любили за честность и незлобивый характер. Он держал свалку на окраине города и умудрялся жить на мизерную плату, которую взимал с тех, кто прибегал к его услугам.
Мусор он отправлял на заболоченный участок неподалеку, а всякую дребедень, которая еще на что-либо годилась, тщательно отбирал и затем продавал по дешевке. Конечно, это было не слишком прибыльное и процветающее предприятие, но, во всяком случае, дядюшка Джордж имел свое дело, а в таком маленьком городишке, как наш Уиллоу-Гроув, это кое-что значило.
Но вещицы, которые обнаружили у него на сей раз, были совершенно иного рода, и это-то меня беспокоило. Где он мог их заполучить?
— Тебе не кажется, что следует позвонить тетушке Мирте? — озабоченно спросила Элси.
— Не сейчас. От нее все равно проку не будет. Единственно, на что она способна, так это причитать и заламывать руки.
— Что ты собираешься предпринять?
— Прежде всего нужно найти судью Бенсона и получить от него постановление об освобождении дядюшки Джорджа. Если только Чарльз Нивинс не придумает каких-нибудь оснований для продления ареста, хотя это и маловероятно. По крайней мере, сейчас.
Увы, утром мне так и не удалось получить постановления. Я уж совсем было собрался поехать в суд и отыскать судью Бенсона, как моя секретарша Дороти Инглез, суровая старая дева, сообщила, что меня просит к телефону Чарли Нивинс.
Не успел я взять трубку, как прокурор, не дав мне даже поздороваться, начал кричать:
— Не вздумай отмалчиваться! Лучше говори сразу, как ты это устроил?
— Что устроил?
— Как помог Джорджу удрать из камеры?
— Но ведь он в полиции! Когда я уезжал, он сидел под замком, и я как раз собирался к судье…
— Ну так вот, его там давно уже нет! — надрывался Чарли. — Дверь заперта, а он исчез. Единственное, что от него осталось, это четыре пустые бутылки из-под пива, выстроенные в ряд на полу.
— Послушай, Чарли, ты же меня знаешь. Так вот, поверь, я не имею ровно никакого отношения ко всей этой истории.
— Конечно, я тебя знаю. Нет такой грязной проделки…
От возмущения он даже подавился и закашлялся.
И поделом ему. Из всех крючкотворов-законников в нашем штате Чарли Нивинс самый несносный.
— Если ты намерен отдать приказ о задержании Джорджа как беглеца, то не забывай об отсутствии оснований для его первоначального ареста.
— Какие, к черту, основания! Достаточно одного ведра алмазов.
— Если они подлинные.
— Это самые настоящие алмазы, будь спокоен. Гарри Джонсон смотрел их сегодня утром. Так вот, он утверждает, что нет ни малейшего сомнения в их подлинности. Вся загвоздка, по его словам, только в том, что на Земле таких огромных алмазов нет. Да и по чистоте с ними ни один не сравнится.
Чарли на мгновение умолк, а затем произнес хриплым шепотом:
— Послушай, Джон, скажи честно, что происходит? Я никому…
— Я и сам не знаю, что тут творится.
— Но ты же беседовал с Джорджем, и он заявил шерифу, что ты приказал ему не отвечать ни на какие вопросы.
— Обычная юридическая процедура, — сказал я. — Против этом тебе нечего возразить. И еще одно. Ты отвечаешь за то, чтобы алмазы ненароком не исчезли. Я заставил Чета составить и подписать опись, и поскольку не выдвинуто обвинения…
— А как насчет бегства из участка?
— Сначала еще нужно доказать, что арест был произведен на законных основаниях.
Чарли грохнул трубкой, а я уселся в кресло и попытался привести факты в порядок. Однако все происшедшее казалось слишком фантастичным, чтобы в нем можно было толком разобраться.
— Дороти! — позвал я секретаршу.
Она просунула голову в дверь, всем своим видом выказывая неодобрение. Судя по всему, она уже слышала — как, впрочем, и весь город — о том, что произошло, и к тому же вообще была весьма невысокого мнения о дядюшке Джордже. Наши с ним отношения вызывали у нее недовольство, и она не упускала возможности подчеркнуть, что он стоил мне немалых денег и времени без какой-либо надежды на компенсацию. Это, конечно, соответствовало истине, но нельзя же ожидать от владельца городской свалки, чтобы он платил адвокату баснословный гонорар. А кроме всего прочего, Джордж ведь приходился Элси дядюшкой.
— Дороти, свяжитесь с Кэлвином Россом из Института искусств в Миннеаполисе, он мой старый друг…
Банкир Эймос Стивенс ворвался в комнату словно метеор. Он промелькнул мимо Дороти прежде, чем она успела вымолвить слово.
— Джон, ты знаешь, что у тебя там?..
— Нет, не знаю. Может, ты мне расскажешь?
— Это же Рембрандт!
— А, ты имеешь в виду ту картину?
— Как, по-твоему, где Джордж раздобыл Рембрандта? Ведь картины этого художника на дороге не валяются, их только в музеях и увидишь.
— Скоро мы все это выясним, — я поспешил успокоить Стивенса, единственного эксперта по вопросам искусства в Уиллоу-Гроув. — Мне сейчас должны звонить, и…
В дверях опять доказалась голова Дороти:
— Мистер Росс на проводе.
Я взял трубку и почувствовал некоторую неловкость. С Кэлом Россом мы не виделись лет пятнадцать, и я даже не был уверен, что он меня помнит. Но все же я назвал себя и непринужденным тоном начал разговор, словно мы только вчера вместе завтракали. Впрочем, и он меня приветствовал в том же духе.
Затем я перешел к делу:
— Кэл, у нас тут есть одна картина, по-моему, тебе не мешало бы на нее взглянуть. Кое-кто считает ее старинной. Возможно, она даже принадлежит кисти одного из старых мастеров. Понятно, это может показаться тебе невероятным, но…
— Где, ты говоришь, находится эта картина?
— Здесь, в Уиллоу-Гроув.
— Ты ее видел?
— Взглянул разок, но мне трудно…
— Скажи ему, что это Рембрандт, — свирепо шептал Стивенс.
— Кто ее владелец?
— Пока практически никто. Она находится в полицейском участке.
— Джон, признайся честно, не намереваешься ли ты втянуть меня в какую-нибудь историю? Может быть, я тебе понадобился как свидетель-эксперт?
— Об этом речь не идет, хотя в какой-то мере твоя помощь связана с делом, которым я сейчас занимаюсь. Возможно, мне удастся договориться, чтобы тебе заплатили за…
— Скажи ему, — не унимался Стивенс, — что это Рембрандт!
— Там, кажется, кто-то говорит о Рембрандте? — спросил Кэл.
— Да нет, никто точно этого не знает.
— Ну что ж, возможно, я сумею к вам выбраться.
Кэл явно заинтересовался. Или, пожалуй точнее, был заинтригован.
— Я найму самолет, чтобы тебя доставили прямо в Уиллоу-Гроув, — пообещал я.
— Неужели дело настолько важно?
— Откровенно говоря, Кэл, я и сам толком не знаю. Мне хотелось бы услышать твое мнение.
— Ладно, договаривайся насчет самолета и позвони мне. Через час я могу быть в аэропорту.
— Спасибо, Кэл. Я тебя встречу,
Я заранее знал, что Элси будет на меня дуться, а Дороти придет в негодование. Какому-то адвокату в таком заштатном городишке, как наш, нанимать самолет было явным сумасбродством. Но если нам удастся выцарапать алмазы или хотя бы часть их, плата за самолет покажется такой мелочью, о которой и говорить не стоит. Правда, я не был полностью уверен, что Гарри Джонсон сумеет отличить настоящий алмаз от поддельного, даже если увидит его. Конечно, ему приходилось торговать алмазами в своей лавчонке, но я подозреваю, что он просто верил какому-нибудь оптовому поставщику на слово, что это действительно алмазы.
— С кем это ты говорил? — спросил Стивенс.
Я рассказал ему, кто такой Кэлвин Росс.
— Тогда почему ты не сказал ему, что это Рембрандт? — набросился на меня банкир. — Неужели ты не веришь, что кого-кого, а уж Рембрандта я всегда смогу отличить?
Я чуть было не сказал ему, что именно это и имел в виду, но во-время спохватился: не исключено, что в будущем мне еще не раз придется обращаться к нему за кредитом.
— Послушай, Эймос, — схитрил я, — мне просто не хотелось бы раньше времени влиять на его заключение. Как только он прибудет сюда и взглянет на картину, он, без сомнения, увидит, что это Рембрандт.
Моя уловка несколько утешила банкира. Затем я вызвал Дороти и попросил ее договориться о самолете для Кэла. С каждым моим словом ее тонкогубый рот все больше поджимался, а лицо приобретало не просто кислое, а прямо-таки уксусное выражение.
Не будь при этом Эймоса, она бы не преминула прочитать мне нотацию о том, как пагубно швыряться деньгами.
Глядя на Дороги, я мог понять, почему она получала огромное наслаждение на слетах Приверженцев Очищения, которые каждое лето, словно грибы после дождя, рождались в Уиллоу-Гроув и окрестных городках. Она не пропускала ни одного из них, неважно, какая община или секта была организатором, стоически высиживала часами на жестких скамьях в летнюю жару, неизменно бросала монетку на тарелку для сбора пожертвований и с огромным удовлетворением выслушивала всю эту болтовню о грешниках и адском огне. Она постоянно уговаривала меня посетить такое собрание, причем у меня сложилось впечатление, что, по ее глубокому убеждению, это пошло бы мне только на пользу. Но до сих пор я успешно противостоял всем ее атакам.
— Вы опоздаете в суд, — в голосе Дороти сквозило явное неодобрение, — а ведь сегодня слушается дело, на которое вы затратили столько времени.
Это нужно было понимать так, что мне не следовало бы зря тратить время на дядюшку Джорджа.
Пришлось отправиться в суд.
Во время перерыва я позвонил в полицию, но дядюшки Джорджа там не было и в помине. В три часа пришла Дороти с сообщением о том, что Кэлвин Росс прибудет в пять. Я попросил ее позвонить Элси и предупредить, что к обеду у нас будет гость, который, возможно, останется ночевать. Дороти промолчала, но по ее глазам я прочитал, что она считает меня зверем, и будет только справедливо, если в один прекрасный день Элси соберется и уйдет от меня.
В пять часов я встретил Кэла на аэродроме. К тому времени там уже собралась изрядная толпа.
Люди каким-то образом пронюхали о приезде эксперта, который даст свое суждение о картине, чудом попавшей в руки Джорджа Уэтмора.
Кэл здорово постарел и выглядел еще более важным, чем я его помнил. Но, как и раньше, он был вежлив и так же поглощен своим искусством. Больше того, я сразу же увидел, что он не на шутку взволнован.
Возможность открытия давно утерянного полотна, представлявшего хоть какую-то ценность, — насколько я понимаю, — мечта каждого искусствоведа.
Я оставил машину на площади, и мы отправились с Кэлом в полицию, где я познакомил его с нашими блюстителями порядка. Чет сказал, что о Джордже по-прежнему нет ни слуху ни духу. После недолгих препирательств он достал картину и положил ее на стол прямо под лампой.
Кэл подошел взглянуть на нее и вдруг замер, словно сеттер в стойке, заметивший перепелку. Он стоял и смотрел, не произнося ни слова, а мы столпившись вокруг, старались не слишком сопеть от нетерпения.
Наконец Кэл достал из кармана лупу, наклонился над полотном и принялся изучать его дюйм за дюймом. Прошло еще немало томительных минут, прежде чем он выпрямился и обратился ко мне:
— Джон, подержи, пожалуйста, полотно вертикально…
Я поднял картину, и Кэл отступил на несколько шагов и вновь принялся рассматривать. Затем он наклонился немного в сторону, потом в другую, все так же не спуская с картины глаз, вновь приблизился к столу и взялся за лупу. Наконец он выпрямился и обратился к Чету:
— Весьма вам признателен. Будь я на вашем месте, я бы собрал для охраны этой картины все ваши наличные силы.
Чет просто умирал от нетерпения, так ему хотелось знать мнение Кэла, но я предусмотрительно решил не давать ему возможности задавать вопросы, хотя и не сомневался, что Кэл не станет особо распространяться. Поэтому я поспешил увести Кэла на улицу и втолкнуть в машину, где мы некоторое время сидели молча, уставившись друг на друга.
— Если только мне не изменяет зрение и я вдруг не позабыл все, что знал о живописи, это картина Тулуз-Лотрека "Кадриль в Мулен-Руж".
Значит, это все-таки был не Рембрандт! Мне бы следовало об этом догадаться. Хорош же знаток искусства Эймос Стивенс!
— Готов дать голову на отсечение, — Кэл начал горячиться, — это подлинник. Скопировать картину столь безупречно просто физически невозможно. Загвоздка только в одном.
— В чем?
— "Кадриль в Мулен-Руж" находится в Вашингтоне, в Национальной галерее.
Я почувствовал, как внутри у меня что-то оборвалось. Если дядюшка Джордж каким-то чудом ухитрился обокрасть Национальную галерею, мы оба конченые люди.
— Вполне возможно, что картина Тулуз-Лотрека пропала из Национальной галереи, а ее дирекция хочет выждать день-другой и не сообщает об этом, — продолжал Кэл. — Хотя обычно в таких случаях они уведомляют большие музеи и кое-кого из оценщиков.
Он недоуменно покачал головой.
— Но кто мог додуматься до этого, ума не приложу. Конечно, всегда есть возможность продать украденную картину какому-нибудь коллекционеру, который будет украдкой любоваться ею. Однако это сопряжено с предварительными переговорами, да и, кроме того, немногие коллекционеры рискнут купить такой всем известный шедевр, как "Кадриль в Мулен-Руж".
Я ухватился за его слова.
— Значит, ты исключаешь вероятность кражи картины дядюшкой Джорджем?
Кэл озадаченно посмотрел на меня.
— Насколько я понимаю, этот твой дядюшка вряд ли отличит одну картину от другой.
— Вот именно.
— В таком случае не стоит даже думать о краже. Видно, он где-то подобрал эту картину. Но где? Вот в чем вопрос.
Тут я ничем не мог ему помочь.
— Надо немедленно позвонить в Вашингтон, — сказал Кэл.
Мы поехали ко мне на работу. В приемной меня встретила Дороти.
— В кабинете вас дожидается Шелдон Рейнольдс, — сухо сообщила она. — Полковник военно-воздушных сил.
— Я тогда позвоню отсюда, — извиняющимся тоном сказал Кэл.
— Полковник Рейнольдс ждет вас уже не меньше часа. Он производит впечатление весьма терпеливого человека.
Дороти ясно давала понять, что она не одобряет моих отношений с людьми из мира искусства, еще более осуждает мою встречу с представителем военно-воздушных сил и очень сердита на меня на то, что я счел возможным предупредить Элси о госте к обеду в самую последнюю минуту. Моя секретарша буквально кипела от негодования, но была слишком хорошо воспитана и слишком лояльна ко мне, как к хозяину, чтобы устраивать сцену в присутствии Кэла.
Я вошел в кабинет, и, конечно же, полковник Рейнольдс был там и всем своим видом демонстрировал крайнее нетерпение, сидя на самом краешке стула и раздраженно барабаня по нему пальцами. Увидев меня, он прекратил свои музыкальные упражнения и встал.
— Мистер Пейдж, если не ошибаюсь?
— Извините, что заставил вас ждать. Чем могу быть полезен?
Мы пожали друг другу руки, и он опять уселся на стул, на сей раз достаточно плотно, а я с тревожным предчувствием примостился на краешке стола.
— До меня дошли сведения о том, что в вашем городе имели место несколько необычные… происшествия, — начал полковник, — причем с ними связана находка определенных предметов. Я говорил с прокурором, и тот указал на вас как на человека, к которому следует обратиться по данному вопросу. Кажется, существуют некоторые неясности относительно того, кому конкретно принадлежат указанные предметы?
— Если вы говорите о том, что имею в виду я, то никаких неясностей не существует, — возразил я. — Все предметы, о которых идет речь, являются собственностью моего клиента.
— Насколько мне известно, ваш клиент бежал из полиции.
— Исчез, — поправил я. — Причем первоначально он был взят под арест совершенно незаконным путем. Он не совершил никакого преступления, просто шел по улице.
— Мистер Пейдж, меня совершенно не касаются подробности этого дела. Военно-воздушные силы, которые я представляю, интересуют лишь определенные предметы, имевшиеся у вашего клиента.
— Вы видели эти предметы?
— Нет, — Рейнольдс покачал головой. — Прокурор заявил, что в суде вы распнете его на кресте, если он разрешит мне осмотреть их. Однако, по его словам, вы человек разумный и при соответствующем подходе…
— Послушайте, полковник, — прервал его я, — в тех случаях, когда благосостоянию моего клиента что-нибудь угрожает, я никогда не являюсь разумным человеком.
— Вы не знаете, где сейчас находится ваш клиент?
— Понятия не имею.
— По-видимому, он рассказал вам, где достал эти вещицы?
— Мне кажется, он и сам толком не знает.
Я видел, что полковник не поверил ни единому моему слову, и не мог винить его в этом.
— Разве ваш клиент не сказал вам, что встретился с "летающей тарелкой"?
Я был настолько изумлен, что лишь качнул головой. Вот это новость! У меня даже мысли об этом не было.
— Мистер Пейдж. — Голос полковника стал необыкновенно серьезным. — Не стану от вас скрывать: эти предметы очень важны для нас. Причем не только для ВВС, а для всей нации. Если противная сторона завладеет ими раньше…
— Минуточку, — прервал я. — Вы на самом деле пытаетесь уверить меня в том, что на свете существуют такие вещи, как "летающие тарелки"?
— Я вовсе не пытаюсь делать этого, — моментально насторожился полковник. — Я просто спрашиваю…
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Кэла.
— Извините, что прерываю вас, но мне нужно ехать, — сказал он.
— Нет, нет, ты этого не сделаешь, — запротестовал я. — Элси ждет тебя к обеду.
— Мне необходимо быть в Вашингтоне, — не сдавался Кэл. — Твоя секретарша обещает отвезти меня на аэродром. Если пилоту удастся доставить меня домой за час с небольшим, я могу успеть на самолет в Вашингтон.
— Ты дозвонился до Национальной галереи?
— Картина у них. — Кэл бы явно озадачен. — Правда, ее могли подменить, но это слишком невероятно, особенно при такой строгой охране. Я почти не рассчитываю, что ты позволишь…
— И правильно делаешь. Картина в любом случае должна быть здесь.
— Но ее место в Вашингтоне!
— Только не в том случае, если их две! — не выдержал я.
— Это невозможно!
Теперь мы оба перешли на крик.
— И все же, по-видимому, это так, — не сдавался я.
— Мне было бы намного спокойнее, Джон, если бы картина находилась в надежном месте.
— Полиция стережет ее.
— Сейф в банке представляется мне куда более надежным.
— Ладно, постараюсь что-нибудь сделать, — пообещал я. — Что тебе сказали в Национальной галерее обо всем этом?
— Да почти ничего. Они поражены. Кто-нибудь от них, возможно, приедет сюда.
— Пускай. Пентагон уже здесь.
Мы пожали друг другу руки, и Кэл поспешно вышел, а я опять примостился на краю стола.
— Да, с вами нелегко иметь дело, — протянул полковник. — Чем вас пронять: может быть, патриотизмом?
— Боюсь, что я не слишком патриотичен. Предупреждаю, что и моему клиенту я дам указание не перебарщивать с патриотизмом.
— Деньги?
— Если их будет целая куча.
— Интересы общества?
— Сначала вам придется доказать, что это действительно в его интересах.
Мы в упор смотрели друг на друга. Полковник Рейнольдс не вызывал во мне ни малейшей симпатии, как, впрочем, и я в нем.
Зазвонил телефон. Это оказался Чет, который затараторил с бешеной скоростью, едва я взял трубку.
— Джордж объявился! — кричал он. — С ним еще один тип, и они приехали на какой-то штуковине вроде автомобиля, только без колес…
Я бросил трубку и устремился к двери. Краем глаза увидел, что полковник Рейнольдс, тоже вскочил и последовал за мной.
Чет был прав. Эта штуковина действительно выглядела как спортивный автомобиль без колес. Она стояла перед полицейским участком, точнее, висела в двух футах от земли, и легкое гудение свидетельствовало о том, что внутри помещался какой-то механизм, который работал необычайно ровно. Вокруг собралась целая толпа, и я едва протолкался к машине.
Джордж сидел там, где должен был находиться водитель, а рядом торчало настоящее пугало с неописуемо унылой физиономией. Незнакомец был одет в черный застегнутый спереди и стянутый у горла балахон. Голову плотно облегала черная шапочка, спускавшаяся на самые глаза. Лицо и кисти рук у этого чудовища были белые как снег.
— Что с тобой произошло? — строго спросил я у Джорджа. — И вообще чего ради ты здесь расселся?
— Понимаешь, Джон, я боялся, что Чет опять упрячет меня под замок. Если он шевельнет хоть пальцем, я моментально улетучусь. Эта штука просто чудо. Она и по земле может катить и летать, как самолет. Я, правда, еще толком в ней не разобрался, ведь вожу-то я ее всего ничего, но управлять ею одно удовольствие, и младенец бы смог.
— Скажи ему, — вмешался Чарли Нивинс, — что никто его не собирается арестовывать. Тут творится что-то необычное, но я вовсе не уверен, что это является нарушением закона.
Я с удивлением оглянулся. Проталкиваясь к машине, я и не заметил прокурора, а теперь он стоял рядом. В тот же миг Рейнольдс оттолкнул меня в сторону и протянул руку Джорджу.
— Я полковник Рейнольдс из военно-воздушных сил. Совершенно необходимо, чтобы вы рассказали мне обо всем подробно. Это очень важно.
— Так она просто стояла там вместе со всяким барахлом, — принялся объяснять Джордж, — ну, я и взял ее. Видно, она никому не нужна, и ее просто выкинули. Там целая куча людей выбрасывала всякие штуки, которые им без надобности.
— Вот, вот, и алмазы кто-то выбросил, и картину тоже, — ехидно вставил Чет.
— Про них я ничего не знаю, — на полном серьезе ответил Джордж. — Я про тот раз почти ничего не помню. Дождь шел, и куча разного добра лежала…
— Помолчи-ка, Джордж, — сказал я.
Мне он ничего не говорил о какой-то куче добра. Или память у него улучшилась, или прошлый раз он просто врал мне.
— Мне кажется, — примирительно сказал Чарли, — что нам следует спокойно сесть и постараться разобраться в том, что происходит.
— Не возражаю, — ответил я. — Только учтите, что эта машина является собственностью моего клиента.
— По-моему, ты слишком много на себя берешь, — возразил Чарли.
— Ты же сам видишь, Чарли, что меня к этому вынуждают. Стоит мне хоть на секунду ослабить бдительность, и вы вместе с Четом и Пентагоном растопчете меня.
— Хорошо, оставим это, — сказал Чарли. — Джордж, опусти машину на землю и пойдем с нами. Чет останется здесь и последит, чтобы никто ее и пальцем не тронул.
— При этом не забудьте, что картина и алмазы тоже должны находиться под постоянной охраной. Думаю, картина стоит огромных денег, — добавил я.
— Самое подходящее время для ограбления банка, — с раздражением заявил Чет, — если я поставлю всех моих полицейских охранять добро вашего Джорджа.
— Мне кажется, что при нашей беседе должен присутствовать и спутник Джорджа, — не обращая внимания на слова шерифа, продолжал Чарли. — Возможно, он сможет добавить кое-что весьма важное.
Спутник Джорджа, казалось, не слышал, о чем мы говорили. Он вообще не обращал никакого внимания на то, что происходило вокруг. Он просто сидел в машине, словно аршин проглотил, и смотрел отсутствующим взглядом вперед.
Чет с важным видом обошел вокруг машины, и в этот момент необычный пассажир заговорил каким-то странным, высоким и пронзительным голосом. Я не понял ни слова, но, хотя это и может показаться невероятным, совершенно точно знал смысл его речи.
— Не прикасайтесь ко мне! — потребовал незнакомец. — Уйдите прочь. Не мешайте.
После этого он открыл дверцу и ступил на землю. Чет попятился, остальные тоже. Наступило тягостное молчание, хотя за секунду до этого толпа гудела, как пчелиный рой. По мере того как незнакомец шел по улице, люди расступались перед ним. Чарли и полковник тоже отступили назад, давая ему дорогу, и притиснули меня к машине. Незнакомец прошел всего в каких-нибудь десяти шагах от женя, и я смог хорошенько рассмотреть его лицо. На нем не было совершенно никакого выражения, а сердито-кислым оно явно было от природы. Именно таким, как я представляю, мог бы выглядеть средневековый инквизитор. При этом в незнакомце было еще что-то, что трудно выразить словами. Он как бы оставлял ощущение какого-то необычного запаха, хотя на самом деле от него ничем не пахло. Пожалуй, наиболее точным для передачи этого ощущения будет запах святости, если таковой вообще существует. От него словно бы исходило вибрирующее излучение, которое действовало на органы чувств так же, как ультразвук воздействует на собаку, хотя человек его и не слышит.
Незнакомец прошествовал мимо меня и направился дальше по улице сквозь строй расступающихся людей. Шагал он медленно, отрешенно, так, как если бы вокруг никого не было, и, очевидно, не замечал никого из нас. Зато все мы не отрывали от него глаз, пока он не вышел из толпы и не повернул за угол. Даже после этого мы еще какое-то время стояли, не двигаясь, словно бы в растерянности, и только чей-то шепот вывел нас из транса. Толпа вновь загудела, хотя куда более приглушенно, чем раньше.
Чьи-то пальцы жестко схватили меня за руку. Оглянувшись, я увидел, что это Чарли. Впереди стоял полковник и не сводил с меня глаз. Его напряженное лицо побледнело, а на лбу выступили капли пота.
— Джон, — тихо произнес Чарли, — нам нужно немедленно уединиться и все обсудить.
Я обернулся к машине и увидел, что она уже стоит на земле и из нее вылезает Джордж.
— Пошли, — сказал я ему.
Впереди, расталкивая людей, шел Чарли, за ним полковник Рейнольдс, а мы с Джорджем замыкали шествие. Не произнеся ни слова, мы прошли к площади и прямо через газон направились к зданию суда. Когда мы расположились в кабинете Чарли, тот запер дверь и достал из ящика письменного стола бутылку виски и четыре бумажных стаканчика, который он наполнил почти до краев.
— Льда нет, — извинился он. — Впрочем, шут с ним, сейчас нужно как раз что-нибудь покрепче.
Мы молча разобрали стаканчики, уселись, кто где сумел, и так же молча залпом выпили неразбавленное виски.
— Вы что-нибудь поняли, полковник? — спросил Чарли.
— Было бы полезно побеседовать с пассажиром, — вместо ответа заметил Рейнольдс. — Надеюсь, его постараются задержать.
— Не мешало бы, — согласился Чарли. — Хотя, убей меня бог, не представляю, каким образом можно его взять.
— Он захватил нас врасплох, — заявил полковник. — В следующий раз мы будем наготове. Заткнем уши ватой, чтобы не слышать его птичьей тарабарщины…
— Едва ли этого будет достаточно, — возразил Чарли. — Кто-нибудь из вас слышал, как он говорил?
— Он на самом деле говорил, — вставил я. — Произносил слова, но все они были совершенно незнакомые. Какое-то непонятное щебетанье.
— И все же мы поняли, о чем он говорил, — не сдавался Чарли. — Каждый из нас. Может быть, это была телепатия?
— Сомневаюсь, — скептически заметил полковник Рейнольдс. — Телепатия вовсе не такая простая штука, как полагают многие.
— Скорее новый язык, — предположил я, — созданный на научной основе. Звуки в нем подобраны так, чтобы вызывать определенные понятия. Если хорошенько покопаться в семантике…
Чарли прервал меня, не дослушав мое весьма интересное предположение относительно семантики, которое ему мало что говорило, ибо он в ней ничего не смыслил.
— Джордж, что ты о нем знаешь?
С зажатым в изрядно грязной руке стаканчиком, вытянув ноги в носках чуть ли не на середину кабинета, Джордж почти лежал в кресле и благодушествовал. Не так уж много спиртного потребовалось, чтобы привести его в расслабленное состояние.
— А ничего, — лениво произнес он.
— Но ведь ты же приехал с ним. Неужели он ничего тебе не рассказывал?
— За все время не проронил ни звука. Я как раз отъезжал, когда он примчался и молча прыгнул рядом со мной, а потом…
— Откуда ты отъезжал?
— Ну, оттуда, где лежала куча всякого барахла. Она, пожалуй, занимала несколько акров, да и ввысь было навалено порядочно. Вроде нашей площади перед судом, только без газона, а просто мостовая, может, из бетона, а может, из чего другого, но она тянулась во все стороны, и кругом, только довольно далеко, стояли огромные дома.
— Ты узнал это место? — прервал выведенный из терпения Чарли.
— Так я же его прежде никогда не видел, — ответил Джордж, — ни на картинках, ни так.
— Вот что, расскажи-ка нам все по порядку.
Джордж начал почти теми же словами, какими в свое время описывал мне приключившееся с ним.
— Первый раз там лил такой дождь, что просто ужас. И было темновато, вроде как бы вечер наступал, и я заметил только кучу всякой всячины. Никаких зданий я не видел.
Мне он, правда, не говорил, что вообще что-то видел. Он утверждал, что ни с того ни с сего очутился прямо в Уиллоу-Гроув на улице, и к нему подъехала полицейская машина. Но я промолчал и продолжал слушать его рассказ.
— Потом, когда Чет посадил меня в каталажку…
— Минуточку, минуточку, — остановил его Чарли. — Мне кажется, ты кое-что пропустил. Где ты взял алмазы, картину и все прочее?
— Да из той кучи, что лежала там. — Дядюшка Джордж ничуть не смутился. — Там было много всякой ерунды, и, если бы у меня хватило времени, я бы выбрал кое-что получше. Но мне словно что-то шептало, что все вот-вот кончится, да еще дождь лупил, холодный, как осенью, а само место казалось каким то диковинным. Ну, я и взял первое, что подвернулось, положил в карман. Потом смотрю — ведро с алмазами, только я не думал, что они настоящие. А затем еще картину прихватил, а то моя Мирта все ныла, что ей, видите ли, нужна первоклассная картина для столовой.
— После этого ты пошел домой?
— Ага, только я оказался на улице. Иду себе, ни кого не трогаю, никаких законов не нарушаю…
— А что произошло второй раз?
— Это как я снова туда попал?
— Совершенно верно, — подтвердил Чарли.
— Первый раз это у меня получилось случайно. Сижу я в гостиной, ботинки снял, потягиваю пиво, смотрю телевизор, и вдруг в седьмом периоде, когда "Янки" уже провели двоих, и Мэнтл как… Послушайте, что произошло дальше, я ведь так и не знаю. "Янки" выиграли?
— Выиграли, выиграли, — успокоил его Чарли.
Джордж удовлетворенно кивнул.
— Второй раз я вроде бы повторил все это. Дело даже не столько в том, что меня посадили в камеру, сколько в несправедливости, ведь я ничего такого не сделал. В общем, я уговорил Джона принести мне пива, устроился поудобнее и решил немного промочить горло. Телевизора, конечно, там не было, но я его очень ясно себе представил. И игру, все как было. У "Янки" уже двое в "дому", Мэнтл выходит на удар — все это в уме, ясное дело, — и, видно, оно и сработало. Я враз очутился на том месте, где лежала куча всякого барахла, хотя это вовсе не было барахло на самом деле. Это все были хорошие вещи. Некоторые из них вообще не поймешь для чего. Так вот, они там лежали, и время от времени кто-нибудь подходил из тех высоченных домов, — поверьте мне, до них было вовсе не два шага, это только казалось, что они близко, — тащил что-нибудь в руках, бросал в общую кучу и шел назад.
— Насколько я понимаю, во время второго посещения этого места вы пробыли там значительно дольше, — вставил полковник.
— Дело было днем, да и дождь не лил как из ведра, — объяснил дядюшка Джордж. — Само место уже не выглядело таким диковинным, хотя и казалось унылым, точнее, пустынным. Людей не было видно, если не считать тех, кто приходил что-нибудь бросить в общую кучу. Никто из них не обращал на меня никакого внимания, они вели себя так, словно меня вообще не было. Сказать по чести, я не знал, удастся ли еще раз побывать там, а много в руках не унесешь, ну я и решил, что уж на этот раз торопиться не буду, сделаю все как следует. Осмотрю всю кучу и выберу то, что мне нужно. Вернее, там было много, чего бы мне хотелось, но я решил отобрать то, что понравилось больше всего. Вот я и начал ходить вокруг кучи и брать разные вещи, которые приглянулись, а потом попадалось что-нибудь еще лучше и приходилось выбирать из отобранного. Иногда я сразу клал вещь назад, а иногда оставил и бросал что-нибудь из взятого. Сами знаете, человек всего не унесет, а у меня и так уже набрались полны руки. По краям той груды лежало множество отличных вещиц. Один раз я было попытался взобраться наверх за очень любопытной штуковиной, но там все было наведено кое-как, и, когда я начал лезть, вся куча зашевелилась, и я побоялся, что она свалится на меня. Я поскорее слез, как можно осторожнее, и потом волей-неволей брал только то, что лежало внизу.
Рассказ дядюшки Джорджа настолько заинтересовал полковника Рейнольдса, что он весь подался вперед, боясь пропустить хоть слово.
— Не могли бы вы описать, каковы были предметы в этой груде вещей?
— Ну, например, пара очков с какой-то нашлепкой на оправе. Я их примерил, и мне сразу стало так радостно, что я просто испугался. Стоило снять их, и я сразу перестал чувствовать себя счастливым. Еще раз надел, и опять чуть ли не сомлел от счастья.
— Ты почувствовал себя счастливым? — переспросил Чарли. — Иными словами, от очков ты опьянел?
— Да нет, я был счастлив вовсе не так, как бывает после доброй порции виски. Просто счастлив, и все. Заботы, неприятности куда-то исчезли, мир вдруг показался прекрасным, а жизнь — отличной. Была там еще одна вещица, большой кусок стекла, квадратный, а может, и кубический. У гадалок бывают похожие, только у них маленькие, круглые. Так вот, это стекло было такое красивое, смотрел бы в него и смотрел. Нет, в нем ничего не отражалось, как, скажем, в зеркале, и все равно казалось, что где-то глубоко внутри в нем картина. Сначала мне только почудилось, будто это дерево, а потом пригляделся — точно, дерево. Большой вяз, как тот, что рос во дворе у моего деда, с гнездом иволги на кривой ветке. На этом тоже было гнездо иволги, и сама птичка рядом сидела. Смотрю еще: ба, да ведь это тот самый вяз, а за ним дом деда и загородка со сломанной жердью, и сам дед сидит на траве, курит свою трубку из кукурузного початка. Значит, сообразил я, стекло показывает все, что вы захотите. Сперва в нем было только дерево. Стоило мне подумать про иволгу и про гнездо, и они тут как тут. Деда вспомнил — и он сразу появился, хотя уже больше двадцати лет прошло, как его похоронили. Я немного посмотрел на деда, а потом заставил себя отвернуться. Уж очень я любил его, и тут, как увидел, сразу не по себе стало. К этому времени я уже разобрался, что это было за стекло, и для пробы подумал про пирог с тыквой. Ну, он тоже сразу появился, корочка поджаристая и вся в пупырышках от масла. Про пиво еще вспомнил, и оно…
— Я не верю ни единому слову из всей этой сказки, — сказал Чарли.
— Продолжайте, — вмешался полковник. — Расскажите нам, что произошло дальше.
— Ну, я обошел почти вокруг всей кучи, насобирал всякой всячины да и обратно выкинул немало, и все равно у меня рук не хватало, еле тащил. И карманы набил полнехоньки. А кое-что даже на шею повесил. Вдруг от домов мчится машина, летит над землей совсем низко прямехонько ко мне…
— Вы имеете в виду машину, на которой приехали?
— Вот именно. А в ней сидит какой-то грустный старикан. Подъехал он к куче, опустил машину не землю, вылез и назад заковылял. Тогда я подошел к машине, положил все свое добро на заднее сиденье и подумал: "Вот, черт возьми, как подвезло! Сколько еще добра можно ваять!" Конечно, сначала я решил попробовать, сумею ли ею управлять, влез внутрь, туда, где старикашка сидел, и оказалось, что это проще пареной репы. Я приподнял машину над землей и двинулся потихоньку вдоль кучи; все вспомнить пытаюсь, где я разные штуковины побросал: хотел вернуться, собрать их и сложить на заднее сиденье. Вдруг слышу, кто-то бежит сзади. Обернулся — этот тип в черном, что со мной приехал. Подбежал к машине, положил руку на борт и плюхнулся рядом. И тут раз — и мы в Уиллоу Гроув.
Полковник Рейнольдс вскочил на ноги.
— Вы хотите сказать, — закричал он, — что на заднем сиденье в машине лежат все те необычные предметы, о которых вы нам только что рассказывали?!
— Пожалуйста, сядьте, полковник, — вмешался Чарли. — Надеюсь, вы не верите всем этим басням, которыми он нас потчевал. Совершенно очевидно, что то, о чем говорил Джордж, просто физически невозможно и…
— Чарли, — сказал я, — разреши мне напомнить еще о нескольких невозможных вещах. Таких, как — картина, которая находится в Национальной галерее и одновременно у нас, в Уиллоу-Гроув, машина без колес, штуковина, один конец которой раскален, а другой холодный как лед.
— Боже, у меня ум за разум заходит, — прошептал Чарли в отчаянии. — И надо же, чтобы все это свалилось на мою голову.
— Послушай, Чарли, — заметил я, — по-моему, на твоей голове пока еще ничего нет. Все эти загадки не имеют ни малейшего отношения к нарушениям закона. Конечно, ты можешь сослаться на то, что Джордж взял автомобиль без разрешения владельца. Но ведь это же не автомобиль…
— Все равно, это средство передвижения, — заупрямился Чарли.
— Но владелец выбросил его! Он бросил его и ушел, и…
— Мне бы прежде всего хотелось узнать, где находится это место и почему люди выбрасывали свое добро, — заявил полковник.
— И конечно, вы бы хотели прибрать его к рукам, — добавил я.
— Вы чертовски правы, — согласился он. — Именно это я намерен сделать. Вы отдаете себе отчет, что могут значить подобные предметы для нашей страны? Например, склонить чашу весов в нашу пользу, имея в виду потенциального противника, и я отнюдь не…
На лестнице, а затем в холле послышался топот. Дверь распахнулась, и в комнату, чуть не грохнувшись, ворвался помощник шерифа.
— Сэр, — с трудом переводя дыхание, обратился он к Чарли, — я не знаю, что делать. Какой-то сумасшедший проповедует возле памятника Неизвестному солдату. Мне сказали, что шериф отправился с намерением прогнать его в шею, поскольку у того нет разрешения выступать с проповедями в общественном месте, а потом шерифа видели бегущим в участок. Я вошел туда с заднего входа. Смотрю: шериф хватает винтовки и подсумки, а когда я спросил его, в чем дело, он не захотел со мной разговаривать, потащил целую охапку оружия на площадь и свалил все у памятника. Там собралась толпа, и все тащат разное добро и бросают…
Я не стал дожидаться, когда он кончит, и бросился к двери.
Куча вещей у памятника выросла настолько, что уже сравнялась с его подножием. Там были навалены велосипеды, радиоприемники, пишущие машинки, электробритвы, швейные машины, пылесосы и много чего еще. Стояло даже несколько автомобилей. Наступали сумерки, в город стекались окрестные фермеры, и вместе с жителями со всех сторон шли через площадь, таща разное добро, чтобы прибавить его к быстро растущей куче.
Незнакомца, приехавшего с Джорджем, нигде не было видно. Он сделал свое черное дело и исчез. Стоя на площади и глядя на темные фигурки людей, которые, словно муравьи, спешили со всех сторон прямо к памятнику Неизвестному солдату, мрачно замершему в неровном свете трех качающихся на легком ветерке уличных ламп, я представил себе множество других городов по всей стране с огромными грудами всевозможных выброшенных вещей.
Боже, подумал я, ведь никто из них не понял ни слова, ни единого звука из птичьего языка проповедника. Однако то, что он хотел им сказать, как и тогда, когда мы все отступили назад, давая ему дорогу, явилось для них неоспоримым приказом. Значит, я не ошибся, когда предположил, что весь секрет кроется в семантике.
Конечно, в нашем языке множество слов, гораздо больше, чем необходимо обыкновенному человеку, однако мы так к ним привыкли, привыкли к их беспрерывным приливам и отливам, что многие из них — возможно, большинство — утратили глубину и точность содержания. А ведь было время, когда великие ораторы овладевали вниманием множества людей с помощью простой поэзии своих речей; такие ораторы подчас меняли общественное мнение и направляли его по другому руслу. Увы, теперь слова, которые мы произносим, потеряли свою былую силу.
"Вот смех всегда сохранит свою ценность", — подумал я. Простой веселый смех, даже если человек и не знает его причины, способен поднять настроение. Громкий и раскатистый, он означает дружелюбие, тихий и сдержанный — свидетельствует о превосходстве интеллекта и в соответствующих условиях может даже выбить почву из-под ног.
Все дело в звуках, в звуках, которые вызывают главные эмоции и реакции человека. Не использовал ли чего-нибудь в этом роде таинственный пришелец? Не были ли это звуки настолько хитро сплетенные, настолько глубоко проникающие в психику человека, что они проникнуты таким же большим содержанием, как и тщательно составленные предложения в нашей речи, но с одним решающим преимуществом: присущая им сила убеждения недоступна обычным словам. Ведь существовали же на заре истории человечества и предупреждающее ворчание, и вопль ярости, и крик, обозначающий пищу, и дружелюбное кудахтанье знакомства! Так не является ли странный язык незнакомца некой сложнейшей разновидностью эти примитивных звуков?
Старик Кен Уэзерби тяжело протопал по газону и водрузил на самый верх кучи портативный телевизор. Шедшая следом молодая женщина, которую я не узнал в лицо, бросила рядом с телевизором сушилку для волос, пылесос и тостер. Мое сердце обливалось кровью при виде этого зрелища. Неверно, мне следовало бы подойти к ним и попытаться привести их в чувство — по крайней мере Кена, — постараться остановить, доказать, что они совершают величайшую глупость. Ведь тот же Кен по центам копил деньги, страдал без рюмочки, выкуривал лишь три дешевые сигары в день вместо обычных пяти, и все ради того, чтобы приобрести этот телевизор. Однако каким-то образом я знал, что останавливать их бесполезно. Я шел прямо по газону, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Навстречу мне, пошатываясь под тяжестью ноши, шла знакомая фигура.
— Дороти? — удивленно воскликнул я. Дороти резко остановилась, и несколько книг, которые она тащила в охапке, шлепнулись на землю.
Меня словно молнией озарило — ведь это же были мои книги по юриспруденции!
— Немедленно соберите все и отнесите назад! — приказал я. — Что это взбрело вам на ум?
Вопрос, разумеется, совершенно излишний. Кто-то, а уж она-то обязательно ухитрилась оказаться на месте, чтобы послушать невесть откуда взявшегося проповедника, и, безусловно, первой уверовала в его бред собачий. Она чуяла всяких евангелистов миль за двадцать, и самыми волнующими моментами в ее жизни были часы, проведенные на жестких скамьях в удушливой атмосфере молитвенных собраний, где заезжий пророк вещал о геенне огненной.
Я направился было к Дороти, но тут же забыл и о ней, и о моих книгах. С противоположной стороны площади донесся захлебывающийся лай. Из темноты боковой улицы на свет выбежала нескладная фигура, которую преследовала свора собак. Незнакомец в черном, а это был именно он, подобрал полы своего балахона, чтобы они не путались в ногах, и явно показывал неплохие результаты в этом импровизированном состязании. Время от времени то одной, то другой собаке удавалось в прыжке отхватить кусок его развевающегося балахона, но это не умаляло его прыти.
Да, с людьми у него явно дело обстояло лучше, чем с собаками. Их как раз выпустили погулять с наступлением темноты, и, естественно, просидев целый день на цепи, они теперь нуждались в хорошей разминке. Видимо, собаки не понимали птичьего языка незнакомца, а быть может, сам он был настолько необычен для них, что они сразу же решили, что это чужой, с которым нечего церемониться.
Он промчался по газону вместе с преследующей его сворой, свернул в идущую от площади улицу, и только тогда я понял, куда он бежит. Я что-то прокричал и ринулся вслед. Ведь он наверняка хотел добраться до машины, на которой прибыл дядюшка Джордж и которая была собственностью последнего. Этого допустить было нельзя.
Я знал, что едва ли сумею догнать пришельца, и рассчитывал только на Чета. Надо полагать, он поставил одного-двух полицейских охранять машину, а пока проповедник будет их уговаривать, пройдет какое-то время и я успею перехватить его раньше, чем он умчится.
Конечно, он может попытаться одурачить и меня своим щебетаньем, но я усиленно внушал себе, что должен устоять.
Так мы мчались по улице — впереди незнакомец, чуть сзади свора лающих собак, а за ними я, — когда показалась стоящая у полицейского участка машина, которую все еще окружала порядочная толпа. Проповедник несколько раз каркнул — я затрудняюсь подобрать другое слово, — и люди поспешно стали расходиться. Он даже не замедлил своего бега, и тут следует отдать ему должное: он показал себя неплохим спортсменом, а футах в десяти от машины просто сильно оттолкнулся, подпрыгнул и словно поплыл к ней по воздуху, а затем плюхнулся прямо на место водителя. Возможно, все дело было в том, что собаки до смерти его напугали, а при определенных критических обстоятельствах человек способен буквально на чудеса, которые в обычное время кажутся невероятными. Впрочем, даже в этом случае проповедник продемонстрировал отличную атлетическую подготовку, никак не вязавшуюся с его внешностью огородного пугала.
Едва он оказался на месте водителя, как машина мгновенно взмыла в воздух и в считанные секунды, легко порхнув над крышами, исчезла в темном небе. Двое полицейских, которых Чет выделил для охраны, стояли, разинув рты и глядя на то место, где она только что находилась. Начавшие было расходиться по приказу незнакомца люди остановились и тоже удивленно таращились на пустое место. Даже собаки, носившиеся по кругу, были обескуражены и то и дело поднимали головы и жалобно подвывали.
Я стоял вместе со всеми, стараясь отдышаться после пробежки, когда сзади послышался топот и кто-то схватил меня за руку. Это был полковник Шелдон Рейнольдс.
— Что случилось? — встревоженно спросил он.
Я с горечью, и отнюдь не стесняясь в выражениях объяснил ему, что именно произошло.
— Он улетел в будущее, — заключил полковник. — Ни его, ни машины мы никогда больше не увидим.
— В будущее?
— Да. Скорее всего туда. Иначе это никак не объяснишь. Сначала я полагал, что Джордж установил контакт с "летающей тарелкой", но я ошибался. Незнакомец, должно быть, путешественник из будущего. Видимо, вы были правы в отношении его языка. Это новая семантика, своего рода стенографический язык, составленный из основополагающих звуковых комбинаций. Вероятно, такой язык можно создать искусственно, но это потребует много времени. Надо полагать, он возник или был позаимствован, когда их раса отправилась к звездам, — знаете, своего рода универсальный язык, вроде языка знаков некоторых индейских племен…
— Но ведь тогда выходит, что и дядюшка Джордж путешествовал во времени! — воскликнул я. — Да у него не хватит ума…
— Послушайте, — остановил меня полковник, — для того, чтобы путешествовать во времени, возможно, вообще ничего не нужно знать. Возможно, человек просто должен что-то почувствовать или быть в соответствующем настроении. Не исключено, что в современном мире найдется всего лишь один человек, способный испытывать подобные чувства…
— Но, полковник это же абсурд! Допустим, чисто теоретически, что Джордж действительно побывал в будущем. Почему же, скажите на милость, люди будущего выбрасывали свои вещи, почему там была эта самая свалка?
— Откуда мне знать, — сказал полковник. — Вернее, я не могу ручаться, но у меня есть одна гипотеза.
Он подождал, не спрошу ли я, какая именно, но, так как я промолчал, начал сам:
— Мы немало говорили о контактах с другими цивилизациями, которые рассеяны в космосе, и даже проводили специальные прослушивания космоса в надежде поймать сигналы, посланные разумными существами. Пока таких сигналов не удалось принять, и, возможно, что мы их вообще никогда не услышим, ибо отрезок времени, на протяжении которого цивилизация является высокоразвитой в технологическом отношении, может оказаться очень коротким.
Я покачал головой:
— Не пойму, к чему вы ведете. Какое отношение к сигналам из космоса имеет то, что произошло в Уиллоу-Гроув?
— Согласен, возможно, не такое уж большое, если не считать того, что если контакт когда-либо и состоится, он должен произойти с технологически развитой расой, подобной нашей. А, по мнению ряда социологов, технологическая фаза любого общества со временем сама себя изживает или же создает такие условия, против которых восстают люди, или, наконец, приводит к тому, что интерес общества переходит с технологии на другие вопросы, и…
— Постойте-ка, — прервал я. — Уж не хотите ли вы сказать, что та груда разного добра, которую видел Джордж, — это результат того, что человеческая раса далекого будущего отвергла технологическое общество и выбросила различные продукты техники? Но ведь это невозможно. Если даже когда-нибудь это и случится, то отмирание техники и всех ее атрибутов произойдет постепенно. Люди просто не могут в один прекрасный день решить, что техника им больше не нужна, и начать выбрасывать всевозможные отличные и полезные вещи…
— И все же это возможно, — мрачно произнес полковник. — Это могло быть и в том случае, если отказ явился следствием какого-то религиозного движения. Незнакомец, видимо, как раз и был евангелистским проповедником из будущего. Посмотрите, что он натворил здесь за такое короткое время. Пишущие машинки, радиоприемники, телевизоры, пылесосы, сваленные в кучу у памятника, — это же все продукты технологии!
— А как быть с картиной и ведром алмазов? — возразил я. — Их ведь не назовешь техническими изделиями.
Мы оба вдруг замолчали и уставились друг на друга в сгустившейся темноте. Нам одновременно пришла мысль, как глупо стоять и спорить просто ради спора.
— Не знаю, — пожал плечами полковник Рейнольдс. — Я только высказал предположение. Машина, конечно, пропала навсегда, а с нею и все то, что Джордж сложил на заднем сиденье. Но кое-что у нас все же осталось…
Один из двух полицейских, оставленных сторожить машину, внимательно прислушивался к нашему разговору.
— Простите, что позволяю себе вмешиваться, — запинаясь, сказал он. — Но от всего этого добра ничего не осталось. Все пропало.
— Все пропало! — в отчаянии закричал я. — И картина, и алмазы?! Но ведь я же предупреждал Чета, чтобы он принял…
— Шериф тут ни при чем, — возразил полицейский. — Он оставил нас двоих здесь, а двоих в здании сторожить вещи. А позднее, когда на площади началась вся эта петрушка, ему понадобились люди, и он…
— …принес картину, алмазы и все остальное сюда и положил в машину! — с ужасом догадался я, зная Чета и его образ мышления.
— Он считал, что таким образом мы вдвоем сможем охранять все сразу, — оправдывающимся тоном сказал полицейский. — Мы бы прекрасно справились, если бы…
Я повернулся и пошел прочь. Я не желал больше ничего слышать. Попадись мне сейчас Чет, я бы задушил его. И выбрался на тротуар и почувствовал, что за мной кто-то идет. Я обернулся — так и есть! — опять полковник. Глядя на меня, он безмолвно произнес: "Джордж". И тут меня осенило, я понял, что он имел в виду.
— Сегодня по телевизору будут передавать встречу "Янки" с "Близнецами"?
Полковник молча кивнул.
— Господи, тогда нужно скорее достать где-нибудь пива!
Мы сделали это в рекордно короткое время, причем каждый притащил по целой дюжине.
Но Джордж нас перехитрил. Он сидел перед телевизором в одних носках и с бутылкой пива в руке и следил за перипетиями игры.
Мы не промолвили ни слова. Просто поставили бутылки рядом с ним на пол, чтобы запас, не приведи бог, не кончился раньше времени, вышли в столовую и, тихо сидя в темноте, терпеливо принялись ожидать развития событий.
В шестом периоде ситуация повторилась. "Янки" провели уже двоих, а Мэнтл вышел на удар. Но ничего не произошло. Джордж продолжал потягивать пиво, чесать пятки и смотреть телевизор.
— Возможно, это случится в седьмом периоде, — сказал полковник.
— Возможно, — согласился я.
Мы упорно сидели в столовой, и наши надежды постепенно таяли. Ведь до конца сезона "Янки" всего лишь четыре раза встретятся с "Близнецами". А в следующем сезоне Мэнтл, как писали газеты, по всей вероятности, больше не выйдет на поле.
Доктор Стивен Картер сидел на колченогом стуле рядом с кроватью и наблюдал, как умирает Джейк Маккорд. Картер ничего не мог с этим поделать. Пуля попала мужчине в грудь и, пройдя под углом вниз, застряла в спине, не более чем в дюйме от позвоночника.
Чуть-чуть в сторону, и пуля попала бы в сердце. И это, сказал себе Картер, было бы гораздо милосерднее, гораздо лучше для всех, кого это касалось, особенно для Джейка.
Коптящий фонарь на столике у кровати мерцал на порывистом рассветном ветру, проникавшем сквозь разбитое стекло. Стекло, которое было заткнуто мешком с песком, но мешок разошелся, и теперь никто не подумал его починить.
