Те, кто читал не только отдельные произведения Клиффорда Д. Саймака — и делал это внимательно, — возможно, заметили две особенности в именах его персонажей. Одна из них заключается в том, что Клифф повторяет имена или их части и использует их снова и снова, несмотря на какую-либо взаимосвязь между ними. Персонажей нескольких рассказов (например, «Сделай сам» и «Конец Вечности») зовут Энсон Ли, и он использует Энсона в качестве имени в своем романе «Зачем их звать обратно с небес?». Я не нашел в прошлой жизни Клиффа ничего, что указывало бы на то, что это имя было связано с кем-то, кого он, возможно, знал. Также это не относится к фамилии Хортон, которая фигурирует по крайней мере в четырех романах Клиффа — иногда как имя, иногда как фамилия (см. «Кольцо вокруг солнца», «Планета Шекспира», «Исчадия разума» и «Принцип оборотня»).

С Паркером все не так. Опять же, Клифф иногда использует его как имя, иногда как фамилию (как у Томаса Паркера в «Поющем колодце»). Но Паркер была девичьей фамилией бабушки Клиффа по материнской линии, человека, который явно занимал особое место в его жизни. (Ее звали Эллен, так Клифф назвал свою единственную дочь и использовал его в рассказе «Через речку, через лес»: он явно описал сделал героиню, Эллен Форбс, похожей на свою бабушку.) А имя Карсон, которое часто встречается в ранних рассказах Саймака, — это имя его брата.

Другие имена персонажей, по — видимому, были взяты из названий мест, знакомых Клиффу, — в частности, из имени Грант, которое было названием округа Висконсин, в котором он родился. (В одном из его так и не опубликованных рассказов, который, возможно, был плодом фантазии Клиффа, был персонаж по имени Грант Шеридан.) И довольно многие из его персонажей носили имена, явно происходящие от городов в тех краях, где жил Клифф: Фенимор, штат Висконсин, и Наварра, штат Миннесота.

Вторая особенность имен персонажей, используемых Клиффордом Саймаком, заключается в том, что они почти всегда относятся к тому сорту, который на современном языке можно было бы назвать «белым хлебом». То есть это имена, которые обычно встречаются на среднем западе Соединенных Штатов: такие имена, как Уоллес, Вебстер, Картер, Блейн, Фостер, Саттон …

Здесь нет большой тайны: когда Клиффа однажды спросили, что это ничего не значит; он просто не интересовался выбором имен, которые могли бы иметь определенное значение; когда он писал отрывок, в котором требовалось название, он просто брал все, что приходило ему в голову.

Та же самая непреднамеренность, по-видимому, проявилась, когда Клифф придумывал названия для своих рассказов: редакторы многих из тех рассказов, которые он продавал, меняли их названия, и лишь в нескольких случаях он удосуживался изменить их для перепечатки («Skirmish» (Разведка) изначально печаталась как «Bathe Your Bearings in Blood!» (Смой с себя кровь), но Клифф вернул оригинальное название в более поздних публикациях).

И эта черта проявилась, когда Клифф, как это обычно бывает с успешными авторами, подписал контракты на еще не написанные романы: «Cemetery World» (Могильник) был подписан под названием «Aesop and Pilgrim» (Эзоп и пилигрим); «A Choice of Gods» (Выбор богов) — под названием «August 1, 2185» (1 августа 2185 года); и «Out of Their Minds» (Исчадия разума) — под названием «The Horse» (Конь).

Два аспекта имен, которые использовал Клифф, наверняка знакомы его читателям. Во — первых, многие его роботы — хотя и не все — носили библейские имена: Никодим, Иезекайя, Гедеон, Авраам. Во-вторых, многие названия мест из его собственного прошлого всплывают снова и снова: Бриджпорт, Вудман, Уиллоу-Бенд и, прежде всего, Милвилл, маленький городок, который был ближе всего к ферме Саймаков.

И все же Клиффорд Саймак явно был способен к творчеству в области названий. Например, в своем романе «Заповедник гоблинов», придумывая названия для солнечных систем, он придумал Головную боль № 2, Горесть IV и Убийственные солнца — и несколько раз использовал систему Енотовой шкуры. Чаще всего, когда ему нужно было назвать солнечную систему в рассказе, он просто выбирал названия звезд, знакомые среднестатистическому читателю: Полярная звезда, Центавр, Канопус или Арктур.

Как сказал Клифф, Милвилл из многих его рассказов на самом деле не был Милвиллом его юности — точно так же, как впадины, хребты и леса в его рассказах глубже, выше, темнее и гуще, чем в реальности. Ведь Клифф, в конце концов, был человеком собственного воображения. И он использовал свое воображение, чтобы превратить то, что было ему знакомо, во что-то более удивительное. Я представляю себе, как этот фермерский мальчик бродит по своему столь знакомому окружению, играя в свои мальчишеские игры, населяя его существами, родившимися в его воображении… И он никогда не прекращал эту игру.

Больше других Клифф Саймак использовал в своих рассказах имя Мирт, которое, как я полагаю, является сокращенной формой Миртл, женского имени, популярного примерно в 1900 году. Когда он использовал это имя в своих рассказах, он обычно применял его к человеку, который даже не фигурировал в рассказе, но упоминался как находящийся в другом месте — например, к тете Мирт в «Ведре алмазов», — но он также присвоил его гигантскому компьютеру, который должен был создавать сны в «Миры без конца».

Была ли где-нибудь на заднем плане Клиффа Саймака Мирт или, может быть, тетя Мирт?

Дом был нелеп. Больше того, он был тут совсем некстати.

«Ну откуда он взялся?» — спрашивал себя Фредерик Грей. Ведь это их заповедный уголок. Они с Беном Ловелом открыли его почти сорок лет назад и с тех пор всегда сюда ездили и ни разу ни души не встречали.

Он стоял на одном колене и ударами весла привычно удерживал каноэ на месте, а блестящая, по-осеннему темная вода бежала мимо, унося завитки пены с водопада, что шумел в полумиле впереди. Гул водопада слабо доносился до Грея, еще когда он ставил машину и снимал с ее крыши каноэ, и все те полчаса, пока он плыл сюда и прислушивался, и бережно откладывал голос водопада в памяти, как откладывал все остальное: ведь это в последний раз, больше он сюда не приедет.

Могли бы и подождать, подумал он с беззлобной горечью. Могли бы подождать, пока не закончится его путешествие. А теперь все испорчено. Он уже не сможет вспоминать речку, не вспоминая заодно и этот нахальный дом. Речка будет вспоминаться не такой, какой он знал ее почти сорок лет, а непременно вместе с домом.

Здесь никогда никто не жил. Никому бы в голову не пришло здесь поселиться. Никто сюда и не заглядывал. Эти места принадлежали только им с Беном.

А теперь вот он, дом, стоит на холме над рекой, весь белый, сверкающий в раме темно-зеленых сосен, и от места их обычной стоянки к нему ведет чуть заметная тропинка.

Грей яростно заработал веслом и повернул свое суденышко к берегу. Каноэ уткнулось носом в песок, Грей вылез и втащил его повыше, чтобы не снесло течением.

Потом выпрямился и стал разглядывать дом.

Как сказать об этом Бену? И надо ли рассказывать? Может быть, в разговоре с Беном про дом лучше не упоминать? Нелегко сказать тому, кто лежит в больнице и, скорей всего, оттуда уже не выйдет, что у него украли изрядный кусок прошлого. Ведь когда близок конец, почему-то начинаешь дорожить прошлым, подумал Грей. По правде говоря, оттого-то ему и самому так досадно видеть дом на холме.

Хотя, может, было бы не так досадно, не будь этот дом смехотворно нелеп. Уж очень он тут некстати. Будь это обычное загородное жилище, деревянное, приземистое, с высоченной каменной трубой, — ну, еще туда-сюда. Тогда бы он не резал глаз, по крайней мере старался бы не резать. Но ослепительно белое здание, сверкающее свежей краской, — это непростительно. Такое мог бы учинить молокосос-архитектор в каком-нибудь сверхмодном новом квартале, на голом и ровном месте, где все дома — точно прилизанные близнецы. Там этот дом был бы приемлем, а здесь, среди сосен и скал, он нелеп, оскорбителен.

Грей с трудом наклонился и подтянул каноэ еще выше на берег. Достал удочку в чехле, положил наземь. Навьючил на себя корзинку для рыбы, перекинул через плечо болотные сапоги.

Потом он подобрал удочку и медленно стал подниматься по тропе. Приличия и чувство собственного достоинства требовали, чтобы он дал о себе знать новым обитателям холма. Не прошагать же мимо по берегу, ни слова не сказав. Это не годится. Но пусть не воображают, будто он спрашивает у них разрешения. Нет, он ясно даст им понять, что ему здесь принадлежит право первенства, а затем сухо сообщит, что приехал в последний раз и впредь больше их не потревожит.

Подъем был крутой. Что-то с недавних пор даже малые пригорки стали круты, подумалось ему. Дышит он часто и неглубоко, и колени гнутся плохо, все мышцы ноют, когда стоишь в каноэ и гребешь.

Может, глупо было пускаться в это странствие одному. С Беном бы — дело другое, тогда они были бы вдвоем и помогали друг другу. Он никому не сказал, что собирается поехать, ведь его стали бы отговаривать или, того хуже, набиваться в попутчики. Стали бы доказывать, что, когда тебе под семьдесят, нельзя затевать такое путешествие в одиночку. А в сущности, путешествие вовсе не сложное. Каких-нибудь два часа машиной от города до поселка под названием Сосенки и еще четыре мили заброшенной дорогой лесорубов до реки. А потом час на каноэ вверх по течению здесь, чуть повыше водопада, они с Беном издавна раскидывали лагерь.

Поднявшись до середины холма, он остановился перевести дух. Отсюда уже виден водопад — кипящая белая пена и облачко легчайших брызг: в нем, когда солнечный свет падает как надо, играют радуги.

Грей стоял и смотрел на все это — на темную хвою сосен, на голый склон скалистого ущелья, на золотое и алое пламя листвы — от ранних заморозков она уже полыхала праздничными осенними кострами.

Сколько раз, думал он, сколько раз мы с Беном удили рыбу там, за водопадом? Сколько раз подвешивали над огнем котелок? Сколько раз прошли на веслах вверх и вниз по реке?

Славное это было житье, славно они проводили время вдвоем, два скучных профессора скучного захолустного колледжа. Но всему приходит конец, ничто не вечно. Для Бена все это уже кончилось. А после сегодняшней прощальной поездки кончится и для него.

И снова кольнуло сомнение — правильно ли он решил? В «Лесном приюте» люди словно бы и отзывчивые, и надежные, и его уверяли, что там он окажется в подходящей компании — среди удалившихся на покой учителей, одряхлевших счетоводов, короче — среди отставной интеллигенции. И все-таки в нем шевелились сомнения.

Конечно, будь жив Клайд, все сложилось бы иначе. Они были друзьями, не часто отец и сын бывают так близки. Но теперь он совсем один. Марты давно уже нет в живых, а теперь не стало и Клайда, и он один как перст.

Если рассуждать трезво, похоже, что «Лесной приют» — самый лучший выход. О нем будут заботиться, и можно будет жить так, как он привык… или почти так. Ну ладно, пока он еще справляется и сам, но недалеко то время, когда понадобится чья-то помощь. Быть может, «Лесной приют» и не идеальный выход, а все же выход. Надо подумать о будущем, сказал он себе — потому и договорился с «Лесным приютом».

Он немного отдышался и вновь стал подниматься в гору, пока тропа не привела на небольшую ровную площадку перед домом.

Дом был новехонький, еще новее, чем показалось сперва. На Грея как будто даже пахнуло свежей краской.

А кстати, непонятно, как же сюда доставляли материалы для строительства? Дороги никакой нет. Можно было бы все подвозить на грузовиках по заброшенной дороге лесорубов, а потом по реке от того места, где он поставил машину. Но тогда в лесу остались бы следы недавнего движения, а их нет. По-прежнему вьются в густом молодняке две колеи, между ними все заросло травой. А если материалы подвозили по воде, должен быть какой-то спуск, но и тут ничего такого не видно, одна еле заметная тропинка, по которой он сейчас поднялся. Меж тем непогода и молодая зелень не успели бы скрыть все следы, ведь еще весной они с Беном приезжали сюда на рыбалку, а тогда этого дома не было и в помине.

Грей неторопливо пересек площадку, потом неширокий дворик, откуда открывался вид на реку и на водопад. Подошел к двери, нажал кнопку, и где-то в глубине дома зазвенел звонок. Он подождал, но никто не вышел. Он снова позвонил. Опять донесся звонок, и он ждал — вот сейчас послышатся шаги, — но никто не шел. Грей поднял руку и постучал — едва он коснулся двери, она подалась внутрь и распахнулась перед ним.

Он смутился, ему вовсе не хотелось вторгаться в чужой дом. Может быть, вновь затворить дверь и тихонько уйти? Но нет, он не желает действовать крадучись, как вор.

— Эй! — окликнул он. — Есть тут кто-нибудь?

Сейчас к нему выйдут, и он объяснит, что не открывал дверь, она сама отворилась, когда он постучал.

Но никто не выходил.

Минуту-другую он колебался, потом шагнул в прихожую — сейчас он дотянется до ручки и захлопнет дверь.

Тут он увидел гостиную: новый ковер на полу, хорошая мебель. Конечно, здесь живут, просто сейчас никого нет дома. Ушли ненадолго, а дверь не заперли. Впрочем, подумал он, в этих краях никто не запирает дверей. Незачем.

Выкину все это из головы, пообещал он себе. Надо забыть про этот дом, хоть он и испортил всю картину, и всласть порыбачить, а под вечер спуститься по реке к машине и отправиться восвояси. Ничто не должно отравить ему этот день.

Нет сомнений, увлечение Фостера Адамса было необычным. Однако не забывайте, что Фостер Адамс вообще был странным человеком. Считал ли Адамс свои исследования простым хобби или вполне профессиональным занятием — никому не ведомо. Может быть, они для него были досужим увлечением, а может быть — навязчивой идеей или всего лишь игрой блестящего ума.

Как он пришел к тому, чтоб взяться за свое исследование, что за таинственная причина подвигла его сделать последний роковой шаг на этом пути, я не представляю. Положа руку на сердце, я должен признать, что очень мало знаю о Фостере Адамсе. О нем вообще мало что известно.

Я не знаю ни где он родился, ни кто были его родители и живы ли они, хотя я всегда полагал, что они умерли много лет назад. Я ничего не знаю о его образовании, кроме того, что оно, по-видимому, было всесторонним. Я не представляю ни как, ни когда, ни зачем он приобрел старую ферму Смита. Остается для меня загадкой и то, почему он пытался найти ответ на вопрос, который в наше время не занимает ни одного человека его возраста иначе как мимоходом. Хотя, надо признать, много столетий назад этот вопрос, наверное, интересовал людей гораздо больше.

В том, что у Адамса были некие одному ему известные причины поступать так, а не иначе, не может быть сомнений. Однако ближе к концу, когда у него появились основания верить, что найденное решение наверняка лежит за пределами его возможностей, он должен был осознать всю опасность своих изысканий.

Возможно, Фостер Адамс переоценил свои силы, а возможно, что даже в самых безудержных фантазиях не представлял, каким окажется ответ. Последнее было бы весьма и весьма странно, поскольку, прежде чем взяться за практические опыты, он долгие годы изучал эту тему.

В первый раз я услышал о Фостере Адамсе от некоего знакомого на историческом факультете университета штата.

— Фостер Адамс твой сосед, — сказал мне этот знакомый, — Он живет в той же части графства, что и ты. По-моему, он держит в голове больше никчемных исторических деталей, чем кто-либо из ныне живущих.

Я удивился и ответил в том духе, что даже профессор английской истории не сможет рассказать мне о том, какие блюда в пятнадцатом веке английский средний класс предпочитал кушать на обед. Но собеседник лишь потряс головой.

— В целом об этом могу рассказать тебе и я, — заявил он, — Но Фостер Адамс выложит их меню до мельчайших подробностей, до последней крошки ячменного хлеба.

Тогда я спросил, кто такой этот Фостер Адамс, но собеседник не смог ответить. Таинственный знаток не был связан с каким-либо университетом, не публиковался и не был авторитетом в ученой среде (во всяком случае — признанным авторитетом). Но он знал, что носили и ели люди, начиная с Древнего Египта и до наших дней: какие орудия труда они использовали, какие злаки сеяли, как путешествовали и множество иных мелких подробностей, которые наполняли обыденную жизнь людей в течение долгих тысячелетий.

— Это его хобби, — сказал мой знакомый.

И это было самое четкое описание занятий Фостера Адамса, какое мне доводилось слышать.

Ферма Смита — участок голой, потрепанной капризами природы земли, расположенный у иссеченного ветрами горного хребта. Земля эта не могла похвастаться ни красотами, ни какой-либо репутацией или историей. Даже после того, что произошло темной ноябрьской ночью, там не почувствуешь флера ужаса или мрачного величия. Словно никакой трагедии и не было вовсе.

Я до сих пор помню мое первое впечатление от этого места, уныние и меланхолию, которые охватили меня, пока я ехал по каменистой дороге, серпантином вьющейся по склонам холма.

Дом был серым, но это был не серый цвет потемневших от времени бревен, а несвежий, нездоровый цвет дерева, которое некогда было покрыто слоем краски, но с тех пор она отслоилась, отлетела и растворилась в ветре и непогоде. Коньковый брус амбара просел в середине, и крыша теперь здорово напоминала лошадиную спину. Другое строение — должно быть, когда-то оно было свинарником — и вовсе рухнуло. При виде этой картины меня охватила тоска. Все выглядело так, словно однажды ферма устала стоять и сдалась на милость времени.

За домом в лучшие времена был разбит большой фруктовый сад, но теперь там остались лишь призраки деревьев — они скорчились и замерли под солнцем в нелепых позах, словно толпа упрямых стариков. Покосившийся ветряк склонил голову над умирающим садом, и ветер, беспрестанно дующий вдоль хребта, болтал его огромные металлические крылья из стороны в сторону, бессмысленно и удручающе однообразно.

Остановив машину, я заметил, что упадок и разруха, вызванные хозяйским небрежением, коснулись даже мелочей. Клумбы из последних сил сопротивлялись напору сорняков. Широкая наклонная дверь — внешний вход в подвал — наполовину сгнила, одна створка и вовсе упала с петель.

Ставни на одном из окон висели косо, на другом упали и валялись на земле, через прорези в них упрямо тянулись к свету травинки. Крыльцо просело, столбы навеса опасно накренились, настил скрипел и сильно прогибался под моими ногами, пока я шел к входной двери.

На мой стук дверь открыл старик, одетый в ливрею столь древнюю, что ее черная ткань вылиняла и стала зеленой. Пожалуй, никогда в жизни мне не доводилось видеть такого противоестественного сочетания: на пороге старого, совершенно обветшавшего фермерского дома в штате Висконсин стоял старик, будто сошедший со страниц Диккенса.

Я спросил, можно ли видеть Адамса, и слуга приоткрыл дверь чуть шире и пригласил меня войти. Его голос звучал резко, словно вороний грай, и отдавался эхом под высокими древними потолками.

Дом был почти лишен мебели. На кухне стояли дровяная печь, несколько старых кресел и стол, покрытый куском сальной клеенки. В комнате, которая, видимо, некогда была обшита дубом и считалась столовой, вдоль стены громоздились упаковочные ящики, и груды книг были навалены там и сям в совершеннейшем беспорядке. Окна пялились на мир пустыми глазами, поскольку хозяева не озаботились повесить ни одной занавески.

В передней гостиной плотные зеленые шторы были опущены, и комната тонула даже не в тени, а в настоящей темноте.

Фостер Адамс поднял свое громоздкое тело из кожаного кресла, стоявшего в углу, и пересек комнату, чтобы пожать мне руку. Его пожатие оказалось холодным и вялым, оно выдавало равнодушие, а то и скуку.

— Немногие забираются в такую глушь, — сказал он, — Рад вас видеть.

Но он кривил душой, уж поверьте. Бьюсь об заклад, ему вовсе не понравилось, что я нарушил его уединение.

Мы сидели в сумраке гостиной за опущенными шторами и разговаривали тихо, поскольку комната обладала удивительным свойством: она будто шепотом велела вам не повышать голос. Фостер, тут ничего не скажешь, оказался обладателем прекрасных манер: педантичных, щепетильных, даже немного вычурных… и раздражающих.

В августовский полдень было странно слышать тонкий, высокий, холодный и враждебный вой ветра по сторонам и углам дома. В обстановке не чувствовалось ни дружелюбия, ни уюта. Стены дома не могли удержать тепло — все высасывали разруха в доме и запустение на земле, брошенной на потребу солнцу, дождю и ветру.

Да, сказал Адамс, он может рассказать мне многое из того, что я хочу знать. И рассказал, причем не сверяясь с записями или книгами. Он говорил так гладко, словно описывал события, которые видел собственными глазами, словно повествовал не о далеком прошлом, а о нынешнем времени, словно он сам жил в Англии пятнадцатого века.

— Меня всегда интересовали такие подробности, — сказал он, — Какие нижние юбки носили женщины, или какими травами они приправляли пищу. И даже более того, — Он снизил голос до полушепота, — Более того — как умирали люди.

Адамс замер в кресле, и казалось, будто он прислушивается к чему-то, к тихим шорохам, которые можно разобрать, только если знаешь о них, — шебуршанию крыс в подвале или, может быть, стрекотанию сверчков в складках портьер.

— Люди, — с апломбом заявил он, — умирают по-разному.

Он сказал это так, словно был первым человеком, кому пришла в голову подобная мысль. Или, по меньшей мере, первым, кто высказал ее.

В гостиной повисла тишина. Ее нарушал лишь скрип шагов старого слуги, который расхаживал в столовой, да еще из сада доносился приглушенный стенами металлический грохот терзаемой ветром мельницы.

Фостер Адамс внезапно поднялся с кресла.

— Я был очень рад видеть вас, — сказал он. — Надеюсь, вы придете еще.

В точности так это и выглядело. Меня буквально вышвырнули вон, велели мне идти, словно остолопу-школьнику, который засиделся в гостях.

И все же этот странный человек долго не выходил у меня из головы. Было в нем какое-то очарование, которое тянуло меня обратно к старому серому фермерскому дому на вершине черного недружелюбного холма. Так некоторых людей в зоопарке неодолимо манит какая-нибудь клетка, и они подходят к ней, чтобы стоять, смотреть и ужасаться зверю, который в ней заключен.

Я закончил книгу, щедро приукрасив ее сведениями и подробностями, которыми со мной поделился Адамс, и отправил издателю.

А потом, однажды, едва понимая, зачем это делаю, и ни на мгновение не сознаваясь самому себе, куда направляюсь, я обнаружил, что снова еду на машине сквозь лабиринт холмов нижнего Висконсина.

Старый фермерский дом ничуть не изменился.

А я-то надеялся, что Адамс просто-напросто недавно поселился на ферме и за прошедшее с моего первого визита время привел все в порядок. Даже обычная покраска уже во многом изменила бы облик дома. Небольшой камин сотворил бы чудо, привнеся тепло и немного уюта. Цветы, альпийские горки и несколько террасок придали бы саду ухоженный вид; тополь или два по углам дома развеяли бы уныние, которое источала ферма.

Но Адамс не сделал ничего. Дом выглядел так же, как в первый раз.

Он сказал, что рад видеть меня, но его рукопожатие было не более чем вялым жестом вежливости, и сам он оставался таким же педантичным и прямолинейным, как и во время нашей прошлой встречи.

Хозяин дома сидел в своем глубоком кожаном кресле и говорил, и я ничуть не сомневался, что если он и рад визиту, то лишь потому, что я дал ему возможность послушать его же собственный голос. Так что, признаться честно, он не беседовал со мной, он даже не смотрел на меня. Казалось, он разговаривает сам с собой, и временами я улавливал сварливые нотки в его голосе, словно он сам же с собой не соглашался.

— Жестокость красной нитью проходит через всю историю человеческой расы, — говорил он, — Она всюду, куда ни посмотри, на каждой странице официальных летописей. Человеку мало просто убить, он стремится привнести в этот процесс множество мучительных излишеств. Мальчик отрывает крылышки у мухи или привязывает банку к хвосту собаки. Ассирийцы свежевали тысячи пленников, сдирая с них кожу заживо.

В доме витало ощущение затхлости — ощущение, не запах. Пыль веков, давно ушедших в прошлое.

— Ацтеки, — вещал Фостер Адамс, — вырезали сердца у живых жертв с помощью тупого каменного ножа. Саксы опускали людей в змеиные ямы или сдирали кожу с живых и натирали солью трепещущую плоть.

От той беседы у меня осталось тошнотворное впечатление — отвращение вызывала не столько суть сказанного Адамсом, сколько то, каким тоном он говорил. Это был спокойный профессиональный разговор человека, который знает предмет и рассматривает его объективно, как нечто, что необходимо исследовать, изучить опытным путем и подробно описать. Совсем как торговец, составляющий перечень товаров.

Но для Адамса, как я понимаю теперь, люди со снятой кожей, люди в змеиных ямах, люди, которых казнили на крестах вдоль римских дорог, не являлись созданиями из плоти и крови. Для него они были просто фактами, которые упорный исследователь рано или поздно выстроит в систему.

Нет, я не хочу сказать, что человеческие страдания совершенно не трогали душу Адамса. Его интерес к ним был совершенно искренним. И вряд ли можно усомниться, что в последние часы, когда этот человек еще был жив и сохранял способность трезво мыслить, его заинтересованность не стала еще более глубокой и личной.

Адамс, должно быть, заметил, что его монолог мне неприятен. Он сменил тему. Мы заговорили о деревне, об окрестных холмистых пейзажах, о приятной погоде — на дворе был конец октября — и о раздражающем любопытстве местных жителей касательно того, чего это Адамс вдруг поселился на ферме и чем он там занимается. Их назойливость, как я понял, сильно досаждала ему.