Лицо человека, лежавшего на кровати, было грубым и суровым, словно вырубленным из гранита тупым топором. Высокие скулы резко выделялись в свете фонаря, а трехдневная щетина с проседью делала его намного старше. Обычно плотно сжатый рот приоткрылся, он отчаянно хватал ртом воздух, а волосы были взъерошены и напоминали тревожное крысиное гнездо с солью и перцем.
Джейк Маккорд боролся за свою жизнь, боролся так, как он боролся на протяжении многих лет. Так же, как он боролся с горем и разочарованием, засухой и снежной бурей, насекомыми, нехваткой воды и оружием тех, кто позарился на несколько акров, которыми он владел в течение нескольких лет.
Но это был его последний бой. Это был бой, в котором ему не суждено было победить. Картер сжал руки в кулаки, а затем расслабил их, растопырив пальцы, говоря себе, что никто ничего не мог бы сделать. От пули, которая попала человеку в грудь и прошла насквозь, не было лекарства.
Где-то снаружи, с рассветом, проснулся и запел жаворонок, и странно было слышать его песню в этой маленькой хижине, где лежит при смерти человек.
В темном углу у изножья кровати миссис Маккорд пошевелилась на стуле и на мгновение наклонилась вперед, так что бледный свет из окна упал на ее лицо… серое в предрассветных сумерках, с глазами, похожими на глубокие черные озера, и плотно сжатыми губами.
— Доктор, он не страдает?"
Картер покачал головой. — Возможно, он никогда и не страдал, миссис Маккорд.
Сквозь тонкую перегородку он услышал, как Мэри Маккорд помешивает дрова в камине, ставит на огонь кофейник. Дверь открылась, и послышались шаги к дровяному ящику. Охапка дров аккуратно легла на пол. Одно полено соскользнуло и стукнулось об пол.
Картер знал, что это Уокер, старший сын Маккордов.
— Он был хорошим человеком, — сказала миссис Маккорд, ни к кому конкретно не обращаясь, вероятно, даже не осознавая, что говорит о человеке на кровати как об уже умершем. — Он никогда ни о чем не просил, кроме жилья. Ему нужно было только место, где он мог бы построить свой дом, растить свою семью и пахать землю. Место, которое он мог бы назвать своим собственным. Мы переезжали с места на место, и везде было одно и то же…
Уокер Маккорд вошел в комнату, бесшумно ступая на цыпочках, и остановился за стулом Картера. В наступившей тишине доктор слышал, как дыхание молодого человека со свистом вырывается из его ноздрей.
Дыхание Джейка Маккорда сбилось и остановилось, снова участилось, в какой-то момент замерло и не возобновлялось. Картер потянулся к запястью мужчины, на мгновение задержал его, нащупывая пальцами биение пульса. Ничего не почувствовал и медленно положил руку обратно на кровать, поднялся и натянул одеяло, чтобы прикрыть лицо.
Миссис Маккорд всхлипывала в своем темном углу, и Уокер, подойдя к краю кровати, неловко наклонился, чтобы успокоить ее. Картер поднял с пола свою сумку, положил ее на стул и закрыл.
Он думал о том, что такие моменты, как этот, — худшая часть работы врача.
Предполагалось, что врачи должны лечить, вылечивать, спасать жизни… а не сидеть сложа руки и смотреть, как жизнь ускользает, не в силах пошевелить рукой, чтобы удержать ее.
Он знал, что у Маккордов были все основания ненавидеть его, все основания думать, что он не выполнил свой долг, что он не оправдал их доверия к нему. И все же, он также знал, что он ничего не мог сделать, ничего, что мог бы сделать кто-либо другой.
Он даже не мог ничего сказать. "Мне жаль" — вот и все, но этого было недостаточно. Это было неадекватно, этот извиняющийся тон, как будто кто-то мог извиниться за смерть.
Тяжело ступая, он вышел из комнаты и направился на кухню.
Утренний свет проникал через окна, а огонь в плите отбрасывал на стены красноватые отблески. Мэри Маккорд стояла перед плитой, сложив руки перед собой и склонив голову.
Картер поставил свою сумку на покосившийся стол и медленно подошел к ней. Она подняла голову, и в отблесках огня он увидел слезы в ее глазах.
— Он ушел, не так ли? — прошептала она, и он кивнул.
Рыдания сотрясали ее плечи, но она по-прежнему не поднимала головы.
— Я не буду плакать, — яростно сказала она Картеру. — Я просто не буду. Он бы не хотел, чтобы я плакала. Мы должны продолжать жить, все мы, что бы ни делали Плимптоны.
— Мэри, ты уверена, что это были Плимптоны?
— Кто еще это мог быть? — спросила она его. — Они пришли в темноте, когда папа выходил из сарая. Они застрелили его, а когда Клайд побежал к их лошадям, один из них ударил его кнутом.
Картер прошел через комнату к маленькой кровати, стоявшей в углу, и посмотрел на лежащего там мальчика. Его голова и лицо были замотаны бинтами, но он спал. Картер, глядя на него, почувствовал, как в нем всколыхнулся глухой гнев, когда он вспомнил о страшных ранах, которые крест-накрест пересекали лицо Клайда Маккорда. Только кнут, с вплетенным в него кусочком свинца на конце, мог нанести подобные раны. Кнут и грубая, безжалостная рука.
Его глаза скользнули по очертаниям жалкого тельца, скорчившегося под одеялом. Крошечный человечек. Маленький даже для своего возраста. Лет десяти, наверное. Может быть, чуть больше. Самое большее, не больше двенадцати.
Он не сказал семье, но знал, что у Клайда Маккорда на всю жизнь останутся шрамы на лице — жестокие следы того, что произошло несколько часов назад. Стук копыт по двору, лязг шестизарядного ружья, свист кнута.
Он отвернулся от кровати и подошел к плите. Мэри все еще стояла там, подняв голову, словно смотрела на разгорающийся свет, льющийся из окна.
— Я оставляю мазь для Клайда, — сказал он. — Наносите погуще и следите за чистотой ран. Смените повязки, когда они начнут пачкаться. Я зайду к нему снова, как только смогу освободиться. Возможно, сегодня вечером.
— Мы не уйдем, — сказала Мэри. — Они не смогут нас выгнать. Когда мы поселились здесь, папа сказал, что мы зашли уже достаточно далеко. Мы остаемся здесь, — сказал он, — и на всем западе не хватит оружия, чтобы заставить нас уйти отсюда.
Уокер Маккорд зашел на кухню.
— Я оставил там маму с ним, — сказал он. — Она сказала, что просто хотела немного посидеть там одна.
Лицо парня было изможденным, на щеках виднелись следы слез, а голос немного дрожал.
— Проследи, чтобы она хоть немного поспала днем, — сказал ему Картер.
Уокер кивнул. — Хочешь, я приведу твою лошадь?
— Не беспокойся, — сказал Картер. — Я сам за ней схожу. Ты отвел ее в сарай?"
— Ее покормили, — сказал Уокер.
— Приведи ее, Уокер, — сказала девочка. — Я налью доктору чашку кофе и приготовлю яйца. Наши куры уже начали нести яйца.
— Только кофе, — сказал Картер. — Если у вас все готово.
Ему хотелось броситься прочь, но он, конечно, не мог этого сделать. В то время было так много трудных моментов, подобных этому. Как будто уходишь и покидаешь какое-то место. Место, где человек потерпел неудачу и из-за своей неудачи оставил после себя печаль.
В хижине уже чувствовалась пустота, странное чувство пустоты, которое всегда приходит вслед за смертью.
— Я не знаю, как мы заплатим тебе, — сказала Мэри.
— Не думай об этом, — сказал ей Картер. — Никогда не думай об этом, пока не почувствуешь, что можешь.
Он выпил кофе стоя, а потом в дверях появился Уокер, чтобы сказать, что лошадь готова.
Выйдя на улицу, он немного постоял с юношей, прежде чем сесть в седло.
— Вам что-нибудь нужно сделать в городе? — спросил он.
Уокер сглотнул. — Конечно, доктор, если не трудно. Вы могли бы попросить священника Слокума приехать.
Картер кивнул. — И поговорю с шерифом.
— В этом нет необходимости, — сказал Уокер. — Совсем нет необходимости. Нет ничего такого, что можно было бы сделать по закону. Я никак не могу доказать, кто это сделал, но я знаю. И я твердо намерен выйти на тропу войны, сразу после похорон.
Картер схватил мальчика за плечо. — Не делай глупостей, Уокер. Тебе не сравниться с плимптонскими всадниками в стрельбе из ружей. Ты только выйдешь на улицу, и тебя тут-же убьют. Как раз тогда, когда ты больше всего нужен своей матери. Ты теперь главный, Уокер, и ты не можешь позволить, чтобы тебя убили.
Доктор вскочил в седло.
— Они сожгли наше сено, — яростно сказал Уокер. — И они застрелили нашу собаку, и угнали наш скот. Мы все это выдержали. Мы даже не пытались сопротивляться. Но теперь они убили моего отца и заплатят за это. Они заплатят за все, что сделали.
— Подожди немного, — посоветовал доктор. — Что-то обязательно должно произойти. Такие вещи должны когда-то заканчиваться. Они не могут продолжаться вечно. В конце концов, есть такая вещь, как закон и порядок, и когда-нибудь эта страна почувствует это на себе…
Он развернул лошадь и направился вниз по тропе.
Солнце еще не взошло, хотя на востоке быстро светлело. Перед ним, пока он ехал, огромным зеленым ковром расстилалась долина Тамблинг Кей, зажатая между горными отрогами, которые протянулись, как растопыренные пальцы.
Воздух был острым от ночной прохлады и насыщенным запахом сосен. В траве, росшей вдоль тропы, свистели птицы, а другие пели в зарослях и лесополосах, которые прилепились к пологим холмам.
Коричневое пятно в дальнем конце зеленой долины обозначало строения ранчо Боба Плимптона "Тамблинг Кей", и, глядя на них, Картер заметил бледные струйки дыма, поднимавшиеся из далеких труб.
— Самое время, — сказал он себе, — заглянуть в Плимптон.
От "Тамблинг Кей" веяло благополучием. Постройки были добротные, а дом на ранчо, в отличие от большинства других, был окружен огороженным двором с лужайкой и несколькими клумбами цветов, которые в конце года пышно цвели.
Подъехав к коновязи перед воротами двора, Картер обратил внимание на загон с ухоженными лошадьми, аккуратные скирды сена, стоявшие между двумя конюшнями, услышал смех, доносившийся из кухни, и скрежет, который издавала ветряная мельница на усиливающемся ветру.
Толстый пес неторопливо вышел поприветствовать его, виляя хвостом, когда он открыл калитку и поднялся по ступенькам широкого парадного крыльца.
Дверь распахнулась прежде, чем он дошел до нее, и на пороге появился Боб Плимптон с протянутой рукой.
— Как раз к завтраку, док, — сказал Плимптон. — Мы поели, но еще много осталось. Я попрошу повара…
Картер покачал головой. — Мне нужно спешить обратно в город. Просто зашел перекинуться парой слов.
— Кто-то заболел? — спросил Плимптон, придерживая дверь, чтобы Картер мог войти.
Картер кивнул. — Был у Маккордов.
— Вы уверены, что не хотите позавтракать? — спросил Плимптон. — Не составит труда принести вам.
— Да, я уверен. Просто хотел вам кое-что сказать.
Плимптон провел его в каморку рядом с гостиной, которую он использовал в качестве кабинета, пододвинул стул для своего посетителя и сел в потрепанное кресло, стоявшее перед заваленным мусором столом с выдвижной крышкой.
Владелец ранчо погладил свои обвисшие усы и пристально посмотрел на Картера.
— Вас что-то беспокоит, док?
Плимптон, подумал Картер, был человеком, который нравился с первого взгляда. Человек, которого нельзя было не полюбить. Он только начинал седеть и его лицо все еще сохраняло черты молодости. Широкоплечий мужчина с проседью на висках, сидел в кресле, подчеркивая свою массивность.
— Джейк Маккорд умер сегодня утром, — ровным голосом сообщил ему Картер.
Лицо Плимптона слегка исказилось. — Мне жаль это слышать, док. Джейк был действительно хорошим соседом.
— Кто-то застрелил его, — сказал Картер. — Джейк возвращался из сарая, где возился с какой-то домашней работой. С ним был малыш. Его зовут Клайд. К ним подъехали двое мужчин, и, не говоря ни слова, один из них выстрелил в Джейка. Затем, когда Клайд с криком бросился на них, второй ударил его кнутом по лицу.
Плимптон неподвижно сидел на стуле, выражение его лица не изменилось. Его большие руки лежали на коленях, пальцы были аккуратно переплетены.
— Мне очень жаль, — сказал Плимптон. — Для меня это очень тяжело. У меня были проблемы с Маккордом, но мы все равно были соседями. Я могу что-нибудь для них сделать?
Картер покачал головой. — Сейчас никто ничего не может для них сделать. Разве только, оставить их в покое.
— Я, пожалуй, подъеду, — сказал Плимптон.
— На вашем месте я бы этого не делал, — сказал Картер.
Глаза Плимптона чуть сузились. — Почему — нет?
— Потому что они считают, что это ваши люди застрелили его, — сказал Картер.
Плимптон разжал руки, потянулся к подлокотникам кресла и сжал их.
— Вы пришли, чтобы сказать мне это? — В его гулком голосе прозвучала угроза.
— Я пришел сказать вам, — сказал Картер, — что меня уже достали эти дела с огнестрельными ранениями. Не проходит и недели, чтобы меня не вызывали по одному из них.
Плимптон ничего не сказал, но вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что Картер удивился, как дерево выдержало.
— Видите ли, — сказал Картер, медленно выговаривая слова, чтобы подобрать правильные, — задача врача — устранить причину болезни. Сначала найти ее, определить, что это такое, а затем избавиться от нее. Эти перестрелки в окрестностях Плимптона приобретают характер болезни. Можно сказать, это почти эпидемия.
— Вы полагаете, — тихо, даже слишком тихо спросил владелец ранчо, — что их слишком много.
Картер кивнул. — Слишком много. Дюжина в год… что ж, возможно, это было бы приемлемо. Вероятно, это было бы даже нормально для этой местности. Но их больше. Намного больше.
— И ты обвиняешь меня, — огрызнулся Плимптон. — Ты обвиняешь моих людей.
— Нет, я вас не обвиняю, — сказал Картер. — Просто предупреждаю вас. Интересно, может быть, вы могли бы что-то сделать, чтобы снизить заболеваемость. Что-то, что вы могли бы сделать или сказать, чтобы это исправить, чтобы их было не так много. Небольшое кровопролитие время от времени, Плимптон, это нормально. Я полагаю, это просто одна из тех вещей, которых мы должны ожидать, когда страна новая и дикая, еще не вполне обжитая. С этим нам приходится мириться. Но кровопролитие должно было бы уже немного утихнуть. Но это не так. За последние два года или около того ситуация стала хуже, чем когда-либо.
Плимптон наклонился вперед и похлопал Картера по колену. — Позвольте мне рассказать вам историю, док. Историю, которую, возможно, вы никогда не слышали. О том, как кто-то подыскал ему ранчо и ему пришлось нелегко. Надо было ездить на санях, из-за сильных снегопадов, которые однажды уничтожили половину стада, и индейцев, которые время от времени появлялись, чтобы убежать от всего, что попадалось им на пути. Но, наконец, после долгих лет он встал на ноги и просто остепенился и успокоился…
— Я уже слышал эту историю раньше, — перебил его Картер. — И как раз в это время начали появляться "нестеры"[1]. Они поселились на земле, которая, как он считал, принадлежала ему. Они заделали норы и обнесли участки заборами, вспахали землю, на которой никогда ни чего не росло, кроме травы, а когда им захотелось мяса, они просто вышли и сбили с ног первую попавшуюся корову. Обычная история.
— Только, — сказал Плимптон, — они не довольствуются тем, что просто время от времени забивают скот. Нет, уже нет. За последний год я потерял больше тысячи голов крупного рогатого скота.
— Конечно, в ваших словах есть правда, — согласился Картер, — но оружием это не уладишь.
— Я по-прежнему пристреливаю любого вора, которого поймаю на открытом месте, — прорычал Плимптон.
— Джейк не угонял ваш скот, — сказал Картер.
— И никто не скажет, по крайней мере вслух, что я застрелил Джейка, — предупредил Плимптон.
Картер проигнорировал вызов. — Вы должны понимать, — сказал он владельцу ранчо, — что ситуация изменилась. Старые времена свободного выгула прошли. Возможно, с вашей точки зрения, это очень плохо, но это правда, и вы должны с этим смириться. Идите и убейте всех, кто вас беспокоит, и через шесть месяцев все будет по-другому. Колеса фургонов грохочут по всему западу, и такие люди, как вы, не смогут их остановить.
— По крайней мере, — сказал Плимптон, и в его голосе зазвучали убийственные нотки, — я могу перестать пасти свое собственное стадо и мне не придется выслушивать любого сладкоречивого простофилю, которому не нравится, как я веду дела.
Картер медленно поднялся со стула. — Я надеялся, что вы отнесетесь к этому по-другому, — сказал он.
— Убирайтесь, — прорычал Плимптон.
— И убийства продолжатся? — спросил Картер.
— Я сказал, убирайтесь!
— Послушайте, — сказал Картер, — запомните, что я вам сказал… Что работа врача заключается в том, чтобы найти корень проблемы…
Плимптон с ревом вскочил со стула. Картер увидел, как его кулак обрушился на него, сокрушительный удар, который начался с колена и со свистом устремился к его голове.
Картер сделал один быстрый шаг назад, наклонил голову и почувствовал, что удар прошел мимо, обладая убийственной силой.
Еще шаг назад, и еще один, и перед ним оказался Плимптон, потерявший равновесие из-за силы пропущенного удара. Голова мужчины была повернута под углом, а тело наклонено вперед, несмотря на удар, который так и не достиг цели.
Если бы Картер задумался, то, возможно, не сделал бы того, что сделал. Позже, когда он был трезв, он понял, что никогда бы этого не сделал. Но времени на раздумья не было… И этот выпяченный подбородок, эта повернутая голова…
Картер развернулся на носке правой ноги, чтобы действовать всем телом, и с жестокой точностью ударил кулаком в челюсть, прямо в подбородок. Продуманный удар, нанесенный скорее с отстраненным интересом, чем со злостью.
На какую-то долю секунды в глазах Плимптона промелькнуло тупое удивление, в то время как его огромное тело завалилось назад… назад, чтобы рухнуть в кресло и отъехать с ним в угол.
Кресло раскололось под весом падающего человека, и Плимптон замер на его обломках, наполовину прислонившись к стене, распластавшись, как грязная тряпка, которую кто-то выбросил.
Картер потер костяшки пальцев правой руки, удивляясь, сколько в них было ума.
Он уставился на Плимптона и удивился, что тот не испытывает сожаления.
Мужчина пошевелился и застонал, попытался сесть, застонал и снова упал на спину.
С того места, где он стоял, Картер быстро поставил диагноз. Ранен не сильно. Потерял сознание. Челюсть у него будет болеть день или два.
Он неторопливо повернулся, прошел через гостиную к входной двери и вышел. В задней части дома он услышал торопливые шаги и чей-то зов. Толстый пес, все еще радостно помахивая хвостом, степенно проводил его до ворот и стоял, глядя, как он уезжает.
К тому времени, как он добрался до Бейсин-Сити, правая рука Картера заметно распухла, и он понял, что нужно что-то делать. Он сказал себе, что приложит лед, чтобы уменьшить опухоль, а потом вспомнил, что во всем Бейсин-Сити негде достать лед.
Он был голоден и измучен, устал после долгого ночного бдения, немного потрясен встречей с Плимптоном. Ему нужно было побриться и переодеться, и он решил, что сделает это перед завтраком. Он подъехал к единственному в городе ресторану и окликнул китайца, который утверждал, что управляет им.
— Тарелку яичницы с ветчиной через полчаса, Чарли, — сказал он.
Китаец склонил голову в быстром поклоне, означавшем, что он понял, и широко улыбнулся.
— Сделает, — решил он.
Картер оставил лошадь в платной конюшне и прошел по почти пустынной улице к своему жилью, совмещенному с офисом, расположенному над банком.
Он решил, что за четыре года, что он здесь проработал, Бейсин-Сити мало изменился. Он отчетливо помнил тот день четыре года назад, когда они с Четом Сондерсом, кучером почтовой кареты, приехали из Антелоуп-Спрингс, ближайшего железнодорожного городка, расположенного в сорока милях к югу.
Он мрачно улыбнулся при этом воспоминании. Только что приехавший из Огайо, с его упорядоченными фермами и аккуратными городками, он был потрясен Бейсин-Сити. Он не был уверен, что до сих пор не испытывает к нему ни малейшего отвращения. Но, как он сказал себе, это было место, где можно было начать. Новый город, который будет расти, город, в котором нет врача. Место, где молодой человек, при условии, что он будет прилежно работать и немного побродит по городу, чтобы люди его знали, мог бы основать солидную практику.
Воспоминания об Огайо все еще были живы в нем, и он слегка поежился, глядя на выцветшие фальшивые фасады и нескольких стреноженных ленивых пони, развалившихся у коновязи. В салуне "Позолоченная лилия" кто-то засмеялся, а с улицы донесся стук молота о наковальню — кузнец с утра пораньше приступил к работе.
Он устало поднялся по лестнице в офис. Побрился, переоделся в свежую одежду, а затем съел яичницу с ветчиной. После чего собирался поспать часок-другой.
Когда он открыл дверь, какой-то мужчина поднялся со стула и повернулся к нему лицом.
— Доброе утро, док, — сказал он.
Картер был удивлен. нечасто к нему приходили пациенты в столь ранний час.
Мужчина, которого он увидел, был Мэтт Денби, один из местных жителей к северу от "Тамблинг Кей".
— Не рановато ли ты пришел, Мэтт? — спросил Картер.
Мэтт согласился с ним. — Лег пораньше. Встал ни свет ни заря. У меня были кое-какие дела в городе.
— Меня всю ночь не было дома, — сказал Картер. — Только что вернулся. Надеюсь, вам не пришлось слишком долго ждать.
— Всего час или около того, — ответил Мэтт. — Я ненадолго задремал, сидя в кресле. Проснулся совсем недавно.
— Чем я могу тебе помочь? — спросил Картер. — Надеюсь, с женой все в порядке.
— С ней все в порядке, — сказал Мэтт. — Ни с кем из нас ничего не случилось. Просто зашел узнать, сколько я тебе задолжал.
— Я должен это проверить, — сказал Картер.
Он выдвинул ящик стола, достал потрепанную бухгалтерскую книгу, перелистал страницы.
— Выходит двадцать долларов, Мэтт.
— У меня столько нет, — сказал Мэтт.
— Да ничего страшного. Ты можешь заплатить мне в любое время.
Мэтт вытащил бумажник и неловко порылся в нем пальцами.
— Я должен рассчитаться с вами прямо сейчас, — сказал он. — Видите ли, мы срываесмя.
— Срываетесь? Вы имеете в виду, уезжаете?
— Да, именно так. Но вам не о чем беспокоиться, док. Я заплачу вам пять долларов сейчас, а остальное пришлю почтой. Я ни в коем случае не могу не отдать то, что должен вам, док. Вы спасли Дженни, и это стоит больше, чем я когда-либо смогу вам заплатить.
Он положил на стол три бумажки по одному доллару и и одну в два доллара и убрал бумажник в задний карман.
— Я выпишу тебе расписку, — сказал Картер.
Пока он писал, он спросил: — Куда вы едете, Мэтт? У тебя есть на примете место получше?
Мэтт неловко переступил с ноги на ногу. — Не совсем получше. Просто попытаюсь. Наверное, ноги чешутся. Еду дальше на запад.
— Какое-нибудь конкретное место?
— Нет. Только на запад. Впереди еще много земли.
Картер перестал писать и отложил карандаш.
— Ты хочешь сказать, что все… — сказал он. — Ты уезжаешь, потому что боишься Плимптона.
Мэтт заерзал. — Не то чтобы я испугался, док. Но мне это все равно не нравится. Я не особо возражал против того, что творили обычные люди. Кажется, с этим можно было смириться. Но с тех пор, как Плимптон начал разъезжать с охотничьими ружьями, я почему-то не могу чувствовать себя комфортно.
Картер снова взял карандаш и начал писать.
— Джейк Маккорд умер сегодня утром, — сказал он. — Кто-то застрелил его.
— Я же говорил вам, — сказал Мэтт. — Это уже не то, что было раньше. Это не просто небольшая междоусобица. Плимптоновцы объявили нам войну. Прислали банду бандитов, чтобы нас выгнать.
— Мне неприятно видеть, как ты уходишь, Мэтт, — сказал Картер. — Вы, ребята, начинаете отступать, и Плимптон выигрывает. Это только затягивает ситуацию. Если он поступит так с одним из вас, он решит, что может поступить так со всеми вами.
— Вы хотите сказать, что, по-вашему, мы должны бороться с ним? — спросил Денби. — Начистим наши стволы и отправимся за ним.
Картер покачал головой. — Я не знаю, — сказал он. — Это то, чего я не могу вам посоветовать. Сам я не боец. Я здесь новичок. На самом деле я не знаю, что бы я сделал. Все, что я знаю, это то, что мне неприятно видеть, как ты уезжаешь.
— Плимптон уже все уладил, — с горечью сказал Денби. — Эта его большая долина. Ты ее видел.
— Конечно, видел.
— По закону это не принадлежит Плимптону, — сказал Мэтт. — Он прибрал это к рукам много лет назад в соответствии с законом о болотных землях. Ты знаешь. Все, что вам нужно сделать, это поклясться, что земля находится под водой, и вы можете запилить такой большой кусок, какой вам захочется.
— Этот закон был отменен, — сказал ему Картер. — Слишком много долин превратились в болота.
— Конечно, — согласился Мэтт. — Конечно, его отменили. Но это не значит, что Плимптон отказался от долины. Он восстановил его, чтобы иметь возможность держаться за него.
— Я не понимаю, — запротестовал Картер. — Как он мог такое сделать?
— Он в сговоре с земельным управлением, — сказал Мэтт. — Скорее всего, заплатил им что-то. Может, до сих пор платит… Когда я приехал сюда, то попытался подать заявку на участок в верхней части долины, но Грант сказал, что он закрыт для въезда. Сказал, что остались только предгорные участки.
Картер постучал карандашом по столешнице. — Понятно, — сказал он. — Понятно.
— Само собой разумеется, что дальше к западу должно быть много земли в долинах, — сказал ему Мэтт. — Земля, на которую можно подать документы. Земля, на которой можно пахать.
Картер поднялся из-за стола, мысленно встряхнулся и протянул расписку.
Мэтт взял ее. — Вы говорите, они убили Джейка?
Картер молча кивнул.
— Это того не стоит, — заявил Мэтт. — Земля не стоит того, чтобы за нее умирать.
Он аккуратно сложил расписку, сунул ее в карман рубашки и, тяжело ступая, вышел за дверь.
Один человек умер, а другой уезжает. И все это за один день. Но они были не первыми и не последними.
Картер обнаружил, что ему трудно держать вилку. Костяшки его пальцев болели, а рука распухла еще больше, хотя он знал, что через несколько часов опухоль может начать спадать и, вероятно, к завтрашнему дню рука будет как новенькая.
Он подцепил на вилку ломтик ветчины, намазал его яичным желтком и с жадностью прожевал. Он попытался изобразить легкое раскаяние из-за того, что так сильно ударил Плимптона, но не смог. Возможно, это было то, о чем он мечтал уже много месяцев.
Он оглядел ресторан. Маленький, чистый и почти уютный. Во всяком случае, настолько уютный, насколько вообще может быть уютным помещение в Бейсин-Сити. Солнечный свет, проникавший сквозь окно, освещал рыжего кота, лежавшего на подоконнике.
Картер, сказал он себе, ты дурак, что так волнуешься из-за этого. Это тебя не касается. Тебя не касается, сколько людей будет застрелено или сколько встанет и уйдет. Ты и понятия не имеешь о том, что Плимптон сделал много лет назад — украл долину или подкупил, или шантажировал бесчестного чиновника из земельной конторы, чтобы тот позволил ему оставить ее себе. Не твое дело, что людей, которые приезжают обустраивать свое хозяйство, преследуют люди, у которых пальцы всегда на спусковом крючке.
Но, возможно, — сказал он, противореча сам себе, — в конце концов, это может быть твоим делом. Ведь врач заботится о своих пациентах. Почти так же, как священник заботится о своих прихожанах. Следит за ними и оберегает их от болезней и смерти. Друг, готовый прийти по первому зову. Друг, который притворяется, что ему не нужна плата, если на него сильно давят.
Он поморщился от своих мыслей и потянулся за ломтем хлеба, чтобы подчистить тарелку.
Погруженный в свои мысли, он не услышал, как открылась и снова закрылась дверь, и только когда на стол упала тень, закрывая солнечный свет, льющийся из окна, он осознал, что кто-то стоит перед ним.
Он поднял глаза и увидел долговязую, жилистую фигуру. Какое-то мгновение он не узнавал этого человека, но потом вспомнил его глаза. Каменные глаза, которые блестели, даже когда мужчина стоял спиной к солнцу. Пара глаз, которые невозможно забыть. Бригадир Плимптона.
— Привет, Мэйпс, — сказал он. — Садись.
— Я пришел не рассиживаться, — сказал Мейпс, и его голос был ровным и невыразительным.
— Тебя прислал Плимптон? — спросил Картер.
Эрни Мейпс засунул большие пальцы в подмышки жилета и сплюнул на пол, не поворачивая головы.
— Меня никто не посылал, — объявил он. — Я пришел по собственному желанию.
Картер снова опустил глаза в тарелку, аккуратно доел остатки яйца и потянулся за кофейной чашкой.
— Ну, говори, — сказал Мэйпс, и голос его по-прежнему был невыразительным и звучал чуть громче шепота.
Картер выпустил из рук кофейную чашку и снова посмотрел на мужчину.
— Мне не о чем с тобой говорить.
— Лучше бы ты этого не делал, — сказал Мейпс.
— Ты имеешь в виду утренний переполох?
Мейпс кивнул, его глаза все еще блестели.
— Мне нечего сказать по этому поводу, — сказал Картер. — Если Плимптон хочет поговорить об этом, скажи ему, чтобы он пришел сам, а не присылал своего наемного работника.
Мейпс положил руки на крышку стола и наклонился так, что его глаза оказались почти на одном уровне с глазами Картера. — Я очень стараюсь быть терпеливым, — заявил он. — Если бы ты не был таким занудой, я бы пристрелил тебя на месте.
— Послушай, Мейпс, — сказал Картер, — все это довольно просто, если вдуматься. Плимптон замахнулся на меня и промахнулся. Я замахнулся на него и не промахнулся. Вот и вся история. Что может быть проще этого?
— Док, — заявил Мэйпс, — ты суешь свой нос не в свое дело. Ты становишься чертовски любопытным. Нам нравится, что ты работаешь на ранчо, и мы бы не хотели, чтобы с тобой что-нибудь случилось, скажем так, внезапно.
— Возможно, как пуля?
— Прямо между глаз, — предположил Мэйпс.
Картер пожал плечами. — Это все, что ты можешь сказать?
Он посмотрел на Мэйпса, и тот ничего не сказал, а просто уставился на него своими каменными глазами.
— Потому что, если это так, — сказал Картер, — у меня есть дела, которыми я должен заняться. Я собираюсь пойти в земельный отдел и спросить Гранта о том, как оформить документы на участок площадью в четверть гектара прямо в центре Плимптон-Вэлли.
Мейпс молчал, не сводя глаз с Картера. — Ты псих, — наконец сказал он. — Ты не можешь подать документы на эту землю.
— Это я и собираюсь выяснить, — заявил Картер. — Могу ли я подать на это в суд или нет. Грант, возможно, и способен обмануть этих бедных бродяг, которые приходят сюда, но он не может обмануть меня. Если земля открыта для въезда, я узнаю об этом.
Мейпс наклонился вперед, приблизив свое лицо. — На твоем месте, док, я бы этого не делал. Ты можете узнать слишком много.
— Понятно, — серьезно сказал Картер. — Значит, земля на самом деле не принадлежит Плимптону.
Мейпс убрал правую руку со стола и демонстративно потянулся к поясу.
Картер вытянул руку, схватил кофейную чашку и выплеснул дымящееся содержимое в лицо Мэйпсу.
Почти тем же движением он вскочил на ноги, схватился за спинку стула и оторвал его от пола. Мэйпс отшатнулся назад, в одной руке у него был пистолет, а другой он закрывал лицо.
Картер с легкостью взмахнул стулом и со страшной силой опустил его на пол. Мэйпс попытался увернуться, но было слишком поздно.
Стул врезался ему в голову. Перекладины выскочили из ножек и рассыпались по полу. Мейпс рухнул, как подкошенный. Пистолет выпал из его руки и со стуком упал на пол.
Картер уронил несколько обломков стула, которые еще оставались, и наклонился, чтобы поднять упавший пистолет.
Чарли стоял в дверях, ведущих на кухню, с бледным лицом, искаженным тревогой.
— Сколько я тебе должен, Чарли? — спросил Картер.
Чарли оценил ситуацию. — Яичница с ветчиной, шесть кусочков. Стул, пять долларов.
— Не слишком ли ты много хочешь за стул? — спросил Картер.
— Хороший был стул, — " сказал Чарли. — Очень забавно.
Картер расплатился и вернулся в номер. Мэйпс зашевелился и застонав сел.
— Я убью тебя за это, док, — заявил он, и это было спокойное заявление, как будто он говорил о погоде.
Картер вскинул пистолет. — Я оставлю это в "Золотой лилии", — сказал он. — Можешь зайти и забрать.
С Запада надвигалась первая весенняя гроза. Через окно рядом с кроватью Картер мог видеть игру молний на горизонте и слышать глухие раскаты грома, разносящиеся над землей.
Картер натянул одеяло до плеч и закрыл глаза. Сон накатил черной волной, чтобы поглотить его, и он смутно подумал, как странно, что он проснулся. Никогда раньше гроза не будила его.
Затем он сел, напрягся и прислушался. Прислушиваясь к тихому звуку, который проникал в его мозг между раскатами далекого грома.
Звук повторился, приглушенный стук.
Картер опустил ноги на пол, осторожно выпрямился, пытаясь глазами проникнуть в темноту комнаты. Окно на мгновение озарилось вспышкой далекой молнии, и на секунду комната замерцала, и он увидел, что в ней ничего нет. Ничего, что могло бы вызвать этот шум.
Стук раздался снова, и Картер впервые понял, что это такое. Кто-то стучал в дверь.
Потянувшись за халатом, он поморщился в темноте, ругая себя за нервозность. Врач должен привыкнуть к тому, что его поднимают с постели в любое время суток, сказал он себе.
— Иду, — крикнул он.
Он нашел лампу и, шаря в темноте, нащупал стоявший рядом стаканчик со спичками. Зажег их, он отнес в кабинет, распахнул дверь.
Незнакомец моргнул от света.
— Вы доктор?
Картер кивнул. — Чем я могу вам помочь?
— Мой напарник ужасно болен, — сказал ему мужчина. — Я очень боюсь, что он не выживет.
— Где ваш напарник?
— На Снежной горе.
— Это далеко.
— Конечно, это так. Но вы ближайший врач. Мы ставим капканы зимой и проводим разведку, когда нет возможности ставить капканы.
— Что случилось с вашим напарником?
— Это, должно быть, из-за персиков, док.
Картер мрачно кивнул. — Простояли открытыми в банке пару дней.
Мужчина согласился с ним. — Это верно. Открыл банку и решил, что мы все съели. Затем Тед обнаружил, что в банке остался один кусочек, и проглотил его. Это разозлило меня до чертиков. Я сам хотел этот персик.
Картер увидел, что охотник-старатель был невысоким человеком, едва ли старше ребенка. На носу у него были веснушки, а из-под потрепанной широкополой шляпы торчали нечесаные светлые волосы. Рубашка на нем была порвана, а джинсы заляпаны грязью. Руки у него были не слишком чистыми. Патронташ на поясе представлял собой простую полоску кожи с петлями для патронов — никаких изысканных украшений. Шестизарядный пистолет был под стать ему. Простая рукоятка.
— Нам нужно спешить, док, — сказал он.
— Думаю, да, — согласился Картер. — Сходи в конюшню и возьми мою лошадь. Ты знаешь, где она находится?
Мужчина кивнул. — Был в городе раз или два, — сказал он.
Вернувшись в свою комнату, Картер поспешно оделся, снял с гвоздя тяжелый плащ для верховой езды. Он ждал у подножия лестницы с сумкой в руке, когда мужчина спустился по улице, ведя за собой лошадь.
Ночь была непроглядно темной, если не считать вспышек молний, и в воздухе было душно. Можно было почти почувствовать запах надвигающейся грозы.
В городе царила тишина, и стук копыт их лошадей, несущихся рысью по улице, отдавался гулким эхом. Из дома выбежала собака, зарычала на них и скрылась в темноте за зданиями. На усиливающемся ветру застучала ветряная мельница.
— Как тебя зовут? — спросил Картер.
— Беккер, — сказал ему другой и добавил: — Нам лучше поторопить этих пони.
Следуя по тропе, огибающей долину Плимптона, Картер напряженно всматривался в то место, где стояли здания. Но света не было видно. Где-то далеко, в верхнем конце долины, мычала корова, и в темноте этот звук отдавался дрожью.
С запада упало несколько капель дождя, огромных холодных капель, и ветер со свистом колыхал траву на обочине тропы.
После первых нескольких капель дождь прекратился. Молнии поднимались все выше в небе — это были уже не просто змеи, которые проносились и мерцали вдоль горизонта, а ярко-синие молнии, которые дрожали и повисали в воздухе над головой.
Лошади продолжали двигаться быстрым шагом, и Картер, все еще одурманенный сном, снова и снова ловил себя на том, что вот-вот задремлет.
Они пошли по тропинке, которая вела мимо дома Маккордов, и когда они проходили мимо него, сверкающая полоса молнии со свистом прорезала небо, осветив дом Нестеров таким ярким светом, который разительно контрастировал с темнотой, окутывавшей его раньше.
В ярком, режущем глаза свете, который на мгновение задержался на скоплении зданий, Картер увидел это место в мельчайших деталях: покосившийся сарай, покосившийся стог сена, лошадь, которая стояла, сгорбившись, прислонившись к нему. И когда окна дома на мгновение замерцали, Картеру показалось, что он заметил движение за одним из них, как будто кто-то стоял там и смотрел на них.
Затем вспышка молнии погасла, и снова наступила темнота, черная и плотная еще до того, как невероятная синева вспышки исчезла из памяти.
Темнота и нарастающий раскат грома, который приближался все ближе и ближе, словно поезд, несущийся по небу, пока не расколол воздух разрывающим звуком, заставившим лошадей шарахнуться в сторону и в ужасе натянуть удила.
Тропа вела все выше и выше, пока они не пересекли отрог, где ветер яростно налетал на них, ветер, полный острого предупреждения, ветер, который казался живым существом. И все же дождь прекратился.
Картер пришпорил свою лошадь, поравнявшись с Беккером, и крикнул ему сквозь вой ветра. — Сколько еще?
— Совсем недалеко, — крикнул в ответ мужчина.
Но это было нечто большее, чем просто прогулка. Картер прикинул, что прошло еще по меньшей мере полчаса, прежде чем они обогнули крутой утес и оказались в устье каньона, где горел костер.
В голове у Картера зазвенели тревожные колокольчики, и он напрягся в седле, крепко сжимая поводья в кулаке. Но прежде чем он успел что-либо предпринять, лошадь сделала полдюжины шагов, и он оказался в круге света. Дюжина мужчин сидела вокруг костра, а один стоял рядом с ним, не более чем в трех шагах от того места, где Картер остановил свою лошадь.
Высокий мужчина с ружьем в руке и в шляпе, сдвинутой на затылок, так что свет костра падал на его лицо.
Лицо у него было худое и жесткое, а глаза блестели на свету.
— Рад вас видеть, док", — сказал Эрни Мейпс.
Время на секунду замерло, словно в промежутке между секундами, — это колебание задержало дыхание перед надвигающейся бурей, холодный гнев пронзил мозг Картера.
Хлынул дождь, почти сплошная пелена дождя, как будто кто-то, разозленный ожиданием, с яростной силой швырнул ее из темноты, сгустившейся вокруг костра.
Лошадь Картера встала на дыбы испугавшись вспышки молнии, ее передние копыта взметнулись в воздух почти перед самым лицом Мэйпс. Костер и люди вокруг него растворились во вспышке фиолетового сияния, когда ночь прорезала молния.
Красное пламя вырвалось из дула пистолета Мэйпс, а затем лошадь Картера развернулась и помчалась обратно по тропе, напуганная внезапными потоками воды, низвергающимися с неба, и ослепительной вспышкой, заполнившей мир.
Картер низко пригнулся, ослепленный, шаря на ощупь. Лошадь под ним дернулась, отчаянно пытаясь удержаться на ногах. Картер почувствовал, что поднимается в воздух, отчаянно схватился за луку седла, почувствовал, его сжатые пальцы скользят по мокрой коже.
Затем лошадь исчезла из-под него. Он плыл в море черноты. Не было ощущения, что его подбрасывают или он падает, не было мысли о катастрофе.
Его тело ударилось о дерево, проскреблось по отвесной каменной стене и с хрустом ударилось о землю.
Дыхание с бульканьем вырвалось из его легких, и ему показалось, что чья-то огромная рука распростерлась над ним, медленно и неумолимо вдавливая его в мокрую землю. Его желудок поднялся и ударил его по лицу, и вся энергия была выжата из его тела, превратив его в поникшее существо.
Долгие минуты Картер лежал, прижавшись к земле, а дождь бил ему в лицо, и вокруг него текли ручьи. Силы возвращались понемногу. Поначалу слабая сила позволяла ему цепляться за землю дрожащими пальцами. Затем у него хватило сил медленно приподняться, пока он не сел прямо.
Наконец, у него хватило сил встать на колени и поползти, ухватиться за дерево, которое он нашел в темноте, и выпрямиться.
Он прислонился к дереву, обхватив одной рукой его шершавый ствол, цепляясь за него, в то время как его желудок скручивало, и он задыхался, а маленькие красные огоньки в бесконечном танце кружились в его больной голове.
Буря с ревом обрушилась на него, буря, которая сдерживалась, которая, казалось, с такой неохотой рвалась наружу, но теперь наверстывала упущенное. Дерево застонало, а за ним заскулила стена утеса, когда ветер налетел и заскользил вдоль нее.
Откуда-то, словно издалека, донесся крик, а затем другой звук, звук, который не был связан с бурей, звук, который обрушился на него. Целенаправленный звук, в котором была своя ритмичность — стук лошадиных копыт по тропе.
Картер, пошатываясь, обогнул дерево, пока не оказался между ним и каменной стеной.
На вершине утеса прогремел гром, и сверкнула молния, осветив мокрую ночь призрачными вспышками.
Всадники выехали из — за поворота тропы — четверо, сгорбившись от дождя.
Картер прижался к дереву, пытаясь успокоить дыхание, отчаянно надеясь, что молния не выдаст его.
Четверка проехала мимо, лошади бежали рысью.
Они преследуют меня, сказал себе Картер. Они охотятся за мной, точно так же, как человек охотился бы за бешеной собакой или изголодавшимся по мясу медведем. И когда они доберутся до меня, они не будут задавать вопросов, не скажут ни слова. Они будут стрелять на поражение, а когда рассветет, стервятникам будет чем поживиться.
Он крепко ухватился за дерево обеими руками и попытался успокоиться, попытался урезонить себя, побороть слепую, затравленную панику, которая поднималась в нем.
Ни лошади, ни ружья. Даже шляпы не было. Он потерял шляпу, когда его сбросила лошадь. Он смутно представлял, где находится.
Из своего укрытия за деревом он невидящим взглядом смотрел на грозу, дождь хлестал его по лицу, молнии почти непрерывно сверкали перед глазами.
Ему пришлось достать оружие. Ему пришлось драться. Он…
Его мокрые ботинки хлюпали при каждом шаге, и он не раз поскальзывался и падал, спотыкаясь о камни и упавшие ветки. Одну из веток он подобрал и понес с собой. Она была тяжелой, но подходящей длины, за нее легко было ухватиться, с ней было легко обращаться. Это была настоящая дубинка.
Когда он увидел в темноте отблески костра, он сошел с тропы и пошел осторожнее.
Костер был слабым и потрескивал, но, разведенный у голой каменной стены, все еще успешно противостоял дождю. Прижавшись к скале, завернувшись в одеяла, сидели на корточках трое мужчин.
Из кустов, где он прятался, Картер попытался разглядеть их лица.
Один был ширококостный, но двое других были поменьше. Одним из тех, кто был поменьше, он был уверен, что это Беккер, тот, кто привел его сюда.
Он сжал дубинку и прикинул расстояние, отделявшее его от закутанных в одеяла фигур. Он медленно, бесшумно двинулся вперед, раздвигая кусты свободной рукой.
Дождь стих, но молнии все еще сверкали в небе.
Скоро должны были вернуться те четверо, что ехали по тропе.
И когда они вернутся…
Картер осторожно поднялся и напрягся.
Не говоря ни слова, он бросился в атаку и оказался рядом с троицей еще до того, как они поняли, что кто-то находится рядом.
Один из них привстал, и Картер взмахнул дубинкой, взмахнул с безумием, бурлившим в его крови, с ревом, вырывавшимся из его горла. Мужчина рухнул, как подкошенный бык.
Двое других вскочили на ноги, сбросили одеяла и потянулись за оружием. Картер бросился вперед, его дубинка просвистела в воздухе. Здоровяк попытался пригнуться, подняв руку, чтобы отразить удар. Дубинка обрушилась на руку, и мужчина закричал от внезапной боли, пошатнулся вперед и упал на колени.
Перегнувшись через коленопреклоненное тело, Картер посмотрел в глаза третьему мужчине и понял, что потерпел неудачу. Он понял, что третий мужчина тоже это понял, потому что на его губах играла кривая усмешка, а глаза, прищуренные, уже щурились в ожидании выстрела.
С диким воплем Картер взмахнул дубинкой. Третий мужчина пригнулся, и дубинка просвистела у него над головой, но как раз в этот момент Картер бросился на него, настиг в прыжке, врезался в мужчину, отбросил его к скалистой стене, сильно ударив о нее всем телом.
Потеряв равновесие, Картер поскользнулся на скользкой земле, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, почувствовал, что летит вниз, и, даже падая, напрягся, чтобы не получить пулю, которая, как он знал, должна была прилететь.
Раздался выстрел, и пуля, срикошетив от скалы, с визгом унеслась в дождливую ночь.
Картер приземлился на землю и покатился, пытаясь продолжать катиться. Может быть, сказал его оцепеневший мозг… может быть, если он продолжит катиться, пули его не найдут.
Пистолет грохнул снова, а затем еще, другой пистолет — пистолет, который кашлянул, как будто пытался привлечь чье-то внимание.
Чей-то голос произнес: — Поднимайтесь, ребята. Бросьте оружие и поднимитесь.
Голос был чистым и резким… и в то же время каким-то веселым.
Картер вскочил на ноги и уставился на открывшуюся перед ним сцену.
Первый человек, которого он сбил, все еще лежал на земле, наполовину укрытый одеялом, одна рука была подогнута под него, другая вытянута вперед, пальцы сжаты, как будто он пытался подтянуться.
Второй мужчина все еще стоял на коленях. Одна рука свисала, но другая была у него над головой, очень высоко над головой. Прямо перед ним лежал пистолет, из ствола которого все еще струился дымок. Третий мужчина стоял, прислонившись спиной к стене, но с поднятыми руками.
— Доктор, — сказала Мэри Маккорд, — вам лучше забрать у них оружие.
Картер уставился на девушку, стоявшую в круге света от костра, девушку в юбках, подколотых булавками, с винтовкой, которая в ее руках казалась в два раза больше, чем на самом деле.
— Давайте, — настаивала она. — Заберите у них оружие.
Он попытался что-то сказать, заикаясь, но она мотнула головой в сторону стоявших перед ней мужчин.
— Нам нужно убираться отсюда, — сказала она ему.
Картер быстро двинулся вперед, к мужчине, который стоял у стены. Это был Беккер.
— Мне следовало бы пристрелить тебя, — сказал Картер. Он быстро снял с юноши пояс с оружием, отступил назад и подобрал пистолет, лежавший перед мужчиной, который так и стоял на коленях.
С тропы донесся топот копыт.
Картер шагнул к распростертому на земле мужчине, затем отступил назад. На это не было времени. Не было времени достать второй пистолет.
— Вперед! — крикнул он Мэри и в один прыжок оказался рядом с ней.
В темноте по ним хлестали мокрые ветки, а под ногами валялись камни и сломанные сучья, о которые они спотыкались.
В темноте Картер нашел руку девушки и сжал ее в своей.
— Сюда, — крикнула она ему. — Я знаю тропу.
Они обогнули выступ скалы, образовавший утес, и начали подниматься по склону.
Сзади послышались сердитые крики. Всадники достигли лагеря.
Склон поднимался все выше, пока они практически не поползли на четвереньках, нащупывая в темноте молодые деревца и что-нибудь, что могло бы помочь им подняться по тропинке.
Время от времени все еще вспыхивали молнии, освещая путь.
— Мы не можем оставаться на тропе, — прохрипел Картер.
В ответ девушка почти сердито дернула его за руку.
— Они найдут нас, — выдохнул он, протестуя.
Она не ответила, и они полезли дальше, прерывисто дыша от напряжения, с ноющими от напряжения телами.
Снизу раздался выстрел. Затем еще один выстрел, и на этот раз Картер услышал, как пуля с чавканьем вонзилась в холм над ними.
С криком он обернулся и увидел людей на тропинке внизу, когда небо прорезала молния. Он поднял пистолет, который забрал у мужчины, стоявшего на коленях, и с удивлением осознал, что все это время носил его с собой. Каким-то образом ему удалось пристегнуть к поясу второй ремень с оружием.
Снизу замелькали вспышки, и в подлеске просвистели пули.
Затем пистолет в руке Картера запрыгал, подпрыгивая, когда он нажал на спусковой крючок. Звуки выстрелов отдавались у него в ушах глухим молотом, а языки пламени, вырывавшиеся из дула, окрашивали его лицо гневным румянцем.
Выстрелы закончились, курок защелкал по пустым гильзам. Картер развернулся и побежал по тропинке, натолкнувшись на девушку.
Она снова схватила его за руку. — Быстрее, — поторопила она.
Пройдя сотню ярдов вверх по склону, она сошла с тропинки, и Картер последовал за ней. Кустарник поредел, и они, поднявшись по почти голому, усыпанному камнями склону, подошли к зарослям низкорослого кедра.
Мэри Маккорд села, прислонилась спиной к валуну и положила винтовку на колени.
— Я хотела добраться до своей лошади, — сказала она, — но у меня не было возможности это сделать.
Она поднесла обе руки к лицу и попыталась откинуть назад мокрые от дождя волосы.
— Это лучшее место на свете, — сказала она.
Дождь прекратился, и облака, подгоняемые ветром, время от времени рассеивались, чтобы позволить проглянуть водянистой луне, заливающей землю призрачной бледностью.
Картер, растянувшись на мокрой земле за низкорослым кедром, сжимал в руке пистолет и осматривал местность. Они находились на вершине старого камнепада, упиравшегося в высокий утес. Со всех сторон в тенистую долину спускались каменные завалы. Склоны были усеяны валунами, кое-где рос низкорослый кустарник, но не было ничего, что могло бы послужить хорошим укрытием. Только здесь, на вершине, на небольшом участке, можно было найти что-то похожее. Здесь низкорослые кедры, втиснувшиеся между разбросанными валунами, нашли место, где можно было надежно пустить корни и бороться против вечного ветра.
Глядя на склоны под ними, он понял, что при достаточном освещении даже с двумя стволами они смогут удержать позиции, какой бы отчаянной ни была атака. Он знал, что ни он, ни девушка никогда бы не смогли этого сделать, если бы не темнота.
— Вы, должно быть, очень хорошо знаете эту местность, — сказал он Мэри Маккорд.
Кедр зашуршал, когда она повернула к нему голову. — Да, — сказала она, и это было все. Другого объяснения не было. Возможно, подумал Картер, она часто ездила этой дорогой. Жизнь девушки в хижине лесника, сказал он себе, временами должна становиться однообразной.
Ночь была тихая. Не было слышно ни малейшего движения, ни шороха, которые выдавали бы присутствие кого-то, кто подкрадывался бы к камнепаду. Ни криков, ни стука копыт.
Картер уставился на долину, прищурившись, чтобы разглядеть темную массу, которая, казалось, плавала в тени долины. Но он не мог различить никаких очертаний, не слышал ни звука. Он был уверен, что там что-то есть, и все же…
— Чего я не могу понять, — сказал он, — так это как вы меня нашли и зачем пришли.
— Я видела, как вы проезжали мимо, — сказала ему Мэри. — Я только что встала, чтобы посмотреть на Клайда, а Клайду захотелось выглянуть в окно и увидеть молнию. Ну, вы знаете, как это делают дети. Какие забавные мысли у них возникают.
— Да, я знаю, — сказал Картер. — Как Клайд?
Она не ответила на вопрос, но продолжила: — Когда мы выглянули в окно, сверкнула яркая вспышка, и мы увидели, как вы проезжаете мимо. Клайд закричал на меня и сказал, что мужчина, который был с вами, ударил его кнутом.
Картер глубоко вздохнул и задержал дыхание. — Тебе не следовало этого делать, Мэри. Я не понимаю…
Ее голос был ровным и безжизненным. — Мы похоронили папу незадолго до захода солнца, доктор. Я помогала Уокеру сколачивать гроб. Я распилила доски для него, а он сколотил их гвоздями. Мы накрыли его старыми одеялами, чтобы он не казался таким голым. Пришли какие-то люди и вырыли могилу. Мэтт Денби, ты рассказал ему об этом. Он привел с собой еще нескольких человек. Но, возможно, нам тоже пришлось бы копать могилу.
Картер вздрогнул, поежился от ночного холода и ледяной стужи, прозвучавшей в бесстрастных словах девушки.
Она не плакала. Она говорила о своем отце, и в ее голосе не было ни слезинки. И он вспомнил, что она не плакала, когда он умер, хотя ее глаза блестели от слез. Как она высоко держала подбородок и говорила о том, что их не выгонят. Он вспомнил, что так говорил ее отец. "- На всем западе не хватит оружия, чтобы заставить нас убраться отсюда."
И то, что она только что сказала, вероятно, не было настоящим объяснением.
По крайней мере, не так, как человек мог бы сесть и рассказать, почему он что-то сделал. Но объяснение в этом было.
— Я должна была прийти, — сказала Мэри. — Я слышала, что вы ездили к Плимптону и что там произошло. И когда я увидела вас верхом с одним из людей Плимптона…
Что-то просвистело среди кедров, ударилось о каменную стену за ними и с воем унеслось прочь. Снизу донесся негромкий ружейный выстрел.
Картер вжался в землю, забыв о том, что вокруг холодно и сыро.
Еще одна пуля, с визгом, проломилась сквозь ветви над его головой, ударилась о скалу. Винтовка снова кашлянула.
— Доктор! — сказала Мэри.
— Да?
— Вы умеете стрелять из винтовки?
— Немного, — ответил ей Картер. — Я тренировался в Огайо. Настрелял много белок и кроликов и немного пострелял по мишеням.
Он услышал, как она ползет к нему, пробираясь сквозь низко нависающие ветви.
Она подала ему винтовку.
— Вот, возьмите. Я не слишком хороший стрелок, и мы не можем тратить патроны впустую. У нас их немного.
Он протянул руку и взял винтовку.
— У нас никогда не было достаточно денег, чтобы накупить патронов, — сказала она ему. — Они такие дорогие.
Не говоря ни слова, он взял винтовку и протянул ей шестизарядный револьвер.
— Спрячься за одним из тех валунов, — сказал он ей. — Может, они уйдут. Может, они не знают, что мы здесь. Просто используют шанс и пытаются выкурить нас отсюда.
В тусклом свете он увидел, как она покачала головой. — Они нашли наши следы там… В этом нет никаких сомнений. Они знают, где мы находимся. Больше нам некуда было пойти.
Пуля с пыхтением вонзилась в землю прямо перед Картером, обдав его грязью и гравием. Другая ударилась о валун рядом с кедром, разбрасывая осколки в лунном свете.
Ползком дюйм за дюймом, Картер, продвигался вперед, прячась под ветвями кедра, пока не смог заглянуть за край осыпи. Он медленно выставил винтовку вперед, не сводя глаз со склона внизу.
Темная фигура выскочила из зарослей у подножия, побежала вверх по склону и спряталась за валуном. Из другой группы кустов у подножия внезапно вырвалось пламя, и кедр устрашающе зашуршал. На руку Картеру упала сломанная ветка.
Огонь, множество вспышек, метался вдоль подножия осыпи, и кедры качались, словно от сильного шторма, а позади него свистели пули, соскальзывая со скалы и улетая в пустоту.
Человек за валуном снова вскочил и побежал вверх по склону.
Картер плавно поднял винтовку, увидел отблеск лунного света на стволе, прижался щекой к прикладу и начал нажимать на спусковой крючок.
"Полегче", — подсказывал ему разум. Все делается очень просто. Держи его ровно и сжимай, не дергайся. Не торопись и убедись. Именно так он делал в те ясные послеполуденные часы, когда стрелял по мишени со своим братом в Огайо. Именно так и следовало поступить здесь, когда мишенью был живой человек, несущийся вверх по склону.
И вдруг он резко отдернул винтовку, отводя ее от мишени, хотя в ушах у него стоял рев, а из дула лился огонь.
Человек на склоне нырнул в укрытие, быстро нырнув за другой валун, окруженный чахлым кустарником.
Несколько долгих секунд Картер лежал, испытывая тошноту. К горлу подступило отвращение, а желудок сжался. Он собирался убить человека. Он держал на мушке другого человека и нажимал на спусковой крючок.
— Твоя работа — спасать жизни, а не отнимать их, — сказал голос в его мозгу. Твоя работа — лечить, а не уничтожать.
Пуля просвистела у него над головой и вонзилась в заросли позади него.
Еще одна вонзилась в землю под ним. Что-то ударило его, встряхнуло, как будто гигантская рука нанесла сокрушительный удар.
Левое плечо внезапно онемело, и он осторожно пошевелил рукой, чтобы проверить, нет ли сломанных костей. По-видимому, переломов не было. Поверхностная рана, сказал он себе так хладнокровно и мрачно, как будто ставил диагноз кому-то другому. Пуля попала в мясистую часть предплечья.
Он пригнулся к земле, когда град пуль прошил ветки над его головой. Он знал, что его выстрел выдал стрелкам его местоположение. И теперь они прочесывали все вокруг в попытке добраться до него. Чтобы добраться до него и Мэри Маккорд. Чтобы стереть с лица земли две жизни, которые ютились здесь, на вершине камнепада.
В его мозгу вспыхнуло красное пятно гнева, оно росло и ширилось, пока не испугало его. Он почувствовал, как его охватывает напряжение, понял, что его левая рука крепко сжимает рукоятку винтовки, и удивился, когда по щеке скатилась капелька пота.
Человек, который прятался за валуном, снова вскочил и начал взбираться по склону, прыгая, как козел, вскинув винтовку над головой.
Картер быстро пригнул голову к прикладу, и снова мозг подсказал ему: "Спокойно… Спокойно!"
Винтовка ударила его в плечо, и мужчина повалился назад, как будто чья-то могучая рука столкнула его вниз по склону. Он упал назад, сделал сальто, перекатился на плечах, распластался на земле и заскользил… медленно заскользил.
Картер методично нажимал на рычаг, слышал удовлетворительный щелчок, когда выбрасывалась стреляная гильза и на ее место вставлялась новая.
Тишина поразила его слух… жуткая тишина. Не было слышно ни выстрелов, ни свиста пуль, ни визга свинца, со свистом отскакивающего от скалы позади него.
— Мэри, — тихо позвал он и услышал шорох в низко растущих ветвях.
— С тобой все в порядке? — он спросил.
— Да, — ответила она, но ее голос немного дрожал, — а Вы? Они в вас попали?
— Нет, — солгал он. Не было смысла сообщать ей о плече. Не было смысла пугать ее.
Она подползла ближе и легла рядом с ним. Повернув голову, он увидел белый отблеск лунного света на ее застывшем лице.
Ее губы шевелились. — Может быть, было не так уж умно приходить сюда. Мы в ловушке. Мы не можем выбраться. А они к утру будут у нас над головой, будет светить солнце и у них будут новые пушки…
Внизу грохнула выстрел, но пуля прошла мимо, не задев кедры.
— Я попал в одного из них, — сказал он ей, почти хвастаясь.
— Я останусь здесь, наверху, рядом с вами, — заявила она. — Может, я и не смогу ни во что попасть, но я могу заставить их пригнуться. Патронов к пистолету предостаточно.
Он не ответил. Спорить было бы бесполезно, — сказал он сам себе. Пуля могла бы найти ее почти так же легко там, под кедровыми ветвями, как и здесь, на краю.
— Здесь холодно, — сказала она. — Было бы хорошо развести костер.
Холодно, согласился Картер. Мы холодные, мокрые и несчастные. Камень впился ему в бедро, и он пошевелился, пытаясь найти более удобное положение.
Он уставился вниз, в долину, на темную массу, которая копошилась там.
Оттуда доносились странные щелчки и скрежет.
— Там что-то происходит, — сказал он.
Девушка подползла ближе, чтобы заглянуть за край.
— Это скот! — сказала она. — Разве вы не слышите звук копыт? Этот щелкающий звук. Они бродят вокруг.
Крупный рогатый скот! Это многое объяснило. Помогло объяснить ситуацию.
— Что это, доктор? — спросила она.
— Разве ты не видишь, — сказал он ей. — Это стадо, которое они собирали, — скотина которую они угнали. Плимптон сказал мне, что у него погибло более тысячи голов скота, и он обвинил в этом местных жителей. Только… только…
Мэри закончила мысль за него. — Только это его собственные люди, которые обкрадывали его. Бандиты, которых он нанял, чтобы выгнать нас, местных жителей.
Картер кивнул. — И Мейпс в этом замешан. Мейпс был бригадиром Плимптона до прихода бандитов. Возможно, именно он и задумал все это. Он уговорил Плимптона на это.
Картер оторвал взгляд от долины и осмотрел склон перед собой.
Винтовки замолчали, и молчали уже долгое время. И это было нехорошо. Это означало, что происходит что-то еще. Банда "Тамблинг Кей" потерпела неудачу в своей первой попытке открыть по ним огонь у подножия склона, потеряв одного человека. Теперь они попробуют что-нибудь другое.
Слева он услышал шорох и пристально вгляделся. Но разглядеть что-либо было трудно. Лунный свет отбрасывал на землю причудливые блики, из-за которых невозможно было различить какой-либо предмет. На мгновение ему показалось, что он увидел движущуюся фигуру, взбиравшуюся по склону слева, сразу за горкой.
Мэри сказала, что к утру они будут над нами. И Картер был уверен, что именно это сейчас и происходит. Подняться над ними и дождаться рассвета. Если им удастся забраться на вершину, это будет все равно что подстрелить пару кроликов.
Раздался треск оружия, злобное рычание… и снова рычание. Слева закричал человек … пронзительный крик боли. Залаяли винтовки и загрохотали шестизарядные пистолеты. И снова оружие с рычанием заговорило в ответ.
Мэри схватила Картера за руку. — Это Уокер! — хрипло прошептала она. — Это Уокер. Я узнала бы этот пистолет где угодно. Он принадлежал моему отцу, и мы часто шутили над тем, как он звучал… как зловеще звучал…
Глухо кашлянули винтовки, и наступила долгая тишина. Девушка сжала руку Картера так сильно, что стало почти больно.
Затем грохот выстрела снова разорвал ночь… на этот раз уже дальше… и снова закричал человек, крик оборвался, как будто смерть вмешалась и задушила его..
Луна была уже далеко на западе. Скоро на востоке должен был забрезжить рассвет. Предрассветная тишина уже окутала землю, и птицы зашевелились, сонно щебеча, не находя покоя в течение дня.
Картер уставился на черный отрог, нависший над камнепадом. Просто темный бугор, похожий на хребет какого-то доисторического зверя… Черный, мертвый и тихий.
Но там были винтовки, он был почти уверен в этом. Винтовки, которые с наступлением рассвета изрыгнут смерть.
Растянувшись под ветвями кедра, он крепче сжал винтовку. Девушка рядом с ним слегка пошевелилась.
— Прошло ужасно много времени, — сказала она. — Интересно, а Уокер…
— С Уокером все в порядке, — заверил ее Картер. — Должно быть, с ним все было в порядке, когда мы услышали его последний выстрел. И это был последний выстрел. После этого никакой стрельбы не было.
Все было не так просто, сказал он себе. Уокер, насколько они знали, мог сделать свой последний выстрел после того, как сам был ранен. Он мог быть там, наверху, на тропе, ведущей вверх по отрогу, распростертый на влажной земле, все еще сжимая в руке пистолет.
Картер вяло прокрутил свои мысли в голове еще раз, ища ту единственную вещь, которая могла бы помочь им выбраться оттуда… какую-нибудь мелочь, которую он, возможно, упустил из виду раньше, какой-нибудь фактор, который он не учел.
Но не было никакого фактора. У них просто не было шанса. Они оказались в ловушке, здесь, на вершине каменного обвала. Единственный способ, которым они могли спастись, — это спуститься по склону и бежать на виду у всех, ожидая, пока винтовки скосят их. Наверху были винтовки, и, без сомнения, другие все еще прятались внизу. Оружие, которое ждало…
Это было невозможно, сказал он себе. Это был дикий сон, от которого он скоро очнется. Такое просто не могло случиться — не с таким человеком, как он.
Возможно, для местных жителей или для бандитов, которых привез Плимптон, но не для врача, единственной миссией которого в жизни было лечить, а не убивать.
И все же суровый факт оставался фактом. Ситуация действительно существовала. Это была война… Возможно, небольшая война, но все равно война. Безжалостная война, в которой не будет жалости. Вопрос в том, убивать или быть убитым. Потому что люди, которые прятались на отроге выше, которые ждали в зарослях у подножия оползня, не могли позволить им уйти, не могли позволить ему и Мэри Маккорд покинуть свое укрытие. Потому что они оба знали слишком много. Они знали о том, что в долине пасется скот. Мэри знала о человеке, который хлестнул Клайда кнутом по лицу. Он увидел и узнал людей, которые пытались его убить.
И, возможно, самое главное, то, как он обошелся с Мейпс в ресторане. Мейпс потерял лицо тогда. Мужчина не позволит безоружному человеку отобрать у него оружие и оставить его в баре, чтобы тот забрал его позже. По крайней мере, не такой человек, как Мейпс.
Он знал, что именно по этой причине его и хотели поймать в первую очередь.
Вот почему Мейпс послал Беккера за ним. Он знал, что Мейпс намеревался застрелить его. Только внезапный разыгравшийся шторм, вспышка молнии и страх лошади спасли его.
И теперь, не сумев убить его тогда, Мейпс не мог позволить ему уйти.
— Док, — сказала Мэри.
— В чем дело, Мэри?
— Я все гадала. Почему вы ввязались в это дело? Вы не из тех, кто стреляет. Вы ничего не выигрываете.
Картер лежал молча, размышляя, пытаясь подобрать слова. На этот вопрос было нелегко ответить. Он кое-что объяснил Плимптону, но не все. На это были более глубокие и весомые причины. Он покачал головой.
— Я просто втянулся, — наконец сказал он. — Я просто… Ах, черт, я не могу сказать тебе почему. Я и сам не знаю почему, видешь ли.
Она нежно коснулась его руки. — Все в порядке, — сказала она.
— Вот и все, — сказал он себе. Это была его эпитафия. Она так же хорошо, как и он, знала, что произойдет, когда взойдет Солнце.
Всего лишь два тела. Два тела с отсутствующим выражением на лицах, какое бывает у мертвых.
Он попытался отогнать эту мысль. Мужчине не пристало так думать.
Лучше вообще не думать, если уж на то пошло.
Он потянулся, нашел руку девушки и крепко сжал ее.
— Все в порядке, док, — сказала она ему, и ее голос слегка дрогнул. — Все в порядке.
Два человеческих существа, — говорил ему разум. Два человеческих существа, которые были на пороге смерти, жались друг к другу, как испуганные кролики. А Мэри была слишком молода, чтобы умереть, слишком полна жизни, слишком горда и неиспорчена, чтобы превратиться в тело с пустым лицом.
— Прости меня, Мэри, — мягко сказал он. — Если бы ты не пришла мне на помощь…
Ее рука прижалась к его губам, останавливая его слова. — Нет, — сказала она, — только не это. Так у нас не может быть.
Он обнял ее одной рукой и прижал к себе.
Снизу, из долины, доносился еле слышный шум стада. Легкий ветерок прошелестел в кедрах. Из далекой прерии донесся вой волка, задравшего нос к луне.
По склону с глухим стуком покатился камень. Картер напрягся, прислушиваясь. На несколько долгих мгновений воцарилась тишина. Затем послышался шорох, звук катящейся грязи и гравия.
Кто-то полз вверх по склону, прячась в тени стены.
Мэри отпрянула от Картера и уставилась на него округлившимися глазами.
Он кивнул. — Там кто-то есть, — беззвучно произнесли его губы.
Он осторожно подполз к краю и посмотрел вниз. Темная тень скользнула туда, крадучись, словно предрассветный призрак.
Он медленно поднял винтовку, навел прицел на скорчившуюся фигуру, его палец лег на спусковой крючок.
— Легко, — подсказал ему разум. Так легко убить человека, когда ты уже сделал это. Легко убить, когда тебя загнали в ловушку и нет никакой возможности выбраться.
Фигура пошевелилась, и палец Картера напрягся. Затем внезапно палец замер и мягко разжался. Картер осторожно вернул винтовку Мэри и потянулся за шестизарядным револьвером.
Он почувствовал металл этого предмета в своем кулаке, и его голова закружилась от пришедшей ему в голову идеи, закружилась и успокоилась, став холодной, как лед, и отточенной, как сталь.
Этот человек, карабкающийся по склону, прячущийся в тени стены, может означать скорее живого, чем мертвого. Взятый в заложники, он может означать саму жизнь.
Быстро и бесшумно Картер крался между кедрами, согнув колени и низко опустив голову. Он добрался до стены утеса, скользнул вдоль нее и прижался к ней за кедром, который врос в скалу.
Он крепче сжал в руке пистолет, и уши его, казалось, вот-вот лопнут от напряжения, пытаясь уловить звук, который подсказал бы ему, что его противник приближается.
Тихо звякнул камешек, и это было все. А затем, спустя долгие секунды, раздался другой звук, который мог бы быть хрустом осторожных шагов по осыпи.
Картер затаил дыхание и ждал, плотно прижавшись к стене, вжавшись в кедр. За кедром показалась нога, и Картер напрягся. За ней последовало тело, массивное тело.
Картер наклонился вперед и ткнул пистолетом в широкий живот. Мужчина остановился, как вкопанный, с винтовкой в руке, не поворачивая головы, незаконченный шаг, когда носок коснулся земли, а пятка все еще поднята.
Медленно, почти дюйм за дюймом, он повернулся.
— Хорошо, Плимптон, — сказал Картер. — Можешь бросить оружие. И подними руки.
Он с силой ткнул Плимптона пистолетом в ребра.
Плимптон зарычал на него, и это рычание было едва ли громче хриплого шепота. — Уберите этот чертов пистолет от моего живота, док. Я на вашей стороне.
— С чего это?
— Я на вашей стороне. Разве я недостаточно ясно объяснил? Скот, который там находится, принадлежит мне, а эти чертовы двурушники, которые работали на меня, собираются его угнать.
Картер уставился на него. То, что сказал этот человек, очевидно, было правдой. Это сработало. В этом был большой смысл. И Плимптон был еще одним стрелком.
Он с любопытством посмотрел на Картера. — Как получилось, что ты в этом замешан?
— Мейпс послал Беккера за мной с невероятной историей о том, что кто-то заболел. Мейпс собирался пристрелить меня, но я сбежал. Или, скорее, Мэри Маккорд появилась и помогла мне сбежать.
Плимптон задохнулся от раздражения. — Мэри Маккорд? Она подружка старины Джейка, не так ли. Она тоже здесь?
— Прямо здесь, — сказала Мэри.
Плимптон переводил взгляд с одного на другого. — Будь я проклят, — сказал он. — Вот это да, будь я проклят.
Какое-то время все трое стояли молча, слушая щебет птиц и шелест кедров.
Плимптон пожал плечами. — Это все объясняет, — наконец сказал он. — Я подумал, что, возможно, кто-то из рабочих остался на моей стороне. Услышав стрельбу, я оценил ситуацию и решил, что, возможно, кто-то из парней поссорился с Мэйпс и спрятался здесь. Поэтому я и подкрался, чтобы помочь им.
— И нашел нас, — язвительно сказала Мэри.
— Да, мисс, — согласился Плимптон, — думаю, в этом-то все и дело. Они все от меня убегают, целыми группами. Мне следовало заподозрить это раньше, но я никогда этого не делал. Я доверял Мэйпс, видите ли. Я позволил ему уговорить меня нанять стрелков, чтобы отпугнуть местных, и он натравил на меня своих людей. Я никогда не думал, что они зайдут так далеко, что начнут кого-то убивать. А потом поднялся весь этот шум. Мэйпс утверждал, что этим занимались "нестеры".
Картер кивнул. — Его собственные люди занимались здесь разведением стада. Обчищая вас по нескольку сотен за раз. И обвиняя местных жителей, чтобы вы не злились на них и не стреляли в стрелков, нанятых Мейпсом.
— Вы все правильно поняли, док, — сказал Плимптон. Он обратился к Мэри Маккорд.
— Мне очень жаль вашего отца.
— Так и должно быть, — прямо сказала ему Мэри.
— Я знаю, — сказал Плимптон. — У вас есть право так думать, но сейчас мы не можем об этом спорить. Это то, что мы можем попытаться исправить…
— Ты ничего не можешь сделать, чтобы это исправить, — отрезала Мэри. — Ты думаешь, что можешь убивать людей и поджигать их дома и…
Картер подошел к Мэри и обнял ее за плечи.
— Плимптон прав, — сказал он. — Мы не можем спорить об этом здесь.
Он почувствовал, как рыдания сотрясают тело девушки… Рыдания после стольких часов. На кухне никого не было, когда умер Джейк Маккорд, никого не было и позже, когда она рассказывала, как они с Уокером сколачивали гроб.
Но теперь она прижалась к нему и зарыдала.
Картер посмотрел поверх ее головы на Плимптона. — Ты поднялся по склону, — сказал он. — Может быть, мы сможем вернуться тем же путем. Это место — мышеловка.
Плимптон хмыкнул. — Надо было попробовать это раньше, — сказал он.
— Мы не осмеливались, — сказал ему Картер. — Мы решили, что Мэйпс следит за всем склоном.
Плимптон нетерпеливо заерзал. — Тогда давайте отправляться в путь. Вся эта болтовня ни к чему не приведет…
Из-за деревьев с флангов раздались выстрелы, и свинец со свистом ворвался в кедровую чащу, ломая сучья, вспахивая землю, с визгом отскакивая от скал и валунов.
Картер бросился на землю, увлекая за собой девушку. Краем глаза он увидел, как Плимптон молниеносно шлепнулся на живот.
Снова грохнули винтовки, и крылатая смерть с визгом пронеслась над их головами.
Картер быстро подтолкнул Мэри к валуну, а сам спрятался за другим, лежавшим неподалеку.
Слева от него Плимптон вжался в землю. Фермер выставил винтовку вперед и посмотрел на Картера.
— Док, — прохрипел он, — теперь мы точно влипли.
На гребне холма винтовки издавали нечто похожее на дьявольский хохот, заливая свинцом крошечный кедровый пятачок. Прижатый к земле за валуном, Картер почувствовал, что его левое плечо затекло так, будто его там и не было, и внезапно вспомнил о пуле, которая пробила его насквозь примерно час назад. Он понял, что почти забыл об этом в суматохе обрушившихся на них событий.
Повернув голову, он увидел, что Мэри прижимается к валуну, за которым она скорчилась, как щенок, забившийся в укромный уголок. Плимптон распластался на земле, прижавшись к скале с одной стороны и к кедру — с другой. Пока Картер наблюдал, он увидел, как ветки кедра дернулись от ударов пуль.
"Глупо, — сказал он себе, — стрелять вслепую". Рано или поздно какой-нибудь кусочек свинца, конечно, найдет их, но это казалось ненаучным способом борьбы… Метод дробовика, теория о том, что достаточное количество свинца, попавшего в определенную область, почти наверняка найдет цель, которую ищет.
Картер осторожно обогнул валун, высунул дуло шестизарядника за выступ скалы и медленно высунул голову, чтобы посмотреть на гребень над ним.
В предрассветных сумерках он видел клубы дыма, поднимавшиеся над спрятанными винтовками, видел красные языки пламени, вырывавшиеся из стволов.
Пуля ударила в валун прямо над его головой и с воем пробила себе путь сквозь кедровую рощу.
Картер поднял шестизарядный револьвер, навел его на заросли, где прятался по крайней мере один стрелок, нажал на спусковой крючок и почувствовал отдачу выстрела.
Почти над самым его ухом прогрохотала винтовка, и он повернул голову. Мэри стояла на коленях, положив винтовку на валун. Пока он смотрел, винтовка извергла пламя, и девушка нажала на рычаг. Пустая гильза покатилась по земле — сверкающий медный предмет, который катался и подпрыгивал.
Над ними в зарослях что-то зашевелилось, мелькнула едва различимая фигура человека, бегущего, пригнувшись. Картер быстро выстрелил в него, но, даже выстрелив, понял, что промахнулся. Затем раздался выстрел из пистолета Плимптона, и бегущая фигура упала, покатилась в поле зрения, нелепо размахивая руками, и остановилась, прислонившись к наклонному дереву.
Что-то с грохотом вонзилось в землю у локтя Картера, что-то, упавшее почти вертикально сверху, не издало сердитого жужжания, характерного для пули. Камень! Кусок камня!
— Выступ скалы над тобой, — завопил мозг Картера, и он резко обернулся, уставившись вверх — прямо в дуло винтовки, которая, казалось, свисала с края скалы. А за винтовкой виднелось лицо — веснушчатое лицо с непричесанными волосами, выбивающимися из-под шляпы.
Пистолет в руке Картера взорвался, и винтовка упала, падала медленно, казалось, она почти плыла, вращаясь из стороны в сторону, ствол поблескивал в первых лучах солнца.
Стоявший за винтовкой мужчина наклонился вперед, скользя с завораживающей медлительностью, его лицо превратилось в кровавые ошметки. Скользнул, зацепился и повис.
Беккер! Веснушчатое лицо в свете лампы, рассказывающее эту ложь о своем напарнике, который съел персик и ему стало плохо…
Пуля задела рубашку Картера спереди, полоснув его по животу, но не задев плоти. Винтовка Мэри выстрелила со звуком хриплого кашля… затем еще…
Наверху, на гребне, кто-то закричал, и из зарослей появились люди, устремляясь вниз по склону к ним. Стоя на одном колене, Плимптон сосредоточенно сжимал винтовку.
На склоне один мужчина вскинул руки и упал лицом вперед, проскользив на груди. Другой упал, когда у него подогнулись колени.
Картер бросился вперед сквозь кедры, навстречу волне бегущих людей, сжимая в руке шестизарядный револьвер.
Это конец, пронеслось в глубине его мозга… в той части, которая как бы стояла в стороне и наблюдала. Это последний бой…
Перед ним маячил мужчина… высокий жилистый мужчина с каменными глазами, которые блестели, когда он бежал. Те же глаза, что смотрели на него через стол в ресторане, которые сверкали над прицелами шести пистолетов там, у костра.
Пистолет Мейпса выплюнул дым и пламя, и Картер почувствовал дуновение пули, пролетевшей мимо его щеки. Мужчина все еще приближался, не останавливаясь, пистолет все еще был у него на поясе, он прицелился, готовый к следующему выстрелу. И вдруг Картер осознал, что нажимает на курок своего собственного пистолета, но ничего не происходит… только глухие щелчки.
С ревом или яростью он швырнул пустой пистолет, яростный бросок, превративший оружие в вращающееся колесо света — колесо света, которое ударило Мейпса в грудь и заставило его пошатнуться, в тот момент когда его пистолет изрыгнул красное пламя.
Картер бросился вперед, пригнув голову, врезался в пошатывающегося Мэйпса и почувствовал, что валится прямо на падающего человека.
С гребня над ним донеслись крики людей, грохот выстрелов, а затем он и Мэйпс оказались на земле. Картер выбросил вперед левую руку, перехватил запястье противника, в котором был пистолет, и сильно вывернул, но тот не сдавался. Колено Мэйпса поднялось и ударило Картера в живот, вызвав у него приступ тошнотворной боли. Картер стиснул зубы и яростно ударил правым кулаком по предплечью, в котором держал пистолет. Пальцы разжались, и пистолет, выпав, покатился вниз по склону.
Все еще ощущая тошноту от удара в живот, Картер, пошатываясь, поднялся на ноги и некоторое время стоял, глядя на то, что происходило у него за спиной.
Склон над обвалом кишел людьми, людьми с дробовиками.
Людьми, которых он знал! Брат Мэри, Уокер, с рычащим ружьем. И Мэтт Денби, который зашел, чтобы оплатить кое-что по счету перед отъездом. Парень Джонс с севера от Тамблинга, из штата Кентукки.
Ноги заскрипели по щебню, и Картер резко обернулся. Мейпс поднялся на ноги и бросился в атаку.
С глухим рычанием Картер бросился ему навстречу и прочел дикую ненависть и безумие в сверкающих глазах, когда Мейпс прыгнул вперед. Картер размахнулся, нанес удар, который сбил нападавшего с ног, пробил насквозь — и нарвался на твердые, зверские кулаки, которые полоснули его по щеке, врезались в рот, от чего у него закружилась голова с потрясающей силой.
Пригнув голову, Картер нанес противнику несколько ударов в живот, отбросив его назад.
Внезапно Мейпс поскользнулся, зашатался, упал и заскользил вниз по щебню склона. На полусогнутых ногах Картер последовал за ним, устремившись вниз вслед за ним.
Мэйпс перестал скользить и пополз на четвереньках. И когда он поднялся, то что — то держал в руке — предмет, сверкавший в лучах утреннего солнца.
— Будь ты проклят, Картер, — прохрипел он, — на этот раз я тебя достал… ты попался…
Он поднял пистолет, и в этот момент Картер увидел уловку, которую разыграл Мейпс… сползая вниз по склону, он добрался до пистолета, который уронил.
Лицо Мейпса было диким, оскаленным лицом смерти — оно сияло в белозубой ухмылке, в стальных глазах.
Картер, шатаясь, двинулся вперед, его желудок напрягся от предчувствия свинца, который, как он знал, попадет в него из пылающего пистолета.
Выражение лица Мейпса изменилось. Улыбка исчезла, в глазах появилось испуганное выражение, и он уставился на свою правую руку, как будто задаваясь вопросом, что с ней может быть не так.
— Заело, — тихо сказал Картер. — Весь забит песком. Тебе лучше выбросить его, Мэйпс.
С яростным криком Мэйпс прыгнул вверх по склону, поднял пистолет и ударил вниз. Картер пригнулся, почувствовав, как дуло пистолета с парализующей болью врезалось в его раненое плечо.
Боль, которая вызвала красную дымку… Красная дымка, которая закружилась вокруг и нацелилась на лицо. Он бил по лицу, бил со всей яростью, которая была в нем, со всей болью, которая пронзала его тело. Бил с дикой расчетливостью… направо — налево — направо — налево…
Лицо удалялось, исчезая из виду, и он бросился бежать, чтобы не отстать от него, яростно нанося удары правой, левой рукой.
И вдруг оно исчезло.
Картер стоял, покачиваясь, поднял руку, чтобы смахнуть туман, который клубился у него перед глазами, и смутно увидел распростертое тело мужчины, лежащего у его ног… Мейпс — с шеей, вывернутой под странным углом.
До него донесся хриплый голос.
— Боже мой, парень, ты убил его своими кулаками.
— Он не умер, — запротестовал Картер.
— Черта с два он жив, — сказал Плимптон. — Ни один человек никогда не жил с такой шеей.
Картер медленно обернулся и увидел, что Плимптон стоит там с винтовкой под мышкой, а другая рука превратилась в окровавленное месиво.
Плимптон поморщился. — Пуля попала, — сказал он.
— Мэри? — спросил Картер, охваченный ужасом.
— С ней все в порядке, — сказал Плимптон. — Мальчики появились вовремя.
— Мальчики?
— Конечно, "нестеры". Брат Мэри поймал их. Сказал, что был здесь прошлой ночью, но ничего не смог сделать в одиночку. Поэтому он пошел за помощью.
Лицо Плимптона исказилось. — Как раз вовремя, если хотите знать мое мнение.
Мэтт Денби спускался по склону с шестизарядным пистолетом в руке. Он остановился над ними.
— С вами все в порядке, док? — спросил он.
Картер кивнул.
Денби направил пистолет на Плимптона. — Что с ним?
— Он в порядке, — сказал Картер. — Пришел и сражался бок о бок с нами.
Денби посмотрел на Плимптона. — Это так? — спросил он.
— Совершенно верно, — согласился Плимптон. — Вполне возможно. Судя по всему, вы, ребята, не оставили мне лишних рук, чтобы управлять ранчо.
— Двое или трое из них сбежали, — сказал Денби.
Он повернулся к Картеру. — Как думаете, док, сможете ли вы вылечить кого-нибудь из ребят? Некоторые из них были ранены. Не смертельно, ничего подобного, но вроде как неудобно.
Картер кивнул. — Плимптон тоже, — сказал он.
— А как насчет вас? — спросил Плимптон, разглядывая окровавленное плечо.
— Это может подождать, — хрипло сказал Картер. — Немного затекло. Совсем не больно.
Он начал подниматься по склону.
Мэри, как он заметил, ждала его наверху.
Они покинули корабль в полной уверенности, что это именно то самое место.
Как и предполагалось заранее, никакой мало-мальской дороги не наблюдалось, чтобы как следует во всем разобраться, спустившись в долину. Они догадывались о причинах возникших осложнений и поэтому спокойно взирали на раскинувшийся ландшафт, сохраняя невозмутимость, оценивая ситуацию каждый по-своему.
В то время, как трое продолжали стоять, четвертый из прибывших парил в воздухе.
И все они испытывали интуитивную уверенность, что это именно и есть то самое место, частица легендарной умирающей расы, которая многие тысячелетия назад разрушила рутину заурядности, прокладывая себе путь в бездну манящей галактики. Но спасались ли все они от нудного бытия или попросту бежали от действительности, а может, по ряду других неведомых причин, суть которых уже невозможно определить, этот вопрос по-прежнему оставался открытым и горячо обсуждался в ученых кругах не приходя, впрочем, к каким-либо конечным результатам.
Те четверо, что оказались здесь, совсем не собирались исследовать и обсуждать теории и ненужные гипотезы. Они просто сознавали, что совершенно случайно натолкнулись на место, разыскиваемое уже в течение сотни тысячелетий. Это действительно было то самое место.
Меньше всего это напоминало город, хотя и могло когда-то так называться. Этакое вместилище жизни, знаний, интересной работы и прекрасной архитектуры. Но множество строений давно уже стали неотъемлемой частью ландшафта и ничто теперь не задерживало взора от их величавой громоздкости, с которой они когда-то пренебрежительно высились над землей, а потом по истечении времени преспокойно опустились в нее прахом и руинами.
Нет, это место совсем не напоминало нагромождение беспорядочных обломков цивилизации или наоборот — нерушимой мощи зодчества.
Архитектура выглядела весьма незатейливо, если можно так выразиться, даже примитивно. Да, многие здания давно разрушились, а прочие неторопливо сливались и растворялись в окружающих деревьях, зеленой траве холмов, на которых сами тихо покоились.
Ощущалось какое-то неуловимое величие в этом мирном пейзаже. Величие некой скромности и порядка, величие всего живущего в стремлении к заветной цели.
Один из прибывших убедился, что был не прав, полагая, что перед ними раскинулся большой город. Ну, конечно же, нет, это совсем не похоже на город, скорее, напоминает крупную деревню, и только.
По различным неуловимым признакам можно было смело предположить, что все постройки планировались явно гуманоидами благодаря характерным признакам в строении и возведении зданий.
И вот, наконец, выстраивая в единую цепочку все подмеченные детали, штрихи и умозаключения, уже не остается сомнений, что это действительно бывшее поселение гуманоидов.
Высшие разумные существа денно и нощно мечутся во Вселенной в поисках подобных мест, в которых таится разгадка, недостающее звено к познанию истины о предтечах. Многих постигла неудача в подобных делах, а некоторые так вообще сомневались в реальности существования забытых преданий. Никаких доказательств пока не существовало, имелись лишь мифы, обрывки записей и бесконечные чисто субъективные дебаты…
Да, это место разыскивали с незапамятных времен, но неизменно при этом терпели неудачу. Справедливости ради нельзя утверждать, что поиски проходили скрупулезно и последовательно — повод имел гораздо весомое значение, нежели конкретное местонахождение.
Сам факт являл собой достопримечательный эпизод в галактической летописи — нечто вроде мифа или красивой легенды, если такой термин для вас предпочтительнее. Вероятность обнаружения древнего мира — истоков человечества сводилась к ничтожной доле процента.
Но тем не менее, здесь действительно по всем признакам находилось такое вот почти нереальное место из забытых легенд. Звездный корабль опустился на вершине горного хребта, и прибывшая четверка могла воочию убедиться в достоверности противоречивых слухов.
Уж слишком много существует в космосе еще не изведанных звездных систем, разве до всех доберешься?!
— Это бесспорно то самое место, — молвил Пес, посылая телепатически импульс и поглядывая искоса на Человека, недоумевая, над чем тот так сосредоточенно размышляет. Похоже, что это место для него означает нечто большее, чем казалось на первый взгляд.
— Я искренне рад, что мы его нашли, — вновь послал импульс Пес, обращаясь непосредственно к Человеку, и тот уловил в этом беззвучном восклицании нотки участия и понимания.
— Теперь-то мы кое-что узнаем, — заметил Паук.
Все догадывались о чем идет речь. Предстояло выяснить, насколько эта древняя раса отличается от прочих гуманоидных представителей, превосходя тех по интеллекту или же наоборот.
— Вглядитесь повнимательнее, — откликнулся Шар, — сдается мне, что это дело рук каких-то мутантов.
Человек не проронил ни слова, спокойно стоял и рассматривал тихий пейзаж.
— Да послушайте же, вы! Нам просто повезло, что мы натолкнулись на этот мир. Захоти мы специально его отыскать, нам вряд ли сопутствовала бы удача! — загорячился Пес.
— Однако не стоит забывать, что перед нами стоят совершенно иные задачи, — напомнил всем Паук. — Времени едва хватит на беглый осмотр.
— Самое важное заключается в том, что мы теперь точно знаем — такое место на самом деле существует, — примирительно заметил Шар. — Мы направим сюда наших специалистов и они уж сами разберутся что и как.
— Нужно задержаться, — нарушил молчание Человек, сам немного удивляясь такому решению. — Пусть ненадолго, но мы задержимся здесь.
Паук спроецировал так свою мысль, что возникло нечто, напоминающее ехидную ухмылочку, от которой Человек осекся и замолчал.
— Как тут пустынно, — заметил Шар, — они все давно покинули эти места.
— Скорее всего, они деградировали, — заявил Паук. — Ну, предположим, нам посчастливится кое-что обнаружить, некий хлам оставленный. Ну и что с того? Стоит ли так суетиться из-за противоречивости вздорных преданий и дутых версий?
— Я с тобой не согласен, — огрызнулся Пес.
— Да не можем мы здесь задерживаться! — упорствовал Паук.
— Мое мнение — нам НЕ СЛЕДУЕТ оставаться на этой планете вообще, — добавил Шар. — Нас послали не затем, чтобы мы, наконец, нашли это место. Какое наше дело? Нам, что, нечем больше заняться?
— Но мы первыми наткнулись на этот мир, — не сдавался Пес, — обидно вот так улететь и ничегошеньки не узнать.
— Ну-ну, — продолжал Паук, — тогда принимайся спешно за дело! Давай задействуй всех роботов, запускай землеройную технику!
— Если никто не будет против, — не выдержал Человек, — я предпочел бы лично спуститься в долину. Пешком. Осмотрюсь там как следует. А вы пока продолжайте, не отвлекайтесь.
— Я пойду с тобой, — откликнулся Пес.
— Спасибо, но это не обязательно.
Никто не воспрепятствовал желанию Человека. Трое остались внимательно наблюдать, как тот спускается в долину с молчаливыми зданиями. Затем они приступили к активации роботов.
Когда трое покончили со всеми делами, солнце уже садилось.
Человек поджидал их на вершине горы, сидя на корточках и в раздумье рассматривая деревню.
Он не стал расспрашивать, что смогли обнаружить его компаньоны, он словно заранее знал результат их проделанной работы. Он обошел даже окрестности, но так и не смог полностью ответить на все интересующие вопросы.
Они первыми нарушили молчание.
Пес постарался говорить как можно деликатнее:
— Странно, конечно. Никаких существенных доказательств о развитии этого общества. Ни малейшего намека на малую зацепку. Скрепя сердце, можно предположить, что они действительно регрессировали. Нам не удалось обнаружить никаких остатков от достижений машиностроения и прочих орудий прогресса.
— Да, я видел всевозможные атрибуты, скрашивающие быт, — согласился Человек, — приспособления для комфорта и уюта, но и только.
— Это все, что нам осталось. Дальше искать не имеет смысла, — заявил Паук.
— Никаких следов гуманоидов, — подытожил Шар. — Ничего живого, ни конкретного проявления умственных способностей.
— Когда прибудут специалисты, — молвил Пес, — они уж точно что-нибудь да выявят. Вот увидите!
— Сомневаюсь, — возразил Паук.
Человек перестал рассматривать деревню и перевел взор на своих спутников.
Пес явно сожалел, что удалось так мало обнаружить. Да и та малая часть нисколько не продвинула их к познанию истины. В нем сохранилась какая-то доля преданности и веры к Великой людской расе, и, хотя тысячелетия стерли грани различия животного и человека, он по-прежнему испытывал симпатию к людям, которые когда-то были большими друзьями его предков.
Паук, казалось, был вполне удовлетворен поисками. Никаких видимых следов подтверждения Величия людей не было обнаружено и теперь все эти россказни и легенды останутся красивой сказочкой, не более. Придется человечеству потесниться и перестать корчить из себя Великую расу Вселенной. Пусть-ка теперь полюбуются на величие Пауков и прочих негуманоидов, поглядывая исподлобья со своего края галактики.
Шару было решительно все равно. Отправляясь в космос в качестве главы экипажа, ему совершенно было безразлично — останутся гуманоиды и впредь ведущими во Всемирном Галактическом Совете или им все же придется подвергнуться известному унижению и насмешкам со стороны. Для Шара ничего не имело значения, кроме конкретного выполнения поставленных перед ними задач в достижении намеченного плана, точное и целеустремленное движение ко всему прогрессивному. Шар уже потерял всякий интерес к деревне, да и к населявшим ее когда-то людям, там, или мутантам. Все это копание древнего никак не может положительным образом отразиться на прогрессе.
— Я тут решил, — начал Человек, — что мне необходимо еще задержаться. Если нет возражений, тогда на этом и закончим.
— Мы не против, — выразил общее мнение Шар.
— Скоро совсем стемнеет, — заметил Паук.
— И появятся звезды, — подхватил Человек. — Может, даже взойдет Луна. Кто-нибудь из вас заметил, есть ли здесь Луна?
— Нет, — отрубил Паук.
— Мы скоро отбываем, — обратился к Человеку Пес. — Я сообщу тебе когда старт.
И, конечно же, появились звезды. Солнце еще освещало западный небосклон, когда проступили первые, наиболее яркие. Затем появились еще и еще, и, наконец, все небо запестрело ярким красочным узором далеких светил. Луна себя не желала обнаруживать. Если она и существовала, то пока не показывалась.
На вершину гор опустилось холодное покрывало прохлады. Человек принялся собирать всевозможную древесину, которая в изобилии окружала его. Он набрал целую охапку мертвых ветвей деревьев и высохших кустарников и, повозившись немного, развел огонь. Получился совсем маленький костерок, но в непроглядной тьме он пылал ярко и уверенно. Человек сел поближе и хотя пламя давало немного тепла, оно успокаивало и создавало атмосферу компании, когда не чувствуешь одиночества.
Он сидел у костра и продолжал разглядывать деревню, машинально повторяя про себя, что все-таки здесь что-то не так. Не может быть, размышлял он, чтобы Великая раса так опустилась за минувшие тысячелетия.
Он испытывал острое одиночество, и это чувство усилило одинокая древняя планета, горная прохлада и холодные незнакомые звезды. Надежда еще не покинула его сознания, но в любой момент могла развеяться в прах, исчезнуть навеки, подобно легкому прикосновению утреннего ветерка. Лучик надежды еще теплился, и Человек подумал тогда о своей расе гуманоидов, которых отныне все будут считать просто некими приспособленцами, отодвинутыми на задворки Империи. И не будет больше Великой расы. Все человечество отойдет на задний план. Зато как возвысятся в Империи Пауки, Шары и прочие разумные и полуразумные, для которых-то и названия не подобрать.
С человечеством, как с Незыблемой Великой Расой, будет навеки покончено. Приспособленцы, не более того.
Где-то вершилась Судьба Могучего Разума, и приспособленцы послужили обычным недостающим звеном, соединительным мостом временного разрыва проявления Всемирного Братства…
Преодолевая все тяготы, рассуждал Человек, они сыграли свою необходимую в истории роль… Нет, не верится, что так все и складывалось! Слишком уж упрощенно получается. Все прошлые достижения и успехи человечества перемешать с прочими группами существ и спокойно подвести результат под одну черту!
Появился Пес и неслышно замер рядом. Он просто стоял и вместе с Человеком задумчиво смотрел на молчаливую деревню. Языки костра причудливо играли отсветами на его скафандре, и он был прекрасен, сохранив неуловимые признаки животной дикости, так прекрасно сочетающиеся с местной природой.
Пес все же решил нарушить тишину, висевшую над миром и составлявшую неделимую часть безмолвной долины.
— Огонь просто завораживает, — вздохнул он. — Я очень редко вижу у нас огонь.
— Знаешь, — сказал Человек, — огонь был первым шагом, ступенькой наверх в развитии человечества. Для меня костер — это святой символ.
— У меня тоже есть свои символы, — серьезно произнес Пес. — Даже у Пауков некоторые имеются. А вот у Шаров совершенно ничего нет.
— Им можно только посочувствовать, — произнес Человек.
— Не позволяй своим чувствам одержать над тобою верх, — посоветовал Пес. — Шар, к примеру, жалеет тебя. Он вообще готов всех жалеть, кроме себя, лишь бы не отклоняться от заданной программы. Я знаю, ты предпочел бы здесь остаться, но нам, к сожалению, пора…
— Ты прав. Я остаюсь, — тихо сказал Человек.
— Брось. Ты не можешь тут остаться, — спокойно возразил ему Пес.
— Я остаюсь, — уже громче и решительнее повторил Человек. — Не забывай, что я всего лишь обыкновенный Человек и вы со спокойной совестью можете отправляться дальше без меня.
— Мне следовало догадаться, что этим все кончится. — Пес замолк на мгновение. — Если пожелаешь, я схожу на корабль и принесу все твои пожитки?
— Только в том случае, если это тебя не затруднит, — живо откликнулся Человек. — Честно говоря, мне совсем не хочется идти самому.
— Шара это известие здорово расстроит, — предупредил Пес.
— Не сомневаюсь.
— И учти, тебя понизят в статусе и надолго отстранят от полетов. Пройдет неизвестно сколько времени, прежде чем ты включишься в привычный темп жизни.
— Не волнуйся, я знаю на что иду.
— А Паук заявит, что все человечество — толпа сумасбродов. Причем, выдаст это в своей специфически ехидной манере.
— Мне все равно, — отмахнулся Человек. — И вообще абсолютно безразлично, что он там съязвит.
— Ну, тогда все в порядке, — заявил Пес. — Пойду за твоим багажом. Что там у тебя? Книги, одежда и небольшой контейнер?
— Про еду не забудь.
— Само собой, — заверил Пес. — Что, что — а уж про еду я никогда на забуду.
Когда звездный корабль растворился в ночном небе, Человек собрал свой незатейливый скарб. С приятным удивлением он отметил, что Пес оставил человеческих продуктов больше, чем того полагалось. Позаботился, значит.
Было очевидно, что жители этой деревни когда-то жили благоустроено и со вкусом. Правда, большинство комфортабельной утвари по истечении времени было разрушено и пришло в полную негодность. Но тем не менее, не составляло особого труда восстановить мысленно, как примерно все выглядело при живых хозяевах.
Им совсем были не чужды понятия красоты и изящества. Приусадебные участки полностью запущены, но если повнимательнее приглядеться, то можно отметить чудом сохранившийся куст или отдельный цветок со следами длительной и заботливой процедуры выведения такого сорта. Время печально изменило первозданную красоту растений, добавив к вялому виду неприятно-горьковатый запах.
Жители деревни были, вне сомнения, образованным народом. Многочисленные ряды книжных полок говорили сами за себя. Стоило ему снять одну из книг, как облака пыли заполнили все вокруг.
Сохранились остатки зданий, которые вполне могли сойти за старинные театры. Руины общественного форума, где население собиралось, чтобы подискуссировать или послушать последние новости дня.
Он даже явственно уже ощущал атмосферу спокойствия и счастья, некогда царившие в этом мире.
Но ни малейшего намека на техническую революцию. Ни одной частички от допотопного двигателя, ни предположительных мастерских или что-то в этом роде. Не было следов двигательных платформ, да и вообще ничего не говорило в пользу жителей деревни о стремлении вырваться в космос. А ведь они обязаны были знать о звездах хоть что-нибудь. Не встречались и оборонительные сооружения, даже приличной автострады, ведущей в другие места, и то близко не намечалось!
Идя по улице, он представлял этот мир, но каким-то уж очень неправдоподобным он вырисовывался. Человек искренне жаждал всем сердцем проникнуться в смысл бытия загадочной деревни. Он оставался ночевать в покинутых домах, очищая их от мусора и тлена. Скромные костерки составляли ему оживленную компанию, а перед отходом на покой он подолгу просиживал на уличных каменных плитах или сломанных скамейках, уставясь на звездные скопления и размышляя, что когда-то под этим небом бродили счастливые люди.
Он блуждал по извилистым тропам, которые порядком заросли, и не терял надежды отыскать заветный ключ ко всем загадкам. Человек не торопился. Что-то говорило ему: мол, не суетись, не нервничай. Так ты ничего не достигнешь!
Сомнений не оставалось, что здесь действительно обитала древняя человеческая раса, давшая впоследствии начало Великим завоевателям космоса. Может, они все здесь на самом деле превратились в жалких мутантов по сравнению с нынешними людьми?
Здесь покоилась единственная надежда и подтверждение на легендарность заслуженного прошлого всего человечества. Никакого Величия не оказалось.
Повсюду заметны признаки спокойствия и уюта, занимательного досуга и… более ничего.
Но ведь этого не может быть! Должно же существовать какое-то объяснение полного исчезновения всего населения. Где-то какие-то следы, намеки на тотальную смерть или еще чего похлеще… Тщетно. Тупик.
На пятый день он обнаружил еще довольно крепкое здание в самом центре деревни. Ближайшие постройки неплохо сохранились, но эта сразу же привлекла его внимание. В здании не было окон, а единственная дверь прочно заперта на замок. Интересно, зачем?
Человеку показалось, что здесь и кроется основная причина всех неразгаданных вопросов, связанных с проблемой аборигенов пустынной деревни.
Он промучился еще трое суток, силясь попасть вовнутрь таинственного здания. Только все усилия оказались напрасными. На четвертый день он сдался и покинул деревню, направляясь к холмам, в поисках чего-либо, что поможет ему отомкнуть злосчастную дверь.
И он долго скитался между холмов в поисках спасительного решения, но в голову ничего путного не приходило. Бродил он так, бродил пока, в конце концов… не повстречал людей.
А случилось это так.
Прежде всего он заметил тоненькую струйку дыма, тянущуюся из далекой низины, где-то возле серебристой полоски реки в окружении яркой зелени пастбищ.
Человек из всех сил старался сохранить спокойствие, он уже не испытывал удивления или страха; просто неторопливо направился навстречу неведомому. Что-то не увязывалось в стройную картину на этой планете. Но безмятежное пение птиц, ласковое дуновение ветерка да и бесхитростная чистота спокойного неба — все это не могло вызвать даже малую тревогу, не говоря уже о серьезных опасениях.
Вскоре он мог различить дом, укрытый под сенью листвы вековых деревьев. Неподалеку раскинулся фруктовый сад, в котором деревья гнулись от изобилия спелых плодов. Там и тут остро ощущалось присутствие живого человека.
Он спускался не торопясь; жилой дом одновременно притягивал и завораживал своей основательностью; и действительно, не хотелось никуда торопиться — словно возвращаешься в свой хорошо знакомый дом, а ведь ничего даже близко похожего с этим древним строением он никогда не знал да и не имел, вот ведь в чем штука.
Они заметили его только тогда, когда он пересек фруктовый сад, но и тогда они не удосужились выйти ему навстречу и поприветствовать его. Просто продолжали спокойно сидеть там, где и сидели, ожидая, словно пришествие хорошего знакомого.
Там была очень пожилая седовласая женщина, затянутая в опрятное строгое платье. Высокий ворот полностью скрывал характерные следы старения на увядшей шее. Но зато лицо было поистине прекрасно — величавое спокойствие и благородная красота старого человека, сознающего, что цветущие годы безвозвратно умчались прочь, а прожитая жизнь была полной и благочестивой.
Мужчине перевалило за средний возраст, не более. Он сидел подле старой леди, и его лицо и шею покрывал чуть ли не черный загар. Руки, несколько деформированные и мозолистые от непосильного труда. Но и на его лице отражалась печать невозмутимого спокойствия, правда, не такого глубокого, как у женщины.
Третьей была девушка. Она, полуобернувшись, внимательно следила за ним спокойными серыми глазами и, хотя морщины уже коснулись ее нежной кожи, она была значительно моложе, чем могла показаться с первого взгляда.
Человек замер у калитки и, хозяин дома, поднявшись, двинулся ему навстречу.
— Добро пожаловать, незнакомец, — поприветствовал он Человека. — Мы услышали твою поступь, когда ты проходил через сад.
— Я пришел из деревни, — отозвался Человек. — Решил осмотреть окрестности.