Прошло больше года, прежде чем я снова увидел Фостера Адамса, да и то лишь благодаря случайному стечению обстоятельств.

Я ехал домой после одной встречи в Чикаго, и, когда уже начинало темнеть, меня застала в дороге одна из лютых бурь, что случаются поздней осенью. Дождь превратился в град, град в снег. Непогода час от часу лишь усиливалась, машина едва ползла, и я понял, что так я далеко не уеду. Пора было искать убежище, и быстро. Тут я вспомнил о старой ферме Смита — до нее оставалось меньше двух миль.

Я нашел нужный поворот, съехал с шоссе и через полчаса был у подножия холма, который примыкал к горному хребту. В такую непогоду моя машина не могла одолеть подъем, и я пошел пешком, увязая в мокром и тяжелом снеге, ведомый немощным пятном света в окне фермерского дома.

Даже днем здесь всегда дул ветер — резкий, колючий, рычащий сквозь зубы, как пес. Теперь же, подстегиваемый бурей, он с воем проносился над горами и обрушивал всю свою злобу на низину.

Остановившись передохнуть, я прислушался к голосу ветра, и мне почудились в нем завывания своры адских гончих, вопли преследуемых жертв и тихое, жалобное хныканье существа, безуспешно пытающегося выбраться из глубокого ущелья.

Я заторопился, подгоняемый безотчетным ужасом, и лишь когда оказался возле самого дома, понял, что бежал во весь дух, спасаясь от сонма воображаемых кошмаров, которые сгрудились на склоне холма.

Добравшись до крыльца, я вцепился в покосившуюся опору и попытался восстановить дыхание и отогнать прочь иррациональный страх, притаившийся в темноте у меня за спиной. К тому времени, когда я постучал в дверь, мне это почти удалось. Однако стучать пришлось снова и снова, потому что грохот бури заглушал все звуки.

Наконец старый слуга впустил меня. Мне показалось, что он стал двигаться медленнее и ноги у него заплетались больше, чем я помнил по прошлому разу, и разговаривал он невнятней, словно у него каша была во рту.

Адамс тоже изменился. Он по-прежнему держался чопорно, официально и очень сдержанно, однако от его педантизма не осталось и следа. Он не брился день или два, его глаза запали от усталости. Что-то явно не давало ему покоя, хоть он и пытался не подавать виду, и это насторожило меня.

Хозяин дома не удивился, увидев меня, и, когда я упомянул о буре, которая заставила меня просить у него убежища, он согласился, что ночь действительно ужасная. Словно я жил от него через улицу и заскочил на часок-другой попить чаю. Адамс и не подумал предложить мне поесть, ему будто и в голову не пришло, что я не прочь переночевать в его доме.

Мы повели вымученную — по крайней мере, с моей стороны — беседу о всяких пустяках. Адамс держался вполне непринужденно, однако его лицо и руки нервно подрагивали.

Вскоре разговор перешел на его занятия. Из его слов я понял, что Адамс, минуя промежуточные этапы исследования, сосредоточил внимание на проблеме наказаний и пыток, которым только подвергался человек со стороны своих собратьев в обозримом историческом прошлом.

Сутулясь в кресле, неотрывно глядя в стену, он описывал в красках кровавые издевательства, которые оставили страшный след в веках и роднили древнеегипетского правителя, чей гордый титул звучал как Раскалыватель Лбов, и чекиста, чей дымящийся револьвер прикончил так много людей, что расстрельные подвалы были завалены трупами по колено.

Адамс в подробностях знал, как укладывали людей на муравьиной тропе, как закапывали по шею в песках пустынь. Он совершенно серьезно убеждал меня, что американские индейцы были последними мастерами истязания огнем, а искуснейшие дознаватели из числа инквизиторов, по крайней мере в данном вопросе, были не более чем бестолковыми растяпами.

Он говорил о дыбах и четвертовании, о крючьях, вырывающих внутренности. Я слушал эти сухие холодные речи прекрасно эрудированного ученого, и мне мерещился запах дыма и крови, слышались вопли мучеников, скрип натягиваемых веревок, звон цепей.

Однако Адамс совершенно не замечал моего волнения.

Наконец он перешел к тому, зачем начал этот разговор. К проблеме, вытекающей из огромного массива накопленных им знаний. Ее решение ускользало с проворством капель ртути, дразня и не даваясь в руки, и она всецело захватила Адамса.

— Никто из них так и не смог достичь подлинного совершенства, — разглагольствовал он, — Не существует такой вещи, как совершенная пытка, поскольку рано или поздно жертва умирает или уступает, и пытка заканчивается. Не существует способа измерить границы человеческой выносливости. Стоит переусердствовать, и пытуемый умирает, а если позволить жертве избежать полной меры страданий из опасения за его жизнь, то может статься, что его выносливость еще не исчерпана.

— Совершенная пытка? — воскликнул я полувопросительно, поскольку до сих пор ничего не понимал.

Я все еще не мог взять в толк, как человек может интересоваться, пусть даже с чисто академической точки зрения, совершенной пыткой. От таких увлечений попахивает безумием.

Мне казалось, что я схожу с ума — я сидел в старом фермерском доме в Висконсине, за окном ярилась первая зимняя буря, а человек передо мной невозмутимо и со знанием дела рассуждал о технической проблематике эффективных пыток прошлого и настоящего.

— Возможно, в аду, — сказал Фостер Адамс. — Но, конечно, не на земле. Ибо люди по своей природе грубы, и то, что они делают, тоже весьма грубо.

— Ад? — спросил я его, — Вы верите в ад? Ад в общепринятом смысле слова?

Он рассмеялся, и я так и не понял, верит он или нет.

Я посмотрел на часы — была уже полночь.

— Мне пора, — сказал я, — Кажется, буря стихает.

При этом я не сделал попытки подняться с кресла, поскольку пребывал в полной уверенности, что уж после такого прозрачного намека мне точно предложат остаться на ночь.

Но Адамс сказал только:

— Жаль, что вы уже уходите. Я надеялся, что побудете еще часок.

Я был так зол, пока плелся вниз по склону холма к машине, что не сразу услышал шаги за спиной. Теперь-то я понимаю, что за мной шли от самого дома, но тогда я ничего не заметил.

Буря слабела, ветер затихал, и сквозь прорехи в стремительно несущихся облаках тут и там проглядывали звезды.

Шаги я услышал, когда прошел полпути до подножия холма. Хотя, вполне возможно, я слышал их раньше, просто не придавал значения. Когда я наконец обратил на них внимание, то понял, что это шаги какого-то животного — я слышал стук копыт и скрип коленных суставов, когда преследователь поскальзывался на льду, скрытом под тонким слоем снега.

Я остановился и обернулся, но дорога, которую я оставил позади, была пуста. Шаги раздавались все ближе. Почти нагнав меня, они стихли и возобновились лишь тогда, когда я снова двинулся вперед. Шаги следовали за мной до подножия холма, позволяя мне задавать темп, но я по-прежнему ничего не видел.

Корова, подумал я, хотя в то, что Адамс держит скотину, совершенно не верилось. Кроме того, коровы обычно не разгуливают по дорогам в дождливую ночь. Да и цокот копыт как-то не очень походил на коровий.

Я останавливался несколько раз, однажды даже окликнул преследователя, и на четвертой остановке понял, что за мной больше никто не идет.

Каким-то образом мне удалось развернуть машину. Прежде чем я выехал на шоссе, мы с ней трижды увязали в снегу, но удача и порция отборных ругательств всякий раз выручали меня. На шоссе дело пошло веселее, и вскоре после рассвета я добрался до дому.

Тремя днями позже я получил от Адамса письмо с извинениями. Он писал, что накануне слишком много работал и потому во время нашей встречи не вполне владел собой. Он выражал надежду, что я не придам значения некоторой эксцентричности его поведения. Однако о недостатке гостеприимства в письме не было сказано ни слова. Мне оставалось лишь гадать, что Адамс подразумевал под «эксцентричностью».

В следующий раз мы встретились без малого год спустя. Из третьих рук я узнал, что его старый слуга умер и теперь чудаковатый ученый живет один. Я часто с жалостью думал об Адамсе. Насколько мне было известно, старик в ливрее был единственным человеком, который разделял его одиночество. Должно быть, теперь Адамсу было не с кем и словом перекинуться. Однако я все еще таил обиду и потому не пытался повидать его вновь.

Потом я получил второе письмо, скорее даже записку. Адамс давал понять, что у него имеется кое-что интересное и он хотел бы показать это мне, и что он будет чувствовать себя обязанным, если я уделю ему немного времени, когда окажусь в его краях. Ни слова о смерти слуги, ни единой обмолвки о том, что Адамс истосковался по человеческому общению, ни намека на то, что жизнь его изменилась не в лучшую сторону. Краткая, деловая записка не содержала ни одного лишнего слова.

Прежде чем ехать, я выждал некоторое время, не выходящее, однако, за рамки приличий. Я сделал это, чтобы доказать себе и ему, что этот человек не имеет никакого влияния на меня и что я не примчусь на его зов очертя голову. Я чувствовал необходимость продемонстрировать холодность, возникшую в наших отношениях с тех пор, как он столь гнусно обошелся со мной той ноябрьской ночью.

Но я все же поехал к нему и обнаружил, что старый дом ничуть не изменился, разве что стал даже более запущенным. Подвальная дверь совершенно сгнила и рухнула, еще одна или две ставни упали с петель и валялись в траве.

Когда Адамс открыл на мой стук, я был потрясен переменой, произошедшей с ним. Он перестал бриться и оброс бородой, в которой виднелись седые пряди. Волосы тоже отросли и неопрятными прядями свисали на воротник, руки были немыты, под ногтями чернела траурная кайма. Его воротник и манжеты превратились в лохмотья, пиджак был изношен до предела. На подбородке и рубашке виднелись засохшие пятна яичного желтка. Разношенные шлепанцы шаркали по полу прихожей.

Хозяин дома поприветствовал меня с тем же равнодушным видом, что и всегда, и проводил в гостиную, которая показалась мне еще более темной и затхлой, чем раньше. Глаза Адамса все так же блестели, и говорил он по-прежнему твердо, но в его речи и манере держаться появилась какая-то вялость, неуверенность.

Он похвалил мой новый роман и одобрительно заметил, что я нашел прекрасное применение полученным от него сведениям. Но по его оговоркам я понял, что он не читал книгу.

— И тогда я подумал, — сказал он, — что вы, возможно, не откажетесь взглянуть на то, что написал я.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как выразить согласие.

Адамс перебрался за старый хромоногий секретер и достал из его недр толстую рукопись, перевязанную шнурком.

— Здесь факты, — сказал он. — Но у меня нет сноровки. Я плохо пишу. Надеюсь, вы…

Он умолк, ожидая, что я сам все скажу. И я сказал.

— Я посмотрю. С радостью помогу вам, если сумею.

Я был уже готов спросить его о теме рукописи, когда он осведомился, не слышал ли я о его слуге. Я сказал, что слышал, будто старик умер.

— Это все? — спросил он.

— Это все, — ответил я.

Адамс тяжело опустился в кресло.

— Его нашли мертвым, — сказал он. — И я понимаю, что среди соседей наверняка пошли недобрые пересуды.

Я уже готов был ответить, когда некий посторонний звук буквально вморозил меня в кресло. За входной дверью раздалось громкое сопение, будто кто-то принюхивался.

Адамс, должно быть, не слышал этих звуков — или, напротив, ему случалось и раньше слышать их, притом так часто, что он уже привык и перестал обращать внимание. Во всяком случае, он продолжал говорить как ни в чем не бывало:

— Его нашли на северном пастбище, у подножия горы. Он был весь изувечен.

— Изувечен, — прошептал я, не сумев подыскать другого слова.

Да если бы я даже и придумал, что сказать, я все равно не смог бы произнести это в полный голос, потому что тварь за дверью все сопела и фыркала. Мне казалось, что я вот-вот услышу скрежет когтей о доски.

— Должно быть, прежде чем его нашли, до трупа добралось какое-то животное, — сказал Адамс.

Я сидел, трясясь в ознобе, и слушал, как тварь за дверью обнюхивает притолоку снизу доверху. Раз или два она заскулила. Но Адамс по-прежнему ничего не слышал или не подавал виду, что слышит, и рассказывал мне о рукописи.

— Она не закончена. Должна быть еще последняя глава, скоро я получу нужную информацию и закончу ее. Еще одно небольшое исследование, совсем небольшое. Я уже очень, очень близок к завершению.

И тут я увидел то, что висело — неправильно висело! — на стене гостиной. Должно быть, я смотрел туда неотрывно с тех самых пор, как вошел в комнату, но увидел только теперь.

Только теперь я понял, что это такое. Перевернутое распятие. Перевернутое и приколоченное к стене.

Я вскочил, хотя ноги у меня подкашивались, и, стиснув рукопись в руках, стал бормотать, что должен идти, что совсем забыл и что я опаздываю…

Когда я выходил из комнаты, то слышал за спиной настойчивый скулеж и звук когтей, царапающих дверь в попытке прорваться в дом.

Волосы на моей голове стояли дыбом, и я знал, что должен бежать. Даже сейчас, вспоминая все это задним числом, я не стыжусь своего трусливого бегства. Звуки за дверью будили глубинный ужас, скрывающийся в самых темных уголках души. Корни его уходят в то время, когда человек, сжавшись в комок, прятался в пещере и, затаив дыхание, прислушивался к шагам мягких лап, сопению и вою в темноте снаружи.

Я добрался до машины и остановился, взявшись за ручку двери. Теперь, оказавшись в относительной безопасности, я внезапно приободрился. Я видел, что дом не более чем старая деревенская развалюха и что ни в нем, ни вокруг его нет решительно ничего такого, чего следовало бы бояться.

Открыв дверцу машины, я поставил ногу на подножку. При этом я машинально взглянул вниз — и увидел следы. Следы, похожие на коровьи, но по размерам подходящие скорее уж козе. Наверно, Адамс держит коз, на миг предположил я, но тут же отмел эту догадку. Хотя, в конце концов, это могла быть соседская скотина — вполне возможно, животные повалили ветхую изгородь и разгуливают по ферме.

Приглядевшись, я заметил, что бесплодная земля вокруг испещрена целой сетью отпечатков этих раздвоенных копыт, и припомнил ночь бури и цоканье, преследовавшее меня на дороге.

Я сел в машину и хлопнул дверью, как вдруг, словно хлопок был сигналом, из-за угла дома вышла собака. Это был огромный пес с гладкой черной шерстью, я видел, как при каждом шаге перекатываются мышцы под его сияющей шкурой. От него исходило ощущение силы и быстроты.

Пес повернул голову в мою сторону, и я увидел его глаза. Я не забуду их никогда. Из собачьих глазниц на меня смотрело абсолютное зло. У собак не бывает таких глаз.

Я нажал ногой на стартер и вдавил педаль газа в пол.[1] Лишь когда я проехал по дороге добрых десять миль, меня перестала трясти мелкая дрожь.

Добравшись до дому, я вскрыл бутылку и вышел на крыльцо, освещенное осенним солнышком. Я долго сидел там в одиночестве, то и дело прикладываясь к горлышку, — чего со мной раньше не случалось, но после того случая вошло в привычку.

Когда опустилась темнота, я ушел в дом и стал просматривать рукопись Адамса. Как я и ожидал, это оказалась история пыток и истязаний, обширное историческое исследование бесчеловечного обращения человека с человеком. Там были чертежи и рисунки, а также подробные описания устройства и принципа действия каждой адской машины, которая только существовала в истории. С великим тщанием и точностью автор отслеживал то, как со временем совершенствовались способы пыток, каждый метод был описан во множестве вариантов, до мельчайших подробностей, каждая процедура старательно откомментирована.

Кроме того, в рукописи приводился перечень пыток, о которых известно очень мало, так что и сказать о них практически нечего, не говоря уже о публикации.

Перелистывая страницы, я добрался до главы XLVIII и обнаружил, что рукопись там обрывается. Готово было лишь начало раздела.

Оно гласило:

«Но наивысшую пытку, пытку, которая длится и длится бесконечно, удерживая человека на волос от безумия и смерти, можно найти только в глубинах ада, и до сего дня ни одному смертному существу не довелось узнать пытки преисподней до ухода в мир иной…»

Я отложил бумаги и потянулся за бутылкой, но она оказалась пуста, и я швырнул ее через комнату. Бутылка ударилась о камин и разбилась вдребезги. Мелкие осколки весело сверкнули в свете лампы. Скорчившись в кресле, я чувствовал, как страшные руки ада тянутся ко мне. Пот катился градом, сердце билось чуть ли не в горле.

Адамс знал, о чем говорит, — либо знал точно, либо намеревался выяснить. Он сказал, что для завершения книги ему осталось лишь небольшое исследование, последнее небольшое уточнение, которое он должен получить. И я вспомнил следы во дворе и собаку с чудовищными глазами, и как какое-то существо, возможно та же собака, скреблось в дверь в течение всего моего визита.

Долгое время я просидел в оцепенении, но в конце концов поднялся на ноги и подошел к столу. Достав из ящика пистолет, долгое время пролежавший там без дела, я проверил, в порядке ли он, и убедился, что оружие заряжено. Тогда я вывел из гаража машину и погнал по ночной дороге как сумасшедший.

Рваные облака то и дело скрывали умирающую луну, которая к тому времени, когда я достиг фермы Смита, уже опускалась за вершины гор на западе. Над холмами сгустилась предрассветная тишь, и в этом беззвучии мне чудилось, что старый дом дрожит от ярости, словно разгневанный призрак.

Все до единого окна были темны. Я не заметил никакого движения ни в доме, ни в округе. С реки дул свежий и холодный ветер, поля были покрыты инеем. Я поднялся по скрипучим ступеням и постучал в дверь, но ответа не последовало. Я постучал еще раз, потом еще, но тщетно, поэтому повернул ручку, и дверь медленно отворилась.

Стон был слишком слабый и тихий, чтоб услышать его через дверь, но он звучал, ждал меня, когда я вошел в дверь и вступил в кухню.

Это был даже не стон, а бессвязное лепетание. Казалось, эти звуки издает бессловесная тварь, а не человеческое существо. И мне подумалось, что еще совсем недавно они были громче, но теперь тот, кто стонал в доме, совершенно изнемог и не мог повысить голос.

Я нашарил в кармане пистолет и дрожащей рукой извлек его на свет. До смерти хотелось броситься наутек. Но я не мог этого сделать, мне нужно было убедиться. Я должен был удостовериться, что происходящее не так кошмарно, как я вообразил себе.

Я прошел из кухни в столовую, а стон то затихал, то возвышался до жалких потуг на крик — у существа, которое их издавало, не было сил вопить в голос.

В гостиной я увидел на полу тело и осторожно подошел. Тело у моих ног корчилось, извивалось и стонало. Наконец существо на полу осознало, что я здесь, и попыталось подползти ко мне. И хотя с губ его не сорвалось ни одного членораздельного слова, я отчетливо слышал мольбу в душераздирающих стонах, которые исторгала его глотка.

Я попятился в ужасе, но оно доползло до меня и обхватило мои колени руками с когтистыми пальцами. И когда оно запрокинуло голову, чтобы посмотреть на меня, я узнал Фостера Адамса. В гостиной царил мрак, поскольку шторы, как всегда, были опущены, но за окнами столовой небо начинало сереть в предчувствии рассвета.

В полумраке я не мог толком разглядеть лица Адамса, и до сих пор благодарен за это судьбе. Его рот был сведен судорогой ужаса, глаза распахнуты неимоверно широко, так что казались почти белыми. На бороде пузырились клочья пены.

— Адамс! — воскликнул я, — Адамс, что случилось?

Однако мне не было нужды спрашивать. Я уже все понял. Нет, конечно, мучительное, сводящее с ума знание, которое теперь открылось Адамсу, оставалось для меня недоступным. Но я понял, что произошло, — он нашел то, что искал. С помощью перевернутого распятия, когтей, скребущих в дверь, козлиных следов во дворе он нашел ответ.

Но мне он ответа не дал. Его руки соскользнули с моих колен, он распластался на полу и больше не шевелился. Стало ясно, что он уже никому ничего не скажет.

И только тут я почувствовал чужое присутствие. В самом темном углу притаилось нечто чернее тьмы.

Я замер над распростертым телом Фостера Адамса, безуспешно вглядываясь в пятно мрака и чувствуя ответный взгляд, устремленный на меня. В потемках мне так и не удалось ничего толком рассмотреть. Ни слова не говоря, я спрятал пистолет в карман, повернулся и вышел из комнаты.

За спиной у меня раздались шаги. Копыта постукивали, щелкали суставы, и ритм этих звуков сказал мне, что тот, кто ходит по комнате, передвигается не на четырех, а на двух конечностях.

Солнце пропало за западной кромкой канала Скелетов, и мгновенно наступила ночь. Сумерек не было. Сумерки в разреженной атмосфере Марса — вещь совершенно невозможная. Марсианская ночь стремительно сковывала все вокруг ледяным дыханием, а мерцающие звезды отплясывали в почти черном небе жутковатый ригодон.

Несмотря на пять лет, проведенные в диких районах красной планеты, Кента Кларка по-прежнему завораживала эта внезапная смена дня и ночи. Только что светило солнце — а в следующее мгновение уже сияют звезды. Словно кто-то щелкнул выключателем и зажег в космосе гирлянды ярких электрических лампочек. Если смотреть с поверхности планеты Земля, они не выглядят такими большими, блестят не так ослепительно и дают гораздо меньше света.

Звезды дрожали и колыхались в остывающем воздухе. К полуночи, когда температура упадет до предела, их танец закончится. Они обретут более ясные очертания, уподобившись россыпи граненых алмазов на черном бархате, и каждая засияет своим собственным оттенком — белым, синим или красным.

Сквозь стены крохотного кварцевого иглу доносилось завывание ночного ветра, гулявшего среди изъеденных выветриванием шпилей и контрфорсов. В его стоны гармонично вплеталась далекая и такая же тоскливая охотничья песня Гончих. Эти здоровенные сухопарые лохматые зверюги во множестве обитали в глубоких каналах, охотясь на все подававшее хоть какие-нибудь признаки жизни. За исключением, конечно, Едоков.

Чарли Уоллес, пристроившись на корточках посреди иглу, выскребал шкурку марсианского бобра. Кент наблюдал за ловкими движениями его рук, за игравшими на лезвии ножа отблесками единственной радиевой лампочки, освещавшей их жилище.

Чарли — старожил. Мгновенные переходы марсианского дня в ночь давным-давно перестали казаться ему чудом. Двадцать марсианских лет он шел вслед за марсианским бобром, дальше и дальше забираясь в дикую местность, все глубже и глубже проникая в лабиринты малоизученных каналов, сетью раскинувшихся по поверхности планеты.

Его загорелое морщинистое лицо темнело в обрамлении торчавшей веником белой бороды. Тело Чарли казалось сделанным из стали — прочным каркасом, обтянутым коричневой дубленой кожей. Он знал все приемы и уловки, все дорожки и тропинки. Его по праву считали одним из самых старых обитателей каналов.

Спирали рефлектора отсвечивали красным. Энергия, накопленная за день в селеновых ячейках при помощи огромных солнечных зеркал, установленных на наружной стороне иглу, теперь расходовалась на обогрев жилища. Атмосферные конденсаторы негромко похрюкивали, а электролизер, используемый для получения воды, помалкивал в своем углу.

— Шесть штук. — Чарли тщательно расправил шкурку на коленях и погладил густой бурый мех морщинистой рукой. Его глаза, синие, похожие на осколок льда, довольно блеснули, — На сей раз мы недурно поживились, парень. Лучшая охота на моей памяти за последние лет пять.

— И не говори, — согласился Кент.

Охота действительно выдалась на славу. Всего месяц в каналах, а у них уже целых шесть шкурок. Большинство трапперов и охотников не всегда способны добыть столько и за год. В фактории у Красной Скалы шкурки можно получить по тысяче за каждую. А то и больше. Самый ценный мех во всей Солнечной системе. На меховых биржах Лондона или Нью-Йорка их продадут втридорога. Палантин из таких стоит добрых сто тысяч. Густой, блестящий, плотный мех.

При мысли о нем Кента передернуло. Этому меху нельзя не быть плотным. В противном случае бобр не мог бы существовать. По ночам температура падает до минус сорока-пятидесяти по Цельсию и редко заползает выше минус двадцати в полдень. На Марсе холодно! Здесь, на экваторе, температура колеблется мало — в отличие от полюсов, где она поднимается до плюс двадцати летом, когда солнце висит над головой в течение долгих двадцати месяцев, и ныряет до минус ста и ниже зимой, во время столь же долгой полярной ночи.

Он откинулся на спинку кресла и сквозь кварцевые стены иглу уставился вдаль. Далеко внизу, на самой кромке «берега» канала, мерцали огоньки Призраков — неясных, словно сотканных из тумана фигур, чье происхождение, истинная природа и цель существования до сих пор оставались предметом ожесточенных научных споров.

В свете ярких звезд на искореженный ландшафт канала пало замысловатое кружево теней и светлых пятен. И без того причудливые поверхностные образования превратились теперь в видения из ночных кошмаров. Внушающие ужас формы, казалось, сошли со страниц, вырванных из альбома безумного художника.

Черная фигура пересекла освещенную ложбину и нырнула в тень.

— Гончая, — заметил Кент.

Чарли ругнулся в усы.

— Если эти бегуны не перестанут тут околачиваться, — недобро пообещал он, — нам придется отвезти несколько их шкур в Красную Скалу.

— Они очень боятся выстрелов, — заметил Кент, — С ружьем к ним не подобраться.

— Ага, — отозвался Чарли. — Да только попробуй выйти без ружья — и увидишь, что произойдет. Они не лучше Едоков. Единственная разница, что Гончие с удовольствием съедят и человека, а Едоки — именно человека. Они до людей сами не свои.