— Ты со звезд, верно?
— Да, — просто ответил Человек, — я со звезд. Меня зовут Дэвид Грэм.
— Заходи, Дэвид, — пригласил мужчина, распахивая перед ним калитку. — Будь, как дома. Для тебя здесь найдутся лишняя кровать и добрая еда.
Они прошли по дорожке через огород и поравнялись со скамьей, где отдыхала старая женщина.
— Можешь звать меня Джед, — представился Человеку загорелый мужчина, — а это моя матушка Мэри. Ну, а это моя дочка Алиса.
— Значит, к нам все-таки пожаловали со звезд, — обратилась к Дэвиду старая Мэри. Она приглашающе похлопала рукой по скамье: — Присаживайтесь, молодой человек. Давайте немного поговорим с вами. Джеду еще предстоит заниматься хозяйством, а Алиса пока отправится готовить для всех ужин. Как вы успели заметить, я слишком дряхлая и немощная; только и гожусь, что день-деньской просиживать, да вести разговоры.
Когда она говорила, глаза ее молодо поблескивали, но и спокойствия не утратили.
— Мы знали, что наступит день, и появятся люди со звезд. Кто-то придет к нам, разыскивая своих родичей-мутантов.
— Чистая случайность, — сказал Дэвид, — что мы наткнулись на эту планету.
— Вы сказали — "мы"? А где же остальные?
— Они улетели. Им было все равно, они — не гуманоиды.
— А ты, значит, решил остаться, — поняла Мэри. — Наверное, захотел окунуться в таинство древних знаний?
— Я остался, — сказал Дэвид, — потому, что счел это необходимым.
— Чтобы прославиться или достичь власти?
Дэвид отрицательно покачал головой.
— Зачем? Даже и не помышлял-то никогда о таком. Слава… Власть… Скажете, тоже… Дело в том, что, осматривая деревню, я не мог избавиться от ощущения чего-то неведомого, смысл которого неуловимо ускользал от меня, понимаете?
— Да, я понимаю, что ты хочешь этим сказать. Ты говорил о познанье Истины. Мы постигли ее.
Ах, как выразительно она произнесла слово "Истина" — с заглавной буквы, не меньше.
Он искоса посмотрел на старуху, и она, словно почувствовав невысказанный вопрос, успокоила его лаконичным ответом:
— Нет, это не религия. Только Правда… Простая и очевидная.
И он как-то сразу поверил ей, потому что она говорила эти слова как некую клятву, непоколебимую и нерушимую.
— Истину чего? — допытывался Дэвид.
— Ты опять не понял. Не истину, чего-либо, а — Истину! Просто Истину.
Существовало нечто большее, чем простая истина. Конечно, это как-то должно касаться вопроса о научно-техническом прогрессе общества, несомненно, даже не исключено, что эта истина не касается власти и величия. Это какая-то иная истина, умственная или духовная, а может, психологическая, имеющая глубокую подоплеку, которой люди следуют на протяжении долгих лет.
Человек лежал на кровати под самой крышей, прислушивался к дыханию ночного ветра, напевавшего колыбельную и думал над словами старой Мэри. Дом погрузился в тишину, и окружающий мир был солидарен с ним, и только ветер пытался осторожно нарушить ночной покой.
Вероятно, думал Дэвид Грэм, эта истина по-настоящему Великая и Могущественная, если способна отвлечь местных жителей от бушующей и кипящей жизни галактики. Поселить мирное спокойствие в тихих долинах и заставить людей самолично возделывать землю, добывая нелегкое пропитание. Пилить деревья для поддержания тепла…
Сделать из людей добровольных отсталых флегматиков.
Но если ты довольствуешься малым, должно же существовать нечто большее, чем убеждения, какое-то высшее знание чего-то, что объяснило бы по складам весь смысл жизни — самое дорогое и важное для всего живущего в этом непонятном мире.
Он лежал на кровати, закутавшись в покрывала и испытывая непривычное блаженство.
В конце концов, человечество по праву завоевало почетное место и уважение в Империи, этих заслуг так просто не перечеркнуть!
Тихое спокойствие окутало Человека, он резко встряхнулся, не позволяя себе расслабляться. В первую минуту он решил, что в этом и заключается пресловутая истина вырожденцев, но позже он сам отверг подобную идею, как…
Одним словом, легкий шум ветра, и всемирное спокойствие, и переутомленность за все дни взяли свое: и он впал в забытье. Последнее, что пришло ему в голову, была решительная идея: "Я ОБЯЗАН СПРОСИТЬ У НИХ, Я ДОЛЖЕН ВСЕ ПОНЯТЬ И НАЙТИ".
Но прошло немало дней, прежде чем он осмелился открыто спросить их об этом. Он видел, что они к нему присматриваются да примеряются, как бы взвешивая — стоит ли делиться с незнакомцем своей правдой, достоин ли Дэвид высокого доверия.
На следующее утро он из вежливости сказал, что ему пора отправляться в путь. Ну, конечно же, ему страшно хотелось здесь остаться, но ритуал есть ритуал. Они охотно поддержали игру, заверяя его в нелепости глупой затеи.
И все вздохнули с облегчением, когда с формальностями было покончено раз и навсегда.
Он возился в поле, помогая Джеду с урожаем. Знакомился с соседями с верхних и нижних пастбищ. Проводил в беседах долгие вечера с Мэри, Джедом и его дочкой. Частенько к ним заглядывали поболтать другие фермеры долины.
Он все время ожидал, что его засыпят тягомотными расспросами, но ничуть не бывало. Люди вели себя так, словно их совершенно не интересовали проблемы Империи, дальнейшая судьба их потомков, оставивших их на нудное прозябание.
Они говорили только о долине и проблемах, с ней связанных.
Дэвид, в свою очередь, не задавал им наболевших вопросов, видя, как испытывающе они все посматривают на него. А вдруг настойчивые расспросы настроят людей избегать встречи с ним?
Но разве он не такой же, как и они? День или два ушло на то, чтобы убедиться в полной схожести с аборигенами. Он часами просиживал с ними, по-свойски болтая о местных проблемах. Кое-что ценного почерпнул из этих бесконечных разговоров. Например: существовали и другие долины, в которых ютились люди, а заброшенная деревня, при упоминании о ней, здорово их раздражала. Интересно, почему? Вроде без амбиции жили люди, а тут, вдруг, такая нервозность! Странно, не правда ли?
В самом Дэвиде росло чувство полного удовлетворения самим собой. Он радовался при виде бледно-розового рассвета, нужной и необходимой процедуры земледелия, урожаю дивных плодов. Но несмотря на эти невинные радости его точил червячок напоминания о некой истине, которую бесхитростные фермеры постигли всей душой, и ожидающая галактика, возможно, сделает огромный шаг вперед в стремнине прогресса.
Вскорости должен прибыть корабль с отрядом исследователей, но, не дожидаясь его, он обязан получить ответ первым.
Как-то раз Джед задал ему прямой вопрос:
— Ты останешься с нами?
Дэвид покачал головой:
— Мне придется вернуться, старина. Я бы очень хотел остаться с вами всеми, но я обязан вернуться назад.
Джед проговорил медленно и тихо:
— Ты хотел познать Истину? Не так ли?
— Если ты поделишься ею со мной.
— Она будет твоей, — спокойно пообещал Джед, — хотя обратного пути к прежней жизни ты лишишься навсегда.
Тем же вечером фермер приказал дочери:
— Алиса, нынче научишь Дэвида, как правильно читать наши письмена. Пришло время узнать святую Истину!
В углу комнаты, напротив горящего камина задумчиво покачивалась в кресле старая Мэри.
— Да, — промолвила она, — пришла пора узнать Правду.
Ключ им вручил специальный посыльный, присланный хранителем, живущим в пяти аллеях от запертого здания. Джед, сосредоточенно сопя, вставил ключ в замочную скважину двери здания без единого окна.
— Такое у нас случается впервые. Для тебя сделали исключение, учти это парень. Эта дверь отворяется только для Ритуального Чтива, раз в столетие, понял?! Сюда приходят и читают Истину. Те, кто еще жив и бывал здесь, могут подтвердить мои слова.
Он повернул ключ, и Дэвид отчетливо услышал, как щелкнул отпертый замок.
— Мы стараемся сохранять последовательность, — пояснял Джед, — храня очевидный фактор истины. Главное, не позволить этому перерасти в миф. Понимаешь, это очень для нас важно, чтобы по халатности не переродиться в миф.
Джед потянул за ручку, и дверь нехотя приоткрылась на пару дюймов.
— Когда я сказал Ритуальное Чтиво, то не подумай, пожалуйста, что это какой-нибудь таинственный обряд. Нет, все гораздо проще происходит. Выбираются три человека, они приходят сюда в назначенный день и каждый из них читает Истину, а затем они возвращаются, но уже как живые свидетели. Вроде бы такая, вот, простая церемония…
— Спасибо тебе, — сказал Дэвид, — я очень признателен и ценю, что ты пошел на это ради меня.
— Мы сделаем то же самое для любого из наших, кто усомнится в Истине. Ты сам видишь, мы простые люди и не переносим формализма или напыщенных норм. Все, что мы делаем, — просто живем и все. Скоро ты и сам прекрасно поймешь, что мы за люди.
Он распахнул дверь пошире и шагнул вовнутрь, чтобы Дэвид мог спокойно следовать за ним.
Это оказалось одна большая комната, совсем не захламленная. Нет, пыль, конечно, была, но не в том количестве, как в других домах.
Половину помещения занимала гигантская машина, состоящая из трех частей, которые поблескивали в тусклом освещении неведомого источника света, расположенного где-то высоко под потолком.
— Полюбуйся на нашу машину, — предложил Джед.
Дэвид меньше всего рассчитывал, что увидит подобное.
Машина совсем не походила на примитивный агрегат, это была довольно сложная техника, созданная гением человечества.
— Ты, наверное, удивился, когда не обнаружил в деревне ни малейшего следа технического прогресса, — испытывающе заметил Джед. — Вот тебе ответ — единственная в своем роде, она находится здесь.
— Единственная машина!
— Мы называем ее логическим ответчиком. С изобретением этой машины отпала нужда во всех прочих.
— Ты хочешь сказать, что она отвечает на заданные вопросы?
— Одно время отвечала, — усмехнулся Джед. — Я позволил себе вольность поумерить ее пыл. Немногие из нас знают как управлять ею. И совершенно нет необходимости заваливать ее праздными вопросами.
— Неужели можно быть в такой сильной зависимости от нее? — поразился Дэвид. — Значит, ты абсолютно уверен, что она говорит правду?
Джед рассудительно ответил:
— Сынок, наши предки создавали ее тысячелетия, чтобы удостовериться в правдивости ее ответов. Это был труд многих поколений, непомерный труд для специалистов всего населения нашей планеты. И когда, наконец, они убедились, что она правдиво излагает истину, что исключена даже мельчайшая вероятность ошибки в логических цепях, только тогда ей задали два вопроса.
— Всего два вопроса?
— Да, — кивнул Джед. — И они познали Великую Истину.
— Какую Истину?
— Истина, — торжественно провозгласил Джад, — записана вот здесь, чтобы ты мог ее прочесть. Она не изменилась за прошедшие века.
Они подошли к небольшому столику, стоящему перед одной из многочисленных панелей грандиозной машины. На нем лежали только две исписанные ленты.
— Первый заданный вопрос, — рассказывал фермер, — звучал так: "Какова цель Вселенной?" Теперь прочти верхнюю ленту, на ней ответ.
Дэвид наклонился к столу и разобрал машинные письмена:
ВСЕЛЕННАЯ НЕ ИМЕЕТ ЦЕЛИ. ОНА ПРОСТО СУЩЕСТВУЕТ.
— И второй вопрос… — протянул Джед, но ему не было необходимости заканчивать начатую фразу, потому что вопрос легко подразумевался в ответе второй ленты:
ЖИЗНЬ НЕ ИМЕЕТ КОНКРЕТНОГО СМЫСЛА. ЖИЗНЬ — ЭТО ЦЕПЬ СЛУЧАЙНОСТЕЙ.
— Эту правдивую Истину, — пояснил Джед, — мы хорошо усвоили для себя. Теперь ты понял, почему у нас такой простой уклад жизни?
Пораженный Дэвид Грэм безмолвно рассматривал работягу Джеда — потомка Великой Расы завоевателей космоса.
— Извини, парень, — спокойно произнес Джед, — это все, что здесь есть.
Они покинули комнату, фермер запер тяжелую дверь, а ключ положил в карман.
— Скоро прилетит отряд исследователей, — напомнил Джед. — Вероятно, ты должен будешь встретить их?
Дэвид Грэм покачал головой.
— Нам пора домой, — тихо ответил он.
Им угрожала гибель. Фред Франклин понимал это лучше других. Но не испытывал страха. Он в ярости лихорадочно метался между своими великолепными генераторами, установленными в подвальном этаже Улья, отказываясь верить, что их может разнести ко всем чертям.
Эти генераторы были смыслом его жизни. Он любил смотреть, с какой головокружительной быстротой вращаются их роторы — совершенное творение человеческой мысли и рук. Он любил слушать мерное гудение тока в высоковольтных трансформаторах. И теперь эта жизнь могла оборваться.
Крупные, перепачканные смазкой руки Франклина вскинулись, словно намеревались схватить кого-то за горло.
— Если бы мне удалось дотянуться до того паршивца на Земле, — проревел он.
— Скорее всего, парня так и так выпрут с треском, — подал голос Билл Викерс. — Какой-нибудь мелкий конторский служащий. Он ошибся, а проверяющий проморгал.
— Вот-вот, — никак не мог успокоиться Фред, — Эту конторскую крысу выпрут с работы. А нас выпрет из жизни.
Викерс внимательно посмотрел на кудесника атомных реакторов и генераторов переменного тока.
— Как по-твоему, Фред, сколько они еще сумеют проработать?
Франклин, инженер-механик Улья, взорвался сам:
— Хочешь знать, сколько? Я скажу. Они будут работать, пока камера сгорания не провалится в преисподнюю. Когда это случится, беспокоиться уже будет не о чем. И некому.
Викерс содрогнулся, представив жуткую картину… Стоит взорваться атомному реактору — и через несколько секунд Улей перестанет существовать. Неуправляемая атомная сила выплеснется наружу и быстро найдет общий язык с юпитерианским давлением.
— Слой меркотита тает, — сказал Фред, — По правде говоря, он уже истончился до опасного уровня. Для нормальной работы камеры сгорания нужна срочная добавка новой порции. Ну а что лежит в полученных нами ящиках, знаешь сам.
Он не удержался и сердито плюнул.
— Медь! На что нам здесь медь? Куда мы ее запихнем?
— Я приказал вездеходам немедленно возвращаться, — сообщил ему Викерс, — Отозвались все, кроме Кэла Осборна. Когда в последний раз я выходил с ним на связь, чувствовалось, что он изрядно клюкнул. Надеюсь, протрезвеет и даст о себе знать. Когда вездеходы придут, можешь вытащить из их камер весь имеющийся там меркотит. Понимаю, на нем тоже долго не протянуть, но какое-то время мы выиграем. Каждая минута работы генераторов — это минута нашей жизни. Если они встанут, исчезнет сила, уравновешивающая давление на стены Улья, а значит, исчезнем и мы. Это ясно как божий день.
— Вы возвращаете вездеходы? — спросил подошедший к ним доктор Норман Лестер, — Как это понимать? Как отказ от дальнейших поисков корабля?
Викерс повернулся и исподлобья взглянул на седовласого Лестера.
— Нет! — огрызнулся он, — Я был вынужден это сделать — у нас меркотит на исходе. Но никто не собирается прекращать поиски. Я сам отправлюсь. Один. И либо вернусь с меркотитом, который был на борту "Ковчега Юпитера", либо вообще не вернусь. Бенни утверждает, что связь с кораблем прервалась, когда "Ковчег" проходил над Ревущей. Должно быть, корабль упал где-то по другую сторону горы.
— Верно, — согласился радист Бенни Керн. — Они шли севернее Улья, на приличной высоте. Угодили прямо в шторм. Слышимость была скверная, но мне удавалось контролировать их передвижение. "Ковчег" шел по радиомаяку, хотя сигнал часто прерывался. Молнии там сверкали без передышки.
— Ваши слова, Викерс, впечатляют, но не убеждают, — поморщился доктор Лестер. — Поисковая группа прочесала всю гору. Вы считаете, что окажетесь удачливее их?
— Вот что, док, вам лучше не соваться в это дело, — угрюмо посоветовал Лестеру Фред. — Мы все поймались на заменитель меркотита и дали вам наиграться вдосталь. И игрушки у вас были первоклассные. Заказали вам новейшие приборы, добыли пробы всех металлов, какие встречаются на Юпитере. И где результаты?
— Я биолог и ничего не смыслю в металлах, — возразил Лестер. — Мы с коллегами сделали все, что смогли.
— Я вас не виню, — вступился за доктора Викерс, — Наверное, права старая пословица, что беда никогда не приходит одна. Но кто думал, что поднимется такой дикий ураган? Мы уже готовились запустить ветродвигатели… А теперь от них осталась груда металлолома.
На Юпитере свои представления о ветрах. Ветер, дующий со скоростью двухсот миль в час, — это не ветер, а ветерок, нечто вроде легкого бриза. Такой ветер постоянно носится над поверхностью гигантской планеты. Ветер начинают замечать, когда его скорость возрастает до пятисот миль. При скорости свыше тысячи миль это уже "напористый ветер". Дальше начинается ураган, буря, шторм (годятся все определения).
Юпитерианская атмосфера не имеет даже отдаленного сходства с земной. Она несравненно плотнее и гуще и состоит преимущественно из водорода и азота (водород преобладает), а вместо воздуха — жидкая субстанция, напоминающая суп-пюре. При скорости в двести миль в такой атмосфере вполне сносно могли бы вращаться ветродвигатели — мощные источники электроэнергии, необходимой для существования Улья (основная часть энергии тратилась на противостояние колоссальному давлению, которому ежесекундно подвергалась станция землян). Но скорость ветра неожиданно возросла до тысячи миль, и ветродвигатели сплющило будто консервные банки.
Улей построили за пять лет до появления на Юпитере людей. Строительство вели роботы, которыми управляли с космических кораблей. Оказалось, что на Юпитере можно не только строить, но и жить, а со временем, возможно, даже завоевать всю планету. Но людям не суждено прогуляться пешком по юпитерианской поверхности. Ни сейчас, ни в будущем.
Причина не в гравитации, в два с половиной раза превышающей земную. Сложновато, конечно, но приспособиться можно, тем более что на Земле имелись специальные тренировочные камеры с повышенной гравитацией.
Куда сложнее дело обстояло с давлением. В сравнении с ним давление где-нибудь на дне земного океана, под многокилометровой толщей воды могло бы считаться нулевым. Юпитерианское давление сгибало даже толстенные стальные балки, а затем сплющивало и крошило их, разбрасывая вокруг миллионы металлических хлопьев.
Вот уже пять лет, как люди живут на Юпитере, но планету они видят лишь на телевизионных экранах. Улей — их единственный дом, за пределы которого можно выбираться только на вездеходе.
Внутреннюю оболочку Улья собирали из дюрастали — самого прочного сплава, изобретенного землянами. Но даже он не выдержал бы чудовищного юпитерианского давления. Противостоять его напору могло только… искусственное встречное давление, для создания и поддержания которого требовалась бездна электроэнергии. Существовали два источника ее получения: сила атома, вращающая электрогенераторы, и неистовые ветры Юпитера.
Над дюрастальной оболочкой был возведен дополнительный кварцевый кожух, защищавший ее от щелочных дождей, которые почти непрерывно лились из громадных туч. По такому же принципу строились космические корабли, опускавшиеся на юпитерианскую поверхность, вездеходы и роботы.
Но не жажда приключений и не амбициозное желание помериться силами с чужеродной стихией заставили людей обосноваться на гигантской планете. Строительство Улья явилось последней, отчаянной попыткой обреченного человечества "выиграть у судьбы" и предотвратить гибель, угрожавшую жизни на других планетах.
Болезнь эту, пришедшую с Марса, почти сразу же окрестили "космической чумой". Весь арсенал современной медицины был бессилен справиться с нею. Не удивительно, что первые земляне, высадившиеся на красной планете, не обнаружили никаких свидетельств существования там жизни, зато нашли немало следов жизни существовавшей, но исчезнувшей.
Уничтожив марсианскую цивилизацию, смертоносный вирус терпеливо ожидал появления какой-нибудь другой. И дождался. С Марса "космическую чуму" занесли на Землю, а оттуда — на Венеру, Меркурий и заселенные людьми астероиды. Вирус поражал не только людей, но и все живое.
Начались лихорадочные исследования. Ученые сумели распознать и выделить вирус "космической чумы", но дальше не продвинулись: вирус оставался неуправляемым и непобедимым.
Человечество не прекращало попыток сдержать распространение "космической чумы" и хваталось за любую возможность борьбы с нею. Тогда-то и началось освоение Юпитера. Химический состав этой планеты в корне отличался от земного, и ученые надеялись найти здесь хоть какую-то подсказку, которая позволила бы решить уравнение с одним неизвестным и множеством обреченных жизней.
Первая экспедиция оказалась неудачной: на Землю удалось вернуться лишь одному кораблю. Не добилась успеха и вторая. Но участники третьей экспедиции, тщательно проанализировав трагические уроки предшественников, сумели построить Улей и установить оборудование, позволяющее людям жить и работать в условиях чудовищного давления.
В составе четвертой экспедиции на Юпитер прилетели химики и биологи. Три года исследований не дали результатов. Да, химия Юпитера коренным образом отличалась от известной землянам. Причем настолько, что ученые потратили несколько месяцев, изучая взаимосвязи между основными элементами.
Основными элементами атмосферы Юпитера были водород и азот. Растительный мир планеты поражал людей своей необычностью, а животный выглядел еще более странно. Наверное, в земных условиях юпитерианские растения попросту испарились бы. Все виды животных, с которыми сталкивались земляне, были мелкими, но крайне агрессивными. Их обмен веществ диаметрально отличался от земного.
Наблюдения под микроскопом, химический, бактериологический и спектрографический анализ раскрыли многие тайны юпитерианской жизни, однако никоим образом не помогли в поисках методов борьбы с "космической чумой".
Успех пришел неожиданно. В железах зверька, прозванного корнеройкой за способ добывать себе пищу, ученые нашли вещество, способное подавлять смертоносный вирус. Улей стал средоточием надежд жителей всей Солнечной системы.
Со времени этого открытия прошло два года. Битва с "космической чумой" была в самом разгаре, однако характер ее постепенно менялся. Человечество переходило в наступление на смертоносную болезнь. Ученые, работавшие на Юпитере, не питали иллюзий и не обещали скорой победы. Лучше, чем кто-либо, они сознавали ограниченность своих возможностей. Да, они научились извлекать из желез корнероек драгоценное вещество. Но синтезировать его, искусственно воссоздав чужеродный обмен веществ, ученые не могли.
Билл Викерс взглянул на телевизионный экран и тихо выругался.
Снаружи снова шел дождь. Ледяные струи жидкого аммиака остервенело барабанили по восточным холмам — предгорьям Ревущей. Обычный дождь, сопровождаемый обычным ветром, дующим со скоростью двухсот миль в час.
Викерс изменил угол обзора и увидел загоны, в которых содержались сотни корнероек — надежда Солнечной системы. Люди с помощью роботов бережно ухаживали за ними, кормили, спаривали, растили и… убивали ради драгоценных желез.
По долине перемещалось полдюжины роботов, доставляя клубни местного растения, которыми питались корнеройки. Юпитерианские роботы только по названию совпадали с земной механической прислугой, имевшейся едва ли не в каждом доме. Это были сложные устройства, приспособленные для работы в условиях, где человек не выдержал бы и доли секунды. Своеобразные "доверенные лица" и "уполномоченные" землян на поверхности Юпитера.
— Слушай, Фред, если Улей провалится в тартарары, он потащит за собой не только нас, но и многие миллионы жизней на других планетах. Война с "космической чумой" приостановится на целых пять лет. Людям придется строить новый Улей, ловить корнероек, заново создавать ферму по их разведению.
— И все потому, что у какой-то канцелярской крысы голова была набита мякиной, и он отправил нам медь вместо меркотита!
Билл кивнул.
Он хорошо помнил, как несколько недель назад они получили очередной груз и стали вскрывать ящики, чтобы достать меркотит и поменять футеровку в камере сгорания ядерного реактора. Вскрыли один, другой, третий ящик… И везде обнаружили медь. Только медь.
Меркотит — удивительный, но редкий металл, добываемый на солнечной стороне Меркурия. Только он, единственный, способен предохранять камеру сгорания от последствий атомного распада. Без меркотита процесс становится неуправляемым, а неуправляемая атомная энергия грозит гибелью станции и всем, кто на ней находился. Страшен не столько взрыв реактора, сколько остановка генераторов, поддерживающих встречное давление, без которого атмосфера Юпитера сплющит Улей в считанные секунды.
Где-то по другую сторону горы Ревущая лежал "Ковчег Юпитера" — корабль, несший в своих грузовых отсеках новый запас меркотита. Буря, разбившая "Ковчег" о горный склон, смяла и ветродвигатели. Люди Франклина собирали их несколько недель, надеясь обрести дополнительный источник электроэнергии.
— Я выскреб из вездеходов весь меркотит, какой только смог, — сказал Фред. — Пока хватит, но ненадолго. Кое-где слой уже опять становится тоньше. Дальше сам понимаешь: достаточно пробить камеру сгорания хоть в одном месте — и нам конец.
Он посмотрел на экран с аммиачным дождем.
— Наверное, стоит загнать в Улей всех роботов. Конечно, их камеры сгорания совсем маленькие, но лучше крохи, чем ничего.
— Делай что хочешь, — ответил Викерс, — Я отправляюсь искать "Ковчег". Думаю, док Лестер прав, и у меня не ахти сколько шансов найти корабль, после того как другие уже исползали склон вдоль и поперек.
— А старина Кэл так и не подавал голоса? — поинтересовался Фред.
Викерс покачал головой.
— В прошлый раз он выходил на связь мертвецки пьяным. У него где-то припрятан запас виски, и он таскает по бутылочке в кабину. Кэл мог бы уже двадцать раз навернуться или загреметь в пропасть. Это чудо, что до сих пор он как-то добирался назад. Зато его вездеход всегда возвращается по брюхо в юпитерианском дерьме.
Из отсека радиостанции высунулась голова Бенни Керна.
— Кэл на связи! — крикнул он.
Викерс щелкнул тумблером на приборной панели. Экран замигал, синхронизируясь на параллельный прием, и Билл увидел ухмыляющуюся физиономию Кэла Осборна, которого чаще называли стариной Кэлом.
— Привет, мальчик, — рявкнул Кэл. — Как делишки? Может, составишь мне компанию?
Осборн взмахнул бутылкой, припал к горлышку и шумно вытер рот.
— Где ты сейчас? — накинулся на него Викерс, — Ты что, не слышал моего распоряжения? Почему не возвращаешься в Улей?
Осборн осоловело моргал
— А зачем возвращаться? — наконец спросил он, — Мы же все равно скоро концы отдадим. Верно? Проще не бывает: наша жизнь зависит от меркотита. Когда реактор сожрет последние крошки, Улей накроется, а с ним и все "пчелки".
Старина Кэл громко икнул. Лицо его приняло смущенное выражение, как будто он выдал секрет, о котором все знали, но не говорили вслух.
— Ты совсем пьян, — с упреком бросил ему Викерс.
— Полегче, сынок, — забормотал Кэл. — Не надо так на меня давить. Все равно не дотянешься. Когда старая птица знает, что скоро ей каюк, она не станет отказывать себе в маленьких удовольствиях. Ну как же не выпить напоследок? Я позаботился об этом и протащил на вездеход парочку галлонов горячительного. И сказал себе: "Билл Викерс не станет возражать. Он — умный мальчик и поймет". А кроме того…
— Что еще за "кроме того"? — закричал Викерс.
— А то, что я нашел корабль.
— Корабль?
— Да, сынок. И ты знаешь, о каком корабле речь.
— Ты нашел "Ковчег Юпитера"?
— Найти-то нашел, да толку нам от этого никакого. Валяется на самом дне каньона. Разбился всмятку.
Билл со всей силой хватил кулаком по столу.
— Мне наплевать, где он: на вершине или на дне! Главное, ты его нашел. А добраться… Доберемся как-нибудь.
Викерс гнал вездеход на предельной скорости. Экран, находившийся в центре приборной доски, показывал сплошную пелену тумана, пробиваемую лучами прожекторов вездехода. За стенками и защитной оболочкой машины ревела и бушевала юпитерианская стихия.
На поверхность планеты лились потоки жидкого аммиака, подхлестываемые ветром. Облака над вершиной Ревущей без конца разрывались зигзагами молний, и в их сполохах серыми призраками мелькали приплюснутые кустарники. Впереди вездехода двигались четыре робота. Викерс намеревался отправить их на дно каньона.
Из-под гусениц роботов выскакивали серые и красные существа. Местная фауна. Впрочем, не все они торопились убраться с дороги. Какая-то зверюга со всей силой накинулась на робота, отскочила назад и бросилась снова. Силы были неравными: зверюге пришлось отступить за завесу аммиачного дождя и срывать свою злость на ком-нибудь из сородичей.
Злобные существа. И ядовитые. Так говорили биологи Улья, исследовавшие этих тварей. Ученые назвали их достаточно разумной формой жизни, но какова природа этого разума — сказать не могли.
Крупных видов на Юпитере не было и не могло быть. Их бы просто раздавило. Практически все виды юпитерианской фауны, мелкие и проворные, жались к поверхности, готовые в любую секунду зарыться вглубь.
Вездеход опасно подпрыгивал, гусеницы скользили по влажным скалам. Бормоча ругательства, Викерс вцепился в руль. Только еще не хватало угробить машину. Тогда уж точно конец и ему, и всем обитателям Улья. Остальные вездеходы Фред Франклин начисто лишил подвижности, забрав из них меркотит.
Но и медлить тоже было нельзя: меркотита в Улье оставалось на несколько часов. Как только реактор поглотит последние крохи, произойдет взрыв.
Думая об этом, Викерс сыпал проклятиями. На краю гибели у человека остаются две возможности: либо молиться, либо проклинать на чем свет стоит все и всех. Впрочем, то, что сейчас исторгал из себя Билл, вполне сошло бы за "молитвенное проклятие".
Будь проклят Юпитер! Будь проклята эта громадная планета, по которой невозможно ходить и которую не увидишь собственными глазами! Люди вынуждены передвигаться только в вездеходах, но даже в этих надежных и защищенных машинах невозможно сделать иллюминаторы. Только обзорные экраны. Радиосвязь здесь действует лишь в радиусе нескольких миль — и то с жуткими помехами. Сигналы с Земли сюда вообще не доходят; чтобы поговорить с родной планетой, нужно подняться за пределы юпитерианской атмосферы.
Викерс еще раз сверился с картами, надеясь, что держится правильного направления. На Юпитере можно лишь надеяться, а быть уверенным… Здесь это пустые слова. Попробуйте быть уверенным, когда на поверхности — минус сто двадцать по Цельсию, когда на вас давит чудовищный столб юпитерианской атмосферы и когда вся природа планеты (не говоря уже о ее химическом составе) земному человеку абсолютно чужда.
Вон как беснуется ветер в ущельях и перевалах Ревущей. Дьявольское местечко! Недаром у этой горы два названия. По одну сторону долины ее именуют Ревущей, а по другую — Орущей.
Билл Викерс щелкнул тумблером передатчика и крикнул в микрофон:
— Вызываю Кэла Осборна! Кэл, ты слышишь меня?
Динамик скрипел, трещал, но все же донес слабый голос
старого упрямца:
— Билл, это ты, сынок?
— Да, Кэл. Что-нибудь нашел?
— Ничегошеньки, — ответил Осборн. — Я и так, и этак кумекал. К кораблю не подобраться. Его еще и оползнем присыпало. Если бы хватало времени, можно было бы пригнать испарители и попробовать убрать завал.
— Сам знаешь, времени у нас нет, — отрезал Викерс, — А если запустим испарители, то вообще обрушим гору.
— Эти ребята, когда падали, и так прихватили с собой приличный кусок. Их расплющило, как блин на сковородке.
— Кэл, давай-ка, пошли вниз своего робота. Спустишь его на тросах. Пусть разнюхает что к чему.
— Ладно, — согласился Осборн, — Но я особых надежд не питаю.
Викерс выключил передатчик и сосредоточился на управлении вездеходом.
Ему вдруг стало одиноко. Куда-то исчезла надежда вернуться в Улей с меркотитом. Викерсу очень недоставало рядом такого человека, как Фред. Но тот сейчас гораздо нужнее в Улье. И потом, кабина вездехода не вместила бы двоих. Извечный закон выживания на Юпитере: небольшие размеры и мощный панцирь.
Вездеход обогнул белый утес. На Земле это была бы обыкновенная вода, а здесь — лед, обладающий прочностью стали. "Водой" Юпитера был жидкий аммиак. Он бурным голубым потоком несся вниз по склону. Над "водопадом" стояло густое облако пара.
Аммиачный дождь продолжал хлестать по защитному кожуху вездехода. И ветер все так же завывал, носясь над перевалами.
Викерс опять включил передатчик и попытался вызвать Кэла. Ответа не было. Неудивительно. Радиосвязь здесь отличалась такой же непредсказуемостью, как и природа Юпитера.
Возможно и другое: Кэл хорошенько хлебнул и задремал. И теперь ему что кабина вездехода, что райские кущи.
От досады Викерс едва не плюнул на пол. Если бы сейчас рядом с упавшим "Ковчегом Юпитера" находился кто-нибудь из настоящих парней! Тот же Фред, или Эрик. Викерс перебрал в уме еще десяток имен. Так ведь нет! Вместо них его напарником оказался неисправимый выпивоха Кэл Осборн!
Объехав скалу, вездеход вскарабкался на уступ, качнулся и заскользил по его поверхности. Будь гравитация послабее, машина давно бы опрокинулась. Но при юпитерианской гравитации вездеход лишь несколько раз дернулся и пополз вниз, чтобы затем одолеть следующий подъем.
Неожиданно на панели замигал сигнал вызова. Викерс включил радио и услышал голос Осборна — слабый, будто в микрофон говорил призрак:
— Слушай, парень. Мой робот в одиночку беспомощен как младенец. Ему нужна нянька. А то он мотается вокруг обломков корабля и не знает, что искать.
— Но почему ты не можешь его направлять? — начал сердиться Викерс. — В чем дело?
— Каньон слишком глубок, — ответил призрачный голос, — Даже если врубить прожекторы на полную мощность, это не поможет. Если бы я был рядом с этим чертовым роботом… понимаешь, я бы хоть увидел, что к чему, и ткнул бы его носом.
Раздражение Викерса улетучилось. Кэл был прав. Пьяный он или трезвый, но у аппаратуры обзора есть свои пределы. А тут еще туман, который словно проглатывает весь свет и искажает очертания.
— Послушай, Кэл. Кому-то из нас надо спуститься вниз и управлять действиями робота.
В динамике сквозь треск послышалась пьяная икота Осборна.
— Договорились, парень. Я поищу, как туда спуститься.
Радио вновь затихло. Наверное, Осборн выключил передатчик. Сколько Викерс ни кричал в микрофон, сколько ни давил на кнопку вызова, ответом ему было молчание.
Взглянув на карту, Викерс понял, что находится совсем недалеко от каньона. Оставались считанные мили — несколько минут пути. Викерс погнал вездеход вверх по уступу, за которым был очередной скользкий спуск. Гусеницы отчаянно визжали. Вездеход сопротивлялся каждой своей осью, каждым колесиком, каждой шестеренкой. Однако воля человека гнала его вперед, и машина, плюхнувшись на плоскогорье, покатила дальше.
На панели вновь замигал сигнал вызова.
— Я нашел способ, — сообщил Кэл. — Не ахти какой, но, возможно, у меня получится. Вниз уходит что-то вроде тропы. Правда, узкая и с крутыми поворотами. Но это лучше, чем ничего.
— Не торопись, — крикнул в микрофон Викерс. — Дождись меня. Дурень, ты же пьян. Ты не сумеешь спуститься. Полетишь кувырком — и все.
— Кто сказал, что я пьян? — недовольно вопросил Осборн, — Я просто немного взбодрился. И мне спускаться сподручнее, чем тебе, сынок. У меня — ик! — опыта больше.
— Слушай внимательно, Кэл. Дождись меня. Это приказ. Я подъеду и спущусь вниз. У меня есть шанс. У тебя — никакого.
— Сказать вам, дорогой мистер Викерс, куда бы я засунул ваши приказы? — вдруг рявкнул Осборн. — Не выключай радио и двигайся сюда, а я тем временем спущусь в каньон.
Викерс требовал, просил, умолял.
Ответом ему было полное молчание.
Самонадеянный старый идиот! Викерс отлично представлял, насколько пьян Кэл Осборн. Если бы он шел сейчас по Улью, его бы мотало из стороны в сторону. Нет, Кэлу ни за что не достичь дна каньона живым.
Викерс вспомнил их разговор и насторожился. Сначала Кэл утверждал, что спуститься в каньон невозможно. И вдруг, как по волшебству, появляется тропа. Откуда она взялась? И тропа ли это вообще? А может, просто наклонный выступ, который затем резко обрывается вниз?
Викерс схватил микрофон и попытался урезонить упрямца Кэла. Тот не отвечал. По вездеходу все так же хлестал аммиачный дождь, визжали скользящие гусеницы, да завывал ветер, метавшийся над горными перевалами. Других звуков Викерс не слышал.
Четыре робота, двигавшиеся впереди вездехода, напоминали сказочных чудовищ. Их кварцевые спины блестели под синими струями дождя. Небо расколола молния (Земля не знала таких молний), и роботы вместе с окружающим пространством мгновенно стали кроваво-красного цвета. Следом ударил гром, сотрясая горные склоны.
Неожиданно вездеход стал погружаться в кошмар наяву. Машина оказалась среди причудливых каменных изломов, которые один за другим выплывали навстречу.
Викерс снизил скорость и повел вездеход с максимальной осторожностью. Обрыв был совсем близок; любой поспешный маневр грозил падением на дно каньона.
Роботы, двигавшиеся впереди, застыли. Теперь Викерс видел, где именно начинается обрыв. Он остановил вездеход, взглянул на приборы и понял, что выбрал не самое удачное место. Нужно проехать еще немного вдоль склона, туда, где глубина поменьше.
Голос Осборна, раздавшийся из динамика, звучал громко и отчетливо:
— Эй, Викерс, а я уже внизу. Кто говорил, что я пьян? А если даже и так, что с того? Но я не пьян. Робот возится с меркотитом.
— Кэл, ты спустился нормально? — по привычке крикнул Викерс.
— Конечно, сынок. Ты не кричи, я тебя хорошо слышу. Надо поторапливаться. Опускай сюда трос и готовься к подъему ящиков.
Вездеход остановился у самой кромки. Викерс включил дополнительный прожектор. В глубину, на дно каньона, упал ослепительный луч света. На дне он пересекся с другим лучом. Робот Осборна. Крошечный металлический жук деловито копошился среди останков корабля.
Викерс быстро развернул вездеход передней частью к обрыву и приказал одному из роботов опустить трос. Робот открыл заглушку и проверил состояние лебедки. Получив сигнал, что все в порядке, Викерс нажал на кнопку. Барабан лебедки завертелся.
Робот подъехал к самому краю обрыва, уцепился за трос и вместе с ним скрылся внизу. Потом то же самое проделал второй робот.
— Мой робот достал первый ящик, — сообщил Осборн. — Твои уже здесь. Хорошая подмога.
Викерс не засекал время. В такие моменты минуты кажутся вечностью, а циферблат часов только раздражает.
— Давай, парень, — донеслось из динамика. — Принимай первые три ящика.
Викерс включил лебедку, включив одновременно и заднюю тягу, чтобы уравновесить накренившийся вездеход. Трос быстро поднял на поверхность три металлических ящика, сопровождаемые роботом.
Трос снова пополз вниз и поднял еще три ящика. Потом еще. Наконец на вездеход были подняты последние ящики. Двенадцать ящиков меркотита! Двенадцать ящиков жизни для Улья и его обитателей! Двенадцать ящиков надежды для жителей Солнечной системы!
В динамике опять зазвучал голос Кэла, но почему-то гораздо тише, словно вездеход успел отъехать на приличное расстояние.
— Все в порядке, сынок. Запихивай ящики в отсек и торопись домой. Меня не жди. Я тут немного подзадержусь.
Викерсу стало не по себе.
— Слушай, Кэл, у тебя ничего не случилось? Дно каньона — не самое лучшее место, чтобы там прохлаждаться.
— Говорю тебе, сынок, все в полном порядке.
Последовала долгая пауза.
— Да, парень, чуть не забыл сказать тебе одну важную штуку. У меня в Улье припрятана бутылочка отличного шотландского виски.
Вторая пауза была еще дольше первой, а голос Осборна понизился до шепота.
— Я спрятал ее наверху, в кладовке рядом с радиоотсеком. Туда никто никогда не сует носа. Отличный тайник!
— Кэл! — закричал Викерс, — Кэл, я тебя почти не слышу. Я же чувствую, у тебя что-то произошло. Старина, тебе не выбраться из каньона?
Шепот был прерывистым, с придыханием, будто каждое слово давалось Осборну с трудом.
— Не забудь про бутылочку. Может, тебе захочется выпить по какому-нибудь поводу.
— Кэл! — что есть мочи завопил Викерс, — Кэл, ответь мне!
Ответа он так и не получил. По-прежнему где-то наверху
метался ветер, грохотал удалявшийся гром и дождь барабанил по кварцевому кожуху вездехода.
В душе Викерса перемешались ярость и страх. Он осторожно развернул вездеход, вновь поставив машину вдоль кромки, и включил все прожекторы.
Да, его догадка оказалась верной: Осборн и в самом деле нашел нечто вроде тропы, уходящей на дно каньона. Тропа была почти отвесной, но этим ее опасность не исчерпывалась. Не достигнув дна, тропа обрывалась. А внизу, прямо под ней, лежала груда обломков, которая когда-то была "Ковчегом Юпитера".
Невдалеке Викерс увидел другую груду, поменьше. И внутри ее находился человек, которому удалось продержаться ровно столько, сколько понадобилось для подъема ящиков с меркотитом. Он знал, что идет на риск, однако не отступил. Риск оправдался: упавший вездеход Кэла Осборна не превратился в лепешку, а сам Кэл не погиб при падении.
Викерс выругался сквозь зубы. Он прекрасно знал, что Кэл абсолютно пьян. В Улье ему пришлось бы цепляться за стенку, чтобы не упасть. Осборн принадлежал к поколению людей, с которых, собственно говоря, и началось освоение планет Солнечной системы. Почти всю свою жизнь он водил вездеходы — по большей части в изрядном подпитии и тем не менее странным образом в трезвом уме и твердой памяти. Да, временами он мог не держаться на ногах. Но стоило Кэлу оказаться в кабине вездехода, он вел машину увереннее любых завзятых трезвенников.
Сегодня он допился до той стадии, когда хочется доказать всем и каждому, что ты совершенно трезв. Кэл потерял способность правильно оценивать обстановку. Лишь какому-нибудь безмозглому герою или такому отчаянному пьянчуге, как Осборн, могло взбрести в голову, что юпитерианская гравитация позволит вездеходу съехать вниз почти по отвесному склону!.. И все-таки Кэлу повезло. Казалось бы, его вездеход должен был расколоться на куски. Но повреждения получил только защитный кварцевый кожух. Дюрасталь уцелела и сопротивлялась, пока юпитерианская атмосфера не превратила ее в рыхлый гидрид железа.
— Кэл, черт тебя подери, ты понимаешь, пьяный дурень…
Налетевший ветер сердито швырнул в каньон потоки аммиачного дождя. Сплющенным обломкам "Ковчега Юпитера" было уже все равно. Вездеход Осборна осел глубже и вдруг резко изменил цвет — помятый корпус теперь напоминал синее небо Земли. Это жидкий аммиак добрался до медных кабелей вездехода и растворил их без остатка.
Викерс возвращался в Улей.
— Да, Кэл, мы непременно достанем твою бутылку, — глухо произнес он, — И поднимем тост. Но не за меркотит. Мы выпьем за то, чтобы для этой мелкой канцелярской твари Земля превратилась в кромешный Юпитер. И как можно скорее.
Сидевшее за панелью управления существо злорадно, издевательски захихикало.
— Все ваши убеждения ошибочны. Здесь нет ничего, кроме зла.
Стивен Лэтроп устало заметил:
— Я видел много чего.
— Я пытался показать вам: человеческая раса — это то, что никогда не должно было существовать, — объявил чужак, — Возможно, это был эксперимент, который провалился. По странной случайности он пошел не так, как задумывалось, и человечество стало милосердным. Но для милосердия нет места во Вселенной. Так жить не принято. Я думаю, что доказал это.
— Зачем было себя утруждать? — спросил Лэтроп.
Существо посмотрело на него с подозрением.
— Но была другая раса. Раса, которая нашла ответ…
— Мы тоже найдем свой ответ! — прорычал мужчина, — К тому времени, когда они достигнут нас, у нас будет ответ. Мы будем бороться с ними нашими собственными методами.
— Вы не можете бороться с ними, — сказало существо, — Нет методов, чтобы бороться со вселенским злом. Лучшее, что вы можете сделать, — скрыться от него.
Землянин пожал плечами.
— Чтобы достичь нашей планеты, им потребуется много времени. Теперь, когда нам известно о них, мы будем наготове.
Существо за пультом сосредоточилось на переключении кнопок, затем сказало:
— Вы никогда не будете готовы. Вы подобны свече на ветру, ждущей порыва ветра, который задует ее.
Через обзорный экран Лэтроп мог видеть утомляющую глаза черноту, усеянную незнакомыми звездами, за которыми виднелись неотчетливые туманности — далекие галактики.
Где-то позади, в миллионе световых лет от того места, где они находились, в направлении к центру Вселенной, лежал Млечный Путь, родная галактика, в которой планеты вращались вокруг Солнца.
Лэтроп попытался вспомнить маршрут их движения, мысленно вернуться назад к зеленой Земле и красному Марсу, но время стерло цепь мыслей, и пришли другие воспоминания, холодные, страшные воспоминания, которые настигли его, словно когтистые, морщинистые лапы.
Воспоминания о чужих землях, полные отвращения и злобы. Незнакомые, странные планеты — странные не потому, что они были чужими, а из-за жуткого ужаса, таящегося в самой их сущности. Воспоминания о неуклюжих тварях, которые одержали победу над достойными сожаления людьми, чье преступление заключалось лишь в том, что они не могли сопротивляться.
Он потряс головой, чтобы отбросить воспоминания, но это было бесполезно. Он знал, что они никогда не исчезнут. Они всегда сопровождали его, заставляли просыпаться от собственного ужасного крика во сне.
Они оставались с ним и сейчас, эти воспоминания, и пронзительно вопили — беспорядочные, лязгающие фразы, въедавшиеся в его мозг. Оглушающая, обжигающая душу сага о древнейшем зле, пришедшем из отдаленных миров. О зле в действии, которое пожирает галактики, марширует по звездным потокам. О неестественном голоде вызывающих отвращение полчищ, рыскающих по безднам космоса, чтобы убивать и грабить.
Он знал, что все, чем обладало человечество, было чуждо этим расам, но не в том смысле, что не было ими понято, а в том — и это было еще ужаснее, — что они не могли это признать. Природе этих полчищ просто были несвойственны порядочность, любовь и преданность — качества, которые присущи людям Земли. Убеждения землян никогда не могли стать их убеждениями: они не могли понять точку зрения землянина, так же как землянин не мог понять их чувство уверенности в необходимости существования абсолютного зла.
— Я не благодарю вас за то, что вы сделали, — сказал Стивен Лэтроп существу.
— Я не жду от вас благодарности, — ответил чужак. — Я показал вам Вселенную, так сказать, ее поперечный срез, этого вполне достаточно для того, чтобы понять, что ждет в будущем человеческую расу.
— Я не просил, чтобы мне показывали. Я не хотел это видеть.
— Конечно не хотели.
— Почему вы тогда взяли меня с собой?
— Земля должна знать, — провозгласило существо, — Земля должна подготовиться к тому дню, когда этот поток зла зальет ее и соседние планеты.
— И я должен сообщить им об этом, — с горечью проговорил Лэтроп, — Я должен стать одним из Проповедников. Одним из Проповедников зла. Я должен встать на перекрестках улиц Земли и провозглашать это. Я должен идти пешком по пескам Марса, чтобы донести эту весть. Будь я проклят, если так поступлю.
— Вы бы сослужили службу вашей расе.
— Службу, которая заключается в том, чтобы сказать им: бегите, спасайтесь, прячьтесь? Вы не понимаете человеческую расу. Она не прячется. Это раздражает ее, и она намерена бороться. И даже если бы люди действительно захотели спрятаться, где бы они могли это сделать?
— Есть выход, — настаивал на своем чужак.
— Еще одна из ваших загадок, — сказал Лэтроп, — Пытаетесь свести меня с ума с помощью ваших пространных намеков. Я продолжаю сосуществовать с вами. Я даже пробовал с вами подружиться. Но я никогда не понимал вас, никогда не чувствовал, что между нами, двумя живыми существами, есть что-то общее. И это неправильно. Один только очевидный факт того, что мы живые и одни здесь, должен дать нам некоторое ощущение товарищества.
— Вы говорите о вещах, о которых у меня нет никакого представления, — заявило существо, — Слишком многие ваши мысли мне чужды.
— Тогда, возможно, вам понятно такое чувство, как ненависть?
— Ненависть? — повторил чужак. — Да, это чувство мне знакомо.
Лэтроп пристально наблюдал за тем, как существо работало за панелью управления, регулируя настройку, налаживая всевозможные механизмы, колотя по клавишам и кнопкам. Его конечности сжимались и разжимались — конечности, которые были иссушены приближающейся старостью, но в которых еще оставалась мощь и сила.
Наконец существо, слегка хихикая, оторвалось от пульта.
— Мы летим домой.
— Домой — на Марс?
— Верно.
Лэтроп засмеялся сквозь зубы, не шевеля губами.
— Поездка была слишком долгой, — заметил он. — Вы не сможете доставить меня вовремя, и я не успею приготовить проповедь для вас. Мы — в миллионах световых лет от Марса. Я умру прежде, чем мы доберемся туда.
Существо что-то переключило на панели своими скользкими щупальцами.
— Мы находимся неподалеку от Марса, — сказало оно, — Миллионы световых лет — долгий путь, конечно, но он станет короче благодаря заданным мной координатам.
— Четвертое измерение? — спросил Лэтроп, высказав давно существующее у него подозрение.
— Я не могу сказать вам об этом, — ответил чужак.
Лэтроп покосился на панель управления.
— Автоматическое устройство, полагаю. Все, что мы должны сделать, это сидеть и ждать, пока нас доставят прямо на Марс.
— Совершенно верно, — согласилось существо.
— Это все, — сказал Стивен Лэтроп, — что я хотел знать.
Он с невозмутимым видом поднялся, медленно ступил вперед, затем сделал стремительное движение. Чужак в панике схватился за оружие, висевшее у него на ремне, но действовал чересчур медленно. Один-единственный удар — и оружие вылетело из извивающегося щупальца. Существо жалобно визжало, но руки Лэтропа были беспощадны. Они уверенно и методично выдавливали жизнь из корчившегося тела.
Землянин стоял, широко расставив ноги, и пристально смотрел на бесформенную массу у его ног.
— Это за те годы, что вы отняли у меня, — сказал он, — За то, что сделали меня стариком, заставляя смотреть на вещи, которые мне никогда не хотелось видеть. За то, что не было ни одного мгновения дружеского общения, а был только вид космоса, доводивший меня до безумия.
Он потер руки, медленно, задумчиво, как будто пытался соскрести с них что-то. Затем развернулся и пошел прочь.
Внезапно он вытянул руку и коснулся стены. Его пальцы сильно надавили на нее. Она действительно была там. Прочная, твердая, металлическая конструкция.
"Ну вот и все, — подумал он. — Стивен Лэтроп, археолог, действительно находится на этом корабле, он действительно своими глазами видел космос. Стивен Лэтроп наконец летит домой к Марсу. Интересно, Чарли все еще там?"
Губы Лэтропа слегка шевелились. Он вспоминал. Чарли, должно быть, искал его долгое время и, не найдя, вернулся на зеленую Землю, о которой он всегда говорил… Или он вернулся в город, чтобы продолжить работу, которую они делали вместе? А что, если Чарли умер? Это было бы странно — и тяжело — вернуться на Марс и не встретить там Чарли.
Он снова надавил на металлическую стену — еще раз, только чтобы убедиться. Она по-прежнему оставалась на месте, массивная и прочная.
Он вернулся, чтобы посмотреть на мертвое существо на полу.
— Жаль, — сказал он задумчиво, — что я так и не узнал, кто он такой.
Доктор Чарльз Г. Картер знал, что сделал хорошую работу. Местами книга была немного категорична, возможно, в ней было слитком заметно стремление доказать свою гипотезу, но, после того как человек копался в навозных кучах Марса в течение более чем двадцати лет, он имел право быть немного категоричным.
Взяв последнюю страницу рукописи, он снова перечитал ее:
Картер положил страницу на стол, достал трубку.
Металлическое создание, сидевшее на корточках в углу рабочего кабинета, слегка шевельнулось.
— Я возьму это, доктор. Ваша работа закончена, — сказало оно.
Картер вздрогнул, затем принялся набивать табак в трубку.
— Я почти забыл о тебе, Бастер, — обратился он к роботу, — Ты сидишь так спокойно.
Мужчина пристально смотрел в иллюминатор, который обрамлял дикую, красную пустоту Марса. Мелкий, истонченный ветрами песок шуршит, когда по нему ступают. Если бросить взгляд налево, можно увидеть фантастические башни из более твердой породы, которая до сих пор стойко сопротивлялась силам, выравнивавшим поверхность планеты. Направо просматриваются размытые остроконечные шпили и зубчатые стены, напоминающие башенки, — марсианский город, где жил Элмер, Марсианский Призрак. А чуть ближе — раскопки, где после двадцати лет перелопачивания и просеивания песка и изучения результатов была получена жалкая горстка фактов о марсианской расе — фактов, которые теперь изложены на страницах рукописи, сваленной в кучу на столе.
— Нет, Бастер, — сказал он, — моя работа здесь еще не завершена. Я просто прерываю ее. Однажды кто-то придет и продолжит этот труд. Возможно, мне следовало бы остаться… Но прошедшие годы были годами одиночества. Я убегаю от него, но боюсь, что не преуспею в этом. Много раз я был уже близок к побегу. Но сознание того, что это не только моя работа, но также чья-то еще, удерживало меня здесь.
— Работа доктора Лэтропа, — проскрипел Бастер.
Картер кивнул.
Двадцать лет назад Стив Лэтроп пропал. Картер мог в точности вспомнить то утро, когда Стив уехал на аванпост Красных Скал, чтобы получить продовольствие, — казалось, каждая деталь оставила неизгладимый след в сознании. За прошедшие годы Картер много раз заново проживал минуту за минутой, стараясь обнаружить хотя бы крошечный эпизод, который мог стать ключом к разгадке. Но ключа не было. Стивен Лэтроп фактически просто исчез с лица Марса, испарился без следа. Он уехал за продовольствием, но так и не вернулся. Это само по себе было началом и концом. Больше ничего не произошло.
Картер знал, что еще немного — и пора будет собираться в дорогу. Рукопись закончена. Записи упорядочены. Все образцы, за исключением нескольких экземпляров, помечены ярлыками и готовы к упаковке. Рабочие отпущены. Как только Альф вернется, можно приниматься за работу. Альф ушел в город три дня назад и до сих пор не возвратился — но в этом не было ничего необычного. Так или иначе, Картер не мог чувствовать никакого раздражения по отношению к Альфу. В конце концов, такое обстоятельство, как завершение двадцатилетней работы, служило достаточным поводом для своего рода кутежа.
Последние лучи заходящего солнца струились в окно, растекаясь по комнате, освещая и усиливая цвета марсианских кувшинов, выставленных вдоль стены. Не очень большая коллекция в сравнении с некоторыми собраниями профессиональных коллекционеров, но она наполняла теплотой душу Картера. Эти кувшины в некотором смысле представляли собой эволюцию марсианской культуры — от маленького кривобокого экземпляра до очень крупного произведения, являвшегося вершиной развития кувшинного культа. Образцы из всех районов Марса, принесенные ему костлявыми обладателями бакенбард — охотниками за кувшинами, которые рыскали по пустыням в постоянном поиске, всегда исполненные надежд, всегда уверенные в себе, всегда мечтающие о том дне, когда они найдут кувшин, который сделает их богатыми.
— У Элмера гость, — сообщил Бастер. — Возможно, мне следует вернуться домой. Наверное, я нужен Элмеру.
— Гость? Х-м-м… — произнес Картер, слегка удивляясь.
Элмера редко посещали. Когда-то город Марсианского Призрака был включен в маршрут каждого туриста, но в последнее время правительство запрещало посещения. Визитеры выводили Элмера из себя, и, поскольку он обладал чем-то вроде дипломатического статуса, правительство должно было принять какие-то меры. Изредка Элмера навещали ученые; также было разрешено находиться здесь очень короткое время студентам, изучающим искусство, которые знакомились в городе с картинами — единственным обширным собранием когда-либо существовавших марсианских холстов.
— Художник, — ответил Бастер. — Художник с розовыми бакенбардами. Стипендиат одной из земных академий. Его зовут Харпер. Он особо интересуется "Наблюдателями".
Картеру были знакомы "Наблюдатели" — пугающий, мрачный холст. Было что-то необычное в технике, в которой была написана эта картина: она казалась живой — как будто художник смешал краски с реальным страхом и ужасом.
Приглушенно, словно извиняясь, на столе заурчал радиотелефон. Картер нажал на тумблер, матовое стекло экрана зажглось, и на нем появилось лицо с грубой морщинистой кожей, украшенное длинными, желтыми, свисающими, как у моржа, усами, необычно большими ушами и парой тускло-голубых глаз.
— Привет, Альф, — добродушно сказал Картер. — Ты где? Я ждал твоего возвращения несколько дней назад.
— Так помогите мне, док, — сказал Альф, — Они посадили меня в тюрьму.
— За что на сей раз? — спросил Картер, полагая, что причина ему известна. Рассказы о похождениях алкоголика Альфа давно стали неотъемлемой частью многочисленных легенд Красных Скал.
— Всего лишь охота за кувшином, — признался Альф, шевеля усами.
Картер мог заметить, что Альф довольно трезв. Его тусклые глаза были лишь слегка увлажнены — и только.
— Догадываюсь. Снова Фиолетовый кувшин? — поинтересовался Картер.
— Абсолютно точно. Это был он, — ответил Альф, стараясь казаться бодрым, — Вы бы не хотели, чтобы парень отказался от такого богатства, не правда ли?
— Фиолетовый кувшин — миф, — сказал Картер с легким оттенком горечи. — Его кто-то придумал, чтобы заставлять таких парней, как ты, вляпываться в неприятности. Никакого Фиолетового кувшина никогда не существовало.
— Но робот Элмера намекнул мне, — заныл Альф, — Сказал, куда идти.
— Да-да, я знаю, — кивнул Картер, — Послал тебя в бесплодные земли. На всем Марсе нет хуже места. Ровная пустыня, кишащая ядовитыми насекомыми. Никто никогда не находил там кувшина. И никогда не найдет. Даже когда здесь жили марсиане, бесплодные земли, вероятно, были дикой местностью. Никто в трезвом уме, даже марсианин, не стал бы там жить, а кувшины можно найти только там, где кто-то жил.
— Послушайте! — завопил Альф. — Вы же не хотите сказать, что Бастер пошутил! Эти бесплодные земли не шутка. Мерзкие жуки гнались за моей повозкой, и я чуть не сломал себе шею — три или четыре раза. А потом появились полицейские и арестовали меня. Сказали, что я вторгся на территорию заповедника Элмера.
— Разумеется, Бастер сыграл с тобой шутку, — сказал Картер, — Ему смертельно надоело сидеть без дела. Парни вроде тебя созданы, чтобы выполнять его инструкции.
— Это маленькое ничтожество не может так поступать со мной, — взвыл Альф, — Подождите, я доберусь до него! Я сделаю из него игрушку для детей.
— Ты ни до кого не доберешься в течение тридцати дней или около того, если я не смогу вызволить тебя оттуда, — напомнил ему Картер, — Где шериф?
— Да здесь он, — сообщил Альф, — Сказал, что вы, вероятно, захотите поговорить с ним. Сделайте все, что сможете, для меня.
Физиономия Альфа исчезла, ее на матовом стекле сменило лицо шерифа — крупное, красное лицо уставшего человека.
— Извините за Альфа, док, — сказал он. — Но мне осточертело гонять парней из заповедника. Подумал, что, если засадить кого-то из них в тюрьму, это могло бы их приструнить. Конечно, этот заповедник — чертовски глупая вещь, но закон есть закон.
— Я вас не виню, — ответил Картер. — Вам и Проповедников вполне хватает, чтобы испортить все на свете.
Красное лицо шерифа стало багровым от злости.
— Эти Проповедники, — доверительно начал он, — дьявольское племя. Все время вносят разлад в общество своими разговорами о вселенском зле и прочей безумной чепухе. Земля тоже постепенно начинает вести жесткую политику по отношению к ним. Все они, кажется, прибывают с Марса и вертятся вокруг нас, чтобы разузнать, как это их угораздило попасть сюда.
— А эти, охотники за кувшинами, совсем чокнутые, — заявил Картер. — Скитаясь по пустыне, они начинают разговаривать сами с собой, а после этого всякое может случиться.
Шериф покачал головой.
— Не могу согласиться с вами, док. Их речи довольно убедительны — иногда я почти готов поверить им. Если они сумасшедшие, то это странный способ сойти с ума — всем сразу и одинаково. Все они рассказывают одну и ту же историю, и глаза у всех чудные.
— Что насчет Альфа, шериф? — спросил Картер, — Он моя правая рука и очень нужен сейчас. У нас много работы: готовимся к отъезду.
— Возможно, я сумею что-нибудь сделать, — сказал шериф, — как только смогу. Я встречусь с окружным прокурором.
— Благодарю вас, шериф, — сказал Картер.
Матовое стекло потемнело, и изображение исчезло, так как разговор на другом конце закончился.
Археолог медленно повернулся.
— Бастер! — окликнул он. — Зачем ты так поступил с Альфом? Ты же знаешь, что никакого Фиолетового кувшина нет.
— Вы несправедливо обвиняете меня, — сказал Бастер, — Фиолетовый кувшин существует.
Картер усмехнулся.
— Бесполезно, Бастер. Ты не сможешь заставить меня поверить в это и заинтересовать поисками кувшина.
Поднявшись со стула, он потянулся.
— Пора подкрепиться, — сказал он, — Хочешь присоединиться ко мне и побеседовать?
— Нет, — ответил робот, — Я просто посижу здесь и подумаю. Мне нравится думать о том, что меня забавляет. Увидимся позже.
Но когда Картер вернулся, Бастера не было. Так же как и рукописи, которая лежала на столе. Ящики с папками, которые стояли вдоль стены, оказались открытыми. На полу валялись бумаги, как будто кто-то второпях рылся в них, выбирая те, которые были нужны, и отбрасывая остальные.
Картер стоял, ошеломленный происшедшим, едва веря своим глазам. Затем он стремительно пересек комнату, поспешно осматривая все вокруг и на ходу осознавая случившееся.
Все экземпляры его рукописи, все заметки, все ключевые данные его исследования пропали.
Не было сомнений в том, что Бастер ограбил его. А это значило, что его ограбил Элмер, поскольку Бастер, в сущности, представлял собой не более чем продолжение Элмера, его физическое воплощение. Бастер был руками и ногами и металлическими мускулами существа, которое не имело ни рук, ни ног, ни мускулов.
И Элмер, ограбив его, хотел, чтобы он знал, кто это сделал. Бастер сознательно сделал все так, чтобы подозрения пали именно на него.
Чарльз Картер тяжело опустился в кресло перед столом, уставившись на бумаги, валявшиеся на полу. И в его голове звучала одна пронзительная насмешливая фраза: "Двадцать лет работы… Двадцать лет работы…"
Дымчатое существо, парившее среди декоративных балок, извивалось, испытывая беспокойство, смешанное со страхом. Но это был не древний, предаваемый по наследству страх, который всегда им двигал, а какой-то новый, более острый. Страх, рожденный сознанием того, что оно совершило ошибки — и не одну, а две. И вполне могло совершить третью.
Существо знало, что земляне умны, чересчур умны. Они слишком близко подошли к разгадке. Они сопроводили свои предположения исследованиями и были скептически настроены. Вот что самое худшее из всего — их скептицизм.
Потребовалось много лет, чтобы они признали и приняли его таким, каким он был на самом деле — единственной сохранившейся личностью, остаточным явлением древней марсианской расы. Но даже сейчас находились такие, кто совершенно не верил в это.
Его представления о страхе были совсем другими. Земляне ничего не знали об этом чувстве. Его индивидуальные и короткие проблески им, несомненно, были знакомы. Возможно, иногда растущее чувство страха могло захватить их — но ненадолго. Как раса они были неспособны к всепоглощающему ужасу, который всегда составлял неотъемлемую часть сознания Элмера, Марсианского Призрака.
Но, очевидно, находились и такие, кто не мог уразуметь даже свой собственный страх, чья жажда знаний вытеснила представление об опасности, кто видел в опасности научную загадку, которая должна быть изучена, а не то, чего следует избегать.
Элмер знал, что Стивен Лэтроп был одним из них.
Элмер парил — призрачное существо, которое иногда было похоже на дым, затем на легкий туман, потом снова изменялось, превращаясь в нечто такое, в существовании чего вообще приходилось сомневаться.
Он знал, что совершил ошибку с Лэтропом, но в то же время ему казалось, что это следовало сделать. Человек, проявляющий такую благоприятную реакцию, мог бы быть полезным.
Но результат оказался отнюдь не благоприятным. Элмер теперь понимал это довольно хорошо — из-за внезапной волны страха. Ему следовало знать об этом двадцать лет назад. "Но, — сказал он себе, — ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с инопланетным разумом. Земляне, в конце концов, были пришельцами на этой планете. Несколько столетий ничего не значили в хронологии Марса".
Несправедливо, что принимать решения оставили именно его, призрака. Те, другие, не могли предполагать, что он окажется непогрешимым. Он ведь не что иное, как маленький сгусток наследственной памяти, остаток расы, представитель миллионов индивидуумов. Его существование невозможно доказать. Он едва ли вообще может считаться жизнью — только тенью жизни, отзвуком голосов, что смолкли навсегда в тишине тысячелетий.
Элмер плавно направлялся к комнате внизу, соединяясь своим разумом с мозгом мужчины, сидевшего там. Осторожно, украдкой, он пытался проникнуть в умственные процессы художника с розовыми бакенбардами. Вздорные идеи, несвязные мысли, обрывочные предположения, и затем… голая стена.
Элмер отпрянул, его снова охватил ужас от бурно нахлынувшей на него волны безрассудного предчувствия. Это было то же самое ощущение, как и в предыдущие несколько раз, когда он пытался установить контакт с этим умом. Что-то должно быть спрятано за этим неприступным барьером, что-то, что ему необходимо знать. Никогда прежде он не встречал землянина, разум которого оставался бы для него недоступным. Нащупанные им мысли всегда поддавались прочтению. Это было непостижимо! И внушало ужас.
Ошибки! Мысль о них безжалостно барабанила у него в голове. Сначала ошибка с Лэтропом. Теперь еще одна. Он не должен был позволить Питеру Харперу прийти сюда, несмотря на рекомендации посольства Земли, а также не вызывающие сомнений отзывы колледжа. Он имел право на такой отказ и на подобный прецедент. Но до этого он разрешал сотням студентов, изучающим живопись, и любителям искусства смотреть на его холсты, и отказ Харперу, возможно, вызвал бы подозрение.
Ужасное сознание, что он стал жертвой заговора землян, пыталось захлестнуть его целиком, но он решительно воспротивился. Земляне никогда не замышляли ничего подобного, они всегда почитали за честь выполнять его желания и щепетильно относились ко всем его просьбам, даровали ему, как последнему представителю огромной расы, всевозможные привилегии — сверх тех, на которые он имел право благодаря своему дипломатическому статусу.
— Элмер, ваши люди, возможно, были более величественными, чем мы предполагаем. Это полотно — Питер Харпер жестом указал на картину "Наблюдатели" — выполнено в такой технике, на какую не способен ни один землянин.
Мысли Элмера беспорядочно кружились, им овладевала паника. Другие земляне говорили ему то же самое, но… имелось одно различие. Он мог читать их мысли и знал, что слова с мыслями у них не расходятся.
— Вы могли помочь нам, Элмер, — сказал Харпер. — Я часто задавался вопросом, почему вы не помогли.
— Почему я обязан помогать? — спросил Элмер.
— Братские расы, — пояснил тот, — Марсиане и земляне. Ваша раса, что бы с ней ни случилось, не захотела бы, чтобы ее знания были скрыты от нас.
— Но я не владею знаниями марсианской расы. — Мысли Элмера становились короткими и отрывистыми.
— У вас есть часть этих знаний. Например, о четвертом измерении. Подумайте о том, как бы они нам пригодились! Хирург мог бы войти в пациента и прооперировать его без применения скальпеля. Посредством одного лишь нажатия на кнопку мы могли бы преодолеть миллион миль.
— И что тогда? — спросил Элмер.
— Прогресс, — ответил Харпер. — Вы, безусловно, должны понимать это. Человек был привязан к Земле. Теперь он достиг других планет. А скоро долетит до звезд.
— Возможно, когда вы достигнете звезд, вам не понравится то, что вы там обнаружите, — заявил Элмер. — Возможно, там отыщутся такие существа, что придется горько пожалеть о том, что вы не оставили их в покое.
Харпер усмехнулся и потеребил свои розовые бакенбарды возле самого подбородка.
— Вы странный.
— Согласно вашим представлениям, — сказал Элмер, — я инопланетянин.
— Не совсем, — заметил Харпер. — У нас на Земле были существа, подобные вам, только никто, кроме старух, не верил в них. О них говорили в непогоду, ночами, когда ветер свистел в дымоходе. Мы называли их призраками, но никогда не признавались себе в том, что на самом деле они реальны. Вероятно, наши призраки действительно не были реальными, то есть осязаемыми, — что-то вроде зародышей призраков.
— У них никогда не было шанса, — сказал Элмер.
— Верно, — согласился Харпер, — Как раса мы еще не имеем достаточно долгой истории. Мы редко остаемся в одном месте так долго, чтобы позволить призраку впитать необходимую ему личность. Есть несколько довольно мрачных призраков в некоторых древних замках и поместьях в Европе, может быть, несколько в Азии… и все. Американцы, будучи арендаторами жилья, часто переезжали с одного места на другое. Призрак мог начинать формироваться по одному образцу, а затем ему приходилось снова меняться. Я полагаю, что это было, по крайней мере, обескураживающим, если не фатальным явлением.
— Я не знал, — сказал Элмер.
— С марсианами, конечно, было по-другому, — продолжал Харпер, — Ваши люди жили в своих городах на протяжении тысяч лет, возможно, миллионы лет. Даже камни в известной мере впитали в себя индивидуальности миллиардов людей — то, как бы это ни называлось, что остается от расы. Не удивительно, что марсианские призраки стали большими и сильными…
Из коридора донеслось щелканье металлических ног. Дверь открылась, и в помещение вкатился Бастер.
— Доктор Картер здесь, — сообщил он.
— Ах да, — кивнул Элмер, — он хочет видеть меня из-за рукописи.
Никакого способа выйти отсюда не было. Теперь Стивен Лэтроп был убежден в этом. Город Элмера, судя по всему, с таким же успехом мог располагаться и где-нибудь в глубинах космоса.
Три дня, которые миновали с тех пор, как он обнаружил пустыню, прошли в постоянных поисках. Возвышавшийся в центре шпиль башни оставался его последним шансом. Но прежде, чем он поднялся по лестнице, он уже знал, что никакого шанса не было — вообще. Элмер, решив создать из этого места ловушку, добился-таки своего.
Силовая сеть окружала город на расстоянии трех футов или около того от его внешних границ. Двери открылись бы, окна — тоже. Но это ничего не значило, поскольку пройти дальше было невозможно.
Бастер, очевидно, оставил попытки преследовать его. Казалось, что теперь игра зашла в тупик. Бастер не осмеливался схватить его, пока он вооружен, а он, в свою очередь, не мог покинуть город. Элмер, вероятно, решил уморить его голодом.
В глубине души Лэтроп сознавал, что над ним одержали победу, но не хотел до конца признавать это. В конечном счете логика подсказывала, что ему надо сдаться, пусть Элмер сотрет память об этих двадцати годах в космосе, заменив их искусственными воспоминаниями. При других обстоятельствах он, возможно, приветствовал бы такой подход: тяжело было вспоминать все увиденное, и, конечно, Элмер мог бы создать ему более приятное прошлое. Но эта идея была чересчур своевольной, чтобы быть принятой без боя, по крайней мере без борьбы за право распоряжаться своей собственной жизнью. Кроме того, его не покидало ощущение, что, если бы он потерял знание о других мирах, то утратил бы что-то такое, в чем могла нуждаться Земля, возможность приблизиться к решению проблемы по-научному, а не с помощью истерик, присущих Проповедникам.
Он присел, вытащил оружие из-за пояса и отвел руку в сторону. Бастер уже давно не появлялся, но мог возникнуть в любую минуту. Как только робот коснется его своим манипулятором, игра завершится.
Оружие не было приспособлено для человеческих рук, хотя принцип его действия не вызывал сомнений — стоило лишь нажать кнопку сбоку. Он вертел его в руке и изучал. Иногда ему казалось, что все его путешествие по космосу — плод больного воображения. Если бы не оружие…
Да, если бы не оно — знакомая, доступная его осязанию вещь. В течение многих лет Лэтроп видел его свисавшим с пояса существа, которое управляло кораблем. Даже теперь он помнил, как оружие сверкнуло в свете приборной панели, когда он выхватил его из щупальцев существа, собираясь с силами, чтобы убить эту тварь.
Лэтроп понятия не имел о его сущности и принципе действия, но и то и другое было хорошо известно Бастеру, и потому он не приближался.
Считать существо с космического корабля примитивным созданием, не обладавшим никакой индивидуальностью, становилось все труднее и труднее, но Лэтроп знал, что, несмотря на растущее подозрение, он должен по-прежнему воспринимать чужака именно так или позволить нелогичности взять верх.
Имелись серьезные основания предполагать, что, возможно, он имел дело с особью, принадлежавшей к древней марсианской расе… "Хотя эти мысли, — сказал он себе, — явное безумие. Марсианская раса вымерла".
И все же Элмер, без сомнения, сыграл некоторую роль в том, что Лэтропа поместили на борт этого корабля, — а с кем еще, как не с марсианской расой быть Элмеру в союзе? Совершенно очевидно, что Элмер, так же как и существо, надеялся сделать Лэтропа одним из Проповедников зла. И так же очевидно, что отказ привел Элмера в бешенство.
Элмер, конечно, позаботился о том, чтобы его никоим образом не связывали с этой поездкой на космический пикник. Скорее всего, Проповедники даже не мечтали, что Элмер будет иметь какое-либо отношение к их действиям.
В сотый раз Лэтроп погружался в размышления, возвращаясь к тому интервалу между моментом, когда он оставил участок раскопок, до момента, когда обнаружил, что находится на борту космического корабля. Но пробел все еще существовал — темный, мучительный провал в памяти. Что бы ни случилось в этом интервале, это было начисто стерто из его мозга. Теперь он знал, что это сделал Элмер, не потрудившись создать вымышленные воспоминания, чтобы заполнить промежуток.
Однако, допуская, что Элмер, возможно, занимался идеологической обработкой Проповедников, какова могла быть его цель? Почему это его беспокоило? В чем мог бы заключаться его возможный интерес в том случае, если бы человеческая раса узнала о зле, которое существовало в других мирах, — почему он так настаивал на том, чтобы наша раса скрылась от опасности, а не боролась бы с этим злом? Здесь имелась какая-то нелогичность, возможно, расовая нелогичность, анормальное мышление.
Еще одна странная вещь. Что случилось с кораблем? Из всех невероятных происшествий это было наиболее невообразимым.
Существо управляло кораблем, который двигался автоматически. Щелкая по панели управления и что-то нашептывая, чужак доставил судно к Марсу; спустя несколько недель они приземлились на неровной поверхности не далее чем в миле от города Элмера. Лэтроп знал, что это можно было бы объяснить инженерными хитростями, но не было никакого объяснения, так же как и не было никакой логики в том, что случилось, когда он покинул судно и отошел от него на некоторое расстояние. Корабль, уменьшаясь, сжимался, пока почти не потерялся в песке, пока не стал не более чем дюйм в длину. Лежа на песке, звездолет блестел подобно кристаллу. Затем он стремительно взлетел вверх, словно устремившаяся в родной улей пчела. Лэтроп помнил, как резко пригнулся, поскольку корабль со свистом пронесся мимо его головы, он также помнил, что наблюдал за тем, как это крошечное пятнышко полетело прямо к марсианскому городу, пока не потерял его из виду в ярком свете закатного солнца.
То сжатие, вероятно, тоже было автоматическим — на корабле никого не было, чтобы управлять этим процессом. Возможно, механизм включился, когда он открыл люк, чтобы покинуть корабль.
Через узкие иллюминаторы в шпиле проникал звездный свет. Лэтроп дрожал внутри своего скафандра — в башне было холодно. В этой части города не было защиты от марсианской атмосферы, которая существовала в некоторых других районах планеты специально для землян.
Откуда-то издалека, снизу, послышался глухой металлический стук, и казалось, что ритмичный, нарастающий звук становился все ближе и ближе. Лэтроп сидел с оружием, свисающим с колена, звездный свет искрился на его шлеме, мозг гудел от невозможности понять происходящее. Внезапно он выпрямился и напряженно застыл — этот металлический стучащий звук создавал ощущение, что кто-то поднимается вверх по ледяной лестнице. Он ждал, задаваясь вопросом, что же еще тут затевается, и с ужасом осознал, что оказался в ловушке здесь, на самой верхней ступеньке.
Чьи-то мысленные сигналы проникли в его мозг:
— Доктор Лэтроп, вы здесь? Доктор Лэтроп!
— Я здесь, Бастер, — ответил он. — Что тебе нужно?
— Элмер хочет видеть вас.
Засмеявшись, Лэтроп ничего не ответил.
— Но он действительно хочет вас видеть, — настаивал робот. — С ним ваш старый друг, доктор Картер.
— Это ловушка, — сказал Лэтроп. — Не помешало бы вам придумать кое-что получше.
— Ах, доктор, забудьте, — просил Бастер, — Это не ловушка. Картер действительно там.
— Зачем он там? — рявкнул Лэтроп, — Что у Элмера есть против него?
— Он написал книгу… — Бастер замолчал в замешательстве.
— Итак, он написал книгу.
— Послушайте, док, я вам этого не говорил, — заскулил Бастер, — Я не должен был говорить. Вы застигли меня врасплох.
— Тебе бы следовало заставить меня поверить в то, что Чарли там, внизу, дружески общается с Элмером, который ждет меня, чтобы отговорить от этой глупости. Элмер послал тебя для этого.
— Элмер не должен знать, — сообщил Бастер.
Звук шагов прекратился. Башня погрузилась в тишину.
— Я подумаю об этом, — в конце концов сказал Лэтроп. — Но ничего не обещаю. Если бы у меня был робот, который пытался что-то скрыть от меня, я сразу сдал бы его в металлолом.
— Вы не собираетесь спуститься, док?
— Нет, — ответил Лэтроп. — А ты поднимайся. Я жду тебя. У меня наготове оружие. Я не потерплю никаких штучек.
Шаги медленно и неохотно возобновились. Бастер поднимался некоторое время, затем опять остановился.
— Док, — сказал робот.
— Да, в чем дело?
— Вы не причините мне вреда, док. Я должен сейчас привести вас. Элмер не шутит.
— Я тоже, — сказал Лэтроп.
Снова послышалось глухое топанье, которое становилось все ближе и ближе. Ледяные ступени звенели под тяжелой поступью поднимавшегося робота. Грузная масса Бастера, готовая к последнему сражению, выдвинулась на лестничную площадку. Оставалось несколько ступенек, и Бастер замер в ожидании, его кристаллические линзы пристально уставились на человека.
— Итак, ты явился, чтобы забрать меня? — спросил Лэтроп. Он направил на Бастера дуло оружия и довольно усмехнулся.
— Вы должны прийти, док, — ответил Бастер. — Вы обязательно должны прийти.
— Я приду, — сказал Лэтроп, — Но сначала ты расскажешь мне все. Ты сообщишь мне то, что я должен знать.
Поток протеста изливался из электронного мозга Бастера.
— Я не могу! — завопил он, — Я не могу!
Лэтроп направил на него оружие, положил палец на кнопку. Его глаза в свете звезд блестели, словно стальные.
— Почему Элмеру понадобился Чарли? — сурово спросил он. — О чем идет речь в этой книге?
Бастер колебался. И замешательство, которое раздирало его, ощущалось на расстоянии землянином.
— Хорошо, — спокойно сказал Лэтроп — Мне придется поступить с тобой так, как ты заслужил.
— Подождите! — заскулил Бастер, — Я скажу вам!
Его слова и мысли спотыкались друг о друга:
— Доктор Картер сказал, что марсиане, возможно, все еще живы. Элмеру это не нравится. Он не хочет, чтобы кто-нибудь даже думал о том, что они все еще живы.
— Они живы? — резко спросил Лэтроп.
— Да. Да, они все еще живы. Но здесь их нет. Они в каком-то другом месте. Они в другом мире. Они испугались каких-то существ из космоса. Поэтому сделались маленькими. Настолько маленькими, что стали совершенно незаметными. Они рассудили так: когда сюда прибудут злые существа, то пройдут мимо них, даже не догадавшись, что здесь находятся марсиане.
— Значит, существо, которое забрало меня в космос, было марсианином?
— Да, когда они покидают планету, то снова становятся большими, чтобы забирать землян в космос. Чтобы там показать им зло, убедить их, что они не смогут бороться с этим, в надежде, что земляне сделают то же, что и марсиане.
Лэтроп молчал, размышляя, пытаясь привести в порядок мысли в своей голове. Между тем Бастер заметно волновался.
— Но, Бастер, почему они это делают? Почему не позволяют нам узнавать об этих существах, когда мы этого захотим? Почему не дают нам возможность продумать план собственного спадения? Почему они настаивают, чтобы мы пошли по их пути?
— Потому что они знают, что они правы, — ответил Бастер.
Так вот что это было! Пуританский догматизм, который являлся отличительной чертой характера и природы марсианской расы. Теперь Лэтроп знал, что его предположение относительно мотивов Элмера тогда было правильным. Неверный ход мысли, расовая нелогичность, которая отрицала возможность существования множества путей к истине, соединенная, вероятно, со сверхразвитым чувством непоколебимого долга по отношению к братским расам. На Земле тому имелись параллели.
— Назойливые ребята, сующие нос в чужие дела, — заключил Лэтроп.
— Что это значит? — спросил Бастер.
— Забудь, — сказал Лэтроп, — Это не имеет значения. Ты все равно не поймешь.
— Существует многое, — с грустью произнес Бастер, — чего я не понимаю. Возможно, Элмер понимает, но я не думаю, что это так. Эго не беспокоит его. Дело в том, что он — призрак, а я всего лишь робот. Видите ли, он уверен, что прав. Я не могу быть уверен. Мне жаль, что я не могу. Это сделало бы все гораздо проще.
Взглянув на робота, Лэтроп усмехнулся и покрутил оружием.
— Вы, земляне, думаете по-другому, — продолжал Бастер, — Ваш разум гибок. Вы никогда не скажете о каком-нибудь действии, что оно правильно, пока не убедитесь в этом на своем собственном опыте. Вы никогда не скажете, что какая-то вещь невозможна, пока не докажете это. И один верный путь, вы знаете, для вас не является единственно верным. Для вас не имеет значения, как вы что-то делаете, а важен лишь тот факт, что вы что-то сделали.
— Это так, Бастер, — мягким тоном произнес Лэтроп, — Потому что мы — молодая раса. Мы еще не стали ограниченными людьми с узким кругозором. Возраст может дать расе иную точку зрения, самонадеянную, непоколебимую точку зрения, которая делает трудным достижение истины. Марсиане должны встретиться с нами лицом к лицу, объяснить ситуацию. Они не должны пытаться вести среди нас пропаганду. Человеческая раса, вследствие горького опыта, ненавидит пропаганду и может распознать ее на расстоянии в одну милю. Именно поэтому мы с подозрением относимся к Проповедникам и поступаем с ними столь жестоко.
— Марсиане не доверяют вам, — сказал Бастер. — Вы слишком много берете на себя.
Лэтроп одобрительно кивнул. Он понимал, что это была справедливая критика.
— Они — осторожные люди, — продолжал Бастер, — Предостережение входит в стиль поведения, который они избрали. Они хотели убедиться, понимаете? Когда будущее расы было под угрозой, они не могли рисковать. Теперь они боятся человеческой расы — не из-за того, что вы могли бы сделать сейчас, а из-за того, что вы можете сделать позже. И тем не менее они знают, что вы наиболее близки к ним по образу мыслей и по характеру, чем любые другие расы во Вселенной. Они чувствуют, что по этой причине должны помочь вам…
— Послушай, Бастер, — прервал его Лэтроп, — Ты сказал мне, что они стали маленькими. Ты имеешь в виду, что они вошли во внутриатомную Вселенную?
— Да, — ответил Бастер, — Они нашли принцип. Он базировался на четвертом измерении.
— Почему и как четвертое измерение делает их маленькими?
— Я не знаю, — ответил Бастер.
Лэтроп вскочил.
— Хорошо, — сказал он, — Теперь мы встретимся с Элмером.
Не выпуская оружия из руки, он начал медленно спускаться вниз по лестнице, которая раскачивалась из стороны в сторону. Внизу его смиренно ждал Бастер.
Внезапно Бастер начал подниматься по лестнице, размахивая многочисленными манипуляторами. Лэтроп дернулся назад, отступая перед натиском. На мгновение он задержал дыхание, потом поднял неуклюжее оружие и нажал кнопку.
Щупальце схватило его за плечо и отбросило в сторону как раз в тот момент, когда он стрелял. Он поднялся, оттолкнувшись от каменной стены лестничной клетки, с оружием, которое все еще шипело в его руке.
Через мгновение Бастер остановился, так как едва заметный синий луч, выходящий из оружия, прошелся по всему его корпусу, потом он зашатался, чуть не упал, но с усилием восстановил равновесие. Сначала медленно, затем стремительно, он начал сжиматься — как будто обрушивался внутрь самого себя.
Лэтроп снял палец с кнопки, опустил оружие. Бастер пытался вскарабкаться на ступени, все еще пробуя добраться до него, но они теперь были слишком высоки для него, чтобы продолжать переговоры.
В наступившей тишине Лэтроп наблюдал за тем, как робот становился все меньше и меньше — как тот космический корабль в пустыне.
Засунув оружие за пояс, Лэтроп встал на колени и наблюдал за безумным бегом крошечного робота по ступени; попав в ловушку из-за своего крохотного размера, тот бежал, как будто пытался скрыться от чего-то.
Рост Бастера теперь составлял два дюйма, и казалось, что он больше не уменьшается. Лэтроп наклонился и осторожно поднял его. Он держал робота в руке и не мог унять появившуюся дрожь.
Он сознавал, что Бастер почти преуспел в достижении своей цели, почти поймал его. Он усыпил его бдительность почти человеческими качествами, своим кажущимся дружелюбием. Возможно, Бастер знал, что это был единственный способ добраться до него.
Он поднял руку, и она оказалась на одном уровне с лицом. Бастер замахнулся на него короткими щупальцами.
— Ты почти добился своего, дружище, — сказал Лэтроп.
И услышал в ответ слабый писк:
— Подождите, Элмер доберется до вас!
Лэтроп мрачно ответил:
— Теперь я встречусь с Элмером там, где я захочу.
Он осторожно сунул извивающегося Бастера в карман и начал спускаться по лестнице.
За дверью, которая была заперта, чтобы удержать его внутри, Питер Харпер тщательно обследовал себя. Его борода, решил он, все-таки слишком красная. Он сконцентрировался на этом, и борода стала розовой.
— Дураки! — с презрением зашипел он на все еще запертую дверь.
С его телом, он знал, было все в порядке, как и прежде. Но в голове его была каша, и сейчас, стоя неподвижно, он стремился привести мысли в порядок, втискивая их в присущие человеку рамки, совмещая их с философией, которую ненавидел.
"Все это, — сказал он себе, — скоро закончится". Близилось завершение его миссии — миссии, которая потребовала стольких усилий.
По коридору приближались шаги, и Харпер заставил себя расслабиться. Он порылся в кармане куртки, чтобы найти сигарету, и спокойно ее закурил, когда Стивен Лэтроп, все еще одетый в скафандр, вышел из-за угла коридора.
— Вы, должно быть, Харпер, — сказал Лэтроп, — Я слышал, что вы здесь.
— Не так давно, — сказал Харпер. — Изучаю картины.
— Вам повезло. Не у многих людей есть такой шанс.
— О да, мне повезло. Очень повезло, — Харпер раскатывал фразы по языку.
Лэтроп наморщил нос.
— Вы чувствуете какой-нибудь запах? — спросил он.
Харпер вынул сигарету изо рта.
— Возможно, дело в этом. Это не совсем обычная марка.
Лэтроп отрицательно покачал головой.
— Не может быть. Этот слабый запах похож на трупный.
Глаза Лэтропа смерили мужчину взглядом с головы до ног и слегка расширились при виде вызывающих бакенбардов.
— Борода вполне естественна, уверяю вас, — заметил Харпер.
— Я не сомневаюсь в этом, — сказал Лэтроп, — Вам пошел бы фиолетовый галстук.
Больше ничего не сказав, он повернулся и ушел. Харпер смотрел ему вслед.
— Фиолетовый галстук! — прошипел Харпер. Ненависть исказила его лицо.
Бастер бегал взад-вперед по поверхности стола, его крошечные ноги выбивали сумасшедший минорный ритм.
— Спорить бесполезно, — сказал Элмер. — Этот разговор о землянах, сотрудничающих с марсианами, невозможен. Это не сработает — никогда. Они перегрызут друг другу глотки прежде, чем познакомятся ближе. Вы, Лэтроп, убили марсианина, там, в космосе. С его стороны не было никакой провокации. Вы просто убили его.
— Он играл на моих нервах, — ответил Лэтроп. — И занимался этим в течение почти двадцати лет.
— Это именно то, что я имею в виду, — сказал Элмер, — Если бы две расы смогли примириться друг с другом, они были бы непобедимы. Но они не смогли это сделать. Они действовали бы друг другу на нервы. Вы понятия не имеете о бездне, которая разделяет вас, и это не столько касается знания, здесь можно было бы навести мосты, сколько отсутствия взаимопонимания в тех вопросах, о которых марсиане знают так же хорошо, как и земляне. В силу различия особенностей, лежащих в основе их характеров, они постоянно будут находиться на разных полюсах.
Картер понимающе кивнул:
— Они выступают как старые консерваторы, а мы — как молодые нахалы.
— Но мы могли бы работать на большом расстоянии друг от друга, — настаивал Лэтроп, — Они могли бы остаться в их внутриатомном мире, а мы — здесь. Элмер действовал бы как посредник.
— Невозможно, — не соглашался Картер, — Если подходить с точки зрения времени, то несколько дней для нас — это поколение для них. В их мире все было бы ускорено, даже образ жизни. Фактор времени был бы основной помехой. Мы не смогли бы координировать наши усилия.
— Понятно, — сказал Лэтроп.
Он постучал пальцами по поверхности стола. Бастер побежал в другую сторону, как можно дальше, стараясь ускользнуть от этих барабанящих пальцев.
Лэтроп бросил стремительный взгляд на Элмера.
— И куда мы таким образом придем?
— Всего лишь туда, откуда мы начали, — сказал Элмер. — Вы сделали Бастера бесполезным для меня, но это не имеет особого значения. Я могу послать другого робота.
— Возможно, Бастер снова вырастет, — предположил Лэтроп.
Элмер был не в настроении шутить.
— У вас есть оружие, — продолжал он, — но оно бессильно против меня. Вы избежите быстрой смерти в случае, если откажетесь восстановить ваши воспоминания. Но это также несущественно. Я могу позволить вам страдать.
— Какой вы добрый! — сухо произнес Картер.
— Полагаю, я должен сказать, что сожалею об этой ситуации, — сказал Элмер. — Но я не сожалею. Вы должны понять, что я не могу позволить вам уйти. Чтобы марсианский план мог и далее исполняться, знания, которыми вы обладаете, никогда не должны стать доступными для вашей расы. Если бы стало известно, что марсиане живы, земляне нашли бы способ разыскать их.
— И Злые существа, — предположил Лэтроп, — должны по-прежнему оставаться чем-то мистическим, чем-то не совсем реальным, чем-то, во что верят только дураки.
Элмер был откровенен:
— Именно так. Потому что, если бы ваши люди знали правду, они предприняли бы непосредственные действия. А это было бы неправильно. Нельзя бороться со злом, можно только скрыться от него.
— Как вы можете быть настолько уверенны? — прорычал Картер.
— Марсиане, — торжественно произнес Элмер, — изучали все возможности. Они доказали, что не может быть другого пути.
Лэтроп усмехнулся.
— Вы кое о чем забыли, Элмер.
— О чем?
— Харпер, — сказал Лэтроп, — Что вы собираетесь делать с Харпером?
— Харпер уедет отсюда через несколько дней, — заявил Элмер, — Он никогда не узнает, что случилось. И даже о том, что вы были здесь.
— О да, он не узнает, — сказал Лэтроп, — Я только что разговаривал с ним. Когда шел сюда.
Элмер скорчился, явно испытывая тревогу.
— Это невозможно. Бастер запер его в комнате.
— Замки ничего не значат для Харпера, — объявил Лэтроп.
Картера заинтересовал тон голоса Лэтропа.
— Что вы имеете в виду? — спросил он.
— Харпер… — начал Лэтроп.
Но крик, донесшийся из соседней комнаты, заставил его остановиться. Крик сопровождался шипением бластера.
Оба мужчины вскочили на ноги и замерли в тишине, затаив дыхание. Элмер превратился в дымчатую полоску, мелькающую в воздухе.
— Вперед! — завопил Лэтроп.
И они последовали за Элмером, который выскользнул через дверь.
Звездное сияние, проникавшее сквозь высокие окна, освещало комнату, украшая ее бликами света и тени. В этих бликах двигались фигуры — нереальные, похожие на изображения на экране стереовизора.
Около одного из окон стоял мужчина с бластером, висевшим у него на бедре. На него надвигался другой мужчина, пригнувшийся словно зверь, преследующий добычу. Запах горелой плоти висел в воздухе, так как бластер продолжал жужжать.
Что-то случилось с картиной "Наблюдатели" — она отодвинулась в сторону, открыв черноту провала за ней. Звездный свет не мог достигнуть мерцающего предмета, который виднелся посреди этой темноты.
Человек с бластером что-то яростно говорил тому, кто надвигался на него, его резкие слова не имели никакого значения, брань смешивалась с явным ужасом, он явно был на грани безумия.
— Альф! — завопил Картер.
Но Альф, казалось, не слышал его и продолжал говорить. Существо, преследовавшее его, тем не менее замерло, какое-то мгновение пребывая в нерешительности.
— Свет! — крикнул Лэтроп, — Включите свет!
Он слышал, как Картер возится в темноте в поисках выключателя. Едва дыша, он стоял и ждал, сжимая марсианское оружие в руке.
Мужчина в центре комнаты теперь двигался к нему, но он знал, что не будет стрелять, пока не зажжется свет. Он должен был увидеть, что произошло.
Щелкнул выключатель, и Лэтроп замигал от внезапно появившегося света. Перед ним присел, словно перед прыжком, Питер Харпер, его одежда превратилась в тлеющие клочья, лицо было наполовину сожжено бластером, одна рука оторвана.
Лэтроп стремительно поднял оружие, нажал кнопку. Синий луч вспыхнул, направляясь в Питера Харпера. На этот раз никто не уменьшился в размерах. Казалось, будто синее копье метнулось в человека и пригвоздило его к полу. Он корчился и извивался. Остатки одежды сползли с него, полусожженное бластером лицо с остатками розовых бакенбард исчезло. Взамен появились когтистые лапы и морда со злобными глазами и клювом попугая. Тварь мяукала, выла, вопила. Она билась в ужасных конвульсиях и таяла — таяла и воняла.
Зажав нос, Картер с ужасом наблюдал за происходящим. Лэтроп отпустил кнопку грозного оружия.
— Эта тварь из космоса, — с трудом произнес он, — Одно из Злых существ.
Альф опустился на пол, словно мгновенно опьянел.
— Я только залез в окно, — бормотал он, — Я только залез в окно…
— Как ты попал сюда? — завопил Картер, — Элмер экранировал город.
— Экран, — мысленно обратился к нему Элмер, — работает только в одном направлении. Он позволяет вам войти, но не позволяет выйти.
Картер изучал то, что осталось на полу от существа, сдерживая тошноту.
— Он что-то хотел, — сказал он, — Он зачем-то прибыл сюда.
— Он прибыл, потому что боялся, — сообщил Лэтроп, — Здесь есть кое-что, чего эти расы боятся. То, что они хотели найти и уничтожить.
Альф вцепился в руку Картера.
— Чарли, — хныкал он, — скажите мне, правда ли это? Может быть, я пьян. Может быть, мне снова дали в зубы.
Картер отвел взгляд от неприглядного зрелища.
— Что с тобой, Альф? — рявкнул он.
— Фиолетовый кувшин, — задыхался Альф, — Ну правда же, это ведь Фиолетовый кувшин.
И затем они увидели его.
Фиолетовый кувшин был тем самым предметом, который стоял в пещере, находившейся за "Наблюдателями". Именно тем предметом, который был недоступен для звездного света.
Вещь редкой красоты, элегантности и изящества. Образец искусства, от которого перехватывало дыхание и которое заставляло сердце биться быстрее.
— Вы были не правы. — Альф обращался к Картеру. — Это не миф!
Что-то сверкнуло над узким горлом кувшина. Серебристая полоска вспыхнула и, подобно блуждающему огоньку, заскользила по комнате. Что-то начало расти и раздуваться, пока не достигло размера кулака, и теперь можно было разглядеть, что это было крошечное космическое судно.
— Один из марсианских кораблей! — завопил Лэтроп. — Он покидает внутриатомное пространство!
И едва последние слова слетели с его губ, что-то щелкнуло в его мозгу и он утвердился в своем мнении.
— Вы совершенно правы, — сказал Элмер, — Фиолетовый кувшин — дом марсианской расы. В нем находится внутриатомная Вселенная, в которой они скрываются.
Лэтроп поднял взгляд и увидел, что мерцающая полоска — это и был Элмер — приблизилась к потолку.
— Итак, Харпер искал именно этот кувшин, — сдержанно заметил Картер, стараясь не выдавать своего ужаса.
Космический корабль двигался над полом, постепенно увеличиваясь в размерах.
— Быстрее, Элмер! — прикрикнул на него Лэтроп, — Скажи мне, как марсиане становятся маленькими!
Элмер молчал.
— Бастер говорил, это связано с четвертым измерением, — продолжал Лэтроп. — Не могу понять, при чем здесь четвертое измерение?
Элмер продолжал хранить молчание, оно затягивалось, поэтому Лэтроп решил, что он не собирался отвечать. Но наконец мысли призрака стали проникать в его мозг. Тот старался быть предельно точным в формулировках:
— Чтобы понять это, вы должны знать, что у всех вещей имеется четвертое измерение или возможности, связанные с ним, хотя никто не способен ощутить его. Ни марсиане, ни земляне не могут сделать это. Мы можем признать существование четвертого измерения только теоретически.
Чтобы стать маленькими, марсиане просто вытянули себя в направлении четвертого измерения. Они потеряли там свою массу, что уменьшило их размер в других трех измерениях. Это можно наглядно представить так, как если бы они изъяли большую часть своей массы и отправили ее туда, где она не будет их беспокоить. Они стали податомарно маленькими в первых трех измерениях, увеличив себя в четвертом до первоначальной массы.
Лэтроп медленно, с глубокомысленным видом кивнул. Это была новая идея — все вещи имели четвертое измерение, хотя об этом можно было не подозревать, так как отсутствовали чувства, которые могли его воспринимать.
— Похоже на резинку, — сказал Картер. — Она становится длиннее, но тоньше. Масса увеличивается в длину, уменьшаясь в ширине и толщине.
— Точно, — сказал Элмер. — Чтобы стать снова большими, они пускают процесс в обратном направлении, возвращая свою массу из четвертого измерения.
Тишину нарушил слабый металлический скрип. Открылась дверь космического корабля, теперь достигшего нормальных размеров.
Дверь легко скользнула в сторону, и в дверном проеме появился марсианин. Лэтроп стоял, словно пригвожденный к полу, чувствовал, как на затылке поднимаются волосы.
Марсианин, переваливаясь с боку на бок, проковылял вперед и остановился перед ними, его щупальца слабо шевелились. Но когда он заговорил, он не обращался к людям. Его слова предназначались Элмеру.
— Это вы показали им кувшин?
— Я не показывал им его, — сказал Элмер, — Они спасли его для нас. Они убили Злое существо, которое маскировалось под человека. Оно украло бы кувшин и, возможно, уничтожило бы. Лэтроп разоблачил его.
— По запаху, — пояснил Лэтроп.
Марсианин продолжал не замечать ни Лэтропа, ни остальных — как будто их там не было, как будто Лэтроп ничего не говорил.
— Вы не выполнили ваш долг, — сказал марсианин Элмеру.
— У меня нет никаких обязательств, — ответил Элмер, — Я ничего не должен вам. Я даже не один из вас. Я только тень ваших предков. Мне непонятны ваши поступки, потому что ваше мышление опередило меня и потому что я все еще живу в прошлом и не могу понять ту философию, которой вы придерживаетесь сегодня. Часть меня должна быть всегда в прошлом, ибо прошлое отвечает за все во мне. На протяжении бесчисленных столетий я жил здесь и не получал никаких сигналов от вас. Только когда у вас возникла необходимость во мне, вы покинули вашу Вселенную, чтобы найти меня. Вы попросили оказать вам помощь, и я согласился. Согласился, потому что воспоминания, из которых я состою, разбудили во мне расовую гордость — я не мог подвести мою собственную расу. И вы еще говорите мне о долге.
— Землянин должен умереть, — Марсианин повысил голос.
— Землянин не намеревается умирать, — объявил Лэтроп.
Впервые за все это время марсианин уставился на него бездушными рыбьими глазами. И Лэтроп ответил ему тем же взглядом, чувствуя, как холодная ярость медленно нарастает в нем. Ярость, вызванная высокомерием, дерзостью, едва скрываемой уверенностью в том, что земная раса — низшая, что некоторые из ее членов должны умереть только потому, что так сказал марсианин. Это было высокомерие, которое убедило марсиан в возможности организовать крестовый поход ради того, чтобы привести человеческую расу к марсианскому мышлению, чтобы передать ей догму, которая заставила марсиан скрываться от внешней угрозы.
— Я уже убил одного из вас! — рявкнул Лэтроп, — Причем голыми руками.
Ему не понравилось, как он это сказал. Прозвучало слишком по-ребячески.
В его мозгу проносились сведения из истории, из прошлого Земли, с которыми он познакомился перед космическим путешествием. Сведения о том, как низшие расы были охвачены пропагандой, как они были запуганы теми, кто не хотел даже вытирать о них ноги, но в то же время стремился навязывать им свой образ жизни. И сейчас это снова повторялось!
Ему хотелось сказать об этом марсианину, но потребовалось бы слишком много времени, и вряд ли марсианин его понял.
— Где робот? — спросил марсианин.
— Да, где Бастер? — взвизгнул Альф, — У меня есть счеты с этим драндулетом. Именно поэтому я прибыл сюда. Я поклялся, что превращу его в детскую игрушку! Так помогите мне…
— Успокойся, Альф, — сказал Картер, — Бастер теперь игрушка — из тех, что гоняют по полу.
— Убирайся! — сказал Лэтроп марсианину, — Бастер вам здесь не поможет.
Марсианин двинулся прочь. Лэтроп глумливо хихикал ему вслед.
— Беги, черт тебя побери, беги! Это вы умеете делать. Вы сбежали от звездных злодеев. Вы сбежали и спрятались.
— Это был единственный выход, — громко визжали мысли марсианина.
Лэтроп кричал, давясь от смеха:
— Вы только думаете, что сумели скрыться! Вы похожи на страусов, засовывающих головы в песок. Вы скрылись в трех измерениях, да, но подняли флаг четвертого, чтобы это увидели все во Вселенной. Разве вам, придуркам, не понятно, что Злые существа могли воспринимать четвертое измерение, и когда вы растягивали свою чертову четырехмерную сущность, то фактически приглашали их к себе?
— Это неправда, — самодовольным тоном заявил марсианин, — Это не может быть правдой. Мы все предусмотрели. Нет никакого шанса для ошибки. Мы правы.
Лэтроп сплюнул от отвращения. Отвращения к существу, которое было старым и трясущимся и даже не знавшим об этом.
Марсианин медленно боком отошел назад, затем сделал внезапный рывок к Фиолетовому кувшину, сгреб его и крепко прижал к себе.
— Остановите его! — завопил Элмер, его вопль был наполнен страхом и ужасом.
Марсианин устремился к открытой двери космического корабля, все еще прижимая к себе кувшин. Лэтроп резко бросился вперед, сбивая его с ног подножкой. Его руки, не дотянувшись до кожистого тела, отчаянно вцепились в неуклюжую ногу. Щупальце ударило его в лицо, и он, выпустив ногу, покатился по полу.
Затрещал бластер Альфа, и марсианин застонал от пронзительной боли.
— Остановите его! Остановите его! — Мысли Элмера походили на рыдание.
Но ничто не могло его остановить. Марсианин уже находился на корабле, дверь за ним закрывалась.
Лэтроп, встав на колено, наблюдал, как судно начало уменьшаться в размерах.
— Бесполезно, — сказал он Элмеру.
— В некотором смысле, — сказал Картер, — этот парень — герой. Он рисковал собственной жизнью, чтобы спасти свою расу.
— Спасти свою расу, — горьким эхом отозвался Лэтроп, — Он не может спасти свою расу. Они проиграли. Они уже однажды проиграли, когда создали существо и сказали, что это правильная вещь, безоговорочно правильная и не может быть неправильной.