Вторая черная тень, крадучись на полусогнутых лапах, едва не цепляя брюхом землю, пересекла ложбину.

— Еще одна, — прокомментировал Кент.

Третье существо двигалось по ложбине, поблескивая в свете звезд.

Кент, проглотив собственный вскрик, подался вперед. В следующий миг он оказался на ногах.

— Человек! Там, снаружи, человек!

Кресло Чарли с грохотом опрокинулось, когда тот вскочил и так же уставился сквозь кварц.

Фигура в скафандре с трудом взбиралась вверх по склону, направляясь к иглу. В одной руке человек нес короткий огнемет. В тот момент, когда двое трапперов разглядывали его из своего жилища, он резко обернулся с оружием на изготовку, и, замерев на месте, стал вглядываться в тень, где всего секунду назад исчезли Гончие.

Внимание Кента привлекло едва заметное движение сзади и слева от незнакомца. Молодой траппер среагировал мгновенно.

Одним прыжком он пересек иглу, сдернул с вешалки скафандр с кварцевым напылением и принялся в него втискиваться.

— В чем дело? — обернулся к нему Чарли, — Какого черта ты затеял?

— Там Едок! Я его только что видел.

Пока Уоллес откручивал внутренний люк воздушного шлюза, Кент защелкнул шлем и подхватил ружье. Нырнув в шлюз, он услышал, как за спиной захлопнулся внутренний люк, и стремительно распахнул наружный.

Холод марсианской ночи вгрызся в кости прямо сквозь скафандр. Щелчком включив химические обогревательные элементы, траппер почувствовал, как его окатило сияющей волной тепла.

Незнакомец продирался вверх по тропе.

— Вперед! — закричал Кент, — Как можно быстрее!

Человек остановился, посмотрел вверх,

— Да вперед же!

Фигура в скафандре возобновила движение.

Из темноты выползала огромная тварь в силикатном панцире, но гость по-прежнему не замечал надвигающейся опасности.

Кент помчался навстречу ему вниз по ложбине.

Ружье траппера вскинулось к плечу. В перекрестье прицела возникла уродливая морда. Палец надавил на спусковой механизм, и оружие выплюнуло плотную струю разрушительного синего пламени. Удар настиг Едока на середине броска, сбив с шага и повалив набок. Но не убил. Его несуразное тело сияло в звездном свете красноватым зеркалом. Цепляясь когтями за камни, Едок поднялся на ноги и стоял, поводя туда-сюда огромной головой.

Пронзительный крик звенел у Кента в наушниках шлема, однако он, слишком занятый наведением прицельной системы, не мог позволить себе отвлечься.

Ружье вновь заурчало и плюнуло. Сноп синего пламени вошел точно в покрытую силикатным панцирем голову. Яркие искры брызнули от нее во все стороны, и она вдруг словно растворилась, растаяла, превратившись в ком почерневшей материи, местами отсвечивавший красным. Едок медленно завалился на бок и, тяжеловесно съехав вниз по склону, врезался в малиновую глыбу.

— Давай! — замахал гостю Кент, — Шевелись! Поблизости могут быть еще!

Человек в скафандре шустро проделал оставшийся путь по склону.

— Спасибо, — произнес он, поравнявшись с Кентом.

— Шевелись, приятель, — раздраженно отозвался тот, — Здесь по ночам небезопасно.

Кент двинулся следом за незнакомцем. Оба спешили к открытому люку воздушного шлюза.

Пришелец снял шлем, положил его на стол, и в слабом свете радиевой лампочки хозяева иглу узрели лицо молодой женщины.

Кент молча уставился на гостью. Посещение их стоящего на отшибе жилья мужчиной и то не входило в число обычных явлений, ночной же визит женщины казался просто нереальным.

— Женщина! — воскликнул Чарли, — Лопни мои глаза — женщина!

— Да, я женщина, — согласилась она.

Ее голос, хоть и содержал намек на вежливость, прозвучал резко, как удар бича. Он напомнил порыв ветра там, снаружи. Брови незнакомки, от природы изогнутые высокой дугой, придавали лицу их обладательницы постоянное выражение снисходительного недоумения, и теперь она адресовала этот вопросительный взгляд старому трапперу.

— Вы Чарли Уоллес, не так ли?

Чарли, почувствовав себя весьма неуютно, переступил с ноги на ногу.

— Это я, — признал он, — но вы в лучшем положении, мэм.

Девушка на секунду заколебалась, словно не понимая, что

имеет в виду Уоллес, но затем рассмеялась. Смех, казалось, исходил из глубины ее горла, сочный и музыкальный.

— Я Энн Смит.

Она воззрилась на хозяев, переводя взгляд с одного на другого, однако не обнаружила на их лицах ни малейшего намека на узнавание, ни зародыша удивления при звуке ее имени.

— У Красной Скалы, — наконец произнесла гостья, — мне сказали, что я смогу найти вас где-то в канале Скелетов.

— Вы нас разыскивали? — изумленно переспросил Чарли.

Девушка кивнула.

— Мне сказали, что вы знаете каждую пядь этой земли.

Старый траппер расправил плечи, пригладил бороду. Глаза

его ярко загорелись. Вот такой разговор он понимал!

— Я знаю ее не хуже других.

Энн Смит повела плечами, позволяя скафандру соскользнуть на пол, и переступила через него. Кент, убрав на вешалку собственный, поднял с пола скафандр гостьи и поместил его рядом со своим.

— Да, мэм, — продолжал Чарли, — я странствую по этим каналам больше двадцати марсианских лет и знаю их не хуже других. Заблудиться не боюсь.

Кент тем временем разглядывал девушку. На ней был элегантный спортивный костюм, безупречно стильный, — похоже, из дорогого магазина. Светло-русые, почти белокурые волосы коротко подстрижены и уложены по последней моде.

— Но почему вы нас искали? — спросил Чарли.

— Надеялась, что вы окажете мне одну услугу.

— Что ж, — отозвался Уоллес, — буду рад. Все, что в моих силах.

Кенту, наблюдавшему за гостьей, показалось, что по лицу Энн Смит промелькнула тень тревоги. Но нет, девушка не колебалась.

— Вы знаете дорогу к каналу Безумцев?

Отвесь она Чарли пощечину своей затянутой в перчатку ладошкой, выражение его лица не сделалось бы более ошарашенным и исполненным благоговейного ужаса.

Он разинул было рот, но не проронил ни звука.

— Надеюсь, — как можно мягче заметил Кент, — что вы не предлагаете нам отправиться в канал Безумцев?

Гостья развернулась к нему с таким видом, словно встретила своего злейшего врага. Готовая нападать или защищаться до последнего.

— Именно это я и собиралась вам предложить. — В голосе девушки снова послышался свист ветра, — Но мне не надо, чтобы вы отправились туда одни. Я пойду с вами.

Она медленно проследовала к одному из двух имевшихся в иглу кресел, плюхнулась в него и положила ногу на ногу, нетерпеливо покачивая обутой в ботинок ступней.

В воцарившейся тишине слышалось лишь похрюкивание атмосферных конденсаторов, да еле уловимое жужжание спиралей рефлектора.

— Мэм, — Чарли сумел справиться голосом, — вы наверняка шутите. Вы что же, и впрямь намерены сунуться в канал Безумцев?

— Намерена, — спокойно отозвалась гостья, — В жизни не была так серьезна. Мне там надо кое-кого повидать.

— Леди, — взмолился старый траппер, — вас кто-то разыграл. Там, у Безумцев, нет никогошеньки. Среди канальщиков вы не найдете ни одного, кто бы в здравом уме и близко туда подошел.

— Есть, — отрезала она. — Наверное, вы и над этим посмеетесь, но я случайно знаю, что это правда. Мне нужно повидать Гарри Отшельника.

Кент негромко хихикнул. Всего лишь крохотный смешок про себя, однако девушка услышала его и взвилась из кресла.

— Ну вот, вы смеетесь, — произнесла она обвинительным тоном.

— Сядьте, — попросил Кент, — и позвольте мне кое-что вам рассказать. Кое-что, чего не признает ни один каналыцик, но такое, что каждому из них известно абсолютно точно.

Энн Смит медленно опустилась в кресло, а молодой траппер небрежно уселся на край стола.

— Никакого Гарри Отшельника не существует, — начал он, — Это всего лишь миф. Одна из баек, какие во множестве распространились в среде канальщиков. Нелепые фантазии, рожденные в процессе одиночного сидения в безлюдной марсианской глуши. Обыкновенные сказки, которые трапперы и охотники стряпают, чтобы скоротать время. А затем, когда наступает пора сбывать меха, они являются в фактории и, сидя за выпивкой, рассказывают их своим приятелям. А те передают другим. Байки передаются из уст в уста и постепенно обрастают новыми подробностями. Каждый рассказчик добавляет что-то свое — и через год-два возникает полноценная легенда. Из тех, в которые канальщики сами почти верят, но при этом всегда помнят, что это одна из их же собственных незатейливых сказок, сложенных среди каналов.

— Но я знаю, — упрямо нахмурилась Энн, — Я точно знаю, что такой человек существует. Мне нужно его повидать. Мне известно, что он живет в канале Безумцев.

— Послушайте, — рявкнул Кент. Тон его утратил спокойную небрежность, — Гарри Отшельник повсюду. Отойдите на несколько сотен миль отсюда — и люди расскажут вам, что он живет здесь, в канале Скелетов. Или что он обитает в пещерах Большого Едока или дальше к северу, в Ледяных холмах. Говорю вам, это выдуманный персонаж. Как Пол Баньян древних лесорубов на Земле. Как Пекос Пит древнего юго-запада Америки. Как эльфы в старинных ирландских легендах. Какой-то траппер придумал его однажды тоскливой ночью, другой траппер подправил его, а потом парень, сдавая в покер где-то в маленьком городке, еще немного приукрасил… И в конце концов Гарри Отшельник сделался почти реальной фигурой. Может, он и реален — как символ определенной группы людей, — но для каких бы то ни было практических целей непригоден. Гарри Отшельник — сказка, плод воображения.

Девушка, он видел, рассердилась. Сунув руку в карман куртки, Энн извлекла плоский футляр. Заметно дрожащими пальцами гостья раскрыла его, вынула сигарету и постучала ею о ноготь большого пальца. Вспыхнул извлеченный из футляра металлический карандашик.

— Не здесь. — Кент с извиняющейся улыбкой аккуратно вынул сигарету из губ девушки.

— Это почему еще? — Энн, казалось, была готова испепелить его взглядом.

— Атмосфера, — пояснил он, — Ни я, ни Чарли не курим. Не можем себе позволить. Конденсаторы слабые. У нас не слишком много электричества, чтоб их гонять. Вместимость иглу два человека. В нашем деле все приходится просчитывать до мелочей. Нам нужен весь воздух, который мы получаем. Чистый, не отравленный табачным дымом.

Кент протянул ей сигарету.

Она молча убрала ее в портсигар, а портсигар — в карман.

— Извините. Я не знала.

— И вы извините, что пришлось вас остановить.

Энн встала.

— Наверное, я пойду.

У Чарли отвисла челюсть.

— Куда пойдете? — не понял он.

— К себе в вездеход. Я оставила его примерно в миле отсюда. Проехала мимо вас прежде, чем заметила свет.

— Но вы не можете провести ночь в машине, — возразил Кент. — Боюсь, вам придется остаться здесь.

— Точно, — поддакнул Чарли, — мы не можем вас отпустить. Ночевка в машине небезопасна. Это вам не пикник.

— Мы безвредны, — заверил Кент.

— Я и не думала об этом, — Энн покраснела, — Просто вы говорили, что иглу рассчитано на двух человек.

— Это так, — согласился Кент, — но мы справимся. Урежем немного подачу на обогреватель, прибавим на конденсаторы. Может стать немного зябко, но воздуха хватит. — Как насчет кофейника? — обернулся он к Чарли.

Тот расплылся в улыбке и затряс бородой, уподобившись игривому козлу.

— Я и сам только что хотел это предложить.

— Понимаете, это не моя личная прихоть, — Энн поставила кофейную чашку на столик и подняла лицо к хозяевам иглу. — Не глупый каприз. Я должна это сделать и тем самым помочь другому человеку — человеку, который мне очень дорог. Я не смогу ни спать, ни есть, ни жить, если хотя бы не попытаюсь. Поймите, я просто обязана отправиться в канал Безумцев и попробовать отыскать Гарри Отшельника.

— Но никакого Гарри Отшельника не существует, — вздохнул Чарли, утирая кофе с бороды, — Видит бог, мне бы хотелось, чтоб он существовал, раз уж вы так решительно настроены его отыскать.

— Но даже если его нет, мне надо как минимум убедиться в этом. Я не смогу жить дальше, гадая, не ошиблись ли вы. Сомневаясь, стоило ли так легко сдаваться. Если я пойду его искать и потерплю неудачу — что ж, значит, я сделала все, что было в моих силах. Но если я остановлюсь, то всегда буду думать, что… В общем, сомнения будут всегда мучить меня.

Энн переводила взгляд с одного лица на другое.

— Ну поймите же! — взмолилась она.

Чарли пристально рассматривал ее. Голубые глаза старого траппера сияли.

— Эта история типа много для тебя значит, не так ли?

Она кивнула.

— Ты не знаешь, что делаешь, — Голос Кента бесцеремонно разрушил чары, — Ты вылетела из Лэндинг-Сити к Красной Скале в красивом удобном ракетном корабле, а теперь, проскочив на вездеходе сотню миль, уже считаешь себя крутой канальщицей?

Девушка метнула на него уязвленный взгляд.

— Так вот, ты ею не являешься!

— Ну, мальчик, — подал голос Чарли, — не так грубо.

— Грубо?! А кто грубит? Я просто рассказываю ей кое-что, что ей полезно бы знать. Она проехалась по ровной пустыне и теперь думает, что по каналам путешествовать так же легко.

— Нет, не думаю.

Энн начала сердиться, однако Кент безжалостно продолжал:

— В каналах опасно. Здесь имеются все возможные шансы для аварий. Все виды опасностей. Все неудобства, какие только можно вообразить. Наткнись твоя машина на булыжник — и кварц облупится. Тогда приступит к работе озон. Он проест металл. Малейшая трещинка на скафандре — и произойдет то же самое. Эта атмосфера ядовита для металла. Настолько полна озона, что, если вдохнуть слишком много, он начнет разрушать легочную ткань. На плато не так опасно: там воздух более разреженный, но здесь, внизу, где атмосфера гуще, озона больше и он работает гораздо быстрее.

Девушка попыталась вставить слово, но он взмахом руки велел ей молчать и продолжал:

— Здесь водятся Едоки. Сотнями. И все сами не свои до человеческих костей. Они обожают фосфат. Каждый из них прикидывает, как бы распотрошить вездеход или скафандр и добраться до еды внутри. Ты никогда не видела больше чем пару Едоков одновременно. А мы с Чарли наблюдали этих тварей тысячами: огромные стада во время их периодических миграций вверх и вниз по каналам. Они держали нас в иглу как привязанных по нескольку дней, а сами шарились вокруг, пытаясь до нас добраться. И Гончие тоже, хотя эти не так опасны. А в более глубоких местах обнаруживаешь рои Призраков. Забавные они твари, эти Призраки. Никакого физического вреда от них нет. Может, они даже и не существуют вовсе. Никто не знает, что они такое. Но с ума свести способны. Просто глядишь на них и понимаешь, что они все время наблюдают за тобой.

Повисла выразительная пауза.

Чарли помотал бородой.

— Не место это для женщины, — произнес он. — Канал, в смысле.

— Мне все равно, — ответила Энн, — Вы пытаетесь запугать меня, а я не хочу быть запуганной. Я должна отправиться в канал Безумцев.

— Послушайте, дамочка, — заговорил Чарли, — выберите любое другое место — вообще любое, — и я доставлю вас туда. Но не просите меня отправиться в канал Безумцев.

— Но почему?! — выкрикнула она, — Почему вы его так боитесь?

Энн попыталась прочесть ответ в их лицах, но не смогла.

Чарли заговорил медленно, как можно тщательнее стараясь выбирать слова.

— Потому что Безумный — самый глубокий канал во всем нашем краю. Насколько я знаю, еще никому не удалось побывать на его дне и вернуться живым. Некоторые спускались неглубоко и вернулись — совершенно ошалелые, с пеной изо рта, с оловянными глазами. Они несли полную ахинею. Вот почему канал называется Безумным.

— А теперь послушайте меня, — сказала Энн, — Я проделала весь этот путь не для того, чтобы повернуть назад. Если вы не пойдете со мной, я отправлюсь туда одна. Как-нибудь обойдусь без вашей помощи. Однако вы могли бы значительно облегчить мне задачу и доставить на место гораздо быстрее — ведь вам известны все тропы. Я заплачу. Хорошо заплачу.

— Дамочка, — медленно проговорил Чарли, — мы не проводники. И всех ваших денег не хватит, чтобы заставить нас идти туда, куда мы идти не хотим.

Она стукнула по столу маленьким кулачком.

— Но я хочу вам заплатить. Я настаиваю на этом.

Чарли жестом отмел ее слова.

— Ни единого цента, — заявил он. — Вы не можете купить наши услуги. Но мы готовы рискнуть ради вас, чего бы нам это ни стоило. Просто потому, что мне нравится ваша смелость.

Энн ахнула.

— Так вы пойдете?

Ни один из них не отозвался.

— Просто проводите меня до Безумного, — взмолилась она. — Я не прошу спускаться со мной вниз. Покажите мне самый лучший путь и подождите. Я сделаю все сама. Мне важно только знать, как туда добраться.

Чарли взял кофейник и снова наполнил чашки.

— Мэм, — сказал он, — сдается мне, мы в состоянии отправиться туда, куда способны добраться вы. И не думаю, что мы позволим вам спуститься в Безумный в гордом одиночестве.

Над краем канала с ревом взметнулась заря, затопила землю внезапным светом и наполнила жизнью. Покровные растения развернули широкие мохнатые листья, подставляя их солнцу. Плющи-странники, цепляясь за валуны или выходы скальных пород, судорожно мельтешили в стремлении занять самое освещенное место. Их зеленые полчища сползли с восточного склона, куда забрались накануне, впитывая в себя лучи заходящего солнца, и сломя голову ринулись на западный. Окружающая среда сделала из растений настоящих путешественников, научив их черпать жизненные силы в передвижении. Все пространство канала превратилось в безумную мешанину растительной жизни.

Кент, сжимая в руке ружье, неуклюже выбрался из вездехода. Он поморгал на бледное Солнце, повисшее над кромкой канала, затем прочесал глазами смыкавшийся вокруг них зубчатый горизонт. Старый знакомый пейзаж, типичный для марсианских каналов.

Канал собрал в себе все оттенки красного — от нежно-розового под прямыми лучами восходящего солнца до лиловых теней раннего утра, все еще обнимавших восточную кромку. Буйство красного — ржавые кости мертвой планеты. Тонны кислорода заперты в этих бастионах из камня цвета крови. Неимоверное количество кислорода, достаточное, чтобы сделать Марс пригодным для жизни, навек заковано в оксиде железа.

Похожие на трубы и купола образования поднимались вперемешку с исхлестанными ветром пирамидами и тонкими иглами. Дикий пейзаж. Дикий, безлюдный и неприветливый.

Он окинул взглядом западный горизонт. От края канала, где плато обрывалось и безумные завихрения скальной породы, замороженные в красном камне, сбегали вниз, прямо к ногам Кента, его отделяло миль тридцать, но в разреженной атмосфере молодой траппер мог без всякого увеличительного прибора разглядеть там даже самые мелкие камушки.

Ниже восточной кромки, где лиловые тени еще не успели растаять в утреннем свете, сторожевыми огоньками маячили Призраки. С такого расстояния их формы угадывались лишь смутно. Кент показал им кулак. Проклятые Призраки!

В низинке материализовалось струящееся тело. Гончая прокралась мимо и исчезла. Проскакав по извилистой тропе, нырнул в свою нору марсианский бобер.

Восходящее солнце выдавливало из земли ночной холод. Температура будет теперь подниматься до середины дня и застынет на отметке минус пятнадцать-двадцать градусов по Цельсию.

Из мешанины красных валунов выскочил закованный в силикатную броню Едок. Карающей ракетой он устремился вниз, на человека. Почти устало траппер вскинул ружье, снес зверя одним яростным залпом голубой энергии и вполголоса выругался.

— Нельзя тратить энергию, — пробормотал он. — Ее почти не осталось.

Сунув ружье под мышку, Кент сердито уставился на подстреленного Едока. Выстрел настиг чудовище на середине прыжка, и, падая, оно пропахало в твердой красной почве глубокую борозду.

Траппер обогнул корпус вездехода. Поблизости, намертво заклинившись между двумя валунами, лежала на боку вторая машина.

Из ее открытого воздушного люка выбрался Чарли.

— Ничего хорошего. — Белая борода качнулась внутри шлема из стороны в сторону, — Больше не поедет.

Кент хранил молчание, и старый траппер, подойдя к нему, продолжил:

— Вмятина во весь бок. Весь кварц посшибало. Озон уже приступил к работе. Панели становятся мягкими.

— Полагаю, механизм тоже сдох?

— Вдребезги.

Они стояли бок о бок, печально взирая на разбитую машину.

— Хороший был вездеход, — печально вздохнул Чарли.

— Вот, — заметил Кент язвительно, — что проистекает из намерения сопровождать по всей стране чокнутую дамочку.

Чарли проигнорировал замечание.

— Я собираюсь немного прогуляться по каналу. Погляжу, что тут творится.

— Будь осторожен, — предупредил его молодой траппер, — Тут кругом Едоки. Только что одного пристрелил.

Старик торопливо зашагал по дну канала, пробираясь между разбросанными в беспорядке валунами и зазубренными скальными выходами. Через несколько секунд он исчез из виду. Кент вернулся к неповрежденной машине и увидел Энн Смит. Та как раз выбиралась из шлюза.

— Доброе утро, — крикнула девушка.

Траппер на приветствие не ответил.

— Наш вездеход сломан, — сказал он. — С этого момента нам придется пользоваться вашим. Будет немного тесно.

— Совсем сломан?

— Совсем. Та авария прошлой ночью. Когда под гусеницами земля осела. Кварц треснул, и озон попал в панели.

Девушка нахмурилась.

— Мне очень жаль, что так вышло. Разумеется, это моя вина. Если бы не я, вы бы тут не оказались.

— Надеюсь, — вздохнул Кент без всякого намека на сочувствие, — это докажет вам, что путешествие по каналам не увеселительная прогулка.

Энн огляделась и поежилась при виде полного запустения.

— Хуже всего Призраки, — пожаловалась она, — Смотрят, все время смотрят…

Мерцающая фигура возникла не более чем в ста футах от них. Некто явно писал что-то на груде сваленных в кучу камней. Призрак выворачивался и отступал вверх, бледный, неузнаваемый, то и дело меняющий облик. То он казался ласковым старым дедушкой с длинной окладистой бородой, то вдруг превращался во что-то крайне и неизъяснимо похабное. Затем так же внезапно, как и появился, Призрак исчез.

Энн вздрогнула.

— Всегда смотрят, — повторила она, — Поджидают за углом. Готовые выскочить и посмеяться над тобой.

— Они действуют на нервы, — согласился Кент, — но их нечего бояться. Они не могут прикоснуться к человеку. Может, они вообще не более чем мираж — игра воображения. Вроде вашего Гарри Отшельника.

Девушка резко обернулась к нему и хмуро спросила:

— Далеко еще до Безумного?

— Не знаю. — Траппер пожал плечами. — Может, несколько миль, а может, сотня. Однако мы должны быть уже рядом.

— Безумный! — донесся из канала крик Чарли. — Безумный! Идите сюда и взгляните на него!

Канал Безумцев был продолжением канала, по которому троица путешествовала до сих пор. Однако теперь их взорам предстало нечто совершенно иное.

Дно канала, внезапно обрываясь, исчезало в провале синих теней. Огромный каньон вытянулся на многие мили, и на всей его протяженности окрестные скалы, слившись в сплошную, почти отвесную стену, подножием своим уходили в казавшиеся бездонными глубины.

— Чарли, что это?

— Не могу сказать, парень, — Белая борода мотнулась за стеклом скафандра, — Но вид, безусловно, впечатляющий. Двадцать лет я топтал эти каналы и никогда не видел ничего подобного.

— Вулканический кратер? — подала голос Энн.

— Возможно, — согласился Чарли, — но, честно говоря, не совсем на него похоже. И все-таки что-то здесь произошло. То ли кусок дна обвалился, то ли еще что.

— Дна не видно, — заметила Энн, — Как будто там внизу голубая дымка. Не совсем как тени. Скорее как туман или вода.

— Не вода, — отрезал старый траппер, — На это можно поставить последний доллар. Если кто-нибудь когда-нибудь найдет на Марсе столько воды в одном месте, он застолбит участок и сколотит состояние.

— Чарли, — поинтересовался Кент, — тебе доводилось встречать кого-нибудь, кто туда спускался? Ты разговаривал с кем-нибудь, кому удалось это сделать?

— Нет, парень. Ни разу. Но я слышал рассказы о некоторых, кто попробовал. Они так и не стали прежними. Что-то случилось с ними там, внизу. Что-то, что прокрутило им мозги.

Кент почувствовал, как ледяные пальцы коснулись его спины. Молодой траппер уставился в синие глубины Безумного и, напрягая зрение, попытался взглядом проникнуть сквозь завесу, скрывавшую дно. Бесполезно. Чтобы выяснить, что там, внизу, оставалось лишь, собрав волю в кулак, уподобиться тем, кто в своих стараниях лишился разума, и попробовать совершить спуск по этим крутым стенам.

— На вездеходе не проехать.