— Корабль может скрыться во внутриатомной Вселенной, — возразил Картер, — и туда же отправится кувшин. Мы никогда не сможем найти его. И никто никогда не найдет его. Но этот марсианин не сумеет сам забраться в кувшин. Он отсек себя от его собственной Вселенной.
— Кувшин может быть найден, — сказал Лэтроп, — Он может быть найден независимо от того, каким бы маленьким его ни сделал марсианин. И возможно, даже если он не сохранится, став меньше, чем внутриатомный объект, это всего лишь означает, что его молекулярное тело будет перемещено в четвертое измерение, где оно станет длиннее или больше — или что там еще случается с материальными телами в четвертом измерении. И тогда этим плохим парням будет нетрудно его найти.
Корабль выглядел не больше, чем кончик пальца, когда поднялся в воздух. Через мгновение он превратился в пятнышко, танцующее на свету, и затем полностью исчез.
Картер уставился туда, где только что был корабль.
— Это означает, — сказал он, — что теперь мы будем бороться одни.
— Одни мы боремся лучше, — прорычал Лэтроп и погладил оружие. — Харпер умер, когда я направил это на него. Он не сжался, подобно Бастеру. Оружие по-разному действовало на них. Что-то есть в этом оружии, не случайно эти ребятки так его испугались. Марсиане должны были знать это, но они не знали. Они были слишком уверены в своей правоте. — Он снова погладил оружие. — Именно поэтому Харпер или кто-нибудь еще вроде него хотел получить кувшин. Он и его раса не чувствовали себя в безопасности, пока во Вселенной существовала другая раса, обладавшая знанием о четвертом измерении.
— У Харпера, — сказал Элмер, — было чувство четвертого измерения.
Лэтроп кивнул.
— У марсиан такого чувства не было, они не могли
Картер пожал плечами.
— Стоит ли продолжать.
— Человеческая раса, — напомнил ему Лэтроп, — существует не так давно. Оружие — отправная точка. Благодаря ему мы узнаем основной принцип. Довольно скоро мы сможем вернуть Бастеру его первоначальные размеры. И после этого мы будем способны сделать кое-что еще. Затем мы найдем другой факт, изучим его. В конце концов мы будем знать о четвертом измерении больше, чем марсиане. И у нас будет оружие, которого будут бояться все злые существа.
— Мы сделаем это, — сказал Картер, — если Элмер позволит нам уйти. Он по-прежнему может настаивать, чтобы мы остались здесь и умерли с голоду.
— Вы можете идти, — сказал Элмер.
Все трое уставились на потолок, где Элмер порхал легкой дымкой.
— Вы можете идти, — повторил Элмер, и в его голосе ощущалась легкая настойчивость, как будто он желал, чтобы они ушли, — Вы найдете выключатель силового поля в потайном месте, там, где стоял кувшин.
Они молча ждали, пока Картер нашел его, а затем нажал на кнопку.
— Доброй ночи, — сказал Элмер, и в его мыслях ощущался груз печали, печали, которая, казалось, была следствием тысячелетий жизни.
Они уже направились к двери, но, едва оказались рядом с ней, он позвал их.
— Может быть, вы возьмете с собой Бастера? Позаботьтесь о нем, пока не восстановите его прежние размеры.
— Конечно, — сказал Лэтроп.
— И, джентльмены, есть еще кое-что… — сказал Элмер.
— О чем вы, Элмер?
— Наступят времена, — сказал Элмер, — которые будут вам непонятны. Времена, когда вы почувствуете, что зашли в тупик.
— Нисколько не сомневаюсь в этом, — признал Картер.
— Когда эти времена наступят, — сказал Элмер, — приходите ко мне. Возможно, я смогу помочь.
— Спасибо, Элмер, — сказал Лэтроп и отправился в другую комнату за Бастером.
Констебль Чет Ньютон протер рукавом мундира звезду на груди, отряхнул брюки и в очередной раз неторопливо двинулся в обход центрального ряда окружной ярмарки, бдительным оком выглядывая признаки беспорядка.
Зазывала перед шатром с вывеской "Страшилища с Марса" затянул новую песнь.
— Сюда, дамы и господа, — разливался он. — Сюда, если хотите увидеть величайшее чудо света. Животные, привезенные с Марса. Настоящие, живые животные…
— Да на Марсе сроду никто не бывал! — выкрикнул какой-то зевака из собравшейся толпы. — Никто.
Зазывала повелительным жестом заставил его умолкнуть под смешки и фырканье довольной толпы.
— Значит, вы считаете, что никто и никогда не был на Марсе, — сказал он. — Мистер, да у вас страшно короткая память. Ну, Стивена Аллена-то вы помните, да? Того самого, который приземлился на своей ракете в Аризоне и сказал, что побывал на Марсе?
— Еще бы! — крикнул в ответ зевака, — Он мошенник! Он…
Зазывала скроил скорбную мину, наклонился и заговорил доверительно:
— Да, дамы и господа, именно так весь мир и назвал Стива Аллена. Мошенником! Высокоученые профессора осмотрели его ракету и заклеймили его позором. И весь мир подхватил этот клич. Мошенник, кричали они. Мошенник, мошенник, мошенник!
Голос зазывалы возвысился и разнесся над площадью, затем снова снизился до доверительного тона:
— Но Стивен Аллен — не мошенник. Он действительно побывал на Марсе, что бы там ни говорили профессора. Этого факта миру не отменить. И в этом шатре находятся твари, которых он привез с собой… Животные, которых он поймал в красных пустынях древней планеты Марс. Животные, появившиеся на свет в другом мире.
Констебль Чет Ньютон зевнул. Вся эта чепуха была ему не в новинку. Он выслушивал эти россказни уже несколько часов. Как только зазывала затягивал свой речитатив, нанятый зевака подавал голос и начинал препираться. Это развлекало толпу. Она принимала все за чистую монету. Чтобы собрать толпу, нет лучшего средства, чем затеять спор.
Чет поднял глаза на парусиновые флаги, развевавшиеся перед шатром. На почетном центральном месте реял самый крупный из них, на котором был изображен похожий на дракона зверь с рогами и извергающими огонь ноздрями, чья спина напоминала частокол, а когти походили на острые серпы.
Зазывала теперь указывал именно на это полотнище и выкрикивал:
— Пожиратель! Зверь столь свирепый, что стальная клетка не может удержать его. Но не бойтесь, ибо его надежно удерживает электричество — в клетке из прочной сетки, по которой бежит электрический ток. Это единственное, чего он боится. За исключением листа брони, больше ничто не способно его удержать. Чтобы обеспечить поистине огромную мощность тока, которая для этого требуется, и чтобы не полагаться на обычные линии электропередачи, мы возим с собой генераторную установку с аварийными блоками, которые постоянно наготове. Мы не можем позволить себе рисковать. Прислушайтесь только к этому звуку…
Он поднял руку, и из шатра донеслось тарахтение.
— Это двигатель, который приводит в действие генераторную установку, — пояснил зазывала.
— Чушь на постном масле! — послышался хриплый возглас.
Зазывала подскочил на месте. Этого в программе предусмотрено не было.
— Кто это сказал? — осведомился он.
— Я! — крикнул все тот же голос. — Я шесть раз побывал на вашем захудалом представлении и пришел сказать, что не такое уж оно и расчудесное. Подумаешь, кучка паршивых животных.
Чет Ньютон узнал Попа Хансена — старик опять надрался. Поп жил в толевой хижине на краю ярмарки, и каждый год с ним была морока. Чет принялся пробираться сквозь толпу.
— Да у меня и то звери лучше, — хмельным тенорком возвестил Поп, — Только я бы не стал драть деньги за показ. У меня там лиловый крокодил в шипах, а вокруг кролики зеленые скачут.
— Этот малый пьян! — крикнул зазывала.
— Еще как пьян, — согласился Поп, — Только я все одно буду получше тебя, что пьяного, что трезвого. Сейчас вот выйду и задам тебе, только скажи…
— Уймись-ка, Поп, — предупредил Чет, который успел подобраться к старому забияке. — Уймись, а не то в два счета загремишь у меня в кутузку.
— Да я вам обоим задам, — завопил Поп. — Под орех разделаю…
Вдруг кто-то закричал:
— Чет! Чет!
— Что там еще? — рявкнул констебль.
— На скотном дворе драка! — раздался мужской голос, — Беги скорее, пока они там друг друга не поубивали.
Чет начал выбираться из толпы.
— Кто там сцепился? — спросил он.
— Эбнер Хилл и Луи Смит, — выдохнул посланец. — Гоняются друг за другом с вилами.
— Так я и знал, — покачал головой Чет, — Так и знал, что хлебну с ними забот. Как увидел, что бык Эбнера взял на выставке голубую ленточку, так и понял, что хлопот не оберешься. Лу хвалился, что уж в этом-то году она будет у него.
Однако когда Чет, пыхтя, подоспел на скотный двор, забияк уже разняли. Джейк Картер, известный своим острым языком пожилой издатель "Викли Кларион", положил драке конец и отчитывал обоих.
— И как вам только не стыдно, ребята, — выговаривал он, потрясая вилами. — Вот я сейчас вам обоим накостыляю, будете знать! Подраться из-за голубой ленточки!
— Черт побери, — пропыхтел Эбнер. — Это Луи начал.
— Надо было добром с ним договориться, — не сдавался Картер.
— Попробуй-ка договориться добром с вилами, Джейк, — хмыкнул Эбнер. — Ты не хуже моего знаешь, что это невозможно.
— Послушайте, вы, — начал Чет, с трудом переводя дух, — зарубите себе на носу. Еще раз — и я отведу в участок вас обоих.
— Он обманом перехватил мою ленточку, — заявил Луи, — Этот пройдоха подольстился к жюри. Я сам видал, как он прошлым вечером их подпаивал.
— Плевать мне, что он там делал, — рявкнул Чет. — Я здесь затем, чтобы поддерживать закон и порядок, и я, черт подери, их поддерживаю.
Он отряхнул брюки.
Картер воткнул вилы в тюк с сеном.
— Раз уж ты здесь, — сказал он Чету, — я ухожу. Посади-ка ты их за решетку, и пускай дерутся, сколько влезет. Может, хоть тогда из них дурь выйдет.
Чет с отвращением сплюнул.
— Станут они драться голыми руками, как же. Они у нас только тогда драться горазды, когда у кого-нибудь из них дубина в руках или еще что.
Картер отыскал в здании 4-Н Пола Лоренса, окружного агента сельскохозяйственной службы.
— Ярмарка удалась на славу, Пол, — от всей души похвалил он. — Пожалуй, более удачной и не припомню, а я уж почти сорок лет как пишу о здешних ярмарках.
Агент согласился.
— Список участников — самый длинный за всю историю. И качество прямо на удивление. Надеюсь только, до нас не дойдет зараза из Айовы и Небраски.
— Есть о ней что-нибудь новенькое? — поинтересовался издатель.
Агент покачал головой.
— Сначала я думал, это ящур. Потом решил, черная ножка[4]. Но это ни то и ни другое. Там сейчас правительственная комиссия, но особых успехов что-то не видно. Похоже, ко всему эта дрянь еще и распространяется.
— Они с ней справятся, — с уверенностью заявил Картер, — Всю жизнь время от времени появлялись новые хвори, но их всегда удавалось победить, до того как они начнут распространяться. Хотя тамошним, конечно, туго придется.
— Да, что есть, то есть, — согласился Лоренс, — Кстати, как твои розы?
Картер выпятил грудь.
— Сроду так не удавались. В этом году я посадил несколько новых сортов. Все призы собрал на выставке.
— Я заметил.
— Да, сэр, — продолжал редактор, — как только я развяжусь со своей паршивой газетенкой, стану разводить розы. Нет ничего интересней розы… Нет, сэр, ничего…
Бенни Шорт стоял, облокотясь на прилавок своего тира, и злобно смотрел на шатер "Страшилищ с Марса".
— Как идут дела, Бенни? — поинтересовался карлик из цирка уродцев неподалеку.
— Неплохо, — отозвался Бенни, — Эти недотепы воображают, будто умеют стрелять. Кое-кто, конечно, умеет, да только не с такими прицелами, как на этих ружьях. С тех пор как я их чуток подправил, никто еще ничего не подстрелил.
— Что-то, я гляжу, вид у тебя неважный, — заметил карлик.
— Устал я, — признался Бенни. — Как собака. Уже бог знает сколько времени не сплю толком.
— Что, совесть мучает?
— Это моя-то? Нет, это все тот чертов мотор у марсиан. Они-де им генератор запускают. Вранье. Как есть вранье. Чтобы олухов завлечь побольше. Только зачем держать его включенным всю ночь напролет, я вас спрашиваю? Нет ни днем, ни ночью от него покоя. Тыр-тыр-тыр. Я всю ночь глаз не сомкнул.
Он ткнул пальцем в карлика.
— Знаешь, что я тут придумал? Как-нибудь ночью проберусь к ним и разнесу этот мотор к чертовой матери.
— Вот это дело, — одобрил карлик, — Тебе, глядишь, еще и спасибо скажут. Эти марсиане всем насолили. Один убыток от них. Проходимцы. Кто бы подумал, что кто-нибудь клюнет на такую чепуху? К ним народ валом валит, а на нас погляди? Честный цирк уродцев, а полней зал уже несколько недель собрать не можем.
В шатре "Страшилищ с Марса" зазывала как раз заканчивал свой рассказ:
— А это — Соня. Всем понятно, почему мы так его называем. Он только и делает, что спит… или притворяется, что спит. И не ест почти ничего, только и знает, что дрыхнуть с утра до ночи…
Соня, маленький кругленький меховой комочек, слегка развернулся в своей стеклянной клетке и приоткрыл один глаз. Глаз вызвал всеобщее удивление. Он оказался красным, недобрым и горел яростью.
— Он всегда злится, когда его будят, — пояснил зазывала.
Он подвел зрителей к следующей стеклянной клетке, в которой лежало существо, больше всего напоминавшее перекати-поле. Даже в клетке, где движение воздуха если и было, то совсем незначительное, существо двигалось — болталось и тыкалось в стены, ни на миг не останавливаясь, ни на миг не замирая.
— Это Вертун, — представил следующего обитателя своего балагана зазывала. — Сущий комок нервов. Идеальная форма жизни для бескрайних пустынь. Даже легкий марсианский ветерок за день способен перенести его за сотню миль. Поначалу у нас их было трое, но теперь остался всего один. Несмотря на все наши заботы, двое других не выжили.
Хотя эти клетки в точности воспроизводят марсианские условия, Вертуну, по всей видимости, не по душе такая теснота. Для жизни ему необходимы безбрежные просторы его марсианской родины. Мы откачали из клеток воздух, пока не образовался почти что вакуум, мы ввели туда озон, снизили температуру. Мы пытались в точности воспроизвести условия естественного обитания Вертуна, но он все равно недоволен. Ему хочется катиться…
Теперь толпа переместилась к клетке Пожирателя, мощного зверя грязно-желтого цвета с острыми когтями, ужасающими клыками и пугающего вида рогами. Его спину украшал зубчатый гребень, как у населявших древнюю Землю динозавров, шкура отливала металлическим блеском.
— Перед вами — кремниевая форма жизни, — сказал зазывала, — Состоит не из углерода, а из кремния. Возможно, он единственный представитель вида, населявшего Марс в древности. Из всех марсианских животных ему одному не требуются для жизни специальные условия. Он может жить где угодно.
Пожиратель громогласно кашлянул и протянул мощную когтистую лапу к окружавшей его светящейся сетке, но опасливо отдернул ее. Он уже как-то раз дотронулся до этой сетки.
Бенни Шорт осторожно приподнял заднее полотнище шатра "Страшилищ с Марса". Внутри было темно, только виднелось в темноте таинственное мерцание работающего двигателя. Похоже, все уже разошлись. Если не считать гула двигателя, в шатре царила тишина.
В центральном ряду окружной ярмарки погасли последние огни. Толпы зрителей разошлись по домам. Где-то вдалеке загудела машина.
Бенни легонько подался вперед и забрался внутрь. Сидя на корточках, он сунул руку под брезент, вытащил тяжелую кувалду. Не поднимаясь, взвесил ее в руке.
— Ну, сегодня ночью я наконец-то высплюсь, — пробурчал он себе и ухмыльнулся в темноте.
Фут за футом он пробрался вперед, замер перед смутно виднеющейся во тьме машиной. Без труда поднял кувалду, занес над головой и с размаху обрушил вниз.
С пронзительным звоном, как будто мотор разлетелся на куски. Странное мерцающее сияние вспыхнуло и начало разрастаться, исходя словно бы из ниоткуда, и внезапно вспыхнул ослепительный свет, который на мгновение обрисовал силуэт владельца тира с кувалдой в руках на фоне брезента, а потом, когда тот бросился бежать, окутал и удушил его.
В передней части шатра Пожиратель вытянулся в струнку и увидел, как огонь вспыхнул и угас в сетке, окружавшей его.
С торжествующим кашлем он бросился на сетку. Она лопнула, и он устремился вперед, снес по пути подпорку, прорвался сквозь брезент и нахально поскакал по самой середине центрального ряда.
Чет Ньютон, который совершал свой последний обход, перед тем как отправиться домой, увидел несущуюся на него тварь и лихорадочно выхватил из-за пояса старый шестизарядный револьвер.
Первая пуля просвистела мимо цели. Вторая угодила в зверя. Чет знал, что она задела его. Он слышал, как она ударилась о его тело и рикошетом отлетела куда-то в ночь. Он стрелял снова и снова, и пули чиркали по блестящей шкуре зверя и со свистом проносились над ярмарочной площадью.
Чет в панике вскрикнул и бросился наутек. Он кое-как вскарабкался по насыпи к ипподрому и со всех ног припустил к трибунам. Уже на полпути он остановился и оглянулся назад.
Пожирателя и след простыл.
Сидя на порожке своей толевой хижины, Поп Хансен только что прикончил одну бутылку самогона и принялся шарить под крыльцом в поисках следующей.
С ярмарочной площади донеслись звуки выстрелов. Он навострил уши.
— Что-то там шумят, — икнул он. Попытался подняться со ступенек, потерял равновесие и плюхнулся обратно.
— Ну и ладно, — рассудительно сказал он сам себе, — На сегодня с меня и так достаточно развлечений.
Ярмарочная ограда с грохотом обрушилась, и из-за нее показался Пожиратель. Он лишь слегка задел толевую хижину и скрылся в лесу, сметя по дороге пару деревьев, которые так некстати оказались у него на пути.
Проводив его остекленевшим взглядом, Поп торжественно вернул бутылку на место, так и не откупорив ее.
— Когда они становятся такими здоровыми, — сказал он себе с сожалением, — с выпивкой пора завязывать.
Констебль Ньютон находился в кабинете шерифа Альфа Таннера, докладывал ему о случившемся, когда в кабинет ворвался человек.
— Я — владелец "Страшилищ с Марса", балагана с ярмарки, — выдохнул он. — Пожиратель сбежал!
— Чет доложил мне, — сказал шериф Альф.
— Меня зовут, — представился человек, — Уильям Говард. Я прибежал сюда со всех ног. Это животное очень опасно. Нужно поймать его…
Шериф подозрительно взглянул на Говарда.
— Что это за животное?
— Никакой это не марсианин, — заявил Чет. — Все это пустая болтовня. Никто и никогда не был на Марсе.
— Конечно нет, — согласился владелец балагана. — Это животное — не с Марса. Но оно действительно в высшей степени необычное. Из Патагонии. Один мой друг раздобыл его для меня. Возможно, это пережиток эпохи динозавров. Там есть какой-то дикий край…
— Как-то это неубедительно, — нахмурился Чет, — Сдается мне, что если это пере… пережи… в общем, как вы там его назвали, то он должен находиться не у вас, а где-нибудь в зоопарке или в музее.
— Да какая разница? — рассердился Говард. — Мы тратим время на споры, вместо того чтобы ловить его.
Зазвонил телефон — громко, настойчиво.
Альф Таннер поднял трубку.
— Шериф у телефона, — сказал он исполненным достоинства голосом большого начальника.
В комнату ворвался пронзительный женский голос:
— Это миссис Джонс. Со старой фермы в Блэкберне… Скорее сюда, шериф. На скотном дворе какое-то чудище пытается снести хлев. Курятник оно уже разнесло. Что-то большое и ужасное. Томми пошел на улицу с ружьем, как я ни пыталась отговорить его…
— Сейчас буду, — крикнул шериф.
Он стремительно обернулся.
— Ваша скотина у дома Томми Джонса, — быстро сказал он, — Надо торопиться. Чет, берите пулемет и идем.
Но когда они добрались до места, страшилища уже и след простыл. Оно оставило после себя настоящий разгром. Хлев начисто лишился одной стены, с десяток коров и три лошади лежали в своих стойлах. Животные были мертвы. Они походили на проколотые воздушные шары. На теле каждого из них зияла одна-единственная рана.
Свиней в загоне постигла точно такая же судьба; по всему двору были разбросаны безжизненные комки перьев, которые когда-то были цыплятами.
Миссис Джонс рыдала и заламывала руки.
— Мои лучшие курочки, — причитала она. — Я трудилась, не покладая рук, растила их. Выгоняла их в дождь с улицы, чтобы не утонули, курятник отремонтировала, чтобы до них не добрались скунсы.
— Кто-нибудь за это ответит, — бушевал ее супруг, — Я выясню, откуда взялась эта тварь, и заставлю виновного заплатить…
— Животное принадлежит мне, — выступил вперед Говард, — Оно сбежало из моего балагана на ярмарке. Я уверен, мы с вами сможем договориться.
— Сейчас так договоримся, мало не покажется, — рявкнул Джонс, — А в морду не хочешь?
— Прекрати, Томми, — велел шериф Альф, — Мистер Говард же сказал тебе, он заплатит. Что еще тебе нужно?
— Я отправляюсь с вами в город, — заявил вдруг Джонс, — Я добьюсь, чтобы этот балаган закрыли. Он у меня никуда не денется, пока не заплатит все, что мне причитается, до последнего цента. Взгляните только! Чтобы привести все это в порядок, понадобится сотни две-три, да еще…
— И не забудь про моих курочек, Томми, — прорыдала миссис Джонс.
К утру шериф клевал носом от усталости.
Ночка выдалась не из веселых. Они гнались за Пожирателем через три поля с уже сжатой пшеницей и по одному, где еще стояла кукуруза. Там он оставил широкий след, который ни с чем другим не спутаешь. Оттуда зверь отправился на болото Кинни. После двухчасовых блужданий по жидкой грязи они окончательно сбились со следа и сдались.
Теперь телефон раскалился — просьбы о помощи шли уже из столицы штата. Осаждали шерифа звонками и журналисты из Миннеаполиса. "Ассошиэйтед Пресс" и "Юнайтед Пресс" во что бы то ни стало желали получить официальное заявление.
Шериф промокнул лоб и бросил сердитый взгляд на телефон, словно опасаясь, что он позвонит снова!
В коридоре послышались чьи-то шаги, и в кабинете появился Эбнер Хилл.
— Здорово, — приветствовал его шериф Альф. — Чего поднялся ни свет ни заря, Эбнер?
Эбнера, казалось, вот-вот хватит удар. Шериф это видел.
— Я хочу, чтобы вы сейчас же пошли и арестовали Луи Смита, — рявкнул он.
— Погоди-ка, — нахмурился шериф, — Я не могу арестовать его без ордера. Я слыхал, вы с ним на днях сцепились на ярмарке, но нельзя же…
— Он отравил моего быка, — взорвался Эбнер, — Мой бык мертв — отравлен, и никто, кроме Луи, не мог этого сделать.
Он разозлился, что я получил голубую ленточку, когда он уже на весь округ раззвонил, будто она достанется ему.
— Откуда ты знаешь, что это Луи?
— Так только у него была причина. Я больше ни с кем не ссорился. А быка кто-то отравил.
Телефон зарычал на шерифа.
— Слушаю. Что еще там?
— Это Пол Лоренс, шериф, — раздался из трубки голос окружного агента. — Происходит что-то странное. Кто-то отравил скот.
— Здесь сейчас Эбнер Хилл, — ответил шериф. — Говорит, его призового быка отравили. Похоже, он считает, это мог быть Луи Смит.
— Это не Луи, — возразил окружной агент. — Его бык тоже пал.
— Ладно, — буркнул шериф, — Сейчас буду.
Телефон затрезвонил снова.
— Ну а вам что еще нужно? — заорал шериф Альф.
— Это Чет. Похоже, мы кой-чего упустили. У нас тут убийство.
— Убийство?!
— Угу. Мертвый малый в марсианском шатре. Обгорел дочерна. Весь обугленный, что твоя головешка. Лежит рядышком с какой-то раскуроченной машиной. Видать, он сам ее и разгрохал. И кувалда там же.
— Кто такой?
— Не знаю. Но один тип из тамошних, ну, малый, который заправлял тиром по соседству, куда-то подевался. Может, это он. Да, это еще не все.
— Как?
— Нет, не все. В этих… в клетках нет никаких животных. Только кучки пепла. И еще я нашел там сундуки…
— Еще бы, — хмыкнул шериф. — Эти ярмарочные артисты живут на сундуках.
— Погоди, сейчас узнаешь, что я в них нашел. Один был битком набит такими махонькими бутылочками, вроде тех, что доктора с собой носят.
— Пузырьками?
— Ну да, пузырьками, точно. И во всех какая-то дрянь натолкана. Другой сундук чуть не лопался от набитых в него жуков. Каких там только не было. Рассажены так аккуратненько, упакованы по разным отделениям.
— Одуреть можно, — сказал шериф, — Зачем кому-то могла понадобиться такая прорва жуков?
— Убей бог, не знаю, — ответил Чет, — Может, лучше подойдешь да сам глянешь? Заодно и Джо Сондерса из гаража прихватил бы. Может, он разберет, что за машину тот мертвый малый расколотил. Странная какая-то штуковина.
— Ладно, — вздохнул шериф и повесил трубку.
— А я еще собирался сегодня на рыбалку, — сказал он себе.
Наступила ночь. Шериф сидел, задрав ноги на стол и надвинув шляпу на глаза, и из-под нее доносился храп.
Чет раскладывал пасьянс.
Ступени заскрипели под чьими-то тяжелыми шагами. В кабинет ворвался Пол Лоренс, сжимая в руке карту.
— Эй, Альф! — крикнул он, — Хватит дрыхнуть. Есть идея!
Ноги шерифа бухнулись со стола на пол. Он сдернул с лица шляпу и заморгал.
— Черт побери, — пожаловался он, — и чего вы все не можете отвязаться от меня? Ну, ни минуты покоя. Репортеры и ребята из криминального отдела так и шныряют повсюду, лезут со своими вопросами.
— Да ты погляди сюда, — потряс какими-то бумажками окружной агент, — Погляди только на эту карту.
Он расстелил ее на столе. Это была карта штатов Среднего Запада. Красная линия змеилась через Канзас, Небраску, Айову и Миннесоту. Несколько городов были обведены красным.
— Что-то я ничего не разберу, — пробормотал шериф, щурясь со сна.'— Ты точно здоров, Пол?
— Разумеется, я здоров, — огрызнулся окружной агент, — Эта красная линия показывает маршрут передвижения каравана ярмарочных артистов и их остановки на ярмарках. В городах, которые обведены красным, начались болезни скота. Взять, к примеру, Джанкшн-сити в Канзасе. Там пал почти весь скот. Посевы пшеницы уничтожены каким-то странным грибком. Зерновые и плодовые губят вредители.
Он провел пальцем по красной линии.
— Так, пропускаем все города, где останавливался караван, до Сабеты, потом двигаемся в Небраску до Небраска-сити.
И там, и там произошло в точности то же, что и в Джанкшн-сити. Теперь переходим в Айову…
— Погоди минутку, — встрепенулся шериф, — Похоже, ты что-то нащупал. Ты думаешь, у нас здесь происходит то же самое?
Лицо окружного агента было мрачное.
— Я не думаю, я знаю. Почти весь скот, побывавший на ярмарке, пал. Один малый сегодня с утра отогнал свое стадо домой, думал, это спасет их. Сейчас они все заболели. Он только что ушел от меня. Боится потерять все, что имеет. А еще заходил Джейк Картер, злющий как черт. В его розах завелись какие-то непонятные букашки. Я отправил его в Сент-Пол[5]. Думал, может, ребята из сельскохозяйственного университета сумеют их опознать.
— Думаешь, караван имеет к этому какое-то отношение? — спросил шериф.
Лоренс хлопнул по карте тыльной стороной ладони.
— Все один к одному, Альф. Это произошло не везде, где побывал караван, но в каждом месте, где это случилось, они останавливались. Здесь может быть связь… Думаю, она и есть.
Чет бросил свой пасьянс и подошел к столу.
— А это неплохая идея, шериф, — сказал он. — Помнишь тех жуков, что я нашел в сундуке? А в тех пузырьках могли быть микробы. Те, что вызывают болезнь.
— Прижми к стенке того малого, ну, Говарда, владельца марсианского шатра, — предложил окружной агент. — Может, что-нибудь и выяснится.
— Прижми к стенке! — вспылил шериф. — А что, по-твоему, мы весь день пытаемся сделать? Его и след простыл. С самого утра ищем. После того как мы вернулись с поисков его твари, он ушел. Сказал, сходит кофейку выпьет. Только его и видели.
— По мне, так странно все это, — заявил Чет, — Взять хоть ту машину в шатре. Вроде как там должен быть мотор и генератор, по крайней мере так он говорил зрителям. Генератор, который дает ток, чтобы Пожиратель не удрал из своей клетки. Но Джо Сондерс сходил посмотрел на него — вернее, на остатки от него, — и он говорит, что никогда в жизни такого генератора не видел. Вернее, он говорит, что никогда в жизни вообще не видел ничего подобного.
Зазвонил телефон. Шериф снял трубку.
— Пол, тебя. Междугородний. Это Джейк Картер. Должно быть, телефонистки с Центральной выяснили, что ты здесь.
Окружной агент подошел к телефону.
— Слушаю, — сказал он, — Ты, Джейк? Ну, что выяснилось?
— Я их тут всех на уши поставил, — раздался из трубки громкий голос издателя. — Они глазам своим не верят. Говорят, сроду таких жуков не видали. Они говорят, — он понизил голос, — они говорят, не знай они, что это невозможно, решили бы, что эти жуки — с другой планеты. Они не похожи ни на одно земное насекомое. Они пытаются…
В трубке раздался голос телефонистки:
— Прошу прощения. Вы не возражаете? Срочный звонок шерифу.
— Что вы, что вы, — откликнулся Пол, — Это тебя, Альф.
Шериф взял у него трубку.
— Шериф! — закричали оттуда. — Это Луи Смит. Здесь черт знает что творится. Эта марсианская тварь только что разнесла мой скотный двор, как ураган — стог сена. Камня на камне не оставила. А теперь еще на южном поле что-то непонятное делается. Крики какие-то кошмарные. Мы ничего подобного еще не слыхали. Аж кровь в жилах стынет.
— Не выходи из дома, Луи! — крикнул шериф, — Мы уже едем!
От криков на южном поле и вправду кровь леденела в жилах. Запредельно жуткие, они неслись к усеянному звездами небу и, казалось, вмещали в себя всю ярость и весь смертный страх мира. И было в них что-то потустороннее, отчего зубы сами собой начинали выбивать дрожь и ужас пробирал до костей.
Чет, который вместе со всеми шагал по полю, прижимал к груди автомат.
— Ну, попадись мне только на мушку шутник, который поднял весь этот гам, — пропыхтел он, — жив не буду, а заставлю его заткнуться. Нет, вы когда-нибудь такое слыхали?
— Прикрой свой рот, Чет, — предостерег шериф, — Только спугнуть его не хватало.
Кошмарный вой поднялся снова, но на этот раз в нем было что-то зловещее и настойчивое.
Шериф предостерегающе зашипел. На дальнем конце поля возвышался поросший деревьями бугор, и шериф показывал на него.
На пригорке, ярко освещенный восходящей луной, стоял человек.
Преследователи припали к земле и стали наблюдать. Мужчина стоял неподвижно, а со стороны бугра неслись нечеловеческие завывания.
— Думаете, это он? — прошептал окружной агент. С дальнего конца поля что-то надвигалось. Зубчатый гребень на спине и острые рога покачивались из стороны в сторону: существо неслось вперед. Белые зубы кровожадно поблескивали в лунном свете, а шкура, казалось, рассыпала искры.
Чет вскинул автомат к плечу.
— Подстрелить его, шериф?
— Погоди, — ответил тот. — Это Пожиратель. Он-то нам и нужен.
Пожиратель начал взбираться на пригорок, а человек все так же стоял там, хотя вопли прекратились.
— Да что ж ты не бежишь, дурачина? — закричал окружной агент.
Однако, вместо того чтобы спасаться бегством, мужчина зашагал по склону навстречу Пожирателю, и до ушей наблюдателей донеслись негромкие успокаивающие звуки — таким тоном ласковый хозяин разговаривает со своей живностью. Как будто Пожиратель был ручным зверьком, которого незнакомец пытался уговорить вернуться домой.
И человек, и Пожиратель остановились, когда между ними оставалось всего несколько ярдов, и человек продолжил ласково что-то приговаривать. Пожиратель затоптался на одном месте, выгнул спину дугой. Человек медленно двинулся вперед с протянутыми руками, продолжая уговаривать животное.
И тут Пожиратель прыгнул на него. Человек развернулся, бросился бежать, но споткнулся и упал.
Чет с криком кинулся к нему, прижимая автомат к бедру. Шериф и окружной агент мчались следом.
Они увидели, как человек перевернулся, откатился в сторону и с трудом поднялся на колени. Пожирателя занесло на повороте, однако он удержался на ногах и уже снова несся на него. Но человек сжимал что-то в руке и целился в Пожирателя. Сноп голубого сияния вырвался из его ладони и окутал животное. Добрая часть Пожирателя покраснела, и вокруг него летали клочья едкого дыма. Голубой сноп был все так же направлен на зверя, но он по-прежнему упрямо приближался.
В ночной тишине разнесся глухой удар: тяжелая, как таран, голова чудища ударила человека и сшибла его. Послышался странный скрежет: Пожиратель взвился на дыбы и принялся топтать поверженную, распростертую фигуру.
Тишину не нарушал ни единый вопль истерзанного человека, ни единый яростный крик нападающего Пожирателя — лишь ужасный дробный топот блистающих копыт, которые он вскидывал и вновь обрушивал на свою жертву.
Но тусклое красное зарево, порожденное голубым снопом света, уже окутало тело Пожирателя и расползлось, словно лесной пожар, хотя запаха горящей плоти не было, лишь едкий дымок поднимался и вился над холмом, возносясь в ясное ночное небо.
Взбежав по склону, трое мужчин увидели, как Пожиратель отшатнулся от искалеченного тела и рухнул ничком, превратившись просто в груду расплавленного металла.
Человек лежал навзничь — тело растерзано на части, череп расколот. Оторванная рука валялась в нескольких ярдах от тела. Одна нога была вывернута в колене под неестественным углом.
А из треснувшего черепа выбиралось нечто… нечто черное, омерзительное и многорукое. Нечто, пожиравшее всех троих злобным взглядом кошмарных красных глаз.
Нескончаемо долгий миг оно смотрело на них, потом медленно заползло обратно в череп. Тело начало корчиться и изгибаться, потом в конце концов кое-как уселось. Челюсть медленно, неуклюже пришла в движение. Из расхлябанного рта полились искаженные звуки, звуки, которые безуспешно пытались притворяться словами.
Потом тело снова бухнулось на землю, и из расколотой черепной коробки выскочила та мерзкая тварь. Она торопливо, воровато шмыгнула прочь — жуткая, отталкивающая инопланетная тварь, при одном взгляде на которую тошнота подкатывала к горлу.
Чет вскинул автомат, и он застрекотал, по полю пошло гулять звонкое эхо. Под ударами пуль черная тварь забилась и задергалась, потом затихла.
Шериф сердито накинулся на констебля:
— Черт подери, Чет, зачем ты это сделал?
Чет опустил автомат и с отвращением на лице посмотрел на мертвое существо.
— У меня от него мороз по коже, — сказал он.
— Пожалуй, он правильно поступил, — вступил в разговор окружной агент.
— Что ты хочешь этим сказать? — осведомился шериф.
— Взгляните только на это тело… я имею в виду человеческое тело. Узнаете?
Шериф взглянул. На обезображенные черты упал лунный свет.
— Говард! — ахнул шериф, — Уильям Говард. Владелец марсианского балагана!
У шерифа отвисла челюсть.
— Пол, этого не может быть! Это была выдумка! Ни один человек никогда не был на Марсе!
— Может, и не был, — пожал плечами окружной агент, — Но это не значит, что марсиане не прилетали на Землю.
Это казалось неправдоподобным, фантастическим — но доказательство лежало перед ними.
— Посмотрите на это тело, — ткнул пальцем окружной агент, — Занятная штука из стали и пластика. И хитроумный механизм. Еще несколько часов назад он выдавал себя за человека по имени Уильям Говард. Ты говорил с ним, Альф. И Чет тоже. Он обвел вокруг пальца вас обоих. И вообще всех, с кем общался. Все считали, что это человек. А это был не человек, а просто машина, в которой скрывалась та мерзкая тварь, которую Чет прикончил.
Шериф вытер лоб.
— Ты действительно считаешь, что та тварь была с Марса, Пол? А балаган и впрямь был марсианским?
— Может, и с Марса, — сказал окружной агент, — Если так, они нашли остроумный способ замаскироваться. Объяви себя чем-то нелепым и невероятным — и можешь спокойно быть им, все равно никто тебе не поверит.
— Но послушайте, — вмешался Чет, — зачем марсианам могло понадобиться разъезжать повсюду под видом ярмарочного балагана? Если им так хотелось, чтобы мы поверили, что они с Марса, пошли бы к каким-нибудь профессорам и доказали это, а если им этого не хотелось…
Окружной агент устало покачал головой.
— Кто знает, как у них мозги работают? И что творится у них в головах? Если взглянуть на это дело с человеческой точки зрения, ответ может быть только таким — пятая колонна. Пятая колонна с Марса, которая пытается ослабить Землю, перед тем как захватить нас. Все сходится. Разные заболевания, разные странные насекомые, лишенные своих естественных врагов, вполне справятся с этой задачей. Они уморят нас голодом… побьют еще до того, как первая ракета вылетит с Марса.
Быть может, они хотели уничтожить какие-то земные виды своими заболеваниями и своими вредителями, а свои виды, наоборот, насадить. Большинство из них, скорее всего, не смогли бы приспособиться к здешним условиям, но какие-то, безусловно, выжили бы. Со временем марсиане превратили бы отдельные участки Земли в маленький Марс, изничтожив земные формы жизни и заменив их марсианскими. Даже сейчас мы не можем знать наверняка, что этого еще не случилось. Может, дело уже зашло дальше, чем мы себе воображаем. Может, кое-какие из наших вредных ядовитых растений на самом деле — марсианские…
Чет отряхнул брюки и с презрением сплюнул.
— Да ты совсем спятил, — заявил он.
— Я не сказал, что именно так все и было, — покачал головой окружной агент, — Я сказал, что так могло случиться. Это самое логичное объяснение с человеческой точки зрения. Но, может быть, нам нужно не человеческое объяснение. С марсианской точки зрения… если Говард был с Марса… объяснение может быть совершенно другое. Наверное, так оно и есть. Мы имеем дело с существом, чья психология выше нашего понимания.
— Что-то тут не так, зуб даю, — заявил шериф. — Здесь еще объяснять и объяснять. Взять вот хоть этого Пожирателя…
— Животное, состоящее из кремния, а не из углерода, — перебил его окружной агент, — Пожалуй, звучит не слишком правдоподобно… но оно же было. И все мы видели, что с ним случилось. Мы знаем, что оно не из плоти и крови. Мы знаем, что на Земле ничего такого не бывает. Да одной этой твари должно хватить, чтобы мы убедились — мы имеем дело с чем-то чуждым нам, чем-то из космоса.
— Да, еще же тот сноп голубого света, который поджег Пожирателя. Смахивает на фонарь. И на пистолет. Но это не фонарь и не пистолет. Вот ученые порадуются, если не убьются, когда будут разбирать его на части.
— Потом, там были еще и другие животные. Жаль, нам не удалось их заполучить. Они могли бы дать нам еще какие-нибудь сведения, чтобы было от чего отталкиваться. Но Говард, видно, уничтожил их, когда понял, что пахнет жареным. Испугался, что, если мы осмотрим их повнимательнее, они могут его выдать. И еще та машина в шатре. Джо был прав. Это не мог быть генератор… по крайней мере не такой генератор, к каким мы привыкли. Наверное, его использовали для того, чтобы держать Пожирателя в клетке, но мы не знаем, как именно он работал.
— Вот чего я никак не могу понять, так это зачем Говард, ну, или та тварь, которая была внутри Говарда, пыталась улестить Пожирателя. Должен же он был знать, что это опасно. Но он пошел на этот риск… должна же быть какая-то причина.
Окружной агент кивнул.
— Без сомнения, причина имелась. Может, Пожиратель был его любимой зверюшкой. Человек рискнет жизнью, чтобы вызволить из беды любимую собаку. Но опять-таки — точно мы не знаем. Мы пытаемся подойти к чуждым нам побуждениям с человеческой логикой.
— Послушай, — вмешался Чет, — если все то, что ты тут насочинял, правда, что мы станем с этим делать?
— Уведомим соответствующие органы, — отрезал шериф, — Криминальный отдел штата. Может, даже ФБР.
— Правильно, — согласился окружной агент, — Надо держать ухо востро. Отныне Земля не может позволить себе рисковать. Ведь могут быть и другие. Возможно, они не прикидываются ярмарочными балаганами, а действуют другими способами.
С какой целью, нам неизвестно, но ничего хорошего это Земле не сулит. Пятая колонна. Проникновение в тыл. Нелегальная иммиграция. Называйте как угодно. Это надо остановить. Надо держать ухо востро… Мы больше не можем ничто принимать как данность. Одному богу известно, сколько уже все это тянется, за сколько бедствий нам следует благодарить этих тварей.
Чет поежился.
— Ей-богу, просто мороз по коже. Я никогда больше не смогу чувствовать себя в безопасности.
За дверью послышались медлительные шаркающие шаги. Все трое вскинулись. В кабинет ввалился Поп Хансен и уставился на них пьяными глазами.
— Эй, — заплетающимся языком пробормотал он, — вы, случаем, не видали того малого, владельца марсианского шатра?
— Что тебе от него нужно? — ощетинился шериф.
— Да вот, дельце одно хотел провернуть.
— Дельце?
Старый выпивоха прищурился.
— Ну да, дельце. Там у меня слон в полосочку…
Не пойму, зачем я излагаю это на бумаге. Я профессор геологии, и для такого ученого сухаря мое занятие должно являть собой верх бессмысленности, пустую трату ценного времени, которое стоило бы провести в работе над давно задуманным, но часто откладываемым в долгий ящик трудом о докембрии. Кстати сказать, ради этого мне и дали полугодичный академический отпуск, болезненно сказавшийся на моем банковском счете. Будь я писателем, я мог выдать свою повесть за плод фантазии, но зато получил бы шанс предъявить ее вниманию публики. Или хотя бы, не будь я черствым и бездушным профессором колледжа, можно было выдать эти записки за отчет о реальных событиях (собственно говоря, так оно и есть на самом деле) и отправить их в какой-нибудь из так называемых информационных журналов, заинтересованных лишь в голой сенсации и делающих упор на поиски затерянных сокровищ, летающие тарелки и прочее, — и опять-таки с изрядной вероятностью, что рукопись увидит свет и хотя бы самые тупоголовые читатели примут мой рассказ на веру. Но солидному профессору не пристало писать для подобных изданий, и если я отступлю от этого правила, то смогу в полной мере испытать осуждение академической общественности. Разумеется, можно прибегнуть к различным уловкам; к примеру, публиковаться под вымышленным именем и менять имена персонажей, но, если бы даже эта идея не отталкивала меня (а это имеет место), толку все равно было бы мало: слишком многие знают эту историю хотя бы частично — следовательно, легко могут вычислить и меня.
Несмотря на вышеперечисленные аргументы, я полагаю, что все-таки обязан изложить случившееся. Белый лист, исписанный моими закорючками, может в какой-то степени сыграть роль исповедника и снять с моей души груз не разделенного ни с кем знания. А не исключено, что я подсознательно надеюсь при более или менее последовательном изложении событий наткнуться на то, мимо чего прошел прежде, а заодно отыскать оправдание своим действиям. Читателям этих строк (хотя таковые вряд ли найдутся) следует сразу же уяснить себе, что я практически не понимаю побудительных мотивов, толкающих меня на осуществление этой глупой затеи. И тем не менее, если я собираюсь когда-нибудь дописать книгу о докембрии, придется сперва все-таки дописать этот отчет. Пусть призрак будущего пребывает в покое, пока я блуждаю в прошлом.
Никак не могу решить, с чего начать. Я осознаю, что мои статьи в академических журналах никоим образом не годятся в качестве образца, но, насколько я понимаю, любая литературная работа должна хоть в какой-то степени подчиняться логике, а значит, изложение следует вести по порядку. Так что, пожалуй, лучше всего начать с медведей.
Это лето выдалось для медведей нелегким. Ягода не уродилась, а желуди не созреют до самой осени. Медведи ищут съедобные корни, в поисках личинок, муравьев и прочих насекомых роются в трухлявых колодах, трудолюбиво и с отчаянием откапывают какую-нибудь ничтожную мышку или суслика или без особого успеха пытаются добыть в ручье форель. Некоторые, подгоняемые голодом, перебрались из лесов поближе к человеческому жилью или рыщут в окрестностях санаториев, по ночам выходя из логова, чтобы совершить набег на мусорные контейнеры. Это вызвало большой переполох. Двери и окна на ночь запирают, задвигают засовами и закрывают ставнями. Мужчины старательно начищают и смазывают оружие. Не обошлось, разумеется, и без стрельбы, жертвами которой пали тощий мишка, бродячий пес и корова. Отдел фауны Государственного департамента по делам заповедников издал столь характерный для закоренелой бюрократии тяжеловесный и многословный циркуляр, в котором рекомендуется медведей не трогать, так как они голодны, а следовательно, раздражены и могут представлять опасность.
Через день-другой после выхода циркуляра смерть Стефана подтвердила правильность этих рекомендаций. Стефан был сторожем Вигвама — охотничьего домика среди холмов, всего в полумиле от нашей хижины. Мы с Невиллом Пайпером выстроили ее не меньше двенадцати лет назад, приезжая сюда из университета и работая по выходным, так что, несмотря на ее скромные габариты, на строительство ушло два года.
Будь я мастером пера — тут же углубился бы в детали строительства, а заодно попутно приплел бы все необходимые сведения. Но статьи по геологии, предназначенные для ученых журналов, не приучают к изяществу стиля, так что подобные выкрутасы с моей стороны будут выглядеть неуклюже и тяжеловесно. Будет лучше, если я не стану путаться, прервусь на этом и сообщу все, что знаю о Вигваме.
Собственно говоря, ни мне, ни другим почти ничего о нем не известно. К примеру, Дора уже не первый год испытывает глубокое негодование по отношению к редким посетителям Вигвама только за то, что не может ничего о них выведать. Надо сказать, что Дора заправляет "Торговым Постом" (не правда ли, неожиданное название для старомодного универсального магазинчика, стоящего у развилки дорог по пути из долины в холмы?). О приезжих она знает наверняка только то, что они приезжают из Чикаго, хотя всякий раз ухитряются миновать "Торговый Пост" как-то незаметно. Дора знает почти всех летних обитателей холмов; по-моему, она с годами привыкла считать их собственной семьей, знает их по именам, знает, где и на что они живут, плюс еще кое-какая причитающаяся сюда любопытная информация. Например, ей известно, что я уже не первый год пытаюсь написать книгу, и она прекрасно осведомлена, что Невилл не только прославился как знаменитый специалист по истории Древней Греции, но и широко известен в роли фотографа-пейзажиста. Она ухитрилась раздобыть три или четыре альбома размером с журнальный столик, в которых использованы снимки Невилла, и показывает их всем посетителям, наперечет знает все награды, присужденные ему за серию фоторабот об астрах. Ей известно о его разводе, о повторной женитьбе, оказавшейся ничуть не более удачной, чем первая. И хотя ее познания не грешат чрезмерной точностью, зато в обилии деталей им не откажешь. Дора осведомлена, что я ни разу не женился, и попеременно то подвергает меня гневной и сокрушительной критике, то проникается ко мне сочувствием. Так и не пойму, что же бесит меня больше — ее гнев или ее сочувствие. В конце концов, нечего совать всюду свой нос, но она ухитряется быть любой дыре затычкой.
Если говорить о техническом прогрессе, то здешние холмы сильно отстали. Нет ни электричества, ни газа, нет даже почты и телефона, так что роль последних выполняет "Торговый Пост". Эта роль да еще бакалея и прочие мелкие товары превратили его в своеобразный пуп земли для летних жителей. Если вы намерены прожить здесь хоть какое-то время, то без почты не обойтись; что до телефона — то ближайший находится в "Торговом Посту". Разумеется, это не очень удобно, но большинство приезжих не придает этому значения, ведь они оказались здесь именно в поисках убежища от внешнего мира. Многие живут не дальше нескольких сотен миль отсюда, хотя некоторые приезжают с самого Восточного побережья. Как правило, эти гости летят до Чикаго, пересаживаются на "Стремительную Гусыню" до Сосновой Излучины, милях в тридцати от холмов, а остаток пути одолевают на прокатных автомобилях. "Стремительная Гусыня" принадлежит "Северным авиалиниям", местной компании, обслуживающей небольшие городки на пространстве четырех штатов. Техника у них древняя, зато на компанию можно положиться: самолеты, как правило, поспевают к сроку, а процент аварийности на этой трассе — самый низкий на Земле. Для пассажира есть лишь один риск: если над какой-нибудь посадочной площадкой окажутся скверные погодные условия, пилот даже не станет пытаться приземлиться; он просто пропустит этот пункт назначения. На посадочных полосах нет ни иллюминации, ни радиовышек, так что в случае бури или тумана пилот предпочитает не испытывать судьбу; быть может, именно этим и объясняется низкая аварийность. О "Стремительной Гусыне" ходит множество добродушных анекдотов, по большей части не имеющих под собой реальной почвы. Например, в Сосновой Излучине никому ни разу не приходилось прогонять оленя с посадочной полосы, чтобы самолет мог сесть. Лично я за эти годы проникся к "Стремительной Гусыне" глубокими чувствами — не за доставку, ведь я ни разу не летал на ней, а за строгую регулярность полетов над нашей хижиной. Скажем, когда я во время рыбалки слышу приближающийся звук мотора, то опускаю удочку и наблюдаю за ее пролетом, так что со временем привык поджидать ее появления, будто боя часов.
Я вижу, что меня занесло не туда, — ведь я собирался рассказать о Вигваме.
Вигвам назвали так за то, что из всех летних резиденций среди холмов он оказался самым большим или, во всяком случае, самым претенциозным. Кроме того, как выяснилось, и появился раньше всех. О Вигваме рассказал мне Хемфри Хаймор, а не Дора. Хемфри — кряжистый старик, гордо носящий звание неофициального летописца округа Лесорубов. На жизнь он кое-как зарабатывает малярными и обойными работами, но первым и основным занятием для него остается история. Он докучает Невиллу при каждом удобном случае и жутко огорчается, что Невилл не в состоянии проявить хоть какое-нибудь любопытство к истории чисто местного масштаба.
Хемфри рассказал мне, что Вигвам был выстроен чуть более сорока лет назад, задолго до того, как у остальных проснулся интерес к здешним холмам и желающие выстроить летнюю резиденцию хлынули сюда. Тогдашние жители этих мест сочли строителя Вигвама слегка чокнутым: здесь не было ничего достойного внимания, кроме нескольких ручьев с форелью да какой-никакой охоты на тетеревов — впрочем, иной год и последних было совсем мало. Сюда очень далеко добираться, а земля, разумеется, бросовая — рельеф чересчур неподходящий для пашни, лес так густ, что пастбище тоже не получится, а порубка невыгодна из-за трудностей с вывозом древесины. Так что владеть здешней землей — все равно что платить налоги за пустое место.
И тут появляется безумец, готовый выложить кучу денег не только за возведение Вигвама, но и за постройку пятимильной трассы, ведущей к нему через эти кошмарные холмы. Далее Хемфри, несколько раз при удобном случае излагавший мне эту историю, не забывал упомянуть о самом возмутительном для летописца обстоятельстве — никто так и не узнал имени безумца. Насколько известно, он ни разу не появился здесь во время строительства. Все работы выполнялись подрядчиками, а связь с ними осуществлялась по почте какой-то адвокатской конторой. Хемфри считает, что контора эта находится в Чикаго, но и тут у него уверенности нет. Неизвестно и то, навещал ли владелец Вигвам хоть однажды; посетители появляются там время от времени, но никто ни разу не видел ни их приезда, ни отъезда. Они не приходят в "Торговый Пост" ни за покупками, ни за почтой, ни для телефонных переговоров. Закупку всего необходимого и прочую работу по дому делал Стефан. Он вроде бы исполнял обязанности сторожа, хотя и это остается под вопросом. Звали его Стефан, и точка — никакой фамилии, просто Стефан.
— Будто он чего скрывает, — говаривал Хемфри. — Сам ничего не скажет, а задашь вопрос напрямик — вечно выкрутится и уйдет от ответа. Обычно, когда спросишь, человек называет свою фамилию, а Стефан — ни в коем случае.