Он сам удивился собственным словам и отступил от края бездны. Что с ними происходит? Дальше идти нельзя. Еще не поздно отступить и вернуться. При наличии одной машины и многих миль пути им придется двигаться медленно и очень аккуратно. Но справиться можно. Это разумно, а безрассудную храбрость пусть проявляют другие.

И словно из неимоверного далека до него долетели слова Уоллеса:

— Ясное дело, придется идти пешком. Но у нас должно получиться. Будем надеяться, внизу обнаружится воздух — достаточно плотный, чтобы дышать и не наглотаться озона. Может, там и вода отыщется.

— Чарли! — воскликнул Кент. — Ты не знаешь, что говоришь! Мы не сможем…

Молодой траппер осекся на середине фразы и прислушался. Еще сквозь звук собственного голоса он различил эту первую странную вибрирующую ноту, прилетевшую откуда-то из верховий канала. Ему и раньше доводилось слышать нечто подобное — далекий рокот бегущих ног, скрежет одного камнеподобного тела о другое.

— Едоки! — заорал Кент. — Едоки мигрируют!

Он быстро огляделся. Бежать некуда. Возле пропасти канал сужался, и его склоны переходили в отвесные стены. О попытке отбиться от мчащегося на них грохочущего стада не стоило даже помышлять. Кроме того, в ружьях осталось слишком мало энергии, в узком проходе придется вести непрерывный огонь, и аккумуляторы разрядятся мгновенно.

— Давайте вернемся к машине! — завопила Энн, ударяясь в бегство.

— Не успеем! — Кент, догнав девушку, сгреб ее в охапку и развернул. — Слышите этот грохот? Они несутся во весь опор! Будут здесь через минуту!

Чарли что-то кричал им, тыча пальцем в Безумный. Молодой траппер кивнул, соглашаясь. Да, только этот путь оставался для них открытым. Негде спрятаться, негде встать и принять бой. Бегство — единственный выход. Но он вел их прямо в пасть канала Безумцев.

— Может, это наш шанс! — орал Чарли. Его ярко-голубые глаза горели от возбуждения, — Если успеем добраться до тени.

Стараясь не потерять равновесия, они начали лихорадочный спуск. Мягкие камни крошились, разъезжаясь из-под стальных подошв ботинок. Душ из булыжников сопровождал их, стуча и шурша вниз по склону. Солнце, моргнув, пропало из вида, когда беглецы достигли края густой тени и, постепенно замедляя темп спуска, остановились.

Кент оглянулся. Наверху царила полная неразбериха. Огромные твари, закованные в силикатный панцирь, сбившись в единое суетливое месиво, толкались и дрались между собой, лишь бы не свалиться в канал Безумцев. Передние вставали на дыбы, брыкались и упирались. Задние давили. Некоторые, не сумев удержаться на краю, кувыркались вниз, скользили, отчаянно цепляясь когтями, и лихорадочно ползли обратно. Другие упрямо карабкались вверх по отвесным стенам.

Три человека следили из глубины за борьбой в поднебесье.

— Даже проклятые Едоки боятся Безумного, — изрек Чарли.

Их окружали Призраки. Сотни Призраков колыхались, плыли, возникали и пропадали. В синих тенях нижнего мира они казались язычками пламени на слабом ветру. Призраки раскачивались туда-сюда, мерцали, вспыхивали и оплывали. Бесплотные существа то и дело принимали всевозможные формы: прекрасные в своей сложности, угловато-плоские, уродливые, чудовищные, непристойные и ужасные.

А еще на всех троих навалилось жуткое ощущение непрестанного наблюдения. Казалось, чуждые глаза следили за людьми, ждали, что те предпримут дальше, и было непонятно, имеется в том скрытая насмешка или отвратительный умысел.

— Черт подери! — Кент, споткнувшись, ушиб большой палец на ноге. — Черт подери! — повторил он, выравнивая шаг.

Воздух сделался плотнее, и концентрация озона значительно уменьшилась. Полчаса назад беглецы отключили подачу кислорода и отщелкнули стеклянные забрала шлемов. Воздух, разреженный и убогий по земным стандартам, тем не менее годился для дыхания, а скудные запасы кислорода в баллонах следовало экономить.

Энн, споткнувшись, повалилась на Кента. Он подхватил ее, помог подняться на ноги и обнаружил, что девушка заметно дрожит.

— Если бы только они на нас не смотрели, — шепнула Энн. — С ума можно сойти! Наблюдают! Ни единого намека на дружелюбие или враждебность. Вообще никаких эмоций. Хоть бы они ушли… Сделайте что-нибудь! — Ее шепот оборвался на истерической ноте.

Кент промолчал. Что тут скажешь? Он лишь почувствовал прилив дикого гнева на Призраков. Если бы только человек мог что-либо с ними поделать! Едока и Гончую можно убить выстрелом. Но ружья и кулаки бессильны против этих светящихся форм, этих танцующих, мерцающих тварей, которые, судя по всему, не имеют даже осязаемой плоти.

Чарли брел впереди. Внезапно он остановился.

— Там что-то есть. Совсем близко. Я заметил движение.

Кент встал рядом с ним и взял ружье на изготовку. Оба

застыли в ожидании, всматриваясь в синие тени.

— Как оно выглядело?

— Не могу сказать, парень. Я видел его лишь мельком. Но, по-моему, забавный экземпляр, — прокомментировал Чарли.

Камень выскочил у них из-под ног и со стуком ускакал вниз по склону.

Существо, издавая скрежещущий звук, двигалось вверх по склону. Человеческие ноздри уловили едва заметный запах, слабый намек на вонь, от которого у Кента зашевелились волосы на загривке.

Тварь возникла из сумрака, и люди в ужасе застыли при ее появлении. Кошмарным обликом создание превосходило любое ящерообразное чудовище, когда-либо выползавшее из первобытного болота на новорожденной Земле. Казалось, оно вобрало в себя всю ненависть и злобу, какие в течение долгих тысячелетий находили пристанище на древней планете Марс, и придало им материальную форму. Слюна капала с его отвисшей челюсти, жуткий череп криво ухмылялся незваным гостям, обнажая клыки, сочащиеся какой-то мерзостью.

Под звеневший в ушах крик Энн Кент вскинул было ружье, но Чарли, протянув руку, выхватил у него оружие.

— Погоди стрелять, парень, — раздался его негромкий и спокойный голос. — Вон там, ровно справа от нас, еще один, и вроде бы я видел еще парочку сразу за ними.

— Отдай ружье! — заорал Кент, однако, метнувшись к Чарли, он краем глаза заметил еще с дюжину тварей, сгрудившихся в темноте.

— Лучше не дразнить их, сынок, — все так же негромко произнес старый траппер, — Они дьявольские отродья, это точно.

Он вернул винтовку враз успокоившемуся Кенту и начал медленно, шаг за шагом пятиться вверх по склону.

Троица дружно, но медленно отступала с ружьями на изготовку, когда между ними и припавшими к земле чудовищами неожиданно материализовался одинокий Призрак. Он не колебался, не менял форму, а держался прямо и четко, словно пламя свечи в безветренную ночь. Рядом с ним возник еще один, и внезапно их стало несколько. Призраки медленно поплыли вниз по склону прямо на тварей с мертвыми головами, по мере приближения обретая четкость и все более насыщенный цвет, пока не заполыхали плотными колоннами синего пламени на фоне более светлой синевы вечных теней.

Упыри с разинутыми пастями развернулись и проворно ушуршали назад, обратно в тайны нижних горизонтов канала Безумцев. Люди глядели им вслед, едва веря своим широко раскрытым глазам.

— Спасенные Призраком! — нервно рассмеялся Кент.

— Что ж, может, они не так уж и плохи, в конце концов, — еле слышно пробормотала Энн. — Не пойму, зачем они это сделали.

— И как они это сделали, — добавил Кент.

— Главное, — сказал Чарли, — зачем. Я никогда не слышал ни об одном Призраке, который принял бы участие в судьбе человека, а топчу эти каналы уже двадцать марсианских лет.

Кент перевел дух.

— А теперь, — предложил он, — ради бога, давайте повернем назад. Мы не найдем здесь никакого отшельника. Ни один человек не прожил бы здесь и недели, не имея при себе нескольких специально обученных Призраков, чтобы все время его охранять. Нет никакого смысла продолжать и нарываться на неприятности.

Чарли взглянул на Энн.

— Это ваша экспедиция, мэм.

Она переводила взгляд с одного на другого. На лице девушки читался испуг.

— Полагаю, вы правы, — произнесла она. — Никто не может жить здесь. Мы никого здесь не найдем. Наверное, это действительно просто миф, — Ее плечи обреченно поникли.

— Скажите только слово — и мы пойдем дальше, — произнес Чарли.

— Да, черт подери, — согласился Кент, — но с нашей стороны это безумие. Теперь я понимаю, почему люди вылезали отсюда с напрочь съехавшими мозгами. Еще несколько таких тварей — и я сам свихнусь.

— Смотрите! — вскрикнула Энн, — Смотрите на Призраков. Они пытаются нам что-то сказать!

Она не ошиблась. Призраки, по-прежнему пылая насыщенно-синим светом, образовали перед людьми полукруг. Один из них выплыл вперед. Цвет его тек и менялся, пока не принял форму, по очертаниям схожую с человеческой. Правая рука, сперва указав на пришельцев, махнула вниз по склону. Те не поверили своим глазам, когда движение повторилось.

— Что ж, — пробормотала Энн, — мне определенно кажется, что он хочет, чтобы мы двигались дальше.

— Лопни моя селезенка, именно это тварь и пытается нам сказать! — воскликнул Чарли.

Прочие Призраки рассредоточились и окружили людей кольцом. Принявший форму человека поплыл вперед, указывая дорогу. Другие приблизились, словно желая подтолкнуть.

— Полагаю, — заметил Кент, — мы идем. Хотим мы того или нет.

Охраняемые кольцом призраков, все трое двинулись вниз по склону. Доносившиеся снаружи непонятные и ужасные звуки, завывание, шипение и прочие шумы недвусмысленно напоминали о присутствии кошмарных тварей. Странные и жуткие создания неуклюже передвигались в темноте, боролись за существование и погибали здесь, у самого дна канала Безумцев.

Тени сгустились почти до полной непроницаемости. Воздух сделался плотнее. Температура быстро поднималась.

Казалось, они идут по ровной земле.

— Мы случайно не достигли дна? — поинтересовался Кент.

Кольцо Призраков расступилось, оставив людей одних. Кусок скалы перед ними резко ушел вверх, и из пещеры за ним хлынул свет, исходящий от полудюжины радиевых колб. Невдалеке виднелся припавший к грунту темный силуэт.

— Ракетный корабль! — ахнул Кент.

На фоне освещенного пещерного проема возникла фигура человека.

— Отшельник! — воскликнул Чарли, — Гарри Отшельник. Лопни моя селезенка, если это не старина Гарри собственной персоной!

Рядом с собой молодой траппер услышал девичий голос.

— Я не ошиблась! Я не ошиблась! Я знала, что он должен быть где-нибудь здесь!

Человек направился к ним. Лицо огромного дядьки с широченными плечами обрамляла золотистая борода. Жизнерадостный голос громыхнул приветствие.

При звуках этого голоса Энн вскрикнула, причем крик ее выражал наполовину радость, наполовину неверие. Она неуверенно шагнула вперед и вдруг помчалась прямо к отшельнику.

И бросилась к нему на шею.

— Дядя Говард! — верещала она, — Дядя Говард!

Незнакомец обхватил своими мускулистыми руками облаченную в скафандр девушку, поднял ее и поставил обратно на землю.

Энн повернулась к спутникам.

— Это мой дядя, Говард Картер, — представила она отшельника. — Вы о нем слышали. Лучшие друзья называют его Безумным Картером, из-за того, что он делает. Но ведь ты на самом деле не сумасшедший, правда?

— Только временами, — пророкотал Картер.

— Он то и дело уезжает в экспедиции, — рассказывала девушка, — И всегда объявляется в неожиданных местах. Но он при всем при том ученый, действительно хороший ученый.

— Я слышал о вас, доктор Картер, — заверил Кент, — Рад обнаружить вас здесь, внизу.

— Могли найти и что похуже, — заметил великан.

— Лопни моя селезенка, — сказал Чарли, — Человеческое существо живет на дне Безумного!

— Проходите, — пригласил Картер, — Сейчас всем будет по чашке горячего кофе.

Кент, радуясь возможности побыть без скафандра, вытянул ноги и оглядел помещение. Оно казалось огромным и более всего походило на обширную карстовую пещеру. Видимо, скалы, окаймлявшие Безумный, оказались источены пещерами и лабиринтами — идеальное место для базового лагеря.

Однако их занесло не просто в лагерь. Обстановка в помещении отличалась разнообразием и несколько озадачивала. Столы, стулья и обогреватели торчали вперемешку с лабораторным оборудованием и подозрительного вида механизмами. Одна из таких машин, стоявшая в углу, издавала непрерывное бормотание и пощелкивание. В другом углу прямо в воздухе между полом и потолком висел громадный шар, а исходившее из его глубин сияние было таким ярким, что на него невозможно было смотреть. Повсюду высились кучи тюков и штабеля коробок с материалами и инструментами.

— Похоже, вы планируете задержаться здесь на некоторое время, доктор Картер. — Кент обвел рукой пещеру.

Человек с золотистой бородой, сняв с плиты кофейник, коротко хохотнул. Его смешок эхом отдался во всем помещении.

— Может, останусь и надолго. Хотя вряд ли. Моя работа здесь почти завершена. — Картер разлил дымящийся кофе по чашкам, — Давайте все сюда.

Он занял место во главе маленького стола.

— Утомительная работа спускаться в Безумный. Почти пять миль.

Чарли поднес чашку ко рту, сделал большой глоток, тщательно вытер усы и бороду.

— Да, признаться, ничего себе прогулочка, — согласился он, — Двадцать марсианских лет я ставлю ловушки по каналам и никогда не видел ничего подобного. Что сотворило его, док?

Доктор Картер выглядел озадаченным.

— А, — сообразил он, — вы имеете в виду Безумный?

Чарли кивнул.

— На самом деле не знаю, — пожал плечами гигант, — С тех пор как прибыл сюда, я был слишком занят другими вещами, чтобы попытаться это выяснить. Уникальная впадина в поверхности планеты, но почему или как она возникла, понятия не имею. Хотя могу выяснить для вас за минуту, если хотите. Забавно, мне самому никогда не приходило в голову поинтересоваться.

Он оглядел стол, и глаза его остановились на Энн.

— Но есть кое-что, что мне хотелось бы знать! Каким образом моей драгоценной племяннице удалось меня выследить?

— Но я тебя не выслеживала, дядя Говард, — заверила девушка, — Я вообще тебя не искала. Даже не думала, что ты где-либо поблизости. Я полагала, что ты снова отправился в одну из своих безумных экспедиций.

Чарли подавился едой.

— Что? — переспросил он. — Вы охотились не за ним? — Старый траппер указал большим пальцем в сторону Картера.

— Нет, — покачала головой Энн. — Я искала Гарри Отшельника.

— Вот черт! — взорвался Чарли. — А я-то думал, мы его нашли. Решил, что ваш дядя и есть отшельник и что вы знали это с самого начала.

— Минуточку, — Вилка доктора Говарда Картера лязгнула по тарелке, — Что это за разговоры об отшельниках?

Он сурово посмотрел на Энн.

— Ты ведь не наговорила этим людям, что я отшельник?

— Черт, — подал голос Кент, — ну давайте же наконец признаем, что такого персонажа, как Гарри Отшельник, не существует. Он просто миф. Я вам твердил это всю дорогу.

Энн тем временем пустилась в разъяснения:

— Дело было так. Я искала Гарри Отшельника. Джим Брэдли, знаменитый исследователь, сказал мне, что если Гарри Отшельник действительно существует, то искать его нужно в Безумном. Он сказал, что канал Безумцев — единственное место, где человек может прожить какое-либо время с каким бы то ни было комфортом. И еще он сказал, что у него имеются причины полагать, что здесь кто-то живет. Поэтому я отправилась на поиски.

— Но, — перебил ее дядя, — зачем тебе понадобилось искать этого отшельника? Просто из любопытства?

— Нет, — девушка покачала головой, — не из любопытства. Видишь ли, дядя, это все из-за папы. Он опять попал в беду…

— В беду?! — рявкнул Картер. — Очередной эксперимент, полагаю? Что на этот раз? Вечный двигатель?

— Нет, не вечный двигатель. На этот раз он преуспел. Даже слишком. Он построил машину, как-то связанную с пространством-временем, с промежуточными измерениями, и попытался перебраться в иное измерение. Это было месяц назад.

— И он все еще не вернулся, — предположил великан.

— Откуда ты знаешь? — Энн подняла на него глаза.

— Потому что я предупреждал его, что так и будет, если он не прекратит баловаться с другими измерениями.

— Но какое отношение имел ко всему этому отшельник? — спросил Кент.

— Брэдли сказал мне, что, по его мнению, Отшельник на самом деле профессор Бельмонт. Ну, знаете, великий психиатр. Он пропал пару лет назад, и с тех пор от него не было вестей. Брэдли допускал, что он, возможно, проводит какие-то эксперименты здесь, внизу. Может, отсюда и пошла легенда об Отшельнике.

Чарли хихикнул.

— Первые истории о Гарри Отшельнике я слышал еще лет десять назад. Судя по вашим словам, мэм, они начали проникать в цивилизованное общество. Никто не взращивал их намеренно, они росли сами по себе.

Картер отодвинул тарелку.

— Бельмонт здесь появлялся, — Гигант подался вперед, положив локти на стол, — Но он мертв. Твари снаружи убили его.

— Убили! — Лицо у Энн побелело. — Ты в этом уверен?

Дядя кивнул.

— Он был единственным человеком, кто мог бы помочь папе, — напряженно произнесла девушка, — Он был единственным, кто мог бы понять…

— Мне Призраки сказали, — пояснил Картер, — Ошибки быть не может. Бельмонт мертв.

Чарли поставил кофейную чашку и уставился на Картера.

— Вы говорили с Призраками, мистер?

Великан кивнул.

— Лопни моя селезенка, — пробормотал старый траппер. — Кто бы мог подумать, что эти твари способны говорить.

Картер оставил без внимания его реплику.

— Энн, — обратился он к девушке, — возможно, я смогу что-нибудь для тебя сделать. Вернее, не сам. Призраки.

— Призраки? — переспросила Энн.

— Конечно Призраки. Что еще изучать здесь, как не Призраков? В Безумном их тысячи. Именно за этим шел сюда

Бельмонт. Когда он не вернулся и никто не смог его отыскать, я тайно отправился в это место. Я полагал, что он нашел нечто такое, о чем не хотел поведать остальному миру, поэтому и сам постарался не оставить следов, чтобы никто не пошел за мной.

— Но как Призраки могут кому-либо помочь? — спросил Кент. — Они явно существа совершенно иного порядка. Они не имеют ничего общего с человечеством. Никакого взаимопонимания.

Борода у Картера воинственно встопорщилась.

— Призраки, — произнес он, — существа свободные. Вместо протоплазмы они состоят из определенных силовых полей. Они существуют независимо от всего, что для нас жизненно необходимо. И все же это жизнь. Разумная жизнь. Они являются истинно господствующей расой Марса. Некогда они были не такими, как сейчас. Их нынешняя форма — продукт эволюции. Едоки эволюционировали, нарастив силикатные латы. Гончие и бобры противостояли среде, научившись обходиться минимумом еды и воды и отрастив густой мех, чтобы защититься от холода. Все это результат эволюции.

Призраки могли бы решить многие проблемы человечества, могли бы за одну ночь сделать нашу расу богоравной. Если бы захотели, конечно. Но они не захотят. У них нет ни способности жалеть или ненавидеть, ни стремления сделаться благодетелями. Им просто все равно. Они совершенно бесстрастно наблюдают за жалкой борьбой людей здесь, на Марсе, и если вообще что-то чувствуют, то разве что только некую разновидность самодовольной иронии.

— Но ты все-таки подружился с ними, — заметила Энн.

— Не подружился. Мы просто пришли к пониманию, заключили соглашение. Призракам недостает чувства сотрудничества и ответственности. У них отсутствует понятие лидерства. Призраки — истинные индивидуалисты, но они понимают, что именно эти недостатки встали на пути прогресса. Их знание при всем его величии тысячи лет пролежало в спячке. Они сознают, что при разумном руководстве могут пойти вперед и увеличить это знание, сделаться расой чисто интеллектуальных существ, ровней чему угодно в Солнечной системе, а то и во всей Галактике.

Картер задумался на мгновение, барабаня пальцами по столу.

— Я обеспечил им это руководство, — заявил он.

— Но как насчет папы? — напомнила Энн, — Вы с ним никогда не ладили, ненавидели друг друга, я знаю, но ты можешь помочь ему. Ты ведь поможешь ему, правда?

Ученый молча поднялся из-за стола и проследовал к той самой загадочной машине, что бормотала и щелкала в дальнем конце зала.

— Мой коммуникатор, — пояснил он. — Устройство, которое позволяет говорить с Призраками. Создано по принципу радио. Настраивается на частоты мысленных волн Призраков. Через эту машину проходит каждый клочок информации, которую Призраки желают мне передать. Мысли записываются на бобины тонкой проволоки. Чтобы узнать, что было передано на коммуникатор, мне остается лишь надеть мыслепередающий шлем, прокрутить через него бобины с проволокой, и их мысли соприкасаются с моим мозгом. Я ничего не слышу, ничего не чувствую — но я знаю. Мысли призраков отпечатываются у меня в мозгу, становясь моими собственными.

Чарли в изумлении затряс бородой.

— Тогда вам известно все, что происходит на Марсе, — восторженно произнес он, — Призраки повсюду, они все видят.

— Я знаю лишь то, что они считают необходимым мне сообщить, — поправил Картер, — А они в свою очередь имеют возможность выяснить все, что мне захочется знать.

— А как вы сами разговариваете с ними? — спросил Кент.

— Процесс один и тот же, — ответил ученый, — Шлем передает мои мысли им.

Картер взял шлем и водрузил на голову.

— Сейчас узнаю про твоего отца, — обратился он к Энн.

— Но он не в этом пространстве времени, — запротестовала девушка, — Он где-то еще.

Великан улыбнулся.

— Призраки все про него знают. Несколько недель назад они рассказывали мне о человеке, затерянном вне нашей пространственно-временной структуры. Должно быть, речь шла о твоем отце. А я и не подозревал.

Он посмотрел прямо на племянницу.

— Пожалуйста, поверь мне. Если бы я знал, кто это, я бы непременно что-нибудь предпринял.

Та кивнула, глаза у нее горели.

В пещере повисла долгая тишина. Наконец Картер снял с головы шлем и поставил его на металлическую подставку.

— Ну? Ты знаешь… Призраки знают что-нибудь о нем? — раздался нетерпеливый девичий голос.

Дядя кивнул.

— Энн, — сказал он, — твоего отца вернут. Ни один смертный не в силах вернуть его обратно в нормальное измерение, но Призраки могут. Они владеют способностью взаимодействовать с материальными предметами, искривлять мировые линии и перекручивать межизмеренческие координаты.

— Ты говоришь правду? — взволнованно спросила девушка. — Это не просто твой очередной розыгрыш?

Лицо в обрамлении золотой бороды широко ухмыльнулось, а затем помрачнело.

— Дитя, я не шучу с такими вещами. Это слишком серьезно.

Великан оглядел помещение, словно ожидая какого-то события.

— Твой отец будет здесь с минуты на минуту, — заявил он.

— Здесь?! — воскликнула Энн, — Здесь, в этой пещере?..

Ее голос внезапно прервался. Зал вдруг наполнился Призраками, и в самой их гуще материализовался человек — мужчина с морщинами изумления поперек лба, с сутулыми плечами, в очках с толстыми линзами. Словно от дуновения ветра Призраки исчезли, оставив человека в одиночестве.

— Папа! — подлетела к нему Энн, — Ты вернулся, папа!

Она бросилась к нему в объятия, а мужчина, глядя через

ее плечо, вдруг заметил гиганта с бородой.

— Да, Энн, — произнес он, — я вернулся.

Лицо его напряглось, когда Картер сделал шаг в их сторону.

— Ты здесь, — рявкнул доставленный Призраками незнакомец, — Так я и знал. Где что-то затевается, ты всегда поблизости.

У бородатого гиганта в горле клокотал смех.

— Стало быть, ты отважился сунуться в измерения, не так ли? — насмешливо поинтересовался он. — Ты же всегда мечтал это сделать. Великий Джон Смит, единственный человек, когда-либо выбиравшийся за пределы четырехмерного континуума.

Смех его, казалось, сотряс пещеру.

— Полагаю, ты меня вытащил, — процедил Смит сквозь зубы, — Поэтому можешь насмехаться надо мной.

Мужчины стояли, меряясь взглядами, и Кент кожей ощутил существующее между ними непримиримое противоречие, не поддающееся доводам разума.

— Я не стану благодарить тебя за это!

— Что ж, Джон, я и не рассчитывал, — хохотнул Картер, — Я знал, что ты меня за это еще больше возненавидишь, а старался вовсе не ради тебя. Я сделал это для твоей девочки. Ради твоего спасения она примчалась сюда из Лэндинг-Сити, преодолев сотни миль пустыни и каналов. Она спустилась в Безумный. Для нее я это сделал. Для нее и для двух храбрых парней, которые ей помогли.

Смит явно впервые заметил Кента и Чарли.

— Благодарю вас, — кивнул он, — за все, что вы сделали.

— Ерунда, — отозвался Чарли, — Ничего особенного. Мне всегда хотелось проведать Безумный. Никто еще не выбирался отсюда в своем уме. Большинство вообще не выбирались.

— Если бы не мои Призраки, вы бы тоже не выбрались, — напомнил ему Картер.

— Отец, — взмолилась Энн, — ты не должен вести себя так. Дядя Говард вернул тебя назад. Он единственный человек, который оказался на это способен. Если бы не он, ты бы до сих пор пребывал в другом измерении.

— Каково это, Джон? — поинтересовался Картер, — Темно и ничего не видно?

— Между прочим, — отозвался Смит, — именно так и было.

— Это ты так думал, — хихикнул великан, — Потому что у тебя не было нужных ощущений и способности к восприятию, чтобы видеть, слышать или установить какие-либо связи или ассоциации в том мире. Неужели ты на самом деле думал, что твои жалкие человеческие чувства буду служить тебе в подобном месте?

— Что ты об этом знаешь? — прорычал Смит.

— Призраки, — ответил Картер, — Не забывай, Призраки рассказывают мне все.

Великан обвел взглядом пещеру.

— А теперь, боюсь, вам пора. — Золотобородый гигант посмотрел на Энн, — Я сделал, что от меня требовалось, не так ли?

Она кивнула и поинтересовалась:

— Ты нас выгоняешь?

— Называй это так, если хочешь, — пожал плечами Картер. — Мне нужно работать. Дел непочатый край. Одна из причин, по которым я забрался в самую глубину канала Безумцев, — необходимость побыть одному.

— Эй, послушайте, мистер, — резко произнес Чарли, — подъем из Безумного долог. Еще дольше добираться до нашего иглу. Вы же не выставите нас, не дав отдохнуть?

— Не обращайте внимания на этого безумца, — заметил Смит. — Он всегда был таким. Разум просыпается в нем лишь изредка.

Картер, словно не слыша слов брата, обратился к Чарли:

— Вам не придется идти назад пешком. Там, снаружи, мой ракетный корабль. Возьмите его. — Великан хихикнул, — Можете не возвращать. Это мой подарок.

— Но дядя! — воскликнула Энн, — А как же ты?

— Не беспокойся. Мне он не понадобится. Призраки в мгновение ока могут доставить меня куда угодно — стоит только передать им мое пожелание. Я перерос ваши глупые ракетные корабли. Как и множество других вещей.

Он обвел рукой пещеру и указал на сияющий шар, что висел между полом и потолком.

— Чистая энергия. Внутри этой сферы из силовых волн генерируется колоссальная мощь. Постоянный, эффективный и очень надежный источник энергии. Это единственная оболочка, способная выдержать невероятное давление и любую температуру.

Великан умолк, огляделся.

— Одна из вещей, которым я научился, — продолжил он, — Только одна из многих. Призраки — мои учителя, но со временем я стану их повелителем.

В его глазах зажегся безумный огонек фанатизма.

— Эй, парень, — подал голос Кент, — да ты прославишься как величайший ученый, какого знал мир.

Глаза Картера, казалось, вспыхнули.

— Нет, не прославлюсь! Потому что не собираюсь никому ничего рассказывать. Почему я должен что-то кому-то рассказывать? Что такого сделало для меня человечество? — Его смех гремел и отдавался эхом под сводами, — Сами ищите! — выкрикнул он, — Идите и ищите сами! Вы потратите на это миллион лет!

Голос его сделался спокойнее.

— Призраки практически бессмертны. Не абсолютно, но близко к тому. Прежде чем покончить с исследованиями, я сам стану бессмертным. Есть способ. Еще немного — и я им овладею. Я стану Призраком! Сверх-Призраком — существом чистой силы. И когда это произойдет, мы с остальными Призраками покинем изношенный мир. Мы выйдем в бездну и построим новый мир, совершенный. Мы будем жить целую вечность, будем наблюдать и смеяться над глупыми трепыханиями мелких людишек.

Четыре пары глаз, не мигая, следили за ним.

— Ты говоришь это не всерьез, Говард, — запротестовал Смит. — Ты не можешь так думать.

Безумный огонь исчез из глаз Картера.

— Почему, Джон? — поинтересовался он гулким от готового прорваться наружу смеха голосом.

Сунув руку за пазуху, Картер извлек маленький предмет, блеснувший в свете радиевых колб. Все увидели висевший на цепочке ключ. Гигант через голову снял с шеи цепочку и протянул ключ Кенту.

— От ракетного корабля, — пояснил он, — Топливные баки почти полные. Поднимете его под углом градусов в тридцать, чтобы миновать скалы.

Молодой траппер взял ключ и неловко повертел в руках.

— Надеюсь, ваше путешествие будет приятным, — не без ехидства произнес Картер и церемонно поклонился.

Двое трапперов, девушка и профессор, медленно повернулись и направились к двери.

— И скажите всем, кого встретите, — крикнул им вслед великан, — чтобы не пытались спускаться в Безумный. Передайте им, что у них могут быть неприятности.

Чарли обернулся:

— Мистер, по-моему, у вас не все дома.

— Вы не первый, кто мне это говорит, — успокоил его Картер, — И может быть… Что ж, порой мне кажется, что они правы.

Крепкий и надежный ракетный корабль несся над красными пустынями. Далеко внизу беспорядочное пересечение каналов, имевших более глубокий оттенок, казалось вытравленным огненными линиями.

— Вот тебе, парень, и еще одна история, чтобы рассказывать мальчишкам, — обратился Чарли к Кенту, — Очередная байка про Гарри Отшельника.

— Не поверят, — отмахнулся молодой траппер. — Выслушают, а потом немного подправят и перескажут еще кому-нибудь. А кто-то другой добавит что-то свое. Все, что мы можем, Чарли, это дать жизнь другому, еще более великому, Гарри Отшельнику.

Сидящая рядом с отцом Энн улыбнулась.

— Ну просто парочка мифотворцев.

Чарли, почесывая бороду, изучал проплывающий внизу пейзаж.

— Знаете, — произнес он, — я по-прежнему думаю, что тот парень не в своем уме. Он попытается превратиться в Призрака — и сделается самым что ни на есть обычным земным привидением. Тем, которых просто не существует…

Призрак материализовался внезапно, слегка мерцая в кабине…

И впервые за известное человеку время — возможно, впервые за всю историю — призрак заговорил. Голосом, который все мгновенно узнали. Громкий и насмешливый, он принадлежал великану из канала Безумцев:

— Вы действительно так считаете?

В следующее мгновение Призрак потускнел и пропал из глаз.

Было непохоже, что она из тех, кто хочет уйти в Сон. Однако, подумал Норман Блэйн, кто может это сказать? Он записал имя, которое она нацарапала в блокноте вместо того, чтобы проставить в бланке заявления.

Он записал его медленно, тщательно, чтобы дать себе время подумать, так как здесь было что-то непонятное.

Люсинда Сайлон.

Странное имя, подумал он. Не похоже на настоящее. Больше напоминает сценический псевдоним, взятый, чтобы прикрыть обычную Сюзанну Браун или Бетту Стил, или любое другое из общеупотребительного набора имен.

Он записал его медленно, чтобы подумать, но не мог думать очень хорошо. В его голове беспорядочно роилось слишком много другого: странные слухи, которые уже несколько дней передавали шепотом в Центре, его собственную связь с этими слухами и данный ему совет. Это было нечто забавное о работе. Совет был таков: не доверяйте Феррису (как будто он нуждался в таком совете!), хорошенько проверьте то, что он предложит. Это был доброжелательный совет, но не очень полезный.

И был хватающийся за лацканы Болтун, поймавший его нынче утром на стоянке и вцепившийся, когда Блэйн попытался отодвинуть его. И Гарриет Марш, с которой у него было свидание прошлой ночью.

И вот, наконец, эта женщина по другую сторону стола.

Хотя это глупо, сказал себе Блэйн, думать так, привязывать ее ко всему остальному; все столкнулось, как плывущие по воде щепки, в его голове. Здесь не может быть никакой связи — просто не может быть.

Я Люсинда Сайлон, сказала она. Было нечто в этом имени и в том, как она его произнесла — слабая ритмика тона, явно предназначенная, чтобы придать имени изящество и блеск, — включившее крошечный звоночек тревоги в его мозгу.

— Вы из «Развлечений»? — небрежно сказал он. Это был хитрый вопрос из тех, что следовало задавать правильно.

— Ну, нет, — ответила она. — Нет.

Прислушиваясь к тому, как она произносит это, Блэйн не нашел ничего подозрительного. В ее голосе слышался отголосок трепещущего счастья, заставившего его предположить, что она, должно быть, из «Развлечений». И это было так, как должно. Это была реакция, которую проявляло большинство людей — польщение от предположения, что они принадлежать к баснословной гильдии «Развлечения».

Он сделал ей комплимент.

— Я бы предположил, что вы оттуда.

Он прямо взглянул на Люсинду Сайлон, наблюдая за выражением ее лица, но искал и другие признаки.

— Мы здесь умеем судить о людях, — сказал он. — И редко ошибаемся.

Она не сморгнула. Никакой реакции — ни вздрагивания от вины, ни малейшего смущения.

Ее волосы были цвета меда, глаза синие, как у китаянки, а кожа такая молочно-белая, что приходилось взглянуть во второй раз, чтобы убедиться, что она настоящая.

Не много у нас бывает таких, как она, подумал Блэйн. Обычно приходят старые, больные и разочаровавшиеся. Отчаявшиеся и потерпевшие крушение.

— Вы ошиблись, мистер Блэйн, — сказала она. — Я из «Образования».

Он записал в блокноте «Образование» и сказал:

— У вас очень хорошее имя. Легкое для произношения. Оно хорошо бы пошло на сцене. — Он оторвал взгляд от блокнота и продолжал, улыбаясь — заставляя себя улыбаться вопреки растущему в нем необъяснимому напряжению: — Однако, это не просто имя, я уверен в этом.

Она не улыбнулась, и он мельком подумал, не сказал ли неловкость. Он быстро пропустил в уме слова, которые только что сказал, и решил, что не был бестактным. Вы знаете, как управлять людьми, вы должны знать, как управлять ими. И вы отлично знаете, как управлять собой — как заставить свое лицо выражать одно, в то время как вы думаете совсем другое.

Нет, слова его были комплиментом, и не из самых плохих. То, что она не стала улыбаться, может что-то значить — или не значить ничего, не считая того, что она умна. Норман Блэйн не обрадовался, что Люсинда Сайлон умный и самый невозмутимый клиент, какого он когда-либо видел.

Хотя невозмутимость сама по себе не слишком необычна. Сюда приходят невозмутимые люди — невозмутимые и расчетливые, рассчитавшие все наперед и знающие, что им нужно. Приходят также и другие, отрезавшие себе все пути к отступлению.

— Вы хотите выбрать Сон, — сказал он.

Она кивнула.

— И Сновидение…

— И Сновидение, — подтвердила она.

— Я полагаю, вы это хорошо обдумали. Вы не пришли бы, конечно, если бы у вас были какие-то сомнения.

— Я хорошо все обдумала, — сказала она ему, — и не сомневаюсь.

— У вас еще есть время. У вас будет время изменить свое решение до самого последнего момента. Мы очень стремимся, чтобы это твердо запечатлелось в вашем сознании.

— Я не изменю решения, — сказала она.

— Мы всегда стремимся дать вам возможность подумать. Мы не пытаемся изменить ваше решение, но настаиваем на полном понимании, что ваш выбор — единственно возможный. Вы ничем не обязаны нам. Неважно, как далеко мы зашли, это ни к чему не обязывает. Может быть сфабриковано Сновидение, вы можете произвести оплату, вы уже можете войти в хранилище — и все же решение можно изменить. Тогда Сновидение может быть уничтожено, деньги возвращены и контракт аннулирован.

— Я все поняла, — сказала она.

Он спокойно кивнул.

— Мы все основываем на понимании.

Он взял ручку и записал ее имя и гильдию на бланке заявления.

— Возраст?

— Двадцать девять.

— Замужем?

— Нет.

— Дети?

— Нет.

— Ближайшие родственники?

— Тетя.

— Ее имя?

Она сказала ему имя, и он записал его вместе с адресом, возрастом и гильдией.

— Еще?

— Больше никого.

— Ваши родители?

Родители умерли много лет назад, сказала она. Она — единственный ребенок. Она сообщила имена родителей, их гильдии, возраст в момент смерти, их последнее место жительства, место захоронения.

— Вы будете проверять все это? — спросила она.

— Мы проверяем все.

Это был момент, когда большинство клиентов — даже те, которым нечего было скрывать — начинали нервничать, неистово рыться в памяти в поисках какого-нибудь давно забытого инцидента, который могла бы обнаружить проверка.

Люсинда Сайлон не нервничала. Она спокойно сидела, ожидая дальнейших вопросов.

Норман Блэйн задал их: ее номер в гильдии, членская карточка, ее нынешний начальник, последний медосмотр, психические и физические отклонения и болезни — и все другие тривиальные вопросы о подробностях повседневной жизни.

Наконец, он замолчал и положил ручку.

— По-прежнему нет сомнений?

Она покачала головой.

— Повторяю еще раз, — сказал Блэйн, — мы хотим быть совершенно уверенными, что получили добровольного клиента. Иначе у нас не могло бы быть законного положения. Но, кроме того, существует еще вопрос этики…

— Я так понимаю, — сказала она, — что мы очень этичны.

Это могло быть насмешкой, и если так, то это очень умная насмешка. Он попытался решить, так ли это, и не смог.

— Мы должны быть этичными, — сказал он. — Такое учреждение, чтобы выжить, должно основываться на высшем кодексе этики. Вы отдаете свое тело в наши руки для безопасного хранения на определенное число лет. Кроме того, вы отдаете нам свое сознание, хотя и в меньшей степени. Во время работы с вами мы получаем множество сведений о вашей интимной жизни. Чтобы вести такую работу, мы должны иметь полное доверие не только наших клиентов, но и широкой общественности. Малейший скандал…

— У вас никогда не бывало скандалов?

— В прежние времена было несколько. Теперь они забыты, и мы надеемся, что таковыми они и останутся. Эти скандалы заставили нашу гильдию понять, как важно, чтобы мы сохраняли свою свободу от любого профессионального давления. Скандал в любых других гильдиях не больше, чем юридическое дело, которое может быть решено в суде, а затем прощено и забыто. Но нас не простят и не забудут. Мы это не переживем.

Сидя здесь, Норман Блэйн думал, что гордится своей работой. Яркая и блестящая, уютная и довольная гордость хорошо выполненной работой. И это чувство не принадлежало ему одному, его испытывал любой служащий Центра. Они могли быть непочтительными, когда болтали среди своих, но гордость была, скрытая под непочтительностью и проявляющаяся в работе.

— Вы говорите почти как посвященный, — сказала она.

Снова насмешка? — подумал он. Или это лесть под стать его собственной? Он слегка улыбнулся своим мыслям.

— Не посвященный, — сказал он. — По крайней мере, мы никогда не думаем о себе так.

И это не совсем правда, подумал он. Наступало время, когда каждый из них начинал думать о себе, как о посвященном. Об этом, конечно, никто не мог сказать вслух — но думали все именно так.

Это странное положение, подумал он, гордясь работой, свирепая лояльность самой гильдии и затем рвущая глотки конкуренция и политика Центра, находящаяся между гордостью и лояльностью.

Взять, например, Реймера. Реймера, который после стольких лет работы был близок к увольнению. На днях был разговор — известный всем секрет, шепотом передававшийся по Центру. К этому, якобы, приложил руку Феррис, каким-то образом в это был замешан Лев Гизи; и были другие, о которых упоминали. Например, сам Блэйн, упоминавшийся как один из тех, кто мог заменить Реймера. Слава Богу, все эти годы он держался в стороне. В политике Центра слишком много интриг. А Норману Блэйну достаточно и своей работы.

Хотя было бы прекрасно, подумал он, если бы я взял место Реймера. Оно было на ступеньку выше, прекрасно оплачивалось и может, если бы он получал больше, то сумел бы уговорить Гарриет бросить работу в газете и…

Он заставил себя вернуться к делу.

— Есть определенные соображения, которые вы должны принять во внимание, — сказал он женщине по другую сторону стола. — Вы должны понять все, что влечет за собой ваше решение, прежде чем двигаться дальше. Вы должны понять, что когда погрузитесь в Сон, то проснетесь в цивилизации, отличающейся от вашей собственной. Планеты не будут стоять на месте, пока вы спите, они будут развиваться — по крайней мере, мы надеемся на это. Они станут очень отличаться от нынешних. Изменится мода в одежде, манеры. Мысли, речь и перспективы — все будет иным. Вы проснетесь чужой в мире, который оставит вас далеко позади, вы будете старомодной. Появятся издания, на которые сейчас нет ни малейшего намека. Могут развиться правительства и станут другими обычаи. То, что незаконно сегодня, может стать совершенно приемлемым завтра. То, что приемлемо и законно сегодня, может стать оскорбительным и незаконным потом. Все ваши друзья будут мертвы…

— У меня нет друзей, — сказала Люсинда Сайлон.

Не обращая на нее внимания, он продолжал:

— Я пытаюсь внушить вам, что, проснувшись, вы уже не сможете вернуться в этот мир, вашего мира больше не будет существовать. Ваш мир давно будет мертв, вы должны будете приспосабливаться, должны будете взять курс на переориентацию. В конечном счете, в зависимости от степени осознания личности, изменения в культуре могут быть велики, и переориентация должна будет произойти как можно быстрее. Мы должны будем дать вам не только факты перемен, которые произойдут, пока вы спите, мы должны достигнуть принятия вами этих перемен. Пока вы не приспособите не только ваши знания, но и культуру, мы не сможем позволить вам уйти. Чтобы жить нормальной жизнью в том мире, в котором вы проснетесь, вы должны будете принять его так, словно родились в нем — вы должны будете, фактически, стать его частью. А это частенько бывает длительным и неприятным процессом.

— Я все поняла, — сказала она. — Я готова принять все условия, которые вы предложите.

Она совершенно не колебалась. Люсинда Сайлон не выказывала ни сожаления, ни нервозности. Она была так же холодна и спокойна, как и тогда, когда входила в кабинет.

— Теперь, — сказал Блэйн, — причина.

— Причина?

— Причина, почему вы хотите уйти в Сон. Мы должны ее знать.

— Ее вы тоже проверите?

— Да. Видите ли, мы должны быть уверены. Есть много причин… гораздо больше, чем вы думаете.

Он продолжал говорить, давая ей возможность успокоиться и изложить причину. Очень часто это было не самым трудным из всего, с чем сталкивался клиент.

— Есть такие, — сказал он, — кто уходит в Сон, потому что болен неизлечимой в настоящий момент болезнью. Эти люди заключают контракт не на определенный срок, а лишь до того дня, когда будет открыто средство. Затем некоторые хотят протянуть время до возвращения любимого со звезд — выждать по субъективному времени Земли, поскольку время полетов при скорости света быстрее. И есть люди, которые хотят проспать до того момента, пока сделанный ими вклад не вырастет настолько, чтобы превратить их в богачей. Обычно мы пытаемся отговорить их от этого. Мы вызываем экономистов, которые пробуют доказать им…

Она прервала его.

— Может быть, скука будет достаточной причиной? — просила она. — Просто скука.

Он написал в графе причины «скука» и пододвинул к ней заявление.

— Можете подписать его позже.

— Я могу подписать его сейчас.

— Мы предпочитаем, чтобы вы немного подождали.

Блэйн повертел в руках ручку, пытаясь обдумать все еще раз интересно, почему эта клиентка так беспокоит его? В Люсинде Сайлон было что-то не то, и он не мог определить, что именно. Да, он знал, что умеет разбираться в людях, он встречался с разными клиентами…

— Если хотите, — сказал он, — мы можем обсудить Сновидение. Обычно мы этого не делаем, но…

— Давайте обсудим, — сказала она.

— В Сновидении нет необходимости, — начал он. — Некоторые уходят в Сон без Сновидений. Я не хочу выставлять аргументы за простой Сон без Сновидений, но по многим причинам для меня простой Сон предпочтительнее. Вы не почувствуете времени — час или столетие покажутся вам не дольше секунды. Вы уснете и словно сразу же проснетесь…

— Я хочу Сновидение, — сказала она.

— В таком случае мы рады обслужить вас. Какого рода Сновидение?

— Дружелюбное. Спокойное и дружелюбное.

— Никакого возбуждения? Никаких приключений?

— Ну, может быть, иначе получится слишком монотонно. Но, будьте так добры, элегантные.

— Возможно, воспитанное общество? — предложил Блэйн. — Мужчина, который заботится о своих манерах.

— И никакой конкуренции, никакой спешки за чем бы то ни было.

— Старый, солидный дом, — продолжал Блэйн. — Хорошее положение в обществе, высокие семейные традиции, достаточный доход, устраняющий заботу о деньгах.

— Это звучит несколько старомодно.

— Такое Сновидение вы заказали.

— Конечно, — сказала она. — Что я подумала? Это может быть мило. Такое… такое… — Она рассмеялась. — Такое, о чем можно только мечтать.

Он рассмеялся вместе с ней.

— Вам нравится это? Мы можем его изменить, приблизить к современности.

— Не вздумайте, это то, что я хочу.

— Вы хотите быть молодой, я полагаю, моложе, чем сейчас… шестнадцати-семнадцати лет.

Она кивнула.

— И хорошенькой. Конечно, вы будете красавицей, что бы мы ни сделали.

Она не ответила.

— Много поклонников, — продолжал он. — Мы можем создать массу поклонников.

Она кивнула.

— Сексуальные приключения?

— Немного, однако не переборщите.

— Мы удержимся в рамках достоинства, — пообещал он. — Вы не пожалеете, мы дадим вам Сновидение, за которое вам не будет стыдно. У вас останутся счастливые воспоминания о нем. Затем, естественно, будет несколько разочарований — счастье не может длиться вечно, не теряя новизны. Даже в Сновидении должно быть что-то, на чем вы можете основать сравнительные ценности.

— Я во всем полагаюсь на вас.

— Отлично, тогда мы поработаем над этим. Вы можете прийти, скажем, через три дня? Тогда у нас будет черновой набросок, и мы сможем откорректировать его вместе. Может понадобиться с полдюжины… ну, назовем их заготовками, прежде чем мы получим то, что вы хотите.

Люсинда Сайлон встала и протянула ему руку. Пожатие ее было твердым и дружественным.

— Я зайду в кассу и внесу плату, — сказала она. — И спасибо, большое спасибо.

— Не стоит платить так рано.

— Я буду чувствовать себя лучше, если заплачу.

Норман Блэйн посмотрел, как она уходит, затем снова сел. Зажужжал селектор.

— Да, Ирма?

— Звонила Гарриет, — сказала секретарша. — Вы были с клиентом и вас нельзя было отрывать. Она оставила сообщение.

— Что она хочет?

— Только чтобы вы знали, что она не будет ужинать с вами сегодня вечером. Она сказала что-то о задании и о большом жуке с Центавра.

— Ирма, — сказал он, — разреши мне дать тебе совет. Никогда не заводи любовь с журналистами. На них нельзя полагаться.

— Вы забыли, мистер Блэйн, я замужем за транспортником.

— Я так и думал, — сказал Блэйн.

— Здесь ждут Джордж и Герб. Они лупят друг друга по спинам и катаются по полу. Заберите их у меня, пока я не сошла с ума.

— Пошлите их сюда, — сказал он.

— Они нормальны?

— Джордж и Герб?

— Кто же еще?

— Конечно, Ирма, это их единственный метод работать.

— Приятно узнать это, — сказала она. — Я гоню их к вам.

Он уселся и посмотрел на двух вошедших. Они мигом развалились на стульях.

Джордж бросил ему папку.

— Сновидение Дженкинса. Мы разработали его.

— Это сопляк, который жаждет участвовать в большой охоте, — сказал Герб. — Мы послали его в джунгли и заполнили их болотами, насекомыми и жарой. Мы напичкали их кошмарными прожорливыми чудовищами. Они подстерегают его за каждым кустом.

— Это не охота, — сказал Джордж, — а битва на бегу. Не может быть, чтобы он не испугался. Будь я проклят, если смогу представить себе такого парня.

— Нужно применить все способы, — сказал Блэйн.

— Конечно же, мы применили их все.

— В один прекрасный день, — сухо сказал им Блэйн, — вы так растолстеете, что вас придется уволить по Условиям.

— Это невозможно, — сказал Герб. — Для этого нужно иметь медицинскую степень, а ваши парни не могут даже палец перевязать.

Джордж пожал плечами.

— Нам нечего об этом беспокоиться, об этом заботится Мирт. Когда мы доходим до свинского веса, она быстро его сгоняет.

Блэйн отложил папку.

— Просмотрю сегодня перед сном. — Он раскрыл блокнот. — Здесь у меня нечто другое. Причешитесь и ведите себя хорошо, прежде чем я введу вас в курс дела.

— Это которая только что вышла?

Блэйн кивнул.

— Я состряпаю для нее Сновидение, — сказал Герб.

— Ей нужен покой и благородство, — сообщил им Блэйн. — Воспитанное общество. Современную версию старых плантаторских времен середины девятнадцатого века. Ничего грубого, только магнолии и белые колонны, лошади на васильковом поле.

— Ликер, — сказал Герб, — океаны ликера. «Бурбон» и листья мяты, и…

— Коктейли, — сказал Блэйн, — но не слишком много.

— Цыплята фри, — вступил в действие Джордж. — Арбуз. Лодки на реке. Любовник.

— Не так быстро, у тебя неправильный подход. Медленно и легко. Смягченно. Медленная воображаемая музыка. Нечто вроде вечного вальса.

— Мы можем ввести войну, — сказал Герб. — В те времена сражались вежливо. Сабли и красивые формы.

— Она не хочет войны.

— Но должно же быть хоть какое-то действие!

— Никаких действий… или очень немножко. Ни спешки, ни конкуренции. Покой…

— А мы-то, — пожаловался Джордж, — все плескались в болотистых джунглях.

Зажужжал селектор.

— Вас хочет видеть босс, — сказала Ирма.

— Ну, скажи ему…

— Он хочет видеть вас немедленно.

— Охо-хо, — сказал Джордж.

— Вы мне всегда нравились, Норм, — сказал Герб.