Во время нечастых вылазок из Вигвама Стефан пользовался "Кадиллаком".
— Большинство мужчин охотно говорят о своих автомобилях, — отмечал Хемфри, — а "Кадиллаки" нечасто попадаются в этих краях, так что многие интересовались, задавали вопросы.
Но Стефан не желал говорить даже о "Кадиллаке". Словом, для Доры и Хемфри этот человек был сплошной головной болью.
Хемфри рассказывал, что на постройку дороги до Вигвама ушло несколько месяцев, при этом он пояснял, что сам в это время находился в другой части округа и не придавал Вигваму особого значения. Однако несколько лет спустя поговорил с сыном подрядчика, строившего дорогу. Сначала ее сделали для грузовиков, доставлявших стройматериалы, но к концу строительства колеса машин совсем разбили ее, так что был выдан еще один подряд на приведение дороги в первоклассный вид.
— Наверное, хорошая дорога понадобилась для "Кадиллака", у них с самого начала был "Кадиллак". Не этот, конечно; я даже не знаю, сколько их тут переменилось.
У Хемфри всегда имеется история про запас, его буквально распирает от желания что-нибудь рассказать, от какой-то патологической жажды общения, и повторы его нимало не смущают. В основном списке у него две любимые темы: во-первых, разумеется, загадка Вигвама — если таковая имеется; сам Хемфри убежден, что да. А во-вторых — затерянный рудник. Если он существует, то руда наверняка свинцовая — в этом районе множество месторождений свинца, но Хемфри нипочем этого не признает; в его устах свинец обращается в чистое золото.
Насколько я понимаю, байка о затерянном руднике пошла задолго до того, как Хемфри проведал о ней и принял в свой арсенал. Появление подобной истории отнюдь не удивительно; трудно найти такую местность, где не ходили бы легенды о хотя бы одном затерянном руднике или несметном сокровище. Это всего лишь безобидные местные сказки, порой довольно симпатичные, но люди, как правило, в глубине души осознают, что это выдумка, и не очень-то им доверяют. Однако Хемфри принял все за чистую монету и начал неутомимо выискивать какие-нибудь следы и намеки, взахлеб посвящая каждого подвернувшегося слушателя в результаты своих изысканий.
В то июльское утро, когда все и началось, я как раз подъехал к "Торговому Посту", чтобы купить немного бекона и захватить почту. Невилл собирался на вылазку, чтобы я наконец смог засесть за рукопись, но в этот день после нескольких суток дождливой погоды выглянуло солнце, а надо сказать, Невилл все это время чуть ли не заклинал небо ради нескольких часов ясной погоды, чтобы отснять цветущую полянку розовых венериных башмачков невдалеке от ведущего к Вигваму моста. Он уже провел там дня три под дождем, слоняясь с фотоаппаратом вокруг полянки, в результате чего вымок до нитки, зато принес снимки. Снимки получились, как всегда, великолепные — но при свете солнца результат был бы еще лучше.
Когда я уходил, вся его аппаратура была разложена на кухонном столе, а ее владелец решал, что взять с собой. В вопросах выбора аппаратуры Невилл очень привередлив — впрочем, как и большинство заинтересованных в своем деле фотографов. У него скопилось немыслимое количество различных приспособлений, и, как я понимаю, каждый предмет служит для своих специфических целей. По-моему, выдающимся фотографом его сделали именно взыскательность и богатая коллекция аппаратуры.
Приехав в "Торговый Пост", я застал там Хемфри, сидевшего в одиночестве на одном из стульев, выстроенных в кружок вокруг установленной в центре торгового зала холодной печурки. По его виду сразу можно было заключить, что наш летописец поджидает очередную жертву, и у меня не хватило духу его разочаровать. Купив бекон и захватив почту, я подошел и сел рядом.
— По-моему, я говорил вам, — не теряя времени на пустую болтовню, перешел он прямо к сути дела, — о затерянном руднике.
— Да, мы беседовали о нем несколько раз.
— Значит, вы припоминаете главную нить — что его вроде бы открыли двое дезертиров из форта Кроуфорд, скрывавшихся среди холмов. Случиться это должно было в 1830-х или около того. Как следует далее, рудник был открыт в пещере, то есть была пещера, а в пещере — выход рудной жилы. Как я понял, очень богатой.
— Чего я не могу взять в толк: если даже они и нашли жилу, то зачем взялись ее разрабатывать. Ведь там свинец, не так ли?
— Так, — неохотно признал Хемфри. — Наверное, свинец.
— Теперь рассмотрим сопряженные с его добычей проблемы. Я полагаю, руду надо было плавить, отливать в чушки, затем вывозить чушки на вьючных животных — и все это под угрозой попасться на глаза армии.
— Пожалуй, вы правы, но в находке рудника есть что-то волшебное. Вы только подумайте, как увлекательно отыскать сокровища недр! Даже если и нельзя их добыть…
— Ладно, вы изложили свою точку зрения, и я готов ее принять.
— Ну, тем более что они толком ничего и не добывали. Начали было, но потом что-то случилось, и они свернули дело. Скрылись и больше не показывались. Вроде бы перед этим они сказали кому-то: рубили, мол, деревья, чтобы перекрыть устье пещеры, а бревна забросали землей. Как вы понимаете, чтобы спрятать ее от посторонних глаз — должно быть, рассчитывали когда-нибудь вернуться и начать разработку. Я часто гадаю: если оно действительно так — отчего же они не вернулись? Знаете, Эндрю, по-моему, теперь у меня есть ответ. И не только ответ, а первое по-настоящему серьезное доказательство, что это не выдумка. Более того: пожалуй, я даже могу установить личность неизвестного доныне человека, пустившего гулять по свету эту историю.
— Что, появились новые сведения?
— Да, и по чистой случайности. Люди знают, что я интересуюсь здешней историей, и часто приносят мне свои находки: письма, к примеру, или вырезки из старых газет и все такое, сами понимаете.
Я кивнул: мол, в самом деле. Его рассказ заинтриговал меня, но Хемфри все равно продолжал бы и заставил меня выслушать все до конца, даже если бы я отбивался обеими руками.
— Позавчера человек из западной части округа принес мне дневник, который нашел в старом сундуке на чердаке. Дом строил еще его дед, лет сто с лишком назад, и с той поры там проживало только их семейство. Человек, принесший дневник, — нынешний владелец участка. Судя по всему, дневник вел его прадед, отец основавшего ферму человека. Этот прадед в молодости несколько лет держал "Торговый Пост" у Кикапу, торгуя с сауками и фоксами, все еще населявшими тот район. Дело шло ни шатко ни валко, но на жизнь ему хватало, да и промысел выручал. Дневник охватывает период с 1828 года по 1831-й, то есть около трех лет. Отмечен каждый день — хоть строчкой, да отмечен. А порой его автор исписывал по нескольку страниц, обобщая события последних недель, которые прежде обозначил лишь мимоходом, а то и вовсе опустил…
— Но рудник-то он упомянул? — спросил я, начиная терять терпение. Если Хемфри не столкнуть с накатанной колеи, он может проговорить весь день.
— Ближе к концу. По-моему, в августе тридцать первого, точно не помню. Однажды вечером на "Пост" в поисках ужина и ночлега забрели двое мужчин — я так понимаю, дезертиры. Наш летописец уже успел соскучиться по белым людям, и я заключаю, что ночь они провели за выпивкой. Гости не были настроены молоть языком, но чуток перебрали и разговорились. Разумеется, они не сказали, так, мол, и так, мы дезертиры, но незадолго перед тем командование форта обратилось к владельцу "Поста" с просьбой высматривать их, так что он и сам обо всем догадался. Впрочем, с военными он был не в ладах, помогать властям не собирался, и дезертиры могли бы спокойно во всем сознаться; вместо того они рассказали о руднике, и вполне достаточно, чтобы понять — пещера где-то неподалеку. Та часть их рассказа, в которой говорится о том, как они бревнами загораживали вход в пещеру, дошла до нас практически в неискаженном виде.
Зато другая часть рассказа забылась — причина их бегства. В пещере скрывалось что-то страшное, заставившее их обратиться в бегство. Они даже не стали приближаться, чтобы выяснить, что же там такое. Эта штуковина тикала — лежала там и тикала, но не равномерно, как часы, а вроде как случайно, — рассказывали дезертиры, — будто пыталась заговорить с ними. То ли предупреждала, то ли угрожала. Должно быть, это было жутковато, и они вылетели из пещеры как ошпаренные, но, оказавшись под открытым небом, немного пришли в себя и застыдились своей пугливости, так что двинулись обратно. Стоило им ступить в пещеру, как эта штука снова затикала — и это довершило дело. Не следует забывать, что случилось это более века назад, когда люди были куда более суеверными, нежели нынешние, и сверхъестественные явления страшили их намного больше. Мне вспоминается утонченный ирландский джентльмен, проживавший неподалеку от фермы моего отца. Когда ему было уже за семьдесят, я был еще ребенком, так что историю о кладбищенском призраке слышал не из его уст — позднее ее неоднократно пересказывал мой отец. Однажды ночью наш сосед проезжал на своей любимой повозке мимо кладбища, находившегося всего в нескольких милях от его дома, и вдруг увидел что-то вроде призрака в белом саване. С той поры, если ночь застигала его на пути домой, то, проезжая мимо кладбища, он нахлестывал лошадь что есть сил, чтобы миновать его на полном скаку.
— Значит, услышав тиканье во второй раз, дезертиры решили бросить рудник? — решил я повернуть его поближе к теме.
— Ну да, вроде бы — дневник довольно путаный. Сами понимаете, его автора великим писателем не назовешь. Синтаксис оставляет желать лучшего, а уж правописание так хромает, что требует изрядных способностей к расшифровке. Во всяком случае, похоже, что второй раз оказался решающим. Странно другое: раз уж они были так напуганы, то почему угробили столько времени на маскировку входа в пещеру?
Тут грохнула дверь, и я оглянулся — это был Невилл, остановившийся на пороге. В его спокойной позе не было ничего необычного, если не считать некоторой скованности.
— Дора, — обратился он к владелице магазина, — будьте добры, наберите номер шерифа.
— Шерифа?! — привстал я. — Зачем тебе шериф?
Но он не ответил, продолжая говорить с Дорой:
— Скажите ему, что Стефан из Вигвама мертв. Похоже, погиб от лапы медведя. Лежит у моста по эту сторону Вигвама. У моста через Оленебойный ручей.
На этот раз подскочил Хемфри:
— А он точно мертв?
— Почти наверняка. Конечно, я его не трогал, но горло у него разодрано, да и шея вроде бы сломана, а вокруг медвежьи следы. Земля у ручья после дождей совсем мягкая, и следы очень отчетливы. — Невилл повернулся к накручивающей диск Доре. — Пойду обратно. По-моему, не стоит оставлять его без присмотра.
— Медведь уже не вернется, — заметил Хемфри. — Он, несомненно, оголодал, но раз уж не съел сразу…
— И тем не менее я возвращаюсь. Не по-человечески оставлять его там дольше, чем требуется. Ты не хочешь ко мне присоединиться, Энди?
— Разумеется.
— Я подожду шерифа, — решил Хемфри. — Когда он подъедет, я остановлю его машину и прибуду вместе с ним.
Мы с Невиллом опередили шерифа на полчаса. Оставив машины у обочины, пешком спустились к мосту и увидели Стефана, лежавшего всего в нескольких ярдах от ручья.
— Давай-ка сядем здесь, — предложил Невилл. — Все равно мы ничего не сделаем, так и нечего затаптывать следы. В общем-то, и так ясно, что произошло, но шериф вряд ли будет доволен, если мы тут натопчем.
Отыскав пару подходящих валунов, мы сели. Невилл глянул на небо — оно опять затягивалось тучами.
— Плакали мои снимки. А эти цветы продержатся еще лишь денек-другой. Кроме того… — Тут он прикусил язык, будто собирался мне что-то рассказать, но на полпути раздумал.
Я не стал ничего спрашивать. Быть может, одна из причин нашей давней дружбы — умение не задавать лишних вопросов. Вместо того я сказал:
— В омуте под мостом водится отличная форель. На днях займусь ею. Перед приездом мне удалось раздобыть несколько новых мушек для нахлыста — может, сработают.
— Мне надо в университет, — невпопад сообщил Невилл. — Если смогу, уеду вечером. В крайнем случае, завтра утром.
— Ты же собирался остаться на неделю-другую, — удивился я.
— Обстоятельства изменились, — кратко пояснил он.
До приезда шерифа мы болтали о пустяках. Глядя на тело Стефана у ручья, я вдруг заметил, что он стал как-то мельче, чем мне казалось при его жизни. Стефан лежал навзничь, и по его лицу ползали насекомые. Горла с нашего места было не видно, но листья и лесной суглинок покрывали алые брызги еще не успевшей свернуться и потемнеть крови. Я попытался разглядеть медвежьи следы, о которых упоминал Невилл, но до тела было слишком далеко.
Шериф оказался добродушным полнеющим здоровяком. По виду он напоминал типичного провинциального шерифа из какого-нибудь телесериала, но вел себя совершенно не так. Речь его была негромкой и ненавязчивой. Шериф неуклюже спустился к берегу, а за ним следовал Хемфри.
— Должно быть, вы мистер Пайпер, — кивнул шериф Невиллу. — По-моему, мы уже встречались несколько лет назад. А вы мистер Торнтон. Вот с вами мы, кажется, незнакомы. Насколько мне известно, вы геолог.
Мы пожали друг другу руки, потом он опять обратился к Невиллу:
— Вы просили Дору позвонить. Она сказала, что это вы нашли тело.
— Я отправился фотографировать цветы, — пояснил тот, — и по пути наткнулся на него. Было совершенно очевидно, что он мертв, и я ни к чему не прикасался. Вокруг масса медвежьих следов.
— "Скорая" подъедет с минуты на минуту, — сказал шериф. — Пойдемте поглядим.
И мы спустились, хотя смотреть там было не на что. Зрелище, конечно, было ужасное, но с уходом жизни тело будто съежилось и стало таким маленьким и незначительным, что почти не шокировало. Пышная зелень берез и сосен, лепет ручья и торжественное молчание леса уравновешивали факт человеческой смерти и сводили его значение к минимуму.
— Ладно, — заметил шериф, — пожалуй, стоит его осмотреть. Терпеть этого не могу, но ничего не поделаешь — работа есть работа.
Склонившись над телом, он приступил к обыску. Обшарив карманы пиджака и рубашки, приподнял труп, чтобы добраться до задних карманов брюк, но так ничего и не нашел.
— Ну и дела. — Он выпрямился и озадаченно обвел нас взглядом. — Ничегошеньки. Ни бумажника, ни документов, даже складного ножа нет. Большинство мужчин носят складные ножи. Такое в моей практике впервые. Даже у вонючего старого бродяги, испустившего дух в каком-нибудь грязном переулке, непременно есть что-нибудь при себе: старое письмо, поблекшее измятое фото в память о прошлом, какая-нибудь бечевочка, шнурок, нож — ну хоть что-то! А тут ничего, ни клочка мусора. — Он покачал головой. — Как-то в голове не укладывается — ведь не может же быть, чтобы у человека не было абсолютно ничего! — Тут шериф перевел взгляд на Невилла. — А вы не прошлись у него по карманам, а? Да нет, конечно же, нет. Сам не знаю, зачем спросил.
— Вы правы, — кивнул Невилл. — Я его не трогал.
Мы вернулись на дорогу, и тут наш блюститель законности и правопорядка сыграл с Хемфри скверную шутку. Пожалуй, он поступил справедливо, ведь тот вертелся здесь не по праву.
— По-моему, надо заглянуть в Вигвам, — предложил шериф.
— Сомневаюсь, что там кто-то есть, — возразил я. — Последние пару дней никто не показывался, даже Стефан.
— Во всяком случае, заглянуть надо — просто на случай, если там окажется кто-нибудь. Я полагаю, Хемфри согласен задержаться здесь и указать дорогу "Скорой".
Естественно, Хемфри был несогласен, но возразить не смел. Надо же, такой шанс заглянуть в Вигвам, а то и попасть внутрь — и его сбрасывают со счетов! Надо отдать ему должное — из затруднительного положения Хемфри вышел с определенной долей изящества, любезно пообещав дождаться "Скорой".
Вигвам приметен своей массивностью даже издалека, хотя и наполовину скрыт деревьями и зеленой изгородью, — но истинные его размеры можно осознать, только въехав на дорожку, ведущую к стоящему особняком гаражу с "Кадиллаком". Дело в том, что холм, к склону которого приткнулся дом, возвышаясь над ним, своей величиной как бы подавляет Вигвам, и лишь при взгляде с дорожки становится ясно, насколько Вигвам велик.
Когда мы подъехали к дому и остановились, шериф выбрался из своей машины и сказал:
— Самое смешное, что за все это время я здесь впервые.
Мне пришло в голову то же самое. Время от времени, проезжая мимо и видя Стефана, я жестом приветствовал его, но ни разу не остановился. Иногда и Стефан махал рукой мне в ответ, но нечасто.
Дверь гаража была распахнута, и "Кадиллак" стоял на своем месте. Сам гараж выглядел как-то странно, но я никак не мог понять, в чем дело, пока внезапно не осознал, что, помимо машины, там ничего нет. Этот гараж избег участи большинства гаражей, быстро превращающихся в склады ненужных вещей.
От дорожки к дому вели выложенные из плит ступени. Перед террасой располагалась узкая полоска ровной земли. Газон украшали пляжные зонты веселых расцветок, выглядевшие притом довольно уныло: их изодранное ветром полотно давно выгорело на солнце, утратив первоначальный цвет.
Никто не показывался. Более того, отовсюду здесь веяло запустением. Ощущение было такое, будто никто не жил здесь с самого момента постройки, будто все сорок лет дом простоял пустой, понемногу ветшая от времени и непогоды, не дав приюта ни одной живой душе. Не понимая, что со мной происходит, я все-таки не мог отделаться от этих странных мыслей, наверняка зная, что заблуждаюсь — ведь Стефан проводил тут немало времени, а порой наезжали и гости.
— Ну, — решил шериф, — по-моему, пора подойти к двери и узнать, есть ли кто дома.
В голосе его прозвучала неуверенность. Да я и сам чувствовал себя здесь неуверенно, будто нежеланный гость, заявившийся на званый обед, где все приглашенные наперечет. Многие годы неведомые обитатели этого дома трепетно берегли свое право на одиночество — и вдруг врываемся мы, бесцеремонно нарушаем их драгоценное уединение да вдобавок выставляем в качестве повода недавнюю трагедию.
Шериф протопал по ступеням, остановился перед дверью и постучал. Не дождавшись ответа, начал колотить кулаком — по-моему, чисто рефлекторно; он не хуже моего чувствовал, что тут ни единой души. Не добившись успеха и на этом этапе, большим пальцем нажал на ручку двери, и та легко распахнулась.
— Эй, есть кто живой? — просунувшись в двери, позвал шериф и тут же, не дожидаясь ответа, вошел.
За дверью находилась большая комната. Можно было бы назвать ее гостиной, да только таких больших гостиных я не видел ни разу в жизни. Пожалуй, назову ее салоном — это слово подходит лучше. Обращенные к дороге окна были задернуты плотными шторами, и в комнате царил полумрак. Повсюду в беспорядке стояли стулья и кресла, а у стены напротив окон высился чудовищный камин. Но все это промелькнуло у меня где-то на периферии сознания, ибо мое внимание сразу же поглотил странный объект, стоявший в самом центре салона.
Шериф неторопливо подался вперед, шаркая ногами, и проворчал:
— А это еще что за чертовщина?
Под этим изящным определением выступал прозрачный куб, установленный на платформе примерно в футе от пола. На месте его удерживала рама, вроде бы металлическая. Внутри куба без всякой поддержки располагались зеленые ленточки наподобие тех, которыми размечают границы футбольного поля. Ленты всевозможной длины — от очень коротких до очень длинных — пересекались под разными углами, некоторые даже извивались зигзагами. А среди них были беспорядочно разбросаны светящиеся синие и красные точки.
Шериф остановился возле куба, пристально глядя внутрь, и негромко спросил:
— Мистер Пайпер, вы хоть раз видели что-либо эдакое?
— Ни разу.
Я присел на корточки и занялся внимательным изучением куба, отыскивая хоть какие-нибудь признаки идущих к светящимся точкам проводов. Никаких проводов не было и в помине. Я потыкал пальцем и ощутил что-то твердое, но не стекло, стекло бы я сразу узнал. Я попробовал в нескольких местах — везде одно и то же.
— Ну и какие выводы, мистер Торнтон? — поинтересовался шериф.
Я не нашел ничего умнее, чем ляпнуть:
— Это не стекло.
Внезапно положение одной из синих точек изменилось, но не плавно, а единым скачком, настолько быстро, что уследить просто невозможно. Только что она была здесь и вдруг оказалась в другом месте, в трех или четырех дюймах от прежнего.
— Ого, — удивился я, — да эта чертовщина работает!
— Наверное, какая-нибудь игра, — неуверенно пробормотал шериф.
— Трудно сказать, — возразил Невилл. — Нет никаких оснований для определенных умозаключений.
— Пожалуй. В общем, курьезная штуковина. — Шериф подошел к окну и начал возиться со шторой. — Впущу немного света.
Я не двинулся с места, продолжая наблюдать за точками, но они больше не двигались.
— Я бы сказал, четыре фута, — подал голос Невилл.
— Что четыре фута?
— Ящик. Куб, четыре на четыре. Каждое ребро — четыре фута.
— Похоже на то, — согласился я.
Шериф наконец раздвинул шторы, и комнату залил дневной свет. Я встал с корточек и огляделся — вид у салона был заброшенный. На полу ковер, повсюду стулья и кресла, диваны и журнальные столики у стен, канделябры с оплывшими свечами, камин, но ни картин на стенах, ни статуэток на каминной доске — вообще никаких мелочей, только мебель.
— Вид такой, — заметил Невилл, — будто переезд так и не закончился.
— Ладно, — сказал шериф, — пора за работу. Давайте поищем хоть какую-нибудь путеводную ниточку: бумаги, квитанции, телефонный справочник — да что угодно! Должны же мы знать, кого уведомить о смерти Стефана.
На обыск всего дома много времени не потребовалось — все остальные комнаты выглядели такими же запущенными, как салон. Только необходимая мебель, и все. Ни бумажки, ни пуговки — ровным счетом ничего.
— Невероятно, — пожал плечами шериф, когда мы вышли на улицу.
— И что теперь? — полюбопытствовал я.
— Узнаю в окружной регистрационной палате имя владельца.
Домой мы вернулись только к полудню. Я собрался жарить яичницу с беконом и уже выложил бекон на сковородку, когда Невилл остановил меня:
— Не суетись. Поедим чуть позже. Мне надо тебе кое-что показать.
Голос его подрагивал от напряжения, и это меня встревожило: за все время нашей дружбы такое случилось впервые.
— Невилл, в чем проблема?
— Вот в этом. — Он сунул руку в карман пиджака, извлек полупрозрачный кубик дюймов четырех высотой и положил его на кухонный стол. — Погляди-ка внимательно и скажи, что ты об этом думаешь.
Я поднял кубик и озадаченно взвесил на ладони: он оказался тяжелее, чем я ожидал.
— Осмотри его, — подсказал Невилл, — загляни внутрь. Поднеси к глазам и загляни, иначе ничего не увидишь.
Вначале я и в самом деле ничего не увидел, но когда поднес кубик к самым глазам, то разглядел в нем что-то вроде сцены древней битвы. Фигурки были крохотные, но выглядели совсем как живые и даже цветом ничуть не отличались от настоящих. Кубик оказался произведением искусства, и тот, кто его изготовил, был истинным мастером своего дела.
Да притом там заключались не только фигурки воинов, но и пейзаж — битва разыгрывается на плоской равнине, вдали виднеется водная гладь, а чуть правее — холмы.
— Великолепно, — восхитился я. — Где взял?
— Великолепно?! И больше тебе сказать нечего?
— Впечатляет, если так тебе более по душе. Но ты не ответил. Где ты это достал?
— Кубик лежал рядом с телом Стефана. Скорее всего, был у него в кармане пиджака, а медведь разодрал карман.
Я протянул кубик Невиллу.
— Непонятно, зачем носить такую вещь при себе.
— Вот именно! Точно так же подумал и я. И выглядит кубик странно — на пластик не похоже, и стекло тут ни при чем. Ты обратил внимание?
— Да. А если вдуматься, то и на ощупь он какой-то не такой. Вроде твердый, но ощущения твердой поверхности под пальцами нет. Как у того большого куба в Вигваме.
— Подумать только, — сказал Невилл, — в тот самый момент, когда я столкнулся с человеческой гибелью, когда перед моим потрясенным взором лежал еще не остывший труп, меня вдруг заинтересовал валявшийся рядом кубик. Все-таки какой неожиданной может оказаться реакция на шок! Должно быть, в таких случаях человек бессознательно переключает внимание на какой-нибудь посторонний предмет, не имеющий прямого отношения к причине шока, но и не совсем далекий от нее. Наверное, таким образом подсознание стремится ослабить воздействие нахлынувших разом чересчур сильных потрясений, способных нарушить рассудок. А если осознание происходит мало-помалу, то человек удерживается в норме. Ну, не знаю, я недостаточно хорошо разбираюсь в психологии, чтобы судить об этом, то есть совсем в ней не разбираюсь. Словом, тут кубик, там Стефан, я гляжу на кубик и мне вопреки логике кажется, что кубик гораздо важнее. Впрочем, это можно понять, ведь Стефан все эти годы оставался для меня скорее объектом, нежели субъектом. Он не успел обзавестись в моих глазах личностью — просто некто, способный махнуть рукой издали, не проронивший за всю свою жизнь почти ни слова. Мы даже носом к носу ни разу не столкнулись.
Энди, может, это покажется тебе странным, да я и сам чуточку удивлен, потому что до сих пор не разобрался в чувствах, овладевших мною при виде бездыханного тела. Ну, словом, взял я этот кубик — а делать этого все-таки не следовало — и начал вертеть в руках, пытаясь понять, что это за штуковина, и тут заметил, как внутри мелькнуло что-то яркое, поднес к глазам — и увидел то же, что и ты. И с того самого момента для меня не могло быть и речи о возврате кубика на место. Впервые в жизни пережил я такое потрясение. Меня бросило в холодный пот, я затрясся как осиновый лист…
— Но чего это ради, Невилл? Ну да, это работа мастера, удивительное произведение искусства, но…
— Ты что, не узнаешь?
— Что, картинку в кубике? А с какой это стати я должен ее узнать?
— А с такой, что это фото Марафонской битвы!
Я невольно охнул:
— Фото из Марафона?! Да с чего ты взял? Невилл, ты просто рехнулся.
— Все очень просто: я узнал Марафонскую равнину. Ты разве забыл, что два года назад я провел там три недели на полевых изысканиях? Я там жил, бродил взад-вперед по полю боя, стараясь проникнуться ощущением события, и добился этого. Я пешком прошел всю линию фронта, прошел по пятам удирающих персов. Я пережил эту чертову битву, Энди! Порой, замерев в молчании, я даже различал вопли сражающихся воинов.
— Но ты назвал эту штуку фотографией! Никакая это не фотография. Еще не сделан такой фотоаппарат, чтобы…
— Разумеется, но взгляни-ка сюда. — Он снова вложил кубик мне в руки. — Посмотри еще раз.
Я так и сделал.
— Там что-то не так, как надо. Никакой воды, хотя раньше вдали виднелось какое-то озеро.
— Это не озеро, а Марафонская бухта. А теперь ты видишь или холмы, или дальний лиман. А битва на месте.
— Один холм, — уточнил я, — и притом не очень высокий. Черт побери, что это за штучки?
— А теперь переверни и посмотри еще раз.
— На этот раз вдали болото, что-то вроде заболоченной низинки. И сухое речное русло.
— Это река Харадра, точнее, два ручья. Летом они пересохли, и в сентябре, во время битвы, их русла были сухими. Ты смотришь в ту сторону, куда удирали персы. Посмотри направо — там сосны.
— Похоже.
— Они растут на песчаной полосе между морем и лиманом. Персы вытащили свои корабли на берег, но отсюда их не видно.
Я положил кубик на стол.
— Ну и в чем тут юмор? — Меня начала одолевать злость. — Что ты пытаешься доказать?
— Да говорю же, Энди, — едва ли не с мольбой воскликнул Невилл, — ничего я не пытаюсь доказать! В этом кубике — фотография Марафонской битвы, состоявшейся почти двадцать пять веков назад. Не знаю, кто и как ее сделал, но абсолютно уверен, что это фото. Ты же знаешь, я не люблю поспешных суждений и пока не добьюсь полной уверенности — не говорю. Я изучил фото гораздо пристальнее, чем ты. Когда ты уехал на "Торговый Пост", я решил не садиться за руль и пройтись до моста пешком — тут всего с полмили пути. Утро было чудное, не грех и прогуляться. Ну вот, а наткнувшись на Стефана, вынужден был вернуться за машиной. И вот тут, повинюсь, решил чуточку подзадержаться. Понимал, что должен ехать на "Торговый Пост", но этот кубик раздразнил мое любопытство. Я догадывался, что это такое, хотя и был не настолько уверен, как теперь. И потом, получасом раньше, получасом позже — для Стефана роли уже не играло. Так что у меня было достаточно времени для изучения фотографии при помощи увеличительного стекла. Погоди-ка. — Он порылся в кармане и извлек оттуда лупу. — На, посмотри сам. При увеличении картинка становится яснее, и эти фигурки — не подделка и не ловкая имитация. Это люди из плоти и крови. Посмотри на выражения их лиц. Обрати внимание, какое обилие деталей.
Он не соврал — при увеличении детали проступили гораздо отчетливее. Лица воинов оказались вполне человеческими, их бороды не были ни наклеены, ни нарисованы. У одного из греческих гоплитов, разинувшего в крике рот, не хватало переднего зуба, а из ссадины на скуле сбегала струйка крови.
— Наверняка где-то существует проектор, — сказал Невилл, — не знаю, как называется этот аппарат на самом деле… Ставишь кубик в него, и сцена воспроизводится в мельчайших подробностях — будто ты вдруг оказался в пылу сражения. Битва в самом разгаре, остановленная в тот навеки застывший миг, когда сделан снимок…
— Таких проекторов не бывает, — возразил я.
— Равно как и фотоаппаратов подобного рода. Эта фотография не только трехмерна, но и сделана со всех сторон. Посмотри с одной стороны — увидишь море, с другой — увидишь лиман. Поверни на триста шестьдесят градусов — и увидишь вокруг себя именно то, что творилось в тот самый краткий миг, когда она сделана.
Я положил кубик и лупу на стол и сказал:
— Послушай, Невилл, ты говорил, что она выпала из кармана Стефана. А теперь ответь, откуда она взялась у него?
— Не знаю, Энди. Сначала надо понять, кто же такой Стефан. Расскажи, что ты о нем знаешь. Расскажи, что знаешь об остальных посетителях Вигвама.
— О Стефане я не знаю ровным счетом ничего. То же касается и остальных. Да и ты осведомлен ничуть не более — как, впрочем, и любой из наших знакомых.
— Ты вспомни, сколько времени потратил шериф, но не нашел ничего — ни портмоне, ни клочка бумажки. А как же можно жить без карточки социального страхования? Пусть у человека нет других документов, удостоверяющих его личность, но…
— Может, он не хотел, чтобы его личность удостоверяли, и потому не носил с собой ничего такого.
— Мне в голову пришло то же самое. А как быть с Вигвамом? Там-то ведь тоже не было никаких документов.
До этого я стоял у стола, но тут я сел.
— Ну так, может, настала пора выложить наши предположения на сей счет? Если кубик действительно является фотоснимком, то это означает, что некто, обладающий более совершенной техникой, чем мы, отправился в прошлое и сфотографировал битву. Дойти до нас из той эпохи фото не могло — во времена Марафонской битвы даже самая примитивная фотография никому и не снилась. И нашему современнику снимок в кубике не по плечу. Итак, напрашивается два вывода: имеется возможность путешествий во времени, и путешествие это осуществил некто из будущего, когда развитие техники сделало трехмерную фотографию обычным делом.
— Вот тебе и ответ, Энди, — кивнул Невилл. — Но ни один пребывающий в здравом уме физик и мысли не допустит, что путешествия во времени осуществимы. Да если они и станут в будущем возможны — что путешественникам делать в нашем времени? Тут нет для них ничего привлекательного.
— Здесь у них тайное укрытие, — предположил я. — Сорок лет назад, когда Вигвам строился, в этих холмах было довольно безлюдно.
— Меня вот что приводит в недоумение — запустение в Вигваме. Если бы ты путешествовал во времени, то наверняка привозил бы домой какие-нибудь находки, чтобы украсить ими каминную полку.
— Быть может, это лишь временное убежище, где можно порой переждать денек-другой.
Невилл потянулся за кубиком и увеличительным стеклом.
— И еще одно мне не дает покоя: я должен был отдать находку шерифу.
— Чего это ради? — удивился я. — Он и так в полнейшем недоумении, а это запутало бы его еще больше.
— Но ведь это вещественное доказательство.
— Доказательство чего, черт побери?! Это же не убийство! Причина смерти Стефана совершенно очевидна, в ней нет ничего загадочного, так что и доказывать нечего.
— Значит, ты не станешь винить меня за желание оставить кубик у себя? Я понимаю, что это не моя вещь и прав у меня на нее никаких.
— Если хочешь знать, то у тебя больше прав на этот снимок, чем у всех остальных. Четыре публикации в "Эллинистическом научном вестнике", и все о Марафонской битве…
— Только три. Еще одна касалась доисторической Дунайской магистрали — некоторые найденные там бронзовые изделия имеют отношение к Трое. Порой я даже жалею об этой статье — по-моему, я залез в чужую область. — Он сунул кубик в карман. — Ну, мне пора — хочу попасть в университет до сумерек. В моей картотеке сотни цветных слайдов, сделанных на Марафонской равнине; хочу провести сравнительный анализ, а заодно рассмотреть снимок с большим увеличением, чем позволяет лупа. — Он помедлил. — Энди, не хочешь составить компанию? Вернемся через несколько дней.
— Надо браться за работу, — покачал я головой. — Если я не напишу эту проклятую книгу и на этот раз, то не напишу ее никогда.
Невилл зашел в свою спальню и вернулся с портфелем.
Остановившись на пороге хижины, я взглядом проводил его удаляющуюся машину. Сегодня Невилл проведет ночь без сна, потому что, едва переступив порог кабинета, набросится на свое марафонское фото. Удивительно, как быстро я привык к мысли, что этот кубик — фотографическое изображение Марафонской битвы. Я не мог не поверить Невиллу. Кому ж еще судить, как не ему, — во всем мире едва сыщется полдюжины таких специалистов по персидской военной кампании 490 года до нашей эры, как Невилл Пайпер. Раз уж он сказал "Марафон" — значит, Марафон, и нечего перечить.
Я вышел на крыльцо и уселся в кресло, глядя на раскинувшиеся со всех сторон холмы. Конечно, мне не следовало сидеть без дела — черновики и недописанные главы уже наполнили не только портфель, но и коробку из-под виски. Часть материала набросана весьма вчерне, но часть нуждается лишь в доработке и окончательной отделке. У меня в запасе целая пачка чистой бумаги, пишущая машинка почищена и смазана, а я сижу на крыльце и глазею в пространство.
Я никак не мог заставить себя сесть за работу: все не выходила из головы участь Стефана и остальное тоже — и его пустые карманы, и кубик, и запустение в Вигваме, где не нашлось ничего, кроме той невероятной конструкции, которую шериф счел своеобразной игрой. Я был совершенно уверен, что это не игра, но, убей меня бог, не сказал бы, что это такое.
И вот я сидел, тупо уставившись в никуда, пытаясь собрать воедино фрагменты этой головоломки. Мне лень было пошевельнуться. Погрузившись в раздумья, я вполуха слушал шелест сосен на ветру, пронзительный стрекот вспугнутого бурундука, визгливые вопли сойки.
А потом до моего слуха донесся еще один звук — отдаленный рокот мотора, с каждой секундой становившийся громче и громче: полуденный рейс "Стремительной Гусыни", направлявшейся на север после остановки в Сосновой Излучине. Я покинул кресло и спустился во двор, ожидая, когда самолет покажется над вершинами деревьев. Самолет наконец показался, но летел ниже обычного, и я подумал было, что он не в порядке, но, помимо небольшой высоты полета, все выглядело вполне нормально. Самолет просто летел по горизонтали или понемногу набирал высоту, но только под таким углом, что это было незаметно. А затем, когда он уже летел прямо надо мной, произошло что-то необычное — самолет вдруг вошел в крен, завалившись на одно крыло, при этом мне показалось, что он довольно явно содрогнулся. Накренившись, он завихлял из стороны в сторону и вроде бы начал терять высоту, но над самыми вершинами деревьев выправился и снова начал подъем.
Все произошло настолько быстро, что я ничего толком не разглядел, однако у меня сложилось впечатление, что он на что-то наткнулся — хотя на что можно наткнуться в полете? Я где-то читал, что порой авиакатастрофы случаются от столкновения с птичьими стаями, но там было написано, что это почти всегда происходит над взлетно-посадочными полосами. И хотя "Стремительная Гусыня" летела ниже обычного, для птиц она все равно находилась слишком высоко.
Я поглядел вниз, а потом бросил взгляд вверх, уж и не помню почему — наверное, просто так, — и тут же увидел в небе над собой черную точку. Она увеличивалась прямо на глазах: должно быть, какой-то предмет кувырком падал мне на голову. Он выглядел точь-в-точь как чемодан, и я даже подумал, что с самолета вывалился чей-то багаж. Но потом мне пришло в голову, что вышвырнуть чемодан в полете почти невозможно, а если бы открылся багажный люк, то падающих предметов было бы гораздо больше.
Теперь эти рассуждения кажутся нелепостью, но когда я смотрел на кувыркающуюся в воздухе штуковину, то ничего нелепого в них не находил.
В первый момент мне показалось, что она свалится прямо мне на голову, и я даже отступил на пару шагов, но потом разобрал, что точка падения будет находиться ниже по склону.
Эта штуковина рухнула, по пути обломав ветки клена, на землю с глухим звуком. За несколько секунд до падения я все-таки разглядел, что это не багаж. Сразу не разберешь, что именно, но по виду она напоминала седло. Я просто не поверил своим глазам: если уж зашла речь о падающих с неба предметах, то седло будет стоять в списке последним.
Услышав звук падения, я ринулся вниз по склону и там, в сухом овражке у дороги, нашел его. Это действительно оказалось седло, хотя и не похожее ни на одно из виденных мною прежде. Зато стремена и сиденье были на своем месте, а спереди возвышалось что-то вроде луки. Седло чуточку поцарапалось, но почти не пострадало при падении на толстый слой опавшей листвы. В луке — или как ее там — красовалась глубокая вмятина.
Седло оказалось довольно тяжелым, но я кое-как закинул его на плечо и с пыхтением начал карабкаться обратно к хижине. Там я сбросил его на крыльцо и сам повалился сверху, чтобы отдышаться. Придя немного в себя, я осмотрел находку — никакого сомнения, это именно седло. Сиденье просторное и удобное, длина стремян вполне соответствует росту нормального человека. Лука несколько превосходила размер луки обычного седла, особенно в ширину, а на ее плоской макушке виднелось что-то наподобие кнопок управления. По форме же лука напоминала продолговатую коробку. Сиденье покрывала высококачественная плотная кожа, а под ней прощупывалось что-то твердое — наверное, металл; но в обивке я не обнаружил ни единой прорехи, так что проверить это предположение было невозможно. Спереди к луке были приторочены две закрытые седельные сумки.
Я присел на корточки рядом с седлом; руки у меня так и чесались открыть сумки, но я отложил это на потом, стараясь отогнать внезапную мысль — не то чтобы я вовсе хотел от нее избавиться или проигнорировать, но надо было дать ей немного оформиться.
"Давай рассуждать логично, — твердил я себе. — Для начала изложим имеющиеся факты. Во-первых, имеется седло, это факт, — его можно осмотреть и пощупать. Далее, оно свалилось прямо с неба, и это тоже факт, — я сам видел, как оно падает. Свалилось оно после довольно своеобразного маневра "Стремительной Гусыни" — лучше назовем это наблюдением, нежели фактом".
Все казалось совершенно очевидным: седло болталось в небе, и на него напоролась пролетавшая мимо "Стремительная Гусыня". В результате столкновения седло свалилось с небес на землю. Но тут я себе напомнил, что последнее утверждение может оказаться довольно спорным. Седло наверняка свалилось с небес, но вовсе не обязательно, что причиной падения был самолет. Разумеется, вероятность велика, но и только.
Вопросы в моем сознании так и роились, а вслед за ними напрашивались ответы, но я отодвинул и те и другие на задний план и занялся осмотром седельных сумок. С виду они были совершенно пусты, но это еще ничего не означало. Было бы хоть что-то — мне многого и не требуется, хоть какую-нибудь зацепку. Зацепку, которая бы чем-то подтвердила пульсирующий в моем мозгу один грандиозный ответ.
Я глубоко вздохнул и открыл первую сумку — ничего. Во второй тоже. Пусто, как раньше в карманах у Стефана и в комнатах Вигвама.
Я встал, на подгибающихся ногах дотащился до кресла и рухнул в него, стараясь не глядеть в сторону лежавшего на полу седла.
Неужели это машина времени, портативная машина времени? — рокотало в моем мозгу. Садишься в седло, возносишься в воздух, а там включаешь его и оказываешься в любом времени, где только пожелаешь. Но, черт его дери, такое невозможно! Даже если закрыть глаза на неосуществимость путешествий во времени, имеется еще дюжина очевидных возражений. Даже просто думать об этом — и то безумие. "Но скажи-ка, — с издевкой не унималась какая-то иррациональная часть моего сознания, о которой я даже не подозревал, — скажи-ка тогда, откуда в небе взялось седло?"
Я опустился на четвереньки и занялся тщательным, дюйм за дюймом, осмотром седла — вероятно, в надежде наткнуться на табличку вроде "Техасская кожевенно-седельная корпорация, Хьюстон" или какую-нибудь иную зацепку — но не нашел ничего. Не было ни тиснения, ни ярлыка, указывающего на происхождение седла. Чувствуя, как мурашки бегают по коже, я подхватил седло, затащил его в хижину, швырнул в своей спальне на дно одежного шкафа и поскорее захлопнул дверь. Затем, уже на полдороге к крыльцу, вернулся к шкафу и набросил на седло ради маскировки пару старых брюк и свитер. Потом вернулся на крыльцо и сел в кресло, прекрасно понимая, что должен браться за книгу, но не находя в себе сил на это. Попытался понаблюдать за птицами, бурундуками и прочей лесной мелочью, но не проникся к ним особым интересом. Рыбалка меня тоже не привлекала. Какое-то время спустя я приготовил яичницу с беконом, поел и снова вернулся на крыльцо.
Часа в три заехал шериф.
— Все впустую, — сообщил он, поднимаясь на крыльцо и усаживаясь рядом. — Я поднял сведения: Вигвам принадлежит чикагской юридической фирме. Документы у них, налоги платят тоже они, наверное, и владеют Вигвамом они же. Я позвонил туда и наткнулся на автоответчик. Подумать только: автоответчик в полвторого дня! С чего бы это адвокатской конторе прибегать к услугам автоответчика в такое время? Не могли же они все уйти в суд или одновременно отправиться в отпуск. Ну даже если так — хоть секретарша-то должна была остаться, чтобы отвечать на звонки!
— Может, в этой фирме только один владелец, он же и работник.
— Не похоже, — хмыкнул шериф. — Она называется "Джексон, Смит, Дилл, Хоэн и Эклюнд". Девице на автоответчике потребовалось добрых полминуты, чтобы изречь это. Она прямо пропела его — должно быть, иначе подобное название никак не одолеть. Кстати, а где Пайпер?
— Ему пришлось вернуться в университет.
— Он не говорил, что намерен вернуться.
— Просто к слову не пришлось. Он знал, что придется вернуться, уже несколько дней назад. А что, не следовало?
— Да нет, почему же. Насчет гибели Стефана нет никаких сомнений. А вы, случаем, не помните его фамилии?
— Никогда и не знал.
— Ну, тогда вроде все. Немного не по себе оказаться с трупом на руках, когда даже не знаешь его фамилии, тем более что он прожил здесь столько лет. Я заехал по пути в Вигвам — там по-прежнему никого.
Шериф провел у меня еще около часа. По его поведению было заметно, как ему не хочется возвращаться в поселок, в опостылевший кабинет. Мы поболтали о рыбалке, и он пообещал на днях заехать и порыбачить со мной на пару в Оленебойном ручье. Еще мы говорили о тетеревах: я сказал, что в этом году их порядком, и мы предались воспоминаниям о прежних деньках, когда на холмах еще рос женьшень. Наконец шериф распрощался и уехал.
Я прослушал по радио сперва шестичасовые, а потом десятичасовые новости, но о столкновении "Стремительной Гусыни" с неизвестным объектом при вылете из Сосновой Излучины ничего сказано не было. Потом я отправился в постель, без особой надежды уснуть — возбуждение все еще не покидало меня, — но уснул почти тотчас же: день выдался нелегкий, и я чувствовал себя выжатым как лимон.
После завтрака я решил двинуться на рыбалку. На мосту через Оленебойный ручей стояла женщина. Проезжая мимо Вигвама, я пристально его осмотрел — дом по-прежнему казался заброшенным, но женщину я видел впервые и тут же решил, что эта костлявая блондинка из числа посетителей Вигвама. Одета она была в ярко-желтые шорты и узенький желтый лифчик, который, впрочем, прекрасно справлялся со своей ролью, потому что прикрывать там было почти нечего. Волосы ее были зачесаны назад, падая на плечи небольшим конским хвостиком. Прислонившись к перилам, женщина смотрела в омут. Когда я остановил машину за поворотом и пошел в ее сторону, она обернулась. Лицо оказалось таким же костлявым, как и фигура, — скулы и подбородок едва не протыкали кожу, так что лицо казалось чуть ли не заостренным.
— Это здесь вы его нашли? — с ходу спросила она.
— Это не я его нашел, но лежал он действительно здесь, практически под мостом.
— Стефан был дурак.
— Я его не знал, — ответил я, удивляясь ее тону. В конце концов, он ведь покойник. — Вы с ним дружили?
— Он ни с кем не дружил, весь отдался своему дурацкому хобби.
— Ни одно хобби не бывает дурацким, если что-нибудь дает человеку. Один мой знакомый собирает спичечные этикетки. — Нет у меня таких знакомых, но я подумал, что это неплохой пример бессмысленного хобби.
— У него что-нибудь было? Лежало что-нибудь в его карманах?
Как ни странно прозвучал этот вопрос, я все-таки ответил:
— Ничего, никаких документов. Неизвестно даже, кто он такой.
— Нет, почему же, очень даже известно, — возразила она. — Все знают, что он Стефан. Больше никто ничего не знает, да больше и незачем знать.
Позади послышались шаги, и я резко обернулся: к нам подходил мужчина.
— Анжела, ты же знаешь, тебе не следует быть здесь. Что с тобой творится? Ты опять пьяна? Тебя же предупреждали, что пора с этим кончать. — Он повернулся ко мне. — Прошу прощения, она вас, верно, потревожила.
— Ни в малейшей степени, — отозвался я. — Мы просто беседовали, и притом о весьма любопытных вещах.
Он был чуть ниже меня ростом и, наверное, чуть тяжелее. Круглое розовощекое лицо обрамляли коротко подстриженные волосы. Довершали картину клетчатая ковбойка, синие джинсы и тяжелые рабочие ботинки.
— Мы говорили о Стефане, — подала голос женщина, явно стремясь смутить его и радуясь такой возможности. — О Стефане и его дурацком хобби.
— Но вам-то что до его хобби? — повернулся клетчатый ко мне.
— Очень даже многое. Оно кажется мне весьма любопытным.
— Пошли в дом, — приказал он Анжеле.
Она сошла с моста, остановилась рядом с ним и посмотрела на меня:
— Увидимся.
— Надеюсь, — откликнулся я, но не успел ничего добавить, как мужчина ухватил Анжелу за руку, развернул на месте и повлек по направлению к Вигваму, даже не попрощавшись.
Многое из их перепалки осталось для меня непонятным, хотя я и догадывался, что все вертится вокруг хобби Стефана; быть может, кубическая фотография оно самое и есть? Похоже, что моя догадка верна, однако Анжела назвала хобби дурацким, а сфотографировать Марафонскую битву — идея отнюдь не дурацкая.
Да, о многом бы мне хотелось с ними переговорить! Как и откуда они узнали о смерти Стефана, как и откуда попали в Вигвам? Обычно посетители Вигвама прилетали в Сосновую Излучину, а Стефан заезжал за ними на "Кадиллаке". Должно быть, на этот раз они наняли машину — да и потом, какое это имеет значение? Если подумать, то никто не видел, как Стефан встречает гостей в Сосновой Излучине; мы просто негласно это подразумевали. Я ломал голову над этим, одновременно чувствуя отвращение к себе за то, что интересуюсь подобными глупостями; пожалуй, становлюсь таким же любопытным пронырой, как Дора.
Вытащив и собрав спиннинг, я натянул болотные сапоги и спустился к омуту под мостом.
В этом омуте водится крупная форель, но я никак не мог настроиться на рыбалку, потому что мысли о трупе Стефана, лежавшем вчера на берегу, не выходили из головы. Время от времени я непроизвольно бросал взгляды через плечо на место, где он находился.
В конце концов я покинул омут и побрел вдоль ручья — на мелких участках прямо по воде, а в местах поглубже выбираясь на берег. Покинув сцену вчерашней трагедии, я смог сосредоточиться на деле и сумел на быстринке у небольшой заводи подцепить порядочный экземпляр речной форели, но не успел вовремя подсечь, когда еще одна крупная рыбина — наверное, радужная — яростно метнулась из-под берега. Второй заброс по той же траектории ничего не дал — должно быть, во время первой поклевки рыба ощутила крючок и вовсе не хотела испытать его на себе. Я забрасывал удочку еще и еще, но клева больше не было. Спустившись по ручью на несколько сотен футов, я наконец подцепил одну — чуть больше предыдущей.
Выбравшись на берег и усевшись на трухлявую колоду, я начал раздумывать, стоит ли продолжать рыбалку, пусть и не очень удачную, но принесшую рыбину. Для ужина этого достаточно, а в хижине на столе ждет книга о докембрии. Уходить не хотелось. Я бы еще побыл здесь — не столько ради рыбалки, сколько ради того, чтобы держаться подальше от дома и от ожидающей там работы. Вот тут-то я и усомнился, что когда-нибудь допишу эту книгу, что вообще хочу ее написать. Черт побери, из-за нее мне дали академический отпуск, и довести дело до конца просто необходимо, но я продолжал предаваться жалобным раздумьям, не в силах тронуться с места.
Потом мне вспомнилась найденная Невиллом полянка венериных башмачков; надо будет взглянуть на них по пути. Конечно, мне это вовсе ни к чему, но еще несколько дней — и венерины башмачки отцветут, и тогда на них уже не посмотришь. Но я просто продолжал сидеть, не двигаясь с места, — во-первых, весьма смутно представляя, где венерины башмачки растут; судя по словам Невилла, найти их довольно легко. Однако я оставался, где был.
Потом я гадал, что заставляло меня сидеть на этой трухлявой колоде — ведь я мог продолжить рыбалку, вернуться в машину или отправиться искать венерины башмачки, но не стал. И вот в результате пишу этот отчет, когда должен работать над книгой.
Прежде чем я продолжу, следует пояснить, что Оленебойный ручей расположен в глубоком, поросшем лесом овраге в ложбине между двумя круто смыкающимися холмами. Русло ручья пролегло в песчанике, но чуть выше находятся пласты известняка, хотя чаще всего деревья скрывают их от взора.
По ту сторону ручья какая-то зверушка шелестела прошлогодней листвой, я посмотрел туда и через несколько секунд разглядел затеявшую этот переполох белку. Белка рылась и принюхивалась, видимо, в надежде отыскать завалявшийся с осени орех, но, почувствовав мой взгляд, в панике заскакала вверх по холму и, резко вильнув вправо, заскочила под нависающий наподобие пещерки каменный козырек. Таких пещерок среди холмов множество; они возникают вследствие эрозии вкраплений мягких пород, над которыми образуют крышу более твердые пласты.
Я спокойно смотрел на эту пещерку, и через несколько минут белка выглянула снова. Посидела, вытянувшись столбиком и озираясь, а затем снова рванула вверх по склону, по сырой земле над пещеркой, где недавние дожди смыли часть грунта.
Я проводил зверька взглядом и тут чуть выше по холму углядел нечто необычайное. Мои глаза сразу же отметили и зафиксировали это, но до сознания образ докатился с задержкой: из земли торчал конец бревна, точнее, даже концы двух бревен, и над верхним из них почва немного ввалилась, а над углублением виднелся очередной известняковый козырек.
Я буквально окаменел. Мое сознание бунтовало против возможности чего-то подобного; скорее всего, это не в меру разыгравшееся воображение. Но в памяти грохотали слова, сказанные Хемфри Хаймором лишь вчера: "Они заложили устье пещеры бревнами и забросали их землей, чтобы спрятать рудник от чужих глаз".
"Безумец, — твердил я себе, — законченный шизик, точь-в-точь как Хемфри. Невозможно, сидя на трухлявой колоде, вдруг взять да и открыть легендарный рудник". Но как я ни старался отогнать эту мысль, она не отступала.