— Ладно, — сказал Блэйн в селектор, скажи ему, что я сейчас буду.

— После стольких лет… — с печальным видом произнес Герб. — Резать глотки и втыкать в спины ножи, чтобы продвигаться вперед и теперь прийти к этому…

Джордж провел указательным пальцем по горлу и причмокнул, как лезвие, вонзающееся в плоть.

Они всегда были шутниками.

Лев Гизи был деловым агентом гильдии «Сны». Много лет он управлял ей железной рукой и обезоруживающей улыбкой. Он был лояльным и требовал лояльности, он раздавал резкие, решительные наказания столь же быстро, как и похвалы.

Работал он в разукрашенном кабинете, но за обшарпанным столом, за который упорно цеплялся вопреки всем усилиям снабдить его новым. Для него стол, должно быть, был символом — или воспоминанием — жестокой борьбы за достижение нынешнего положения. Он начинал за этим столом, и стол следовал за ним из кабинета в кабинет, пока он кулаками расчищал себе путь вперед, с фундамента организации до самой вершины. Стол был старый и обшарпанный, непохожий на него самого. Казалось, что стол в течение всех этих лет принимал на себя удары и помогал ему продвигаться.

Но этот удар стол не смог принять за него. Лев Гизи сидел на стуле за своим столом и был совершенно мертв. Голова упала на грудь, локти покоились на подлокотниках и руки еще стискивали их.

Комната была совершенно спокойная, как и человек за столом. И спокойствие в комнате казалось передышкой за все годы борьбы и планирования. Спокойствие было каким-то настоятельным, словно знало, что передышка не может продлиться долго. В любую секунду сюда мог войти другой человек и сесть за стол — скорее всего, за другой стол, потому что никто, кроме Гизи, не захочет сидеть за таким обшарпанным столом — и снова начать борьбу и суматоху.

Норман Блэйн остановился на полпути между дверью и столом. Тишина в кабинете, так же, как и упавшая на грудь голова, подсказали ему, что случилось.

Он остановился и услышал тиканье часов на стене, звук вполне обычный до сего момента в этом месте. Он услышал почти неслышное стрекотание пишущей машинки в приемной, далекое шуршание колес по асфальту на шоссе, идущем мимо Центра.

Краешком сознания он подумал: смерть, спокойствие и тишина, все вместе, рука об руку. Затем его мысли рванулись тугой пружиной освободившегося ужаса.

Блэйн сделал медленный шаг вперед, затем еще один, идя по ковру, поглощавшему звуки шагов. Он еще не осознал всех последствий происшедшего: что за несколько минут до этого деловой агент попросил его зайти, что он нашел Гизи мертвым, что из-за этого на него может пасть подозрение.

Он подошел к столу, на краю которого, прямо перед ним, стоял телефон. Он взял трубку и, когда раздался голос с коммутатора, сказал:

— Охрану, пожалуйста.

Он услышал щелчок, а затем:

— Охрана.

— Пожалуйста, Ферриса.

И тут Блэйна затрясло — пальцы задрожали, лицо исказилось, сдавило грудь, стиснуло горло, во рту внезапно пересохло. Он сжал зубы и подавил дрожь.

— Феррис слушает.

— Это Блэйн. «Фабрикации».

— О, да, Блэйн. Чем вам обязан?

— Гизи вызвал меня к себе. Когда я вошел, он был мертв.

Наступила пауза — не очень длинная — затем:

— Вы уверены, что он мертв?

— Я не прикасался к нему. Он сидит в кресле и кажется мне мертвым.

— Еще кто-нибудь знает об этом?

— Никто. Даррел нет в приемной, но…

— Вы никому не кричали, что он мертв?

— Ни слова. Я подошел к телефону и вызвал вас.

— Вы славный парень! Вы умеете работать головой. Оставайтесь там, ни с кем не разговаривайте, никого не впускайте и ни до чего не дотрагивайтесь. Мы выезжаем.

Связь прервалась, и Норман Блэйн положил трубку на место.

Кабинет все еще отдыхал, но это продлится недолго. Скоро сюда ворвется Пауль Феррис со своими головорезами.

Блэйн неуверенно стоял возле угла стола и ждал. И теперь у него, наконец, было время поразмыслить, теперь, когда шок прошел и факт начал доходить до сознания, у него появились новые мысли.

Он нашел Гизи мертвым, но поверят ли они, что Блэйн нашел его мертвым? Блэйна спросят, как он сможет доказать, что нашел Льва Гизи мертвым?

Зачем Гизи вызвал его? — будет вопрос. Часто ли Гизи вызывал вас раньше? Некоторое отклонение в вашей работе… Как ваша частная жизнь? Не совершили ли вы некую неосмотрительность?

Он покрылся потом, размышляя над этими вопросами.

Феррис был совершенным. Нужно быть совершенным и безжалостным, чтобы возглавлять «Охрану». Его ненавидели с первого взгляда, и страх был необходимым фактором, чтобы противодействовать ненависти.

«Охрана» была необходима. Гильдия — громоздкая организация, и ее нужно было держать в руках. Интриги должны вырываться с корнем. Уклонизм — сделки с другими гильдиями — должен быть уничтожен раз и навсегда. В лояльности любого ее члена не должно быть никаких сомнений, и для эффективности всего этого нужна железная рука.

Блэйн хотел опереться на стол, но вспомнил, что Феррис велел ему ни до чего не дотрагиваться.

Он отдернул руку и опустил ее, что показалось неуклюжим и неестественным. Он заложил руки за спину и стал покачиваться взад и вперед.

Он нервничал.

Он резко обернулся посмотреть на Гизи, опущена ли его голова на грудь, стискивают ли руки подлокотники. На секунду Блэйн представил себе, что Гизи вовсе не мертв, что он поднял голову и глядит на него. И если бы это было так, то Блэйн удивился бы.

Но удивляться не пришлось. Гизи по-прежнему был мертв.

И теперь, впервые за все время, Норман Блэйн начал смотреть на него в связи с кабинетом — не как на единственно интересное, но как на человека, который сидит в кресле, которое стоит на ковре, который лежит на полу.

Раскрытая ручка Гизи валялась на столе перед ним, словно прокатившись по листу бумаги. Очки Гизи лежали возле ручки, с другой стороны стоял стакан с остатками воды на дне, возле него лежала пробка от графина, из которого Гизи совсем недавно налил в стакан.

А на полу возле ноги Льва Гизи лежал единственный листочек бумаги.

Блэйн стоял, глядя на него, и думал, что это такое. Это какой-то бланк, решил он, и на нем что-то написано. Он обогнул стол, чтобы лучше его разглядеть, движимый нелогичным любопытством.

Он наклонился, чтобы прочесть написанное, и в глаза бросилось имя: НОРМАН БЛЭЙН!

Он наклонился еще ниже и поднял листок с ковра. Это был приемный бланк, датированный позавчерашним днем, и он указывал Нормана Блэйна как начальника отдела «Записей Снов». Приказ вступал в силу с полуночи сегодняшнего дня. На нем стояли должная подпись и печать.

Дело Джона Реймера, подумал Блэйн, то, о чем несколько недель шептались по всему Центру.

На секунду он почувствовал торжество. Выбрали его. Он был подходящим для этой работы! Но это было больше, чем торжество. У него была не только работа, у него были ответы на вопросы, которые ему зададут.

Почему вас вызвали? — спросят его. Теперь он может ответить. С этим документом в кармане он может ответить.

Но у него мало времени. Он положил листок на стол и свернул его на треть, заставив себя потратить время, чтобы сделать это тщательно. Затем так же тщательно он свернул на треть другой листок и положил его в карман. Потом повернулся к двери и стал ждать.

В следующую секунду в кабинет вошли Пауль Феррис и с полдюжины его головорезов.

Феррис был ловким чиновником. Он был первоклассным полицейским и обладал преимуществом, выглядя, как преподаватель колледжа. Некрупный. Волосы гладкие, а глаза утомленно смотрят из-под очков.

Он удобно развалился в кресле за своим столом и сложил руки на животе.

— Я должен задать вам несколько вопросов, — сказал он Блэйну. — Естественно, только для протокола. Причиной смерти послужило вроде бы самоубийство. Яд. Мы не знаем, какой именно, пока Док не проведет вскрытие.

— Я понимаю, — сказал Блэйн.

И подумал: конечно же, я понимаю. Только я знаю, как вы работаете. Убаюкиваете человека, затем бьете его по животу.

— Мы с вами долго работали вместе, — продолжал Феррис. — Не совсем вместе, но под одной крышей и для одной цели. Я знаю, что мы будем продолжать тот же курс.

— Ну, конечно, — сказал Блэйн.

— Насчет встречи, — продолжал Феррис. — Вы сказали, что получили назначение в учрежденческом конверте.

Блэйн кивнул.

— Сегодня утром он был в моей мусорной корзине, я полагаю. Я, кажется, больше ничего туда не выкидывал.

Это было достаточно верно: он ничего не выкидывал в корзину за последний час. И еще одно — внутриведомственная корреспонденция не регистрировалась.

И еще одно: уборщицы опустошали корзины с мусором ровно в 11.30, а сейчас была четверть первого, и все, что было в его корзине, уже сгорело.

— Вы положили бланк в карман и забыли о нем?

— Я о нем не забыл, но в это время у меня был посетитель. Затем, когда посетитель ушел, пришли два фабрикатора. Я проработал с ними парочку пунктов, когда позвонил Гизи и попросил меня зайти.

Феррис кивнул.

— Вы думаете, он хотел поговорить с вами о вашей новой должности?

— Да, я так и подумал.

— Говорил ли он об этом прежде? Вы знали о надвигающемся повышении?

Норман Блэйн покачал головой.

— Это было настоящим сюрпризом.

— Конечно, счастливым?

— Естественно. Это лучшая работа. Более высокий оклад. Всякий хочет продвигаться.

Феррис принял задумчивый вид.

— Вас не удивляет довольно странная процедура назначения — в особенности на ключевую должность — пришедшая во внутриведомственном конверте?

— Конечно. Я думал об этом все время.

— И ничего не сделали?

— Я уже говорил вам, — повторил Блэйн, — что был занят. И что, по-вашему, я должен был сделать?

— Ничего, — сказал ему Феррис.

— Я так и думал, — сказал Блэйн. И подумал: сделай что-нибудь с этим, если сможешь.

Он почувствовал радостный подъем и подавил его. Еще слишком рано.

В этот момент не было ничего, что мог бы сделать Феррис — совершенно ничего. Назначение было подписано и оформлено по всем правилам. С будущей полуночи он, Норман Блэйн, становится начальником отдела «Записей», приняв эту должность от Реймера. Только доставка назначения была произведена не по форме, но никаким способом в мире Феррис не мог доказать, что Блэйн не получил ее по внутриведомственной почте.

Он коротко подумал, что бы случилось, если бы Гизи не умер. Пришло бы тогда назначение или было бы аннулировано где-то на линии? Или какое-то давление могло бы заставить его передать назначение кому-то другому?

Феррис продолжал:

— Я знаю, замена должна произойти. У Реймера возникли… ну, небольшие трудности. Это не прошло мимо моего внимания, и я говорил об этом Гизи. Было еще несколько кандидатур. Мы говорили об этом, он упомянул вас среди нескольких человек, которым можно доверять, но больше ничего не сказал.

— Вы не знаете, что он решил?

Феррис покачал головой.

— Нет, но я рад, что он выбрал на этот пост именно вас. Вы тот человек, с которым мне хотелось работать. Мы еще встретимся. Нам нужно поговорить об этом.

— В любое время, — сказал Блэйн.

— Если у вас есть время, как насчет того, чтобы зайти ко мне сегодня вечером? Когда хотите, я буду дома весь вечер. Вы знаете, где я живу?

Блэйн кивнул и поднялся.

— Не волнуйтесь об этом деле, — сказал Феррис. — Лев Гизи был хорошим человеком, ни есть и другие хорошие люди. Мы все думаем о нем. Я знаю, может показаться шокирующим говорить о нем так… Он на секунду заколебался, потом продолжал: — Не беспокойтесь ни о каких изменениях в вашем назначении. Я поговорю с тем, кто заменит Гизи.

— Как вы думаете, кто это будет?

Феррис моргнул несколько раз, затем его взгляд стал твердым и неподвижным.

— Понятия не имею, — резко сказал он. — Я понятия не имею, кого они выдвинут.

Чтобы ты да не имел! — подумал Блэйн.

— Вы уверены, что произошло самоубийство?

— Абсолютно, — сказал Феррис. — У Гизи была любовная история, а он женат. — Он встал и взял фуражку. — Мне нравятся люди, которые улавливают все с ходу. Продолжайте в том же духе, Блэйн. Нам вместе работать.

— Я в этом уверен.

— Не забудьте о вечере.

— Мы с вами встретимся, — сказал ему Блэйн.

Болтун захватил Нормана Блэйна, когда тот поставил машину на стоянку этим утром и покинул площадку. Блэйн не мог представить себе, как он проник сюда, ни он был здесь и поджидал свою жертву.

— Секундочку, сэр, — сказал он.

Блэйн повернулся к нему. Тот сделал шаг вперед и схватил Блэйна за отворот пиджака. Блэйн дернулся, ни пальцы этого типа вцепились намертво.

— Пропустите меня, — сказал Блэйн. Но тот ответил:

— Сначала поговорите со мной. Вы работаете в Центре и вы тот человек, с которым я хочу поговорить. Потому что если я смогу заставить вас понять… ну, тогда, сэр, у меня появится надежда. Надежда, — повторил он, брызгая слюной, — надежда, что мы сможем заставить людей понять порочность «Снов». Потому что они порочны, сэр, они являются минами под моральную ткань человечества. Они способствуют легкому бегству от тревог и проблем, которые развивают характер. Благодаря «Снам» человеку не нужно встречаться лицом к лицу с тревогами — он сможет избежать их, он сможет забыться в «Снах». Я говорю вам, сэр, это проклятие нашей цивилизации.

Вспоминая это сейчас, Норман Блэйн еще чувствовал холодную, спокойную белизну заполнившего его гнева.

— Отпустите меня, — сказал он.

Должно быть, что-то было в его тоне, предостерегающее Болтуна, потому что тот разжал руку и отпустил. И Блэйн, поднимая руку, чтобы вытереть рукавом пальто забрызганное лицо, глядел, как тот отступает, затем поворачивается и убегает.

Впервые он был уловлен Болтуном, и его охватил ужас, так как он получил физическое доказательство, что в мире есть люди, сомневающиеся в искренности и цели «Снов».

Он оторвался от воспоминаний. Были более важные вещи, на которых следовало сосредоточиться. Смерть Гизи и документ, который он поднял с пола… странное поведение Ферриса. Почти так, подумал он, словно я вовлечен в какой-то гигантский заговор, идущий теперь к осуществлению.

Он неподвижно сидел за столом и пытался думать над этим.

То он был уверен, что и не подумал бы поднять документ с пола теперь, то считал, что, поглядев, что в нем, бросил бы его обратно на пол. Но времени на раздумья не было. Феррис со своими головорезами уже был в пути, и Блэйн стоял беззащитный в кабинете с мертвецом, без достаточного объяснения, почему находится здесь, без достаточно удовлетворительного ответа на любой из вопросов, которые ему наверняка задали бы.

Документ давал ему причину для прихода в кабинет, давал ответ на вопросы, предупреждал другие вопросы, которые были бы заданы, если бы он не ответил на первые.

Феррис сказал, что это было самоубийство.

Было ли бы это самоубийством или убийством, подумал Блэйн, если бы у него в кармане не было документа? Если бы он оставался беззащитным, не использовали ли бы его, чтобы объяснить смерть Гизи?

Феррис сказал, что ему нравится человек, который умеет быстро думать. И в этом не было сомнения. Сам Феррис был человеком, который быстро думал, который был способен импровизировать и проводить свой курс в соответствие с любой ситуацией.

И он не был человеком, которому можно было доверять.

Блэйн подумал, последовало бы назначение, если бы он не подобрал документ с ковра? Конечно, он был не тем человеком, которого мог выбрать Пауль Феррис на место Реймера. И, может, Феррис, найдя документ на полу, порвал бы его и забыл, и на этот пост был бы назначен кто-то другой?

И еще вопрос: что важного в этой работе? Чем она важна, чем важно, кто на нее назначен? Никто, конечно, не говорил, что она важная, но Феррис заинтересован в ней, а Пауль Феррис никогда не интересуется не важными вещами.

Может, назначение каким-то образом связано со смертью Льва Гизи? Блэйн покачал головой. На это не было ответа.

Важно то, что назначили его, — и смерть Гизи не отменила это назначение и, по крайней мере, в настоящий момент Пауль Феррис не собирается этому противодействовать.

Но, предостерег себя Норман Блэйн, он не может позволить себе считать Ферриса нарицательной величиной. Как слуга гильдии, Пауль Феррис был полицейским чиновником с отрядом верных людей, с широкой свободой действий при выполнении своих обязанностей, политически мыслящим и неразборчивым в средствах, занимающимся устройством достаточно просторной ниши, чтобы удовлетворить свои амбиции.

Более чем правдоподобно, что смерть Гизи годится для этих амбиций. Не исключено, что Феррис мог — тихо и тайно способствовать ей… если, фактически, не сам состряпал ее.

Он сказал, самоубийство. Яд. Беспокойство. Любовная история… Легко говорить. Наблюдать за каждым твоим шагом, сказал себе Блэйн. Сделать это легко. Не делать внезапных движений. И быть готовым уклониться от удара.

Он сидел неподвижно, позволив бежать суматошным мыслям. Бесполезно думать об этом, сказал он себе. Сейчас все бесполезно. Позже, когда и если у него будут какие-нибудь факты — тогда будет время подумать.

Он взглянул на часы — три пятнадцать. Идти домой еще слишком рано.

И его ждала работа. Завтра он перейдет в другой кабинет, но сегодня нужно работать здесь.

Он взял папку Дженкинса и уставился на нее. Большая охота, как сказали два сумасшедших фабрикатора. Мы зададим ему жару, сказали они.

Он раскрыл папку и пробежал глазами несколько первых страниц, слегка вздрагивая.

Для непритязательного вкуса, подумал он.

Он вспомнил Дженкинса — огромный, массивный брюнет, ревевший так, что трясся кабинет.

Ну, может, он примет это, подумал Блэйн. Во всяком случае, это то, что он просил.

Он сунул папку под мышку и прошел в приемную.

— Мы только что прослушали слово, — сказала Ирма.

— Вы имеете в виду о Гизи?

— Нет, о Гизи мы слышали до этого. Нам всем тяжело, я полагаю, все любили его. Но я имею в виду слово о вас. Это сейчас повсюду. Почему бы вам не сказать нам сразу? Мы думаем, это прекрасно.

— Ну, спасибо, Ирма.

— Мы поцелуем вас.

— Ты очень добра.

— Почему вы держали это в секрете? Почему вы не сказали нам?

— Я и сам не знал до сегодняшнего утра. Вероятно, я был слишком занят. Затем меня вызвал Гизи…

— Эти головорезы все здесь перерыли, перетряхнули все мусорные корзинки. Я думаю, они покопались и в вашем столе. Что им было нужно?

— Просто любопытство. — Блэйн вышел в холл, и с каждым шагом по спине полз холодок страха.

Он знал это, конечно, и прежде, когда Феррис сухо сказал об умении быстро думать, но теперь это утвердилось окончательно. Не оставалось никаких сомнений в том, что Феррис знал, что он лжет.

Хотя, может быть, в этом даже было какое-то достоинство. Он лгал и блефовал моментально, в своей классической манере, поскольку Блэйн был хорошим руководителем, способным понимать, поскольку с ним можно было вести дела.

Но может ли он блефовать и дальше? Может ли он, Блэйн, быть достаточно стойким?

Спокойно, сказал себе Блэйн, не дергайся. Будь готов уклониться от ударов, но не показывай виду. Сделай выражение игрока в покер, сказал он себе, выражение, с которым ты обычно встречаешь клиентов.

Он тяжело ступал, но холодок страха прошел.

Пока он спускался по лестнице в помещение Мирт, старая магия вновь охватила его.

Она стояла там — огромная машина Сновидений, последнее слово в фабрикации воображения человека с самой буйной фантазией.

Он молча стоял и чувствовал величественность и умиротворение, почти нежность, которую испытывал всегда — словно Мирт была какой-то Богоматерью, к которой можно прийти для понимания и защиты, не нуждающейся ни в каких вопросах.

Он стиснул папку под мышкой и пошел медленно, опасаясь нарушить царившую здесь тишину неуклюжим движением или громкими шагами.

Он поднялся по ступенькам к огромному распределительному пульту и сел на сидение, передвигающееся от малейшего прикосновения к любому краю кодирующих панелей. Он положил раскрытую папку на зажимный щиток перед собой и потянулся к рычажку вопроса, нажал его, и замигал зеленый индикатор готовности. Машина была чистой, он мог кормить ее своими фактами.

Он пробил свою идентификацию и продолжал сидеть молча — как часто сидел здесь до этого.

Это ошибка, подумал Блэйн, что я перехожу на другую работу. Здесь он был подобен жрецу, связанному с силой, перед которой благоговел, но которую не понимал… не совсем понимал. Не было человека, который полностью знал бы схему машины Сновидений. Это был слишком огромный и сложный механизм, чтобы держать его в чьей-то одной памяти.

Это был компьютер со встроенной магией, свободный от абсолютной, прямолинейной логики других, менее потрясающих компьютеров. Он имел дело больше с фантазией, нежели с фактами, он воплощал гигантский замысел машины, оперирующей символами и уравнениями странных историй множества человеческих жизней. Он принимал кодировку и уравнения и выдавал Сновидения!

Блэйн начал переносить в нее данные со страниц папки, быстро передвигаясь в кресле вдоль пульта управления. Пульт замигал множеством маленьких огоньков, из глубины машины послышались первые слабые звуки, гул пробуждающихся механизмов, щелканье контрольных счетчиков, отдаленный треск регистраторов, проводящих зондаж, и последовательное мурлыканье каналов, начинающих работать.

Он работал напряженно, сосредоточенно, перенося знаки со страниц на перфокарты. Время остановилось, и не было другого мира, кроме пульта с мириадами клавиш, кнопок и переключателей и множеством загорающихся лампочек.

Наконец, он закончил, и последняя страница слетела на пол с опустевшей подставки. Время снова пошло, и мир вокруг ожил. Норман Блэйн сидел опустошенный, в мокрой от пота рубашке, со спутавшимися на лбу волосами, уронив руки на колени.

Машина теперь гремела, лампочки горели тысячами, одни мигали, другие светили ярко и ровно. Звук мощными волнами бился в помещении, заполняя его до отказа, и сквозь этот гул пробивались деловитые щелчки и экстазный, безумный треск мчавшихся во весь опор механизмов.

Усталый Блэйн поднялся с сидения, собрал с пола упавшие листы, сложил их и убрал в папку.

Он прошел к дальнему концу машины и постоял, глядя на защищенный стеклом корпус, где наматывалась на катушку лента. Он смотрел на наматывающуюся ленту, зачарованный, как всегда, мыслью, что на ленте запечатлена кажущаяся жизнь Сновидений, которая может просуществовать столетие или тысячелетие — Сновидений, построенных таким образом, что они никогда не надоедят, а будут плотью и реальностью до самого конца.

Он повернулся и пошел к лестнице, прошел полпути, остановился и обернулся.

Это мое последнее Сновидение, понял он вдруг, завтра я перехожу на другую работу. Он поднял руку в прощальном жесте.

— Бывай, Мирт, — сказал он.

Мирт ответила ему громом.

Ирма ушла на обед, и кабинет был пуст, но было письмо, адресованное Блэйну, прислоненное к пепельнице на столе. Конверт был объемистым и измятым. Когда Блэйн взял конверт, в нем что-то звякнуло. Норман Блэйн разорвал конверт, из него выпала и ударилась о стол связка ключей. Наполовину высунулся листок бумаги.

Он отодвинул ключи, вытащил листок и развернул. Приветствия не было. Записка была короткой: «Я звонил, чтобы передать ключи, но вас не было, и секретарша не знала, когда вы вернетесь. Но это не повод оставаться. Если вы захотите встретиться со мной, я к вашим услугам. Реймер.»

Записка выпала у него из руки и спланировала на стол. Он взял ключи, подбросил, слушая, как они звенят, и поймал их на ладонь.

Что теперь будет с Джоном Реймером? — подумал он. Найдется ли для него место, или Гизи не собирался назначать его на другой пост? Или Гизи намеревался совсем выкинуть этого человека? Это выглядело неправдоподобно, так как гильдия заботится о своих членах и не в ее правилах, не считая крайних обстоятельств, выбрасывать человека из своих рядов.

И, кстати, кто станет начальником «Фабрикаций»? Или Лев Гизи умер, не назначив никого на это место? Джордж или Герб — любой из них — были на очереди, но они не сказали ни слова. Блэйн был уверен, что они бы что-нибудь сказали, если бы были уведомлены.

Он поднял записку и прочел ее снова. Она была уклончивая, совершенно бесстрастная, из нее ничего нельзя было почерпнуть.

Он подумал, что может чувствовать Реймер при такой быстрой замене, но понять это было нельзя: записка совершенно не давала ключа к разгадке. А почему он был заменен? Ходили слухи, самые разные слухи, о чистке в Центре, но слухи не говорили ни о каких причинах для такой чистки.

Это казалось немного странным — оставить ключи, символизируя таким образом передачу власти. Это выглядело так, словно Реймер бросил их Блэйну на стол и сказал: «Держи, парень, теперь они твои», и ушел, больше ничего не говоря.

Возможно, только слегка возбужденный. Только слегка задетый.

Но он пришел лично. Почему? Блэйн знал, что при обычных обстоятельствах Реймер никогда не стал бы вторгаться к человеку, ставшему его преемником. Но Реймер оставался бы до тех пор, пока его преемник не взял бы него все нити.

Значит, здесь были не обычные обстоятельства. Приходится думать, что они, кажется, и вовсе экстраординарные.

Это какое-то недоразумение, сказал себе Норман Блэйн. Проходи это по надлежащим каналам, все было бы правильно — обычная операция, перемещение производится без разрывов. Но назначение пришло не по обычным каналам, и если бы Блэйн не нашел Льва Гизи мертвым, если бы не поднял с пола документ, назначения могло бы вообще не быть.

Но теперь это место его — он рискнул головой, чтобы получить его, и оно принадлежит ему. Это шаг вверх по лестнице, это успех. Эта должность лучше оплачивалась, была более престижной и поднимала его ближе к вершине — фактически он становился третьим человеком в Центре: деловой агент, «Охрана» и затем «Записи».

Вечером он расскажет Гарриет… нет, он совсем забыл, что вечером они с Гарриет не увидятся.

Он положил ключи в карман и снова взял записку. «Если вы захотите встретиться со мной, я к вашим услугам».

Протокол? — подумал он. Или что-то, что ему необходимо знать? Что-то, о чем нужно побеседовать?

Может быть, Реймер пришел о чем-то поговорить и затем разнервничался?

Блэйн смял записку и швырнул на пол. Ему захотелось уйти, уйти из Центра, уйти туда, где он сможет все обдумать и составить план действий. Нужно все убрать из стола, подумал он, но это позже, на это еще будет время. И его ждет свидание с Гарриет… нет, проклятие, он все время забывает! Гарриет позвонила и сказала, что не сможет прийти.

Завтра будет время забрать все из стола. Он взял шляпу и пальто и вышел на стоянку. У входа на стоянку обычного служащего заменил вооруженный охранник. Блэйн показал свое удостоверение.

— Все в порядке, сэр, — сказал охранник. — Приходится смотреть в оба. Разбуженный сбежал.

— Сбежал?

— Да, его разбудили недели две назад.

— Он не может далеко уйти, — сказал Блэйн. — Все изменилось, он выдаст себя. Сколько он пробыл во Сне?

— Кажется, пятьсот лет.

— За пятьсот лет много чего изменилось. У него нет шансов.

Охранник покачал головой.

— Мне его жаль. Должно быть, жестоко будить таких, как он.

— Верно, жестоко. Мы пытаемся объяснить им это, но они не слушают.

— Скажите, — спросил охранник, — это вы нашли Гизи?

Блэйн кивнул.

— Правильно говорят, он был мертв, когда вы вошли?

— Мертв.

— Убийство?

— Не знаю.

— Это дьявольский удар. Вы поднимаетесь на самый верх, затем бац!..

— Дьявольский удар, — согласился Блэйн.

— Кто бы знал…

— Да, кто бы знал. — Блэйн поспешил уйти.

Он выехал со стоянки и свернул на шоссе. Сумерки только начинались, и дорога была пустынна.

Норман Блэйн ехал медленно, глядя на скользящий мимо осенний пейзаж. Зажигались первые лампочки в окнах вилл на холмах, откуда доносился запах горящих листьев и медленная грусть умирающего года.

Мысли слетались к нему, словно птицы на дерево для ночлега, но он гнал их прочь — Болтуна, который заловил его… что Феррис может подозревать или знать, и что он намеревается делать… Почему Джон Реймер позвонил лично, чтобы вручить ключи, а затем решил не ждать… почему сбежал разбуженный?

И последнее было странным делом, это было чистым безумием, если призадуматься. Чего можно достичь таким бегством, таким побегом в чужой мир, для которого он не подготовлен? Это словно уйти на чужую планету без надлежащих инструкций. Это словно выйти на работу, с которой совершенно незнаком, и попытаться делать вид, что работаешь.

Интересно, почему, подумал он, почему он сделал это?

Он отогнал эту мысль, потому что надо было слишком многое обдумать. Он должен привести мысли в порядок, прежде чем думать. Он не может позволить себе думать над болтовней каждого.

Блэйн протянул руку и включил радио.

Комментатор говорил: «… кто знает, что их политическая история может распознавать критические моменты, которые теперь становятся ясно определенными. Более чем пятьсот лет подряд правительство действительно держало в руках Центральную Рабочую Гильдию. Это говорит о том, что правительство является правящим комитетом, состоящим из представителей всех гильдий центральной группы. То, что такая группа будет способна править еще целый пять столетий — а последние шестьдесят лет допущено открытое правление — заслуга не столь мудрости, сдержанности или терпимости, сколь прекрасного баланса сил, который существовал в государстве во все времена. Взаимное недоверие и страх ни разу не позволили никакой гильдии или их союзу стать доминирующими. Как только одна из группировок угрожает стать таковой, личные амбиции других группировок подрывают ее влияние. Но это, как должен понять каждый, положение, которое сохраняется дольше, чем можно было бы ожидать. Много лет крепкие гильдии накапливали свои силы — и не пытались использовать их. Вы можете быть уверены, что никто из них не попытается использовать свои силы, пока не будет абсолютно уверен в себе. Только где это будет, невозможно сказать, для этого нет хорошей стратегии, потому что любая гильдия будет держать свои силы в секрете. Но недалек тот день, когда эти силы должны столкнуться. Положение, как оно есть, должно казаться нестерпимым некоторым сильным гильдиям с амбицией лидеров…»

Блэйн выключил радио и был заворожен торжественным спокойствием осеннего вечера. Услышанное было старой жвачкой. Насколько он помнил, комментаторы всегда говорили это. Это были вечные слухи, которые сегодня могли утверждать, что верх возьмет «Транспорт», завтра — что это будет «Журналистика», а через неделю настаивать так же авторитетно — что «Продовольствие».

«Сны», самодовольно сказал он себе, всегда были выше этой политики. Гильдия — его гильдия — стояла на службе обществу. Она имела своих представителей в Центральном правительстве по праву и долгу, но никогда не играла в политику.

Это «Журналистика» всегда суетилась с крикливыми статьями и комментариями. Если я не ошибаюсь, сказал себе Блэйн, «Журналистика» была хуже всех — она каждую минуту ловила свой шанс. «Образование» тоже. «Образование» всегда занималось грязными делишками!

Он покачал головой, думая, как удачно, что он в «Снах» — не приходится испытывать чувство вины от ползающих вокруг слухов. Можете быть уверены, что о «Снах» никогда не упомянут, из всех гильдий только «Сны» могли стоять прямо и гордо.

Он спорил с Гарриет о «Журналистике», и иногда они ссорились. Казалось, она имела упорное мнение, что «Журналистика» единственная гильдия, бескорыстно служившая обществу и имеющая безупречную репутацию.

Конечно, естественно, признал Блэйн, каждый думает, будто его гильдия всегда права. Члены гильдии всегда ей верны. Когда-то, очень давно, существовали нации, и любовь к своей нации называлась патриотизмом. Теперь их место заняли гильдии.

Он ехал по долине, рассекающей холмы, и, наконец, свернул с шоссе и поехал по извилистой дороге, взбиравшейся на холмы.

Ужин готов, и Энсил будет сердиться (Энсил был чудаковатым роботом). Фило ждет его у ворот.

Он миновал дом Гарриет и мельком взглянул на него, стоящий среди деревьев, с темными окнами. Гарриет не было дома. Задание, сказала она, интервью с кем-то.

Он повернул в свои ворота, и там был Фило, лающий от всего сердца. Норман Блэйн притормозил, и собака прыгнула в машину, ткнулась носом хозяину в грудь и печально уселась на сиденье, пока они ехали по дорожке, ведущей к дому.

Фило быстро выпрыгнул из машины, а Блэйн вылез медленней. Утомительный был день, сказал он себе. Теперь, оказавшись дома, он почувствовал, как устал.

Он постоял несколько секунд, глядя на дом. Хороший дом, подумал он, хорошее место для семьи — если он сумеет отговорить Гарриет отказаться от своей карьеры журналистки.

Чей-то голос сказал:

— Отлично. Теперь можете повернуться. Только спокойно, не пытайтесь сделать глупости.

Блэйн медленно повернулся. У машины в сгущавшихся сумерках стоял человек. Он держал в руке что-то блестящее и продолжал:

— Бояться нечего, я не собираюсь причинить вам никакого вреда. Только не веселитесь по этому поводу.

На человеке была странная одежда, она выглядела какой-то формой. И произношение его тоже было странным. Склонения лишены окраски, сжатые и сухие, отсутствовали характеризующие язык переходы между словами. И фразы: не делайте глупостей, не веселитесь по этому поводу…

— У меня револьвер. Я не валяю дурака.

Валять дурака?

— Вы человек, который сбежал, — сказал Блэйн.

— Да.

— Но как…

— Я проделал весь путь с вами. Подвесился под машиной, а эти глупые копы и не подумали там посмотреть. — Он пожал плечами. Пару раз я уже начинал раскаиваться — вы ехали быстрее, чем я надеялся. Несколько раз я чуть было не свалился.

— Но выбрать меня?.. Почему вы?..

— Не вас, мистер, вообще никого. Была возможность спрятаться а значит, и убраться подальше.

— Я не понимаю вас, — сказал Блэйн. — Вы могли остаться незамеченным, могли отцепиться перед воротами — там машина шла медленно. Вы могли ускользнуть незамеченным отсюда. Я бы вас не увидел.

— Чтобы вскоре быть пойманным, когда выдам себя? Меня выдает одежда, а также и речь. А также мои манеры есть и, может быть, даже ходить. Все это связывает меня.

— Понятно, — сказал Блэйн. — Ладно, опустите револьвер. Вы, наверное, голодны. Пойдемте, поедим.

Человек опустил револьвер и спрятал его в карман.

— Не забудьте, револьвер у меня, и я могу достать его быстро. Не пытайтесь меня облапошить.

— О'кей, — сказал Блэйн, — не буду пытаться вас облапошить. — И подумал: облапошить. Никогда не слышал такого слова. Но оно имеет значение, в этом нет никаких сомнений.

— Интересно, где вы раздобыли револьвер?

— Где-то, — ответил человек. — Этого я вам не скажу.

Его зовут, сказал беглец, Спенсер Коллинз. Он был погружен в Сон на пятьсот лет и проснулся только месяц назад. Физически, говорил он, он чувствует себя так же хорошо, как и любой человек пятидесяти пяти лет, хорошо сохранившийся. Всю жизнь он внимательно относился к себе — питался правильно, спал регулярно, упражнял разум и тело, знал кое-что о психосоматике.

— Я говорю это для вашего сведения, — сказал он Блэйну, — вы знаете, как позаботиться о теле спящего. Когда я проснулся, то был слегка похудевшим, немного утомленным, но ничуть не испортившимся.

Норман Блэйн откашлялся.

— Мы постоянно работаем над этим, — сказал он. — Я в этом, конечно, не разбираюсь, но биологи занимаются этим все время — это для них постоянная проблема. Практическая задача. Во время вашего пятисотлетнего сна вас, вероятно, перемещали дюжину раз — каждый раз в лучшие вместилища, с действующими усовершенствованиями. Вы получали выгоду от новых усовершенствований, как только мы их разрабатывали.

Он был профессором социологии, сказал Коллинз, и разработал одну теорию.

— Прошу извинить, но я не буду вдаваться в подробности.

— Ну, конечно, — сказал Блэйн.

— В основном, она предназначена для академического мышления. Я полагаю, у вас не академическое мышление?

— Я тоже.

— Она включает в себя долгосрочное социальное планирование, — продолжал Коллинз. — Я высчитал, что пятьсот лет могут служить показателем, прав я или не прав. Я был любопытен. Грубо говоря, я не мог умереть, не узнав, верна моя теория или нет.

— Я понимаю вас.

— Если вы сомневаетесь в моем рассказе, можете проверить записи.

— Я не сомневаюсь ни в едином вашем слове, — сказал Блэйн.

— Вы привыкли к сумасбродным случаям.

— Сумасбродным?

— Безумным. Сумасшедшим.

— Я встречал много сумасбродных случаев, — заверил его Блэйн.

Но не таких сумасбродных, как этот, подумал он. Ничего настолько безумного, как сидеть на веранде под осенними звездами, в своем собственном доме и беседовать с человеком, жившим пятьсот лет назад. Если бы он работал в отделе адаптации, он бы привык к этому, это вообще не казалось бы ему странным. Работники отдела адаптации постоянно работают с такими случаями.

Коллинз зачаровывал. Его выдавал язык и постоянно проскальзывающие слэнговые словечки — идиомы прошлого, давным-давно забытые и не имеющие места в современном языке, хотя многие другие сохранились.

За обедом одни блюда он брал с сомнением, другие съедал с отвращением на лице, но был слишком вежлив, чтобы прямо отказаться от них — возможно, это было стремление получше приспособиться к культуре, в которой он оказался.

Была определенная слабая манерность и притворство, казавшиеся безуказательными, повторяющиеся слишком часто, они становились отчетливо раздражающими. Это были такие действия, как потирание подбородка, когда он думал, или похрустывание суставами пальцев. Последнее, сказал себе Блэйн, было нервирующим и неприличным. Возможно, в прошлом не было неприличным забавляться своим телом. Я должен объяснить это ему или, может быть, попросить кого-нибудь объяснить. Парни из «Адаптации» знают, как к этому подойти, — они знают много такого.

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали об этой вашей теории, — попросил Блэйн. — Она оказалась такой, как вы думали?

— Не знаю. Согласитесь, я вряд ли был в состоянии обнаружить это.

— Думаю, это так. Но я решил, что вы хотите спросить…

— Я не спрашиваю, — сказал Коллинз.

Они сидели в вечерней тишине, глядя на дорожку.

— Мы проделали из прошлого путь длиной в пятьсот лет, — сказал, наконец, Коллинз. — Когда я ушел в Сон, мы размышляли о звездах, и все говорили, что эти маленькие точечки света когда-нибудь покорятся нам. Но сегодня…

— Понимаю, — сказал Блэйн. — Еще пятьсот лет…

— Можно идти дальше и дальше. Проспать тысячу лет и посмотреть, что произошло. Затем еще…

— Это не будет стоящим.

— Это вы говорите мне, — сказал Коллинз.

Ночной хищник пронесся над деревьями и дергающими, порхающими движениями взмыл в небо, занятый охотой на насекомых.

— Это не изменилось, — сказал Коллинз. — Я помню летучих мышей… — Он замолчал, затем спросил: — Что вы собираетесь сделать со мной?

— Вы мой гость.

— Пока не пришли санитары.

— Поговорим об этом позже. Этой ночью вы в безопасности.

— Вы что-то хотите узнать. Я вижу, это грызет вас.

— Почему вы убежали?

— Вот оно, — сказал Коллинз.

— Ну и?..

— Я выбрал Сновидение, — сказал Коллинз. — Такое, как вы и должны ожидать. Я запросил профессорское убежище — некий идеализированный монастырь, где я мог проводить время в науке, где я мог жить с людьми, говорящими на одном языке со мной. Я хотел покоя — прогулки по берегу тихой речки, красивые закаты, простая еда, время, чтобы читать и размышлять…

Блэйн с уважением кивнул.

— Хороший выбор, Коллинз. Это было самое приятное.

— Я тоже так думал, — сказал Коллинз. — Это было то, чего я хотел.

— Оно доказало свою восхитительность?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Я не получил его.

— Но Сновидение было сфабриковано…

— Я получил другое Сновидение.

— Здесь какая-то ошибка.

— Не ошибка, — сказал Коллинз. — Я совершенно уверен, что это была не ошибка.

— Когда вы заказываете определенное Сновидение, — твердо начал Блэйн, но Коллинз перебил его.

— Говорю вам, здесь не было ошибки. Сновидение было подменено.

— Откуда вы знаете это?

— Потому что Сновидение, которое мне дали, не было заказано никем. Никто не мог бы даже представить себе такое. Сновидение было тщательно скроено для чего-то, что я и вообразить не могу. Это был другой мир.

— Чужой мир?

— Не чужой. Это была Земля — но с иной культурой. Я пятьсот лет прожил в этом мире, ни минутой меньше. Сновидение не было сокращено, как, насколько я понимаю, часто делается, чтобы втиснуть тысячу лет Сна в интервал нормальной жизни. Я работал полных пятьсот лет Я знаю это, потому что делал отметки. Говорю вам, это было тщательно созданное Сновидение — никакой ошибки, — но созданное для какой-то цели.

— Не спешите, — возразил Блэйн. — Давайте разберемся. Мир имел иную культуру?

— Это был мир, — сказал Коллинз, — из которого изъяли понятие выгоды, в котором концепция выгоды никому не пришла в голову. Это был тот самый мир, в котором мы живем, но в котором отсутствовали все факторы и силы, вытекающие в нашем мире из мотивации выгоды. Для меня, конечно, это было совершенно фантастичным, но для уроженцев этого места — если можно назвать их так — это казалось нормальным. — Он пристально посмотрел на Блэйна. — Мне кажется, вы согласитесь, — сказал он, — что никто не захочет жить в таком мире. Никто не закажет подобное Сновидение.

— Возможно, какой-нибудь экономист…

— Экономисты разбираются в этом лучше. И, кроме того, это было ужасно последовательно для Сновидения; никто без предварительного знания не смог бы рассчитать все мельчайшие подробности.

— Наши машины…

— Ваши машины не могут иметь больше предварительных знаний, чем вы сами. По крайней мере, не больше, чем ваши лучшие экономисты. С другой стороны, машина нелогична, и в этом ее прелесть. Ей не нужно думать логично. Она не будет думать логично, потому что это испортит Сновидение. Сновидение должно быть нелогичным.

— А ваше было логичным?

— Очень логичным, — сказал Коллинз. — Вы можете вычислить все факторы ада и не сможете сказать, что случится, пока не увидите его в действии. Это ваша логика. — Он встал и прошелся по веранде, затем вернулся и остановился перед Блэйном. — Вот почему я сбежал. Происходит что-то грязное. Я не могу доверять вашей банде.

— Не знаю, — сказал Блэйн. — Я просто не знаю.

— Я могу уйти, если хотите, не стоит вам зарабатывать неприятности в таком деле. Вы приняли меня и накормили, дали мне одежду и выслушали. Не знаю, как далеко я смогу зайти, но…

— Нет, — сказал Блэйн, — вы останетесь здесь. Это необходимо расследовать, и вы можете понадобиться мне позже. Здесь вы укрыты от посторонних глаз. Не обращайте внимания на роботов. Мы можем им доверять, они ничего не расскажут.

— Если меня выследят, — сказал Коллинз, — я постараюсь покинуть ваши владения, прежде чем меня схватят. Попавшись, я буду держать язык за зубами.

Норман Блэйн медленно поднялся и протянул руку. Коллинз пожал ее сильно, уверенно.

— Договорились.

— Договорились, — повторил Блэйн.

По ночам Центр становился обиталищем призраков, его безлюдные коридоры звенели своей пустотой. Блэйн знал, что в здании работают люди — отдел «Адаптации», специалисты по Условиям, группа «Хранилища», но не было даже признака их.

Робот охраны вышагнул из своей ниши.

— Кто идет?

— Блэйн. Норман Блэйн.

Робот секунду постоял, тихонько посвистывая, пропуская банк памяти в поисках имени Блэйна.

— Удостоверение, — сказал он.

Блэйн протянул ему идентификационный диск.

— Проходите, Блэйн, — сказал робот и сделал попытку быть приятным. — Ночная работа?

— Кое-что забыл, — сказал ему Блэйн.

Он прошел по коридору, вошел в лифт и поднялся на шестой этаж.

Навстречу ему шагнул еще один робот. Блэйн представился.

— Вы не на том этаже, Блэйн.

— Новый отдел. — Он показал роботу документ о назначении.

— Все в порядке, Блэйн, — сказал робот.

Блэйн прошел по коридору и нашел дверь отдела «Записей». Он испробовал шесть ключей, прежде чем отыскал нужный и дверь открылась.

Он закрыл за собой дверь и немного подождал, пока привыкнут глаза, чтобы найти выключатель.

Здесь был передний кабинет, дальше дверь вела на склад записей. Это, должно быть, где-то здесь, сказал себе Блэйн. Мирт должна была закончить его несколько часов назад — Сновидение Дженкинса, большую охоту в туманных джунглях.

Оно еще не должно быть зарегистрировано, поскольку Дженкинс обратился к нам всего пару дней назад. Возможно, оно где-то на полке, где Сновидения ждали своей очереди.

Он обошел стол и оглядел помещение. Шкафчики картотек, много столов, кабины испытателей, машина для выпивки и ленча и полка, на которой лежало с полдюжины катушек.

Он быстро подошел к полке и взял первую катушку. Сновидение Дженкинса он нашел на пятой и постоял, держа ее в руке, размышляя, насколько безумен должен быть человек, заказавший такое.

Коллинз, должно быть, ошибся, или кто-то ошибся… или все это была ложь, о цели которой он понятия не имел. Просто не может быть, сказал себе Блэйн, чтобы Сновидение было намеренно подменено.

Но он уже зашел слишком далеко. Он сделал из себя дурака…

Блэйн пожал плечами. Раз уж он здесь, то должен теперь пройти до конца.

С катушкой в руке Норман Блэйн прошел в испытательную кабину и закрыл за собой дверь. Он вставил катушку и установив время на тридцать минут, затем снял шляпу и лег на кушетку. Протянув руку, включил аппарат.

Раздалось слабое шипение механизмов. Что-то подуло ему в лицо, и шипение смолкло. Кабина исчезла. Блэйн стоял в пустыне или в чем-то, похожем на пустыню.

Местность была красной и желтой. Солнце стояло высоко, струившийся от песка и камней жар бил прямо в лицо. Он поднял голову, чтобы оглядеть горизонт; тот был очень далек, местность была плоской. Из тени одной скалы в тень другой с писком пробежала ящерица. Высоко в горячем, шелково-голубом небе кружила птица.

Он увидел, что стоит на какой-то дороге. Она тянулась по пустыне и терялась в волнах жара, поднимавшегося от сожженной земли. И вдалеке по дороге медленно ползла черная точка.

Он огляделся в поисках тени и не увидел ее, никакой тени, достаточно большой, чтобы спрятаться существу крупнее ящерицы, здесь не было.

Блэйн поднял руки и поглядел на них. Они были настолько загорелыми, что в первую секунду он подумал, что они черные. На нем были оборванные брюки, изжеванные от колен до лодыжек, и рваная рубаха, прилипшая к спине от пота. Обуви не было, и он удивился, когда поднял ногу и увидел роговидные мозоли, защищающие кожу от жара и камней.

Смутно подумав, что он может здесь делать, что он делал секунду назад, что предполагает делать дальше, Норман Блэйн стоял и смотрел на пустыню. Смотреть было не на что — только красное и желтое, песок и жара.

Он переступил на песке с ноги на ногу, выкопав пятками ямки, затем заровнял их мозолистой подошвой. Затем память о том, кто он и что намеревался сделать, медленно вернулась к нему. Она пришла к нему вместе с изумлением, и большая ее часть, казалось, не имела смысла.

Он вышел утром из дому и поехал в город. Была какая-то важная причина для поездки, хотя всю свою жизнь он не мог и думать о такой поездке. Он помнил лишь оттуда и досюда, он очень хотел бы вспомнить хотя бы название своего дома. Это было трудно. Если бы он встретил кого-то, кто спросил бы его, откуда он родом, он не смог бы ответить. Он также хотел бы вспомнить название города, откуда уехал, но тоже не смог. Может, спустя какое-то время он вспомнит название.

Он пошел по дороге и подумал, что идти, вроде, еще далеко. Как-то и где-то он заплутал и потерял много времени. Нужно поспешить, если он рассчитывает попасть в город до наступления ночи.

Он посмотрел на черную точку на дороге и она, казалось, приблизилась.

Он не испытывал страха перед черной точкой, и это подбадривало. Но когда он попытался понять, почему это так подбадривает, то просто не мог сказать.

Так как он потерял массу времени, а путь предстоял еще долгий, он пустился бежать. Он бежал по дороге как можно быстрее, несмотря на грубое покрытие и жаркое солнце. На бегу он похлопал по карманам и обнаружил, что в одном из них носит определенные предметы. Он немедленно понял, что эти предметы больше обычной ценности, в долю секунды понял, что это за предметы.

Черная точка становилась все ближе и, наконец, приблизилась настолько, что Блэйн смог разглядеть ее и увидел, что это большая телега с деревянными колесами. Ее тянул сине-коричневый верблюд, на сидении телеги под изорванным зонтом, когда-то, наверное, цветным, а теперь выгоревшим на солнце и серым, сидел человек.

Телега нагнала бегущего Блэйна, и Блэйн побежал рядом с ней. Человек что-то крикнул верблюду, и тот остановился.

— Опаздываешь, — сказал человек. — Лезь сюда, поедем.

— Меня задержали, — сказал Блэйн.

— Тебя задержали, — фыркнул человек и бросил вожжи запрыгнувшему в телегу Блэйну.

Блэйн закричал на верблюда и ударил его вожжами…

Он еще успел подумать, что за дьявольщина происходит, и тут же снова очутился в кабине. Рубашка прилипла к спине от пота. Он еще чувствовал обжигающий лицо жар солнца пустыни.

Он полежал, собираясь с мыслями, заново ориентируясь. Возле него медленно вертелась катушка, протягивая ленту через щель шлема. Блэйн протянул руку и остановил ее, медленно смотал назад.

В нем пробудился ужас, и секунду он боялся, что может закричать, но крик застрял в горле, и он лежал неподвижно, застыв от осознания того, что произошло.

Он поднялся с кушетки, выдернул катушку из аппарата и прочитал ее номер и имя. Имя стояло — Дженкинс — и номер совпадал с кодом, который он занес в машину Сновидений только сегодня днем. Здесь не может быть ошибки. Катушка содержала Сновидение Дженкинса. Это была катушка, которую он послал бы вниз через день-другой, когда Дженкис придет погрузиться в Сон.

И Дженкинс, который заказывал большую охотничью экспедицию, который хотел провести следующие двести лет в оргии выстрелов, очутится в красно-желтой пустыне на колее, которая лишь из вежливости может быть названа дорогой; вдалеке он увидит движущуюся точку, которая чуть позже станет волокущим телегу верблюдом.

Он очутится в пустыне в рваных штанах и рубахе и с чем-то в кармане, что стоит весьма немало — но не было ни джунглей, ни вельда, не было ни ружей, ни сафари. Это была вовсе не охотничья экспедиция.

Сколько еще других? — спросил себя Блэйн. — Сколько других, получивших не тот Сон, что они заказывали? — И еще: — Почему они получают не те Сны, которые заказывали?

Зачем подменяют Сновидения?

Или подменяют ли их? Мирт…

Блэйн тут же покачал головой. Огромная машина делает то, что прикажут. Она берет символы и уравнения, разбивает их, соединяет, переносит и создает Сновидение, которое было затребовано.

Подмена была единственным ответом.

Коллинз прожил пятьсот лет в мире, где отсутствовала концепция выгоды. И красно-желтая пустыня… Что это был за мир? Норман Блэйн провел в нем недостаточно долго, чтобы понять, но он знал одно. Что, как и в мире Коллинза, мир Дженкинса был таким, который явно никто не закажет.

Телега на деревянных колесах, которую тащил верблюд, должна означать мир, в котором не было и понятия о механическим транспорте. Но это должна, по крайней мере, быть одна из тысяч других видов культур.

Блэйн открыл дверь кабины и вышел. Он положил катушку на полку и секунду постоял посреди холодной комнаты. Моментом позже он понял, что не в комнате холодно, а у него самого озноб.

Днем, разговаривая с Люсиндой Сайлон, он подумал о себе, как о посвященном человеке, подумал о Центре и гильдии, как о месте посвящения. Он елейно говорил о том, что на гильдии не должно быть ни пятнышка, что это даст уверенность в ее службах тем, кто может выбрать Сон.

И где теперь эта посвященность, где общественная уверенность?

Сколько еще людей получили подмененные Сновидения? Сколько времени это происходит? Пятьсот лет назад Спенсер Коллинз получил не то Сновидение, что хотел. Значит, вмешательство длится, по меньшей мере, пятьсот лет.

И сколько людей прошло за эти годы?

Люсинда Сайлон… какое Сновидение получит она? Будет ли это плантация середины двадцатого столетия или совершенно иное место? Сколько Сновидений из тех, что помогал фабриковать Блэйн, были подменены?

Он подумал о девушке, сидевшей сегодня утром по другую сторону его стола — волосы цвета меда и голубые глаза, молочная белизна кожи, манера разговаривать, то, что она говорила, и то, что не сказала.

Она тоже, подумал он.

И здесь не было ответа на это. Он медленно пошел к двери.

Он поднялся по ступенькам, позвонил, и голос сказал ему: «Войдите».

Люсинда Сайлон сидела в кресле у окна. Горела только одна лампочка — тусклая лампочка — в дальнем углу комнаты, так что она сидела в тени.

— А, это вы, — сказала она. — Вы тоже проводите следствие?

— Мисс Сайлон…

— Проходите и садитесь. Я готова ответить на любые ваши вопросы. Как видите, я по-прежнему убеждена…

— Мисс Сайлон, — сказал Блэйн, — я пришел сказать вам, чтобы вы отказались от Сна. Я пришел предупредить вас, я…

— Вы дурак, — сказала она, — вы круглый идиот…

— Но…

— Убирайтесь, — сказала она ему.

— Но…

Она встала с кресла, каждая линия ее тела выражала презрение.

— Значит, у меня нет шансов. Продолжайте, расскажите мне об опасностях, пустите в ход все ваши трюки. Вы дурак — я знала это прежде, чем пришла к вам.

— Вы знали…

Секунду они стояли в напряженном молчании, уставившись друг на друга.

— А теперь знаете вы. — Не пройдет и полчаса, как она скажет что-то еще. — И как теперь насчет посвящения?

— Мисс Сайлон, я пришел сказать вам…

— Не говорите никому, — сказала она. — Возвращайтесь домой и забудьте то, что знаете, так будет лучше для вас. Может быть, вы не будете посвящены, но вам так будет удобнее. И проживете гораздо дольше.

— Не нужно угрожать…

— Это не угроза, Блэйн, только совет. Если хоть слово дойдет до известного вам Ферриса, можете считать, что вам осталось жить несколько часов. И я могу просоветовать, как обвести Ферриса. Я знаю единственный способ сделать это.

— Но Феррис…

— Он тоже посвящен?

— Ну нет, возможно, что нет. Я не…

Смехотворная мысль — Пауль Феррис посвящен!

— Когда я вернусь в Центр, — продолжала она спокойно и ровно, — мы будем вести себя так, словно ничего не случилось. Вашим личным делом будет присмотреть, чтобы мой Сон прошел без задоринки. Потому что если вы не сделаете этого, то ваши слова дойдут до Ферриса.

— Но почему так важно, чтобы вы ушли в Сон, зная, что делаете?

— Может быть, я из «Развлечений», — сказала она. — Вы решили, что я из «Развлечений», не так ли? Вы спросили меня, из «Развлечений» ли я, и имели при этом очень хитрый вид. Вы не любите «Развлечения», так как боитесь, что они воруют ваши Сновидения для своих голографов. Они попытались сделать это однажды, и с тех пор вы всегда хватаетесь за это.

— Вы не из «Развлечений».

— Вы подумали так сегодня утром. Или это была игра?

— Игра, — с несчастным видом признался Блэйн.

— Но нынче ночью это не игра, — холодно сказала она, — потому что вы напуганы, как никогда прежде. Ну, и оставайтесь напуганным. Вы имеете на это право. — Она секунду постояла, с отвращением глядя на него. — А теперь уходите.

Фило не встретил его у ворот, но с лаем выбежал из кустов, когда Блэйн свернул с дорожки и остановился перед домом.

— Успокойся, Фило, — сказал ему Блэйн. — Успокойся.

Он вылез из машины, и Фило уже спокойно стоял возле него. В ночной тишине он слышал пощелкивание собачьих когтей по блустиновой дорожке. Дом стоял большой и темный, хотя у дверей горел свет. Он подумал, почему дом и деревья всегда кажутся ночью больше, словно с приходом тьмы меняют размеры.

Скрипнул камешек под чьими-то ногами, и он повернулся. На дорожке стояла Гарриет.

— Я жду тебя, — сказала она. — Я уже думала, что ты не приедешь. Мы с Фило ждем и…

— Ты напугала меня, — сказал ей Блэйн. — Я думал, что ты работаешь.

Она быстро пошла вперед, и свет от фонаря упал ей на лицо. На ней было платье с низким вырезом, засверкавшее на свету, и поблескивающая вуаль, отчего казалось, что она окружена тысячами мерцающих звездочек.

— Здесь кто-то был, — сказала она ему.

— Кто-то…

— Я въехала через задние ворота. У переднего входа стояла машина, и Фило лаял. Я увидела у ворот троих, они тащили четвертого. Он отбивался, но они протащили его и затолкали в машину. Фило бросился на них, но они не обратили на него внимания, так как спешили. Сначала я подумала, что это ты, но потом увидела, что нет. Трое были одеты как бандиты, и я немного испугалась. Я развернулась, как можно быстрее выехала на шоссе и…

— Погоди минуточку, — предостерег ее Блэйн. — Ты так спешишь. Успокойся и расскажи мне…

— Позже я вернулась, не зажигая фар, и остановила машину на прежнем месте. Я зашла в лесок и стала ждать тебя.

Она замолчала, переводя дыхание.

Он протянул руку, взял ее за подбородок, приподнял лицо и поцеловал.

Она оттолкнула его руку.

— Нашел время, — сказала она.

— Для этого всегда время.

— Норм, ты попал в беду? У кого-нибудь есть что-то против тебя?

— Такие всегда найдутся.

— И ты стоишь здесь и слюнявишь меня?!

— Я как раз думал, — сказал он, — о том, что мне делать.

— И что же ты собираешься делать?

— Встретиться с Феррисом. Он приглашал меня, я совершенно забыл об этом.

— Забыл? Я говорю о бандитах…

— Это не бандиты. Они лишь похожи на бандитов.

Внезапно Норман Блэйн увидел это — как единственный элементик с единственной целью — увидел, наконец, паутину интриги и цель, которую искал с самого утра.

Сначала был поймавший его Болтун, затем Люсинда Сайлон, выбравшая достойное и спокойное Сновидение, потом был Лев Гизи, умерший за своим обшарпанным столом, и, наконец, человек, проживший пятьсот лет в цивилизации, не открывшей выгоды.

— Но Феррис…

— Пауль Феррис — мой друг.

— Ничей он не друг.

— Вот так, — сказал Блэйн и прижал друг к другу два пальца.

— Это меня и заботит.

— С сегодняшнего дня мы с Феррисом товарищи по заговору. У нас общее дело. Гизи умер.

— Знаю. Но что это за внезапная дружба?

— Прежде чем умереть, Гизи подписал назначение. Меня назначили в отдел «Записей».

— О, Норм, я так рада!

— Я так и надеялся.

— Но что все это значит? — спросила она. — Скажи мне, что происходит? Кто тот человек, которого бандиты увезли отсюда?

— Я уже сказал тебе — это не бандиты.

— Кто был тот человек? Не уклоняйся от вопроса.

— Беглец. Человек, который сбежал из Центра.

— И ты помогал ему?

— Ну, нет…

— Норм, зачем кому-то сбегать из Центра? Разве вы держите людей взаперти?

— Это проснувшийся…

Он понял, что сказал слишком много, но было уже поздно. Он заметил блеск в ее глазах — глядя на нее, он начал понимать…

— Это не для статьи. Если ты напишешь…

— Ты правильно думаешь.

— Это держат в секрете.

— Никаких секретов! Нельзя ничего рассказывать журналисту по секрету.

— Ты только спросила…

— Лучше расскажи мне все, — сказала она. — Я как-нибудь разберусь.

— Старая уловка!

— Ты должен рассказать мне все! Это избавит меня от массы хлопот, и ты будешь уверен, что я пойму все правильно.

— Ни слова больше.

— Ну же, будь умненьким мальчиком, — сказала она, встала на цыпочки, быстро поцеловала его и затем оттолкнула.

— Гарриет! — закричал он, но она отступила в тень кустов и исчезла.

Он быстро шагнул вперед, затем остановился. Бесполезно идти за ней. Ему никогда не удавалось найти или поймать ее, она так же хорошо, как и он, знала лежащие между их домами сады и перелески.

Теперь он влип. Утром вся история будет в газетах.

Он знал, что Гарриет всегда имеет в виду то, что говорит. Проклятая женщина. Фанатичка, сказал он себе. Почему она не может видеть все в правильной перспективе? Ее лояльность «Журналистике» совершенно фанатична.

Однако не больше, чем лояльность Нормана Блэйна «Снам». Что говорил комментатор, пока он ехал домой? Союзы укрепляют мощь, и она основана на фанатичной лояльности — его лояльности «Снам», Гарриет «Журналистике», — которая и является основой растущей мощи.

Он стоял в луже света у дверей и дрожал при мысли о статье с огромным заголовком, кричащем с первой полосы.

Ни дуновения скандала, сказал он вчера днем. «Сны» основывались на общественном доверии, любой крошечный скандальчик сбросит их с пьедестала. А здесь был скандал — или что-то такое, что с полным правом можно назвать скандалом.

Есть две вещи, которые он может сделать. Попытаться остановить Гарриет — как, он не знает. Или сорвать маску с этой интриги, показать, чем она является на самом деле — заговором с целью устранить «Сны» от борьбы за власть, борьбы, о которой так елейно распространялся комментатор.

Теперь Блэйн был уверен, что знает, как все это связано, уверен, что может проследить главные нити, ведущие через эти фантастические события. Но если он намеревается доказать свои подозрения, у него очень мало времени. Гарриет уже охотится за фактами, на которые он ее направил. Возможно, она не добудет их для утренних выпусков, но к вечеру статья будет готова.

И прежде чем это произойдет, «Сны» должны заполучить эту статью, чтобы бороться с возникшими слухами.

Был только один факт, который он должен проверить, сказал себе Блэйн. Люсинда Сайлон сказала, что она из «Развлечений». Это то, что можно проверить, один из фактов, которые будут проверены автоматически. Спенсер Коллинз был тоже Образованным. Профессор социологии, по его словам, который работал над теорией.

Было что-то в истории Союзов, касающееся «Снов» и «Образования», некая связь, существующая между ними — и ее нужно найти.

Он быстро пересек холл, спустился в кабинет с Фило, следующим за ним по пятам. Он щелкнул выключателем и быстро подошел к полкам. Пробежал пальцами по ряду книг, пока не нашел нужную.

Сев за стол, включил лампу и быстро перелистал страницы. Он нашел то, что хотел — факт, который, как он помнил, был здесь, о котором он прочел очень давно и забыл, так как думал, что он никогда не пригодится.

Дом Ферриса был окружен большой металлической стеной, слишком высокой, чтобы перепрыгнуть, и слишком гладкой, чтобы перелезть. Охранник был на посту у ворот, и еще один — у дверей.

Первый охранник обыскал Блэйна, второй потребовал документы. Когда он удовлетворился, то вызвал робота проводить гостя к Феррису.

Пауль Феррис пил. Бутылка на столике рядом с креслом была уже более чем наполовину пустой.

— Ну и выбрали же вы время для визита, — проворчал он.

— Я был занят.

— Употребляете, мой друг? — Феррис указал на бутылку. — Наливайте сами. Стаканы на полке.

Блэйн налил стакан почти до краев и небрежно сказал:

— Гизи был убит, не так ли?

Жидкость в стакане Ферриса слегка плеснулась, но больше не было никаких других признаков волнения.

— Заключение было — самоубийство.

— На столе был стакан, — сказал Блэйн. — Он пил из графина, и в воде был яд.

— Почему вы не сказали мне то, чего я не знаю?

— И вы прикрываете кого-то.

— Может быть, — сказал Феррис. — Может быть также, что это не ваше проклятое дело.

— Я как раз думаю, «Образование»…

— Вот что!

— Образование очень долго точило на нас зубы. Я просмотрел всю историю. «Сны» начинали как филиал «Образования», технология обучения во сне. Но мы стали слишком велики для них, и у нас появились новые идеи — тысячу лет назад. Так мы порвали отношения и…

— Теперь подождите минутку, повторите медленно все сначала.

— У меня есть теория.

— У вас есть также и голова, Блэйн. Хорошее воображение. Как я сказал лишь вчера днем, мыслите вы стабильно. — Феррис поднял стакан и осушил его одним глотком. — Мы вонзим нож в них, — бесстрастно сказал он. — Доберемся до их глотки. — По-прежнему бесстрастно он швырнул стакан в стену. Стакан разлетелся вдребезги. — Почему, черт побери, никто не мог подумать о том, с чего начать? Это же так просто… Садитесь, Блэйн. Мне кажется, мы сумеем это сделать.

Блэйн сел, и внезапно его затошнило — затошнило от мысли, что он ошибался. Это не «Образование» организовало убийство. Это Пауль Феррис — Феррис, и сколько еще других? Ни один человек даже с хорошей организацией не мог бы сделать такого.

— Я хочу знать одно, — сказал Феррис. — Как вы получили это назначение? Вы не получили его так, как сказали, вы не могли получить его.

— Я нашел его на полу, оно упало со стола Гизи.

Больше не было нужды лгать, лгать и притворяться. Больше ни в чем не было нужды. Прежние гордость и лояльность исчезли. Даже когда Норман Блэйн думал о них, в душе поднималась горечь, бесполезность всех прожитых лет была мукой, разъедающей раны.

Феррис хихикнул.

— Вы правы, — сказал он. — Вы должны держать рот на замке и не высовываться. На это нужно мужество. Мы можем работать вместе.

— Это еще не все, — резко сказал Блэйн. — Убирайтесь к черту, если вы думаете, что мы можем быть вместе.

Это было чистой бравадой, и уже чувствуя в спине нож, Блэйн подумал, зачем он сделал это. Ради дела, которое теперь ничего не значило?

— Относитесь ко всему легко, — сказал Феррис. — Вы будете молчать. Я рад, что все так получилось. Я не думал, что вы способны на такое, Блэйн. Мне кажется, я вас недооценил. — Он потянулся за бутылкой. — Дайте мне другой стакан.

Блэйн принес стакан, и Феррис налил себе и ему.

— Что вы знаете?

Блэйн покачал головой.

— Не слишком много. Это дело с подменой сновидений…

— Вы вбили это себе в голову, — сказал Феррис. — Вот суть всего. Мы слишком долго дезориентировали вас, так что теперь я должен рассказать правду. — Он поудобнее развалился в кресле. — Все началось много веков назад и сохранялось в тайне более семисот лет. Это был долгосрочный проект, как вы понимаете, поскольку некоторые сновидения продолжаются чуть менее тысячи лет, а многие и гораздо дольше. Сначала работа велась медленно и очень осторожно, в те времена наши люди чувствовали, что идут на ощупь. Но за последние несколько столетий стало безопасно ускорять этот процесс. Мы работали с величайшей частью когда-то составленной программы и позаботились о некоторых дополнительных опытах, добавившихся с тех пор. Менее, чем через столетие мы будем готовы… мы можем быть готовы в любое время, но хотим подождать еще сто лет. Мы разработали технологии, с помощью которых уже делаем то, во что невозможно поверить. Но они будут действовать, у нас есть доказательства из первых рук, что они работоспособны.

Блэйн почувствовал внутри холод, холод лишения иллюзий.

— Все эти годы? — спросил он.

Феррис рассмеялся.

— Вы правы. Все эти годы. И все люди думали, что мы чисты, как лилия. Мы прилагали неимоверные усилия, чтобы они думали так — так спокойней для народа. Мы же были спокойны с самого начала, пока другие группировки напрягали мускулы и рвали глотки. Постепенно они пришли к тому, что было известно нам с самого начала — что нужно держать рот закрытым и не показывать своей силы. Что нужно ждать подходящего времени. Они, наконец, научились этому. Уроки достались им тяжело, но они научились, в конце концов, политике слишком поздно. Даже прежде, когда был Центральный Союз, «Сны» видели, что наступает, и строили соответствующие планы. Мы тихонько сидели в уголке и держали руки на коленях. Мы слегка склоняли головы и держали глаза полузакрытыми — поза совершенной кротости. Большую часть времени остальные и не подозревали, что мы поблизости. Видите ли, мы были слишком маленькими и тихими. Все наблюдали за «Журналистикой» и «Транспортом», «Продовольствием» и «Фабриками», потому что они больше. Но они станут наблюдать за «Снами», потому что у нас есть то, чего нет ни у кого больше.

— Один вопрос, — сказал Блэйн. — Может быть, два. Откуда вы знаете, что заменители сновидений работают так, как надо? Всю достоверность мы создаем чистой фантазией. Это не реальные события, мы фабрикуем их.

— Это, — сказал ему Феррис, — единственное, что связывает нас. Когда мы сумеем объяснить это, у нас будет все. Еще в самом начале были проведены эксперименты. Сновидения пытались отделить от их носителей — от добровольцев, уходящих в сон на короткий период пять-десять лет. И Сновидения получались не такими, какие были сложены. Когда мы даем Сновидению логическую основу вместо наполнения его заказанными факторами, оно следует развитию логики. Когда мы жонглируем факторами культуры, образцы работают правильно… ну, может, не правильно, но во всяком случае не так, как мы рассчитываем. Когда мы наполняем их иллогичностью, то получаем беспорядок иллогичности. Но когда мы наполняем их логикой, логика пронизывает все формы Сновидения. Изучение логики Сновидений заставило нас поверить, что они следуют линиям истинного развития. Появляются непредвиденные тенденции, управляемые законами и обстоятельствами. Мы не можем их угадать, и эти тенденции развиваются до своего логического завершения.

В этом человеке был страх, страх, что должен лежать в глубине сознания множества людей целых семьсот лет. Страх при мысли: а только ли это иллюзии? Или сновидения действительно существуют? И где-то есть такие миры? А если есть, то не мы ли их создаем? Или мы их просто открываем?

— Откуда вы знаете о Сновидениях? — спросил Блэйн. — Спящие вам не расскажут, а если и расскажут, вы не поверите.

Феррис рассмеялся.

— Все просто. У нас есть шлем с двойной связью. Мы сконструировали обратный шлем и записываем текущие сновидения снова на ленту. Потом изучаем их. У нас уже целые склады таких лент. Мы собрали миллионы факторов, пришедших из многих тысяч различных культур. У нас есть истории никогда не бывшего и того, что может быть, и того, что, возможно, еще будет.

«Сны» — единственный союз, имеющий подобное, — сказал он. Они хранят ленты семисот лет Сновидений. У них есть миллионы человекочасов опыта — опыта из первых рук — в образцах культур, которых никогда не бывало. Некоторые из них не могут возникнуть, другие лежат на волосок от появления — и множество, вероятно, когда-нибудь возникнут.

Из этих лент они черпают уроки, лежащие вне обычного человеческого опыта. Экономика, политика, социология, философия, психология — во всех гранях человеческой деятельности они имеют козыри. Из своей колоды они могут вытащить экономику, которая ослепит народ. Они могут наслаждаться политической теорией, которая победит, даже если они и пальцем не шевельнут. У них есть психологические трюки, которые погубят все остальные Союзы.

Много лет они строили из себя дурачков, кротко сидя в уголке, сложив руки на коленях и ведя себя очень тихо. И все это время они ковали себе оружие, чтобы использовать его в надлежащий час.

И посвящение, подумал Блэйн, человеческое посвящение. Гордость и удовлетворение от хорошо выполненной работы. Чувство близости к человеческому братству.

Много лет записывались катушки лент, пока мужчины и женщины те, кто приходил с наивной уверенностью найти чудесную страну своего воображения, — уныло брели по логичным сновидениям, зачастую совершенно фантастическим.

Голос Ферриса продолжал звучать и, наконец, дошел до него:

— …Гизи мягко наступал на нас. Он хотел заменить Реймера тем, кто будет продолжать его линию. И он выбрал вас, Блэйн, из всех сотрудников он выбрал вас. — Он снова бурно расхохотался. Это чертовски хорошо показывает, как может ошибаться человек.

— Да, — согласился Блэйн.

— Тогда мы убили его, прежде чем о назначении мог кто-либо узнать, но вы обыграли нас, Блэйн. Вы оказались быстрее. Как вы узнали о нем? Как поняли, что нужно делать?

— Не знаю.

— Выбор, — сказал Феррис. — Выбор был безупречным.

— Вы хотели всех одурачить.

Феррис кивнул.

— Я говорил с Эндрюсом. Он будет с нами. Ему, конечно, это не понравилось, но он ничего не может поделать.

— Вы сильно рискуете, Феррис, рассказывая мне все это.

— Вовсе нет. Вы наш. Теперь вы не можете выйти из игры. Если вы скажете хоть слово, то погубите Союз… но у вас не будет такой возможности. С этого момента, Блэйн, к вашей спине приставлен пистолет, за вами постоянно будут следить. Не пробуйте делать глупостей, Блэйн. Вы мне понравились. Мне понравилось, как вы действовали. Эта штука с «Образованием» совершенно гениальна. Вы играете с нами, и это будет полезно для вас. У вас нет другого выбора, кроме как играть с нами. Вы в игре, вбейте это себе в голову. В качестве начальника отдела «Записей» вы будете хранить все доказательства, вы не можете вычеркнуть тот факт, что… Давайте, выпьем.

— Я совсем забыл, — сказал Блэйн.

Он взял стакан и выплеснул его содержимое в лицо Феррису. Словно продолжая движение, рука Блэйна выпустила стакан, который со звоном упал на пол, и схватила бутылку.

Пауль Феррис вскочил на ноги, протирая руками глаза. Блэйн тоже вскочил, бутылка описала дугу и попала точно в цель. Она разбилась о голову главаря банды, и тот рухнул на ковер. По волосам потекли струйки крови.

Секунду Норман Блэйн стоял неподвижно. Комната и человек на полу внезапно стали яркими и отчетливыми, рисунок ковра врезался в память. Он поднял руку и увидел, что все еще сжимает горлышко бутылки с острыми, неровными краями. Отшвырнув горлышко, он побежал, сгорбившись в ожидании пули, прямо к окну. Уже в прыжке он закрыл руками лицо. Выбив собой стекло, он вылетел наружу.

Он приземлился на гравийной дорожке и катился, пока его не остановил густой кустарник, затем быстро пополз к стене. Но стена гладкая, вспомнил он, никому не перебраться через нее. Гладкая и высокая, и только одни ворота. За ним станут охотиться и убьют. Подстрелят, как кролика в зарослях. У него нет ни одного шанса.

У него нет пистолета, и он не умеет драться. Он может только прятаться и убегать, однако здесь негде спрятаться и некуда далеко бежать. Но я рад, что сделал это, сказал себе Блэйн.

Это был взрыв протеста против семисотлетнего позора, утверждение древней, погибшей святыни. Взрыв должен был произойти давно, теперь он уже бесполезен и является лишь символом, о котором будет знать только Норман Блэйн.

Сколько таких символов, подумал он, можно насчитать в окружающем мире?

Блэйн услышал топот ног, крики и понял, что это продлится недолго. Он спрятался в кустах и старался придумать, что можно сделать, но куда бы он ни побежал, везде лишь голые стены, и сделать он ничего не мог.

С верха стены вдруг раздался чей-то шепот. Блэйн вздрогнул и вжался в самую гущу кустарника.

— Псст! — снова раздался голос.

Хитрость, неистово подумал Блэйн. Хитрость, чтобы выманить меня. Затем он увидел веревку, свисавшую со стены, где ее освещало разбитое окно.

— Псст! — еще раз сказал голос.

У Блэйна появился шанс. Он выскочил из кустов и побежал