Чтобы заняться хоть чем-нибудь, я сложил спиннинг и сунул катушку в карман. "Все очень просто, — повторял я, — давным-давно свалилась пара деревьев, и со временем их занесло землей и листьями". Однако чем больше я на них смотрел, тем менее вероятным представлялось подобное предположение. Хотя бревна были достаточно далеко, мне казалось, что я могу разглядеть следы топора на их комлях.
Чтобы покончить с неопределенностью, я перешел ручей и начал взбираться наверх. Продвижение шло медленно — склон был очень крут, и мне пришлось хвататься за траву и кусты, чтобы облегчить восхождение. Добравшись до пещерки, где пряталась белка, я остановился, чтобы отдышаться. Пещерка оказалась несколько больше, чем казалось снизу: груда старых листьев частично загораживала вход, отчего он и казался менее широким. Ровное дно было испещрено белыми пятнами птичьего помета и старыми перьями. Должно быть, это укрытие столетиями давало приют хохлатому тетереву или перепелу; впрочем, перепелов теперь практически не стало. У дальнего края пещерки была небольшая осыпь, по виду совсем свежая; через несколько лет произойдет еще один обвал, и пещерки не станет. Бедный тетерев, он лишится такого чудесного укрытия от ветра и непогоды.
Отдышавшись, я вновь двинулся вверх, добрался до бревен и опустился рядом с ними на колени. Да, никаких сомнений, это рудник. Мокрая от недавних дождей древесина совсем прогнила, но на их торцах до сих пор виднелись следы топора. Не в силах поверить собственным глазам, я провел по ним рукой — и вот, пока я водил ладонью туда-сюда по гнилому бревну, что-то вдруг затикало.
У меня внутри все похолодело, я сжался и закостенел, будто ожидал удара по голове, хотя в самом звуке ничего угрожающего не чувствовалось; наоборот, тиканье казалось довольно мягким, прямо-таки дружеским, но здесь ему явно было не место. Теперь развеялись последние сомнения: я нашел тот самый рудник, ведь именно тиканье ввергло в ужас и прогнало рудокопов.
Я поднялся, на мгновение ощутив овладевшее мной неразумное, но могучее желание бегом броситься вниз, чтобы оказаться как можно дальше от этой тикающей штуковины. Желание не уходило, но я сумел с ним совладать, постепенно приходя в чувство. А затем я погнал себя, погнал в самом буквальном смысле, заставляя ноги передвигаться вопреки оцепенению, подгоняя их сознательным усилием, — на несколько футов вверх, к углублению в почве повыше бревен. Углубление оказалось не таким уж маленьким, и я опустился на колени, чтобы обследовать его. Дна видно не было. Опустив лицо в отверстие, я ощутил неземную темноту и холод; пещера находилась прямо у меня под ногами, а из отверстия неслась отчаянная, возбужденная трещотка щелчков.
— Ладно тебе, ладно, — сказал я, — успокойся. Я за тобой вернусь.
Не знаю, зачем я это сказал, — слова вырвались как-то сами собой, словно контроль над ситуацией взяла какая-то обособленная часть моего мозга и ответила возбужденно тикавшей и щелкавшей штуковине.
Я выпрямился. День был жарким, но меня бил озноб. Потребуется лопата, какой-нибудь лом — отверстие придется увеличивать — и, конечно, фонарик.
Едва я отошел, как щелчки участились, будто пленник пещеры умолял меня не покидать его.
— Все в порядке, я вернусь, обещаю.
Не прошло и часа, как я вернулся с лопатой, фонарем, своим геологическим молотком и бухтой веревки. Не найдя ничего похожего на лом, я прихватил кирку, которой мы с Невиллом долбили ямы для свай фундамента хижины.
Едва я ступил на склон холма, как штуковина в пещере застрекотала, но на этот раз как-то удовлетворенно, будто радовалась моему возвращению. За время отсутствия я изрядно поспорил с собой на ее счет. "Ты ведешь себя как полный дурак, — твердил я. — Ты позволил себе влипнуть, поверить в невероятную фантазию, которой и на свете-то нет. Когда ты действовал в порыве бездумного чувства, под впечатлением момента, это еще можно было простить — шок и никакого здравого смысла. Но теперь-то пора порассуждать взвешенно! Есть время пораскинуть умом, и теперь совершенно очевидно, что в пещере не может таиться живое существо, обладающее личностью. Тот, кто там тикал больше века назад и тикает по сей день, не может пережить столько лет. Это либо механизм, либо легко объяснимый природный феномен. Стоит найти причину, и будешь поражен, как не додумался до этого сразу же".
Следует признать, что пока я костерил себя подобным образом, то как-то не вдумывался в промелькнувшую мимоходом идею насчет механизма. Должно быть, я просто уклонялся от напрашивающихся следом вопросов: где, кто и с какой целью сделал этот механизм и как тот оказался в пещере?
Словом, я решил, что надо убрать бревна, увеличить вход, спуститься в пещеру и посмотреть на все собственными глазами. Не обошлось, конечно, и без страха, но у меня было право на страх. Подумывал я и о том, чтобы позвать с собой Хемфри (вот у кого полное право присутствовать там), шерифа или даже того ублюдка из Вигвама, но не решился, с удивлением отметив, что хочу сохранить дело в секрете. Должно быть, боялся оказаться в дураках и стать посмешищем всей округи.
Итак, я занялся делом: немного раскопал землю вокруг бревен, вогнал между ними острие кирки и навалился на нее. Нижнее бревно поддалось неожиданно легко, так что я обхватил его руками и вытащил. А вытянуть верхнее было уже делом техники. Под вторым бревном виднелось третье, но оно не стоило усилий: вход и так стал достаточно широким.
Посветив фонариком в пещеру, я увидел, что ее пол всего в трех футах.
Тиканье продолжалось и во время моей работы, но я не обращал внимания. Должно быть, просто привык, а может, сознательно старался игнорировать его.
Я бросил кирку и лопату в пещеру, а затем скользнул следом. Приземлившись, осветил пещеру изнутри и был удивлен тем, что она оказалась довольно тесной — футов десять в ширину, примерно половину этого в длину, а над головой оставалось не более трех футов пространства. Здесь было сухо: пещера располагалась достаточно высоко, а склон довольно крут, так что вода сбегала к ручью, не просачиваясь внутрь.
Направленный в глубь пещеры луч фонарика высветил следы разработок, затеянных рудокопами более века назад. У стены громоздились две кучи обломков тонкослойного известняка.
Тиканье доносилось из глубины пещеры, и я осторожно, шаг за шагом двинулся туда, ощущая, как шевелятся волосы на голове. Эта штуковина оказалась в самой глубине — торчала из взломанного рудокопами пласта камня. Стоило мне ее увидеть, как я невольно осел на пол пещеры и уставился на находку. Отвага покидала меня.
Собственно говоря, бояться было нечего — эта штука была неживой; грубо говоря, просто механизм, закованный в скале и видневшийся лишь частично.
Снаружи выступало что-то вроде тупого конца цилиндра дюйма четыре в диаметре, а окружали его иззубренные края трещины, вскрывшейся, когда рудокопы потревожили пласт камня, в котором покоился цилиндр.
Вот в том-то и загвоздка — он врос в камень!
Торец цилиндра все тикал.
— Да заткнись ты! — буркнул я в сердцах, чувствуя не только страх, но и досаду. Кто-то меня разыгрывает, но кто — мне нипочем не догадаться.
Снаружи послышался шорох осыпающихся камней и земли — у входа в пещеру кто-то стоял…
— Какого черта вы меня выслеживаете? — воскликнул я.
— Простите, что напугал, — отозвался некто. — Поверьте, я не хотел, но мне кажется, что вы нашли предмет наших розысков.
Голос показался знакомым, и я сразу узнал гостя — это был мужчина, приходивший из Вигвама, чтобы увести женщину по имени Анжела.
— Ах, да это вы, — с нескрываемым неудовольствием протянул я.
— Торнтон, давайте договоримся. Нам нужна ваша находка.
Он прошел через пещеру и остановился передо мной. Цилиндр несколько раз возбужденно щелкнул и затих.
— Дайте-ка взглянуть, — попросил незнакомец, присаживаясь рядом на корточки.
Я вновь направил фонарик на стену, и торец цилиндра засверкал в его луче.
— Имя-то у вас есть? — поинтересовался я.
— Разумеется. Меня зовут Чарльз.
— Лады, Чарльз. Значит, штуковина вам нужна. Для начала вы мне расскажете, что это такое, но будьте чертовски аккуратны, если решите соврать. Со своей стороны могу вам поведать, что она вросла в камень. Видите? Это значит, что известняк оседал прямо на нее. Вы понимаете, что из этого следует?
Он сглотнул, но не ответил.
— Ладно, я вам скажу, хоть вы и не поверите. Перед вами известняк, образовавшийся на дне Ордовикского моря четыреста миллионов лет назад, а это значит, что и находке примерно столько же. Она упала в море, когда известняк формировался, и была заточена в нем. А теперь говорите, что это.
Но он не ответил на вопрос, решив зайти с другой стороны.
— Вы знаете, кто мы такие?
— Представляю.
— И не станете об этом распространяться?
— Вряд ли. Начать хотя бы с того, что мне никто не поверит.
— Значит, запираться бессмысленно.
— Абсолютно. Видите ли, седло у меня, а Марафонское фото — у Невилла.
— Какое фото?
— Марафонское. Марафон — место битвы, состоявшейся почти две с половиной тысячи лет назад. Фото выпало из кармана Стефана, и Невилл нашел его, когда наткнулся на тело.
— Вот оно, значит, как…
— Да, именно так, и если вы считаете, что можете прийти и требовать мою находку…
— Да нет, никто ее у вас не требует, никто не отбирает. Мы выше этого. Видите ли, мы цивилизованные люди.
— Ага, еще как цивилизованные!
— Послушайте, — чуть ли не с мольбой воскликнул он, — мне нет смысла таиться. Был такой народ — вы говорите, четыреста миллионов лет назад — значит, тогда они и жили…
— Какой еще народ? Четыреста миллионов лет назад не было никаких народов.
— Да не здесь, не на Земле, а на другой планете.
— А вы откуда знаете?
— Мы нашли эту планету.
— Мы? Кто это "мы"?
— Я, Анжела, Стефан, другие такие же. Остатки человечества. Но Стефан был на нас не похож. Он был атавистическим типом.
— Вы несете какую-то чушь! Выходит, вы из будущего?
Это безумие. Безумие — задавать подобные вопросы таким тоном, словно речь идет о чем-то вполне заурядном.
— Да, — подтвердил он. — Мы из другого мира. Вы бы не узнали ни его, ни людей в нем.
— Я узнаю вас. Вы точно такой же, как и другие, и ничем не отличаетесь от остальных моих знакомых.
Он взглянул с видом величайшего снисхождения.
— Торнтон, подумайте: вот если бы вы отправились во времена варваров, неужто оделись бы в пиджак и брюки? И стали бы говорить на английском языке двадцатого столетия?
— Да нет, конечно. Я бы закутался в волчью шкуру и изучил бы… Ах, ну да, так и есть — варварский язык.
— Термин чисто условный. Если я вас оскорбил…
— Ни в малейшей степени, — ответил я, стараясь сохранять объективность. Если он действительно сильно отдален от нас во времени, то я могу казаться ему варваром. — Вы рассказывали о найденной планете.
— Она сгорела — ее солнце стало Новой. Вся вода испарилась, почва обратилась в золу и прах. Так вы говорите, полмиллиарда лет?
— Почти.
— Вполне возможно. Теперь звезда стала белым карликом, времени было вполне достаточно. На планете жили разумные существа. Мы нашли…
— Вы имеете в виду себя лично? Вы видели эту планету…
— Нет, не я, — покачал он головой. — Никто из моих современников ее не видел. Это было тысячу лет назад.
— За тысячу лет могло случиться многое…
— Да, разумеется. За тысячу лет многое забылось. Многое — но не это. Это мы помним хорошо, это не миф. Видите ли, за все время полетов в космос это единственный встреченный нами след разума. На этой планете были города — пусть не совсем города, но постройки были. Разумеется, не уцелело ничего, кроме камней, из которых они были выстроены. Камни по-прежнему уложены друг на друга, как в день постройки. Естественно, не обошлось без разрушений — вероятно, следствие землетрясений. Никакого выветривания — там больше нет ветров: вместе с водой исчезла и атмосфера.
— Ближе к делу, — грубо оборвал я, — все это, разумеется, чудесно и весьма увлекательно…
— Вы мне не верите?
— Пока не знаю. Продолжайте…
— Сами понимаете, люди исследовали руины весьма тщательно и с большим вниманием. До какого-то момента результаты не обнадеживали — руины почти ничего не могли поведать. А потом наконец отыскали резной камень…
— Как это?
— Ну, камень-послание. Плиту, на которой высечено обращение в будущее.
— Только не говорите, что нашли камень и тут же прочли послание.
— Там не было слов или символов, только рисунки. У вас есть подходящее слово — что-то вроде смешных рисунков.
— Комиксы, — подсказал я.
— Вот именно, комиксы. В комиксах была поведана история. Народ этой планеты знал, что их звезда станет Новой. Они уже летали к звездам, но еще не были в состоянии переселить всех жителей планеты. Но что хуже, они не сумели найти пригодную для жизни планету. По-моему, они были очень похожи на нас, их жизнь основывалась на тех же соединениях — кислород и углерод. Но внешне выглядели не так, как мы, они были насекомыми — многоногие и многорукие. Вероятно, во многих отношениях они были приспособлены намного лучше нас. Они понимали, что с ними покончено, пусть и не со всеми до единого. Вероятно, они еще надеялись отыскать пригодную для жизни планету, чтобы выжили хоть немногие. Сохранилось хотя бы семя вида — если бы повезло. Но лишь семя, а не цивилизация. Культура погибла бы. Оказавшись на другой планете, где выживание становится проблемой, сохранить культуру невозможно. Культура была бы забыта, и немногие выжившие утратили бы достояние тысячелетий ее развития. А им казалось важным сохранить хотя бы основы своей культуры, чтобы она не исчезла бесследно для остальных обитателей галактики. Они стояли перед угрозой культурной смерти. Вы можете представить, насколько ужасна подобная перспектива?
— Как и любая смерть. Смерть есть смерть — будто кто-то выключил свет.
— Не совсем. Культурная смерть несколько отличается от остальных видов смерти. Мы боимся не самой гибели, а утраты личности. Страх, что тебя вычеркнут из памяти. Многие люди спокойно встречают смерть, потому что знают, что славно пожили. Они сделали или отстояли некое дело, чем и заслужили память потомков. Они, видите ли, не совсем утрачивают личность, когда уходят из жизни. И если это важно для отдельного индивидуума, то для народа важно тем более. Человеку не так уж трудно свыкнуться с мыслью о неизбежности собственной смерти, но с необходимостью смерти всего человечества, с фактом, что однажды людей не станет, примириться просто невозможно.
— Кажется, я понял, — кивнул я. Подобное ни разу не приходило мне в голову.
— Итак, раса жителей этой планеты вот-вот погибнет и предпринимает меры к сохранению своей культуры. Они вскрывают ее основы и постулаты и размещают их в капсулах…
Я вздрогнул от удивления и указал на увязший в камне цилиндр:
— Вы подразумеваете вот это?
— Надеюсь, — чересчур спокойно и чересчур уверенно сказал он.
— Да у вас просто не все дома. Сперва вы верите в эти сказки…
— Капсул было много. Указывалось даже число, но поскольку мы не смогли расшифровать их систему счисления…
— Должно быть, они рассылали их наугад, просто запуская в пространство.
— Они нацеливали их на звезды, — покачал он головой. — Принимая в расчет уровень развития их техники, большинство капсул должно было достигнуть цели. Они просто делали ставку на то, что хоть одна достигнет обитаемой планеты и станет достоянием каких-либо разумных существ, у которых хватит любознательности…
— Капсулы сгорели бы при входе в атмосферу.
— Не обязательно. Развитие их техники…
— Четыреста миллионов лет назад ваша драгоценная планета находилась в противоположном конце галактики.
— Конечно, мы не знаем точных сроков, но по нашим расчетам их звезда и наше Солнце были где-то недалеко друг от друга. Их галактические орбиты сходились.
Я собрался в комок, стараясь думать последовательно, но голова буквально разрывалась от мыслей. Поверить в рассказанное невозможно — но вот он, закованный в камень цилиндр…
— А вот насчет щелчков, — словно перехватив мои мысли, сказал Чарльз, — нам и в голову не приходило. Должно быть, они включаются, когда вблизи капсулы появляется биологический объект, удовлетворяющий определенным требованиям. Собственно говоря, мы и не ожидали вот так наткнуться на капсулу.
— А чего же вы ждали? Насколько я вас понял, вы разыскивали именно ее.
— Ну, не совсем разыскивали — просто надеялись обнаружить сведения, что кто-то в прошлом ее уже нашел. Скажем, нашел и уничтожил или потерял. Или, возможно, извлек хоть часть ее информации, а потом забыл, потому что она не вписывалась в рамки человеческого мышления. Да, разумеется, мы не теряли надежды однажды обнаружить ее в каком-то потайном месте — к примеру, в маленьком музее, в кладовке или на чердаке старинного дома, а то и в руинах древней часовни.
— Но для чего отправляться за этим сюда, в прошлое? Ведь и в ваше время…
— Вы не понимаете одного: в наше время почти ничего не сохранилось. От прошлого уцелело очень немногое. Прошлое не вечно — ни в материальном, ни в интеллектуальном смысле. Интеллектуальное прошлое подвергается деформации и искажениям, а материальное, воплощенное в предметах и архивах, подвергается постепенному уничтожению и распаду или просто теряется. И если под словом "сюда" вы подразумеваете данное место и время, то здесь мы почти ничего не делаем. Если воспользоваться вашей терминологией, то Вигвам — рекреационная зона, место отдыха и развлечений.
— Но чем же тогда объяснить, что вы потратили столько лет на ее поиски? Столько поисков без особой надежды на успех?
— Тут речь шла о более серьезных вещах. Находка капсулы инопланетян, это… у вас есть соответствующее выражение… Ах да: находка капсулы — это суперприз. Мы всегда были наготове, в своих исследованиях всегда чутко ловили любой намек, который указал бы, что она существует или существовала в прошлом. Но мы не все время…
— Вы упомянули об исследованиях. И какого же черта вы исследуете?
— Историю человечества, что же еще? Я полагал, вы и сами об этом догадались.
— Да где уж мне… Я-то думал, у вас шкафы ломятся от книг по истории и надо лишь прочитать их.
— Я же говорил, что от прошлого уцелело немногое. После ядерных войн огромная часть планеты откатывается назад, к варварству, а прошлое списывается в расход, и то немногое, что уцелело, отыскать становится очень трудно.
— Значит, ядерные войны были… А мы уж надеялись, что человечество до этого не дойдет. Не скажете ли…
— Нет. Не могу.
Мы присели на корточки и посмотрели на капсулу.
— Значит, вам она нужна?
Он кивнул.
— Если удастся ее извлечь в целости и сохранности, — уточнил я.
Капсула негромко, дружелюбно тикала.
— Держите, — распорядился я, протягивая ему фонарь и снимая с пояса геологический молоток. Чарльз принял фонарь и осветил капсулу, а я занялся осмотром скалы, потом сообщил: — Кажется, нам повезло. Прямо под капсулой проходит подошва пласта, начинается прослойка. Известняк — порода непредсказуемая. Порой ложится тонкими пластами, так что его можно расщеплять, как фанеру, а порой пласты настолько толстые, что только рубить.
Под ударами молотка нижняя прослойка легко крошилась; я перевернул молоток, чтобы воспользоваться заостренным его концом, и потюкал по шву.
— Дайте-ка кирку.
Размахнуться было негде, но мне удалось вогнать заостренный конец кирки глубоко в скалу. Шов разошелся, кусок камня отщепился и вывалился. Капсула открылась вдоль всего нижнего края, и освободить ее аккуратными ударами по скале проблемы не составляло. На вес этот восемнадцатидюймовый цилиндр оказался тяжелее, чем можно было предположить.
Чарльз положил фонарь на землю и нетерпеливо протянул руки.
— Ну-ну, не торопитесь, мы еще не договорились.
— Можете оставить себе седло.
— Оно и так у меня, и отдавать я его не собирался.
— Мы вам его починим, даже обменяем на новое. А заодно научим им пользоваться.
— Не годится, мне и здесь хорошо. Здешние нравы я знаю, а если отправляешься в другие времена, то, пожалуй, беды не оберешься. А вот если есть еще фотографии вроде Марафонской… Скажем, пару сотен снимков на избранные темы.
Чарльз в отчаянии схватился за голову.
— Да откуда?! Мы не делаем таких снимков!
— А Стефан делал.
— Ну как вам объяснить?! — воскликнул он. — Стефан — урод, вырожденец. Он упивался насилием и кровью, потому-то мы и держали его здесь. Он сидел тут взаперти, и к полевой работе его не допускали. А он при удобном случае потихоньку удирал и делал то, что вы называли фотографиями. У них есть название…
— Голограммы, — подсказал я.
— Да, наверное. Аппарат на основе лазера. Решение включить Стефана в команду было ошибкой. Нам приходилось его прикрывать. Мы не можем ни одобрить его действия, ни сообщить о них — тут замешана честь команды. Мы пытались поговорить с ним по душам, мы его умоляли, но все напрасно — он настоящий психопат. Просто чудо, как он ухитрился прикинуться нормальным и добиться включения в команду…
— Психопаты на выдумку хитры.
— Теперь вы поняли? — с мольбой в голосе спросил Чарльз.
— Смутно. Вы сторонитесь насилия, вид крови вас отпугивает. И тем не менее изучаете историю, а история — штука жестокая и редко обходится без крови.
Он содрогнулся:
— Мы с этим уже столкнулись. Но несмотря на отвращение, приходится принимать в рассмотрение и это. Но нам-то это удовольствия не доставляет, а Стефан насилием наслаждался и притом был прекрасно осведомлен, что мы думаем по этому поводу. Боялся, что мы уничтожим его фотографии, и прятал их. Но если мы их найдем, то непременно уничтожим.
— Значит, вы их искали?
— Повсюду, но не нашли ни одного тайника.
— Выходит, они где-то поблизости?
— Весьма вероятно. Однако если вы носитесь с идеей отыскать изображение, оставьте ее. Вы же сами говорили, что психопаты на выдумку хитры.
— Говорил. В таком случае сделка не состоится.
— Вы что, хотите оставить капсулу себе?!
Я кивнул и сунул цилиндр под мышку.
— Но зачем?! — воскликнул он. — Чего ради?
— Раз капсула представляет ценность для вас, то пригодится и нам, — ответил я, мысленно вопрошая себя, что это я затеял — стою тут на полусогнутых в пещерном руднике и спорю с человеком из будущего по поводу какого-то дурацкого цилиндра из нечеловеческого прошлого?!
— Вы не сумеете извлечь информацию, находящуюся в этом цилиндре, — сказал он.
— А вы-то сами сможете?
— У нас больше шансов. Полной уверенности, разумеется, нет, но шансов больше.
— Я полагаю, вы надеетесь обнаружить сокровища каких-то нечеловеческих знаний, какие-то новые культурные концепции, основанные на нечеловеческих ценностях, надеетесь столкнуться с массой новых идей, лавиной новых воззрений, часть из которых может органически войти в вашу культуру, а часть — нет?
— Вы попали в самую точку, Торнтон. Даже если вы сумеете извлечь из капсулы информацию — как вы ею воспользуетесь? Не забывайте, что она частично, а то и полностью противоречит вашему нынешнему мировоззрению. А если там говорится, что права человека и в теории, и на практике главенствуют над правом собственности? Да, конечно, теоретически права человека пользуются некоторым приоритетом и теперь, это даже закреплено законодательством, — но вот как насчет практики? А если вы узнаете, что национализм обречен, и получите рецепт его ликвидации? Что, если истинный патриотизм — всего лишь дикая чушь? Это я не к тому, что в капсуле должна содержаться информация по поводу прав человека. По моему мнению, там много такого, что нам и не приходило в голову. Вот подумайте: как сегодняшнее общество — именно ваше сегодняшнее общество — отнесется к столь явному отклонению от считающихся общепринятыми норм? А я вам скажу: эти знания проигнорируют, спрячут под сукно, будут высмеивать и презирать, пока не сведут к нулю. Если вы намерены отдать капсулу своим людям, с равным успехом можете разбить ее о камни.
— А как насчет вас? Откуда такая уверенность, что вы сами употребите ее содержимое во благо?
— У нас нет иного выхода. Если бы вы видели Землю моего времени, то поняли бы, что иного выхода у нас нет. Ну да, мы летаем к звездам и путешествуем во времени — но при всем при том по-прежнему висим на волоске. Да, мы найдем применение сокровищам капсулы, мы найдем применение чему угодно, лишь бы спасти человечество от гибели. Мы конечный итог тысячелетий безрассудства, именно вашего безрассудства. Как по-вашему, почему мы растрачиваем свои жизни, отправляясь в прошлое исследовать историю? Ради собственного удовольствия? Или в погоне за приключениями? А я скажу вам — нет, нет и нет! Мы просто надеемся уяснить себе, где и когда человечество пошло не той дорогой. Мы рыщем в надежде отыскать утраченные знания и найти им лучшее применение, чем нашли вы. Мы просто вымирающее племя, роющееся на свалках, оставшихся нам от предшественников.
— Вы хнычете, вы полны жалости к себе самим.
— Пожалуй, что так. Извините. Мы изменились. Мы ушли от вашего реализма куда дальше, чем вы ушли от варварства. Каменные лица и презрение к эмоциям безнадежно устарели, как и культ грубой силы, царивший за пару тысяч лет до вас. Человечество стало иным. Нас лишили всего, раздели донага. Мы давным-давно уяснили, что не можем позволить себе насилие, кровопролитную экономическую конкуренцию и национальную гордыню. Мы не такие, как вы. Я не говорю, что мы стали лучше, просто мы отличаемся от вас, и наше мировоззрение отличается от вашего. Если нам хочется плакать — мы плачем, если хочется петь — поем.
Я не проронил ни слова.
— А если вы оставите капсулу себе, — вновь заговорил он, — что вы с ней сделаете — не ваше общество, а вы лично? Кому вы ее отдадите, кому расскажете о ней? Кто согласится выслушать ваш рассказ? А сумеете вы стерпеть почти нескрываемое недоверие и смех? Вам придется дать какие-то объяснения — видимо, пересказать то, что я вам изложил. Сможете ли вы после этого взглянуть в лицо своим коллегам и студентам?
— Полагаю, что нет, — ответил я. — Нате, заберите эту чертову штуковину.
Он торопливо принял капсулу.
— Огромное вам спасибо. Вы заслужили нашу благодарность.
Внутри у меня все оборвалось, мысли путались. "Боже мой, — думал я, — держать в руках вещь, способную перевернуть мир, — и отдать ее просто так!"
— Если вы зайдете в дом, — предложил он, — я найду чего-нибудь выпить.
— Идите вы к черту! — отозвался я.
Он сделал было шаг к выходу, но снова обернулся:
— Не могу просто взять и уйти. Я прекрасно понимаю ваши чувства. Я наверняка не нравлюсь вам, и, честно сказать, мне тоже до вас дела нет. Но вы оказали нам огромную, пусть и невольную услугу, и я испытываю глубочайшую благодарность. Помимо всего этого, мы просто люди. Торнтон, прошу вас, позвольте мне роскошь быть порядочным по отношению к вам.
Я буркнул что-то невразумительное, однако встал, собрал инструменты и последовал за ним.
Когда мы пришли в Вигвам, Анжела полулежала в кресле, а на столике рядом стояла бутылка виски. Увидев нас, Анжела с трудом стала на ноги и помахала полупустым стаканом, расплескивая спиртное на ковер.
— Не обращайте на нее внимания, — попросил Чарльз. — Она просто расслабляется.
— Черт, а ты на моем месте не расслабился бы? — буркнула она. — Столько месяцев выслеживать и таскаться за Вийоном по всем парижским борделям пятнадцатого века…
— Вийон, — полувопросительно повторил я.
— Ну да, Франсуа Вийон. Вы о нем слыхали?
— Да, слыхал. Но зачем…
— Спроси у главного умника, — указала она на Чарльза. — Это он у нас все выдумывает. Он сказал, этот человек опередил свой век. Мол, найди этого Вийона, гения, опередившего время. Дескать, в его веке гениев было мало. Мол, почерпни у него мудрости, выведай, каков он на самом деле. И вот я его нахожу, а это всего лишь грязный поэтишко, ворюга, волокита и дебошир. Люди прошлого — толпа похотливых ублюдков, и ваши современники ничуть не лучше своих предшественников. Все вы — толпа похотливых ублюдков.
— Анжела, — оборвал ее Чарльз, — мистер Торнтон — наш гость.
Она резко обернулась:
— А ты — где был ты, когда я продиралась сквозь смердящий и развратный средневековый Париж?! Сидел в уютной монастырской библиотеке где-то на Балканах, этакий святоша, да еще и высокомерный вдобавок ко всему, рылся там в старых пергаментах в поисках едва уловимых намеков на следы чего-то этакого, хотя прекрасно знал, что этого никогда не было.
— Но, дорогая моя, — возразил он, — это существует. — И положил цилиндр на стол около бутылки.
Она уставилась на предмет и после паузы произнесла:
— Значит, ты ее нашел, мерзавец, и теперь можешь вернуться и царить над всеми, доживая остаток жизни в роли того самого гада, который наконец нашел капсулу. Одна польза от всего этого: команда избавится от тебя, и то ладно.
— Заткнись, — бросил Чарльз, — это не я ее нашел, а мистер Торнтон.
Она перевела взгляд на меня:
— И откуда же вы про нее узнали?
— Я рассказал, — пояснил Чарльз.
— О, просто великолепно! Значит, он знает и о нас?
— Он и так знал. Мне кажется, и мистер Пайпер тоже. Они нашли один из кубиков Стефана, а когда самолет сбил припаркованное седло Стефана, оно упало во двор мистера Торнтона. Дорогая, эти люди отнюдь не глупы.
— Вы очень любезны, — кивнул я ему.
— Да и шериф тоже, — добавила она. — Он тут приходил вынюхивать вместе с этими двумя.
— Вряд ли шериф осведомлен, — ответил я. — Он не знает ни о кубике, ни о седле. Он видел только вон то сооружение и решил, что это какая-нибудь игра.
— Но вы-то знаете, что не игра?
— Я не знаю, что это.
— Это карта, — объяснил Чарльз. — Показывает, где и когда мы находимся.
— И все остальные, посмотрев на нее или другую такую же, знают, где остальные. Вот это мы, — указала Анжела.
Мне это казалось совершенно бессмысленным. Непонятно, зачем им такая карта и как она работает.
Анжела подошла ко мне и взяла за руку.
— Смотри вниз, в ее центр. Давай подойдем ближе и посмотрим в центр.
— Анжела, — окликнул Чарльз, — ты же знаешь, что это запрещено.
— Боже милосердный, ему ведь причитается! Он нашел этот вонючий цилиндр и отдал тебе.
— Послушайте, — вмешался я, — не знаю, что происходит, но увольте меня от этого. — И попытался выдернуть руку, но Анжела не отпускала, впиваясь ногтями в мою кожу.
— Ты пьяна, ты снова пьяна и не соображаешь, что мелешь. — По тону Чарльза чувствовалось, что он ее боится.
— Да, пьяна, но уж не настолько. Достаточно пьяна, чтобы стать чуточку гуманней. Достаточно пьяна, чтобы стать чуточку великодушней. — И приказала мне: — Вниз. Смотри вниз, в центр.
И тогда я, господи помилуй, посмотрел в центр этого дикого сооружения. Должно быть, я надеялся этим ей угодить и тем положить конец неловкой ситуации. Но это лишь предположение, теперь я уж не помню, чего это ради посмотрел туда. Позже я даже гадал, не ведьма ли она, потом спросил себя, что такое ведьма, совсем запутался в поисках определения и остался ни с чем — но это было позже, а не в тот момент.
Словом, я поглядел туда, но не увидел ничего, кроме клубящегося тумана, только туман был не белый, а черный. Мне он чем-то не понравился, было в его кружении что-то пугающее, я хотел было отступить назад, но не успел сделать и шага, как черный туман будто взорвался и поглотил меня.
Реальный мир остался где-то позади, я словно лишился тела, превратившись в чистое сознание, повисшее в черноте вне времени и пространства, среди всеобъемлющей пустоты, где не было места ни для чего, кроме моего с Анжелой сознания.
Ибо она была по-прежнему рядом со мной, даже среди этой черной пустоты, и я по-прежнему ощущал ее ладонь в моей, но, даже чувствуя прикосновение, понимал, что это не рука, ведь ни у меня, ни у нее рук не было. И стоило мне мысленно произнести это, как я сразу же понял, что ощущаю не ладонь, а присутствие Анжелы, эссенцию ее бытия, понемногу проникавшего в мое, словно мы перестали быть отдельными личностями, каким-то неведомым образом слившись в единое целое, сделавшись настолько близкими, что утратили собственную индивидуальность.
Я ощутил, как рвется из груди крик, но не было ни груди, ни рта, так что крикнуть я не мог, несмотря на зреющую во мне панику. Куда девали мое тело, получу ли я его обратно? И тут же Анжела подвинулась ближе, словно хотела меня утешить, и действительно мысль, что она рядом, успокаивала. Вряд ли она заговорила со мной или вообще что-либо делала, но я каким-то образом понял, что нас здесь двое и места хватит только для нас двоих. Ни страху, ни даже удивлению здесь не место.
А затем черная пустота отступила, но тела не вернулись. Мы по-прежнему были бестелесными существами, зависшими над кошмарным пейзажем: внизу раскинулась голая равнина, темными, блеклыми волнами уходившая в сторону зубчатых гор. Это продлилось не более мгновения, и разглядеть пейзаж было невозможно, будто изображение на миг включили и тут же выключили. Я успел лишь бросить взгляд.
И снова мы зависли в пустоте, и Анжела обняла меня — окружила со всех сторон. Ощущение было очень необычным, ведь ни у нее, ни у меня не было рук и тел для объятий. Ее прикосновение было не просто утешительным, как в прошлый раз, а я всей душой, всем разумом и памятью тела стремился из этой черной пустоты к другой живой душе. Я невольно потянулся к ней, проникая в нее, сливаясь и растворяясь в ней. Наши души, наши разумы, наши тела стали одним целым. В тот момент мы познали друг друга куда ближе, чем это кажется возможным, мы объединились. В этом ощущении было что-то сродни интимной близости, только намного более сильное — именно такого соединения ищут, но не достигают в интимном контакте. Это полнейшее соединение длилось и длилось, достигнув вершины. Экстаз все не кончался и, наверное, мог бы длиться вечно, если бы не копошившийся в уголке моего отчасти сохранившего позицию наблюдателя сознания грязный вопросишко, а как бы это было с кем-нибудь другим, а не с этой сучкой Анжелой.
Скепсис сделал свое дело: волшебство развеялось. Пустота ушла прочь. Мы снова стояли в Вигваме, рядом со странным аппаратом, все еще держась за руки. Выпустив мою ладонь, она обернула ко мне свое побледневшее от ярости лицо и сказала ледяным тоном:
— Запомни это. Больше ни с одной женщиной такое не повторится.
Стоявший на прежнем месте Чарльз подхватил почти пустую бутылку и издал понимающий, оскорбительный смешок:
— Я обещал вам выпивку. Пожалуй, сейчас самое время.
— Да, пожалуй.
Я направился к нему, а он взял стакан Анжелы и стал его наполнять.
— Стаканов у нас не хватает. Но в сложившихся обстоятельствах вы вряд ли будете возражать.
И тут я ему врезал прямо по физиономии. Он этого не ожидал, и когда увидел кулак, то уклониться не успел. Удар пришелся прямо по зубам, и он рухнул как подрубленный, выронив бутылку и стакан. Те покатились по ковру, разливая виски.
После удара мне сразу полегчало: я хотел ему вмазать с самого начала, когда впервые встретился с ним утром. Поразительно, как недавно на самом деле это было.
Чарльз не пытался встать — то ли не сумел, то ли отключился. С равным успехом он мог отдать концы.
Развернувшись на месте, я пошел к двери, открыл ее и оглянулся. Анжела стояла там, где я ее оставил, и, встретив мой взгляд, даже не шелохнулась. Я попытался сообразить, что можно сказать на прощание, но в голову не пришло ничего путного. Ладно, сойдет и так.
Моя машина стояла на дорожке, солнце клонилось к горизонту. Я глубоко вздохнул — вероятно, бессознательно стремясь смыть липкий запах тумана пустоты, хотя, признаться честно, никакого запаха там не было.
Сев в машину и взявшись за руль, я вдруг заметил, что костяшки правой руки кровоточат, промокнул кровь о рубашку и разглядел явственные следы зубов.
Вернувшись в хижину, я поставил машину, поднялся на крыльцо и уселся в кресло — просто так, без всякого дела. Пролетела, направляясь на юг, "Стремительная Гусыня". В кустах за домом суетились малиновки. Воробей чириканьем провожал зарю.
Когда совсем стемнело и показались светлячки, я вошел в дом и приготовил ужин, но после еды вернулся на крыльцо. Голова понемногу начинала работать, хотя мысли еще путались.
У меня перед глазами, как живое, стояло видение, неотвязное воспоминание, след мимолетного взгляда, брошенного на тот темный, тусклый пейзаж. Как ни кратка была моя встреча с ним, видение не отступало, прочно отпечатавшись в памяти, — я отыскивал в нем все новые и новые подробности, детали, о которых даже не подозревал, более того, готов был присягнуть, что ничего подобного не видел. Из-за своей черноты равнина казалась гладкой, но теперь я понял, что это не совсем так: там виднелись какие-то темные всхолмления, да кое-где возносились зазубренные острия — остовы разрушенных зданий. А еще я знал — или понимал, — отчего равнина выглядит такой черной. Это угольная чернота материковой скалы, сплавившейся и застывшей чудовищным памятником тому моменту, когда земля и лежащие под ней скалы смешались, мгновенно растекаясь жидкой лавой в пламени всепожирающего пожара.
Это будущее. Никаких сомнений, Анжела показала мне будущее — то будущее, из которого эти стервятники разлетелись по всем столетиям, рыщут по неведомым временам, чтобы отыскать не только то, что ведали их далекие предки, но и то, что было случайно обнаружено или открыто, но не познано. Хотя, если вдуматься, чем эдаким отличился, к примеру, Вийон? Ну да, он поэт, превосходный средневековый поэт, опередивший свое время, но в то же самое время вор и босяк.
Что мы проглядели в Вийоне, что проглядели мы во многих других событиях и людях? В чем заключалось то особое значение, которое прошло мимо наших умов, но которое распознали и теперь выискивают в черных пустынях будущего наши отдаленные потомки? Они вернулись к нам и роются на свалках нашей истории, высматривая то, что мы по недомыслию отшвырнули прочь.
Ах, если б мы только могли поговорить с ними, если бы они согласились поговорить с нами, — но, увы, это невозможно. А виной всему их высокомерие и наша неспособность стерпеть их плохо скрываемое пренебрежение. Как если бы современный радиоастроном отправился пообщаться с древневавилонским астрологом. И тут и там между участниками беседы зияет пропасть — они отличаются друг от друга не столько объемом познаний, сколько самим мировоззрением.
Безотказный козодой, каждый вечер исправно отмечающий начало сумерек, завел свое заунывное оханье. И вот, слушая эти мирные звуки, я отдался во власть исходящего от леса покоя. "Забуду обо всем, — твердил я себе, — сотру все из памяти напрочь. В конце концов, мне надо дописать книгу, и нечего терзаться по поводу того, что произойдет бог весть сколько тысячелетий спустя".
И знал, что заблуждаюсь, — такое не забывается. Слишком уж многое осталось недосказанным, чтобы просто закрыть глаза на случившееся. А еще, должно быть, слишком многое поставлено на карту. Хотя указать, что именно, я бы не сумел — найдены ответы не на все вопросы, даны не все разъяснения, недосказан рассказ. А отыскать ответы можно только в одном-единственном месте.
Итак, я спустился с крыльца и сел в машину. Вигвам был погружен во тьму, на мой стук никто не ответил; я нажал на ручку, и дверь распахнулась. Войдя в дом, я молча стоял во тьме — по-моему, в полной уверенности, что там никого нет. Через некоторое время глаза привыкли к темноте, и я осторожно двинулся вперед, стараясь не цепляться за стулья. Под ногой что-то хрустнуло, я застыл в полушаге и разглядел изувеченные остатки карты времен. Нашарив в кармане коробок, я чиркнул спичкой, и при ее слабом огоньке стало видно, что куб разбит — должно быть, кто-то изрядно потрудился над ним с кувалдой или булыжником.
Спичка догорела и обожгла мне пальцы. Не видя смысла задерживаться, я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Теперь у жителей холмов появится еще одна загадка, о которой можно вволю посудачить. Взять хотя бы карту времен — когда ее найдут, разговоров хватит минимум на год. Однако настоящей тайной останется вопрос о том, что же случилось с посетителями Вигвама, исчезнувшими как-то летом, бросив в гараже новенький "Кадиллак". Сумма неуплаченных налогов будет понемногу расти, пока кто-нибудь не уплатит их, и тогда Вигвам приобретет нового владельца и новое название — но на легенде это никак не скажется. Год за годом ее станут пересказывать на "Торговом Посту", с каждым пересказом история будет обрастать все более красочными подробностями, и со временем Вигвам приобретет славу проклятого места.
В лесу перемигивались светлячки, а добропорядочный козодой все так же вздыхал по ту сторону лощины. Ничего не попишешь — я сделал, что мог. Утешая себя этой мыслью, я вернулся в хижину, не в силах отделаться от ощущения полнейшего краха, а еще осознания, что лишился единственного шанса добиться хоть чего-нибудь. Вот и все, пиши пропало. Так что лучше уж засесть за рукопись в надежде, что работа поможет забыть о случившемся — а если не забыть, то по крайней мере забыться, пока воспоминания не утратят первоначальную свежесть.
И я старался. Целых три дня. Собрал волю в кулак и даже кое-что написал. Потом перечитал, разорвал и написал все заново. Второй вариант оказался ничуть не лучше предыдущего.
Сидя за кухонным столом, я пытался сосредоточиться на работе, но седло в шкафу будто поддразнивало меня. Тогда я вытащил его из шкафа, поволок вниз и спихнул в глубокий овраг, но и это ничуть не помогло — оно зазывало меня и оттуда. Пришлось слезть в овраг, выволочь его обратно и снова швырнуть в шкаф.
Продукты кончились, вынудив меня поехать в "Торговый Пост". Хемфри сидел снаружи. Наклонив стул так, что тот опирался на задние ножки и прислоненную к стене здания спинку, Хемфри создал себе подобие кресла. Я купил все необходимое, взял подписанное Невиллом письмо и пару часов просидел рядом с Хемфри, слушал его болтовню о руднике. Говорил только Хемфри, я же не вставил ни словца из страха невольно проговориться и хоть косвенно дать ему понять о своей осведомленности.
Письмо было коротким. Невилл явно писал в спешке. "Уезжаю в Грецию, надо снова повидать Марафон".
Вернувшись домой, я собрал все свои наброски и черновики, сунул их в портфель и отправился удить рыбу. Если я способен увлечься рыбалкой, значит, еще не все потеряно — проведу конец лета за этим занятием и как-нибудь оклемаюсь. Но рыбалка долго не продлилась.
Я добыл уже три довольно крупные рыбины, когда дошел до того места, где присел тогда на колоду и заметил торчащие из земли торцы бревен.
Я вновь вошел в ручей и поглядел вверх, на холм. Вон там по склону промчалась белка и нырнула в пещерку, а невдалеке от пещерки зиял вход в рудник.
И тут мой рассудок преподнес мне неожиданный сюрприз. При взгляде на эту пещерку до меня вдруг дошло одно непонятное, едва уловимое обстоятельство. Оно с самого начала таилось в моем подсознании, до сей поры оставаясь незамеченным. После я ломал голову, почему не прозевал его, почему оно не осталось скрытым, почему компьютер в моем мозгу все-таки извлек его на белый свет.
Помнится, в пещерке виднелись перья и белесый помет находивших в ней укрытие птиц, а у дальнего края была небольшая осыпь. Осыпь-то и привлекла мое внимание — должно быть, я подсознательно отметил нечто существенное, но в тот раз был так возбужден, что отложил рассмотрение на потом.
И вот сейчас мне вдруг стало ясно, что козырек пещерки состоит из известняка, а осыпь — из зеленого сланца. Этим зеленым сланцем усыпано все ложе ручья — это просто гладкие обломки мягкой породы, принесенные сюда водой с равнины Декоры, расположенной на известковых отложениях. Так что сланец вовсе не осыпался — его туда принесли намеренно.
Хоть это и кажется невероятным, но, скорее всего, именно в тот момент я понял, в чем дело. Невероятная ситуация неминуемо породила невероятную гипотезу.
Рассудок взбунтовался. "К черту! — думал я. — Сыт по горло", — одновременно осознавая, что все равно погляжу, иначе места себе не найду. Неопределенность будет вечно преследовать меня. По-моему, в тот момент я даже надеялся, что наткнусь на обломки известняка, а вовсе не сланца.
Но, подойдя поближе, убедился в правоте подсознания — это были именно гладкие, обкатанные водой куски сланца. А под кучкой камней были спрятаны два принадлежавших Стефану фотокубика.
Сидя на корточках и разглядывая предметы, я вспомнил слова Чарльза: "Он просто психопат. Сделал свое грязное дело и спрятал кубики, так что мы не смогли их найти".
Как ни странно, я не мог вспомнить, какие именно слова тот употребил. Назвал ли он Стефана психопатом, а дело грязным или использовал другие, но очень сходные по смыслу слова? Вот насилие он упоминал, это точно, — но в его устах этот термин заменял некое более емкое понятие, раскусить которое мне не по зубам. Но суть его реляций, разумеется, сводилась к одному: продемонстрировать глубину разверзшейся между нашими временами пропасти.
Я попытался вообразить, как современный работник службы социального обеспечения мог бы объяснить смысл сострадания к обездоленным римскому патрицию, оперировавшему лишь категориями хлеба и зрелищ. Сравнение, конечно, довольно слабое, ведь пропасть между работником социального страхования и патрицием гораздо уже, чем расстояние между мной и Чарльзом.
И вот я сижу за кухонным столом, а передо мной стопка исписанных листов. Рукопись подходит к концу. Рядом стоят два кубика. Меня не покидает удивление перед слепым стечением обстоятельств, направлявших меня прямо к ним. А еще я не без горечи удивляюсь необходимости в одиночку нести груз истины, не имея возможности поделиться ни с кем даже словом, доверяясь лишь бумаге, в тишине и тайне ради собственной безопасности (хотя и начинаю думать, что это меня не спасет).
И еще меня удивляет отсутствие во мне какого бы то ни было сострадания к этим людям будущего: ну не могу я считать их детьми наших детей, нашими отдаленными потомками. Отчего я не могу пожелать им добра? Не знаю, не понимаю и ничего не могу с собой поделать — словно они чужаки, словно они так же чужды мне, как и те существа, которые отправляли к звездам цилиндры; но чужими их сделало не расстояние, а время.
Теперь о кубиках.
Конечно, я не историк, но почти уверен, что в первом запечатлена коронация Карла Великого на трон властителя Западной империи. Карл — если это действительно он — просто грубое животное, головорез, с первого же взгляда внушающий инстинктивную неприязнь. А проводит церемонию Лео III — маленький суетливый человечек, на которого происходящее производит гораздо более сильное впечатление, чем на будущего императора.
Разумеется, уверенности у меня нет, но целый ряд факторов заставляет меня предполагать, что в этом фото изображены Карл Великий и Лео. В контексте истории именно эта коронация должна привлечь внимание человека, отправляющегося в прошлое, а если точнее — привлечь внимание человека нашего времени. Со Стефаном ни в чем нельзя быть уверенным — если его мышление и мировоззрение похожи на мировоззрение его современников, то один бог ведает, зачем он вообще что-то делал. С другой стороны, он сфотографировал Марафонскую битву — а это наводит на мысль, что он думал примерно в том же направлении, что и мы, и делает понятным его так называемый психоз. Быть может, современники считали его невротиком из-за явно атавистической натуры?
Слабое утешение. Уж лучше бы атавизм был тут ни при чем. Будь у меня такая уверенность, второй кубик не внушал бы мне таких опасений.
Теперь я жалею, что так и не собрался свести знакомство со Стефаном. Как оказалось, его никто и не знал толком. Многие годы мы жили бок о бок, удосуживаясь лишь помахать ему рукой при встрече. Ну да, характер у него был непростой — Хемфри говорил, что из Стефана слова клещами не вытянешь. И все же всем нам стоило приложить побольше усилий.
Теперь я пытаюсь мысленно воссоздать его образ, представить, как он крадется через лощину, чтобы спрятать кубики. Должно быть, смерть застигла его по дороге к тайнику, когда Стефан хотел схоронить марафонское фото. И у меня зреет парадоксальное предположение, что он сыграл над нами какую-то жуткую могильную шутку, сам навел нас на свой тайник, намеренно погибнув прямо под мостом, чтобы я или кто-нибудь другой легко нашел спрятанные кубики. Тогда две фотографии достоверных исторических событий должны вызвать доверие к третьей. Это, конечно, безумие, но в крайних обстоятельствах люди думают вопреки логике. Должно быть, заблуждаюсь все-таки я, изо всех сил отыскивая повод не придавать значения третьему снимку.
На снимке показано распятие. Крест совсем невысок — ноги распятого не достают до земли всего пару футов. Запястья приколочены к перекладине гвоздями, ноги согнуты в коленях. Вдали виден древний город. Рядом со скучающим видом опираются о копья с полдюжины безмолвных солдат — насколько я понимаю, это римские легионеры, приставленные к кресту для охраны порядка во время казни. Кроме солдат, почти никого — небольшая группка притихших зрителей. Под крестом, обнюхивая его, стоит тощий пес.
На кресте нет никакой таблички с издевательской надписью. Чело распятого не увенчано терновым венцом. Крест лишь один, крестов с разбойниками рядом нет. И никакой торжественности момента.
Но все-таки, все-таки… Стефан снял момент Марафонской битвы, увековечил для потомков тот немаловажный рождественский день, доказав, что обладает острым чутьем историка, причем историка современного, а не будущего. Если он настолько прав в двух случаях, то почему же должен заблуждаться в третьем? Ну да, распятие применялось часто, это наказание для рабов и преступников — словом, для отверженных и презренных. Но историческим значением обладает лишь одно-единственное. Мог ли Стефан его прозевать? Хочется верить, что так, но, увы, скорее всего, он прав.
Но что меня огорчает, наполняя душу бездонным холодом, — это заурядность происходящего. Обыденная смерть. Солдаты ждут, когда жертва отдаст концы и можно будет заняться чем-нибудь более приятным. Остальные просто ждут конца, безропотно и смиренно; владычеству и силе Рима не может противостоять никто.
Но все-таки я считаю, что если событие происходило именно так, таким оно и должно остаться, таким оно и должно быть поведано нам. Из этого грустного и ничтожного события христианство может почерпнуть такую силу, какой никогда не даст ему вся символика воображаемой славы.
Голова жертвы свесилась на грудь, но если повернуть кубик — не увидеть его будет невозможно.
И заглянув ему в лицо, я все пойму — не потому, что узнаю. Мы не знаем, каким он был, до нас дошли только плоды фантазии стародавних художников, и не все они сходятся между собой. Нет, я узнаю его по глазам, по какому-то особому выражению лица.
И еще мне не дает покоя седло. Интересно, можно ли его починить? Можно ли заставить его снова заработать? Сумею ли я с нуля разобраться в управлении?
КЛИФФОРД Д. За свою пятидесятипятилетнюю карьеру САЙМАК написал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, из когда-либо написанных. Родившийся в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, Саймак в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конце концов стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, а в свободное время писал художественную литературу.
Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", которая стала реакцией на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Пересадочная станция". В 1953 году "Город" был удостоен Международной премии в области фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии "Хьюго" и премию "Небьюла". В 1977 году он стал третьим великим мастером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за жизненные достижения.
ДЭВИД У. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. Поскольку здоровье Саймака ухудшалось, Уиксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком после смерти Саймака, Уиксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетнюю писательскую карьеру Саймака, возможно, никогда бы не получили такой возможности чтобы насладиться всей его короткой беллетристикой. Попутно Уиксон также читал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.
Нестеры (Nesters) — Уничижительное ковбойское выражение для землевладельцев, фермеров и мелких ранчеров. Крупные скотоводы очень не любили их, особенно, когда они огораживали свои владения, да еще засаживали по периметру кустарником, чтобы держать скот подальше от посевов. Их дома в окружении кустов и оград, по мнению ковбоев, походили на птичьи гнезда — отсюда и название.
Парафраз евангельских слов (Еванг. от Иоанна, 8, ст. 32). Прим. пер.
Кту́лху (англ. Cthulhu) — вымышленное космическое существо, придуманное американским писателем Говардом Филлипсом Лавкрафтом. Впервые был представлен в рассказе "Зов Ктулху", опубликованном в американском журнале "Weird Tales" в 1928 году. Ктулху считается Великим Древним богом среди других лавкрафтовских космических сущностей, он владыка миров, спящий на дне Тихого океана. Ктулху разными частями тела подобен осьминогу, дракону и карикатуре на человеческий облик, который способен воздействовать на разум человека.
Ящур и черная ножка — заразные заболевания крупного рогатого скота.
Сент-Пол — столица штата Миннесота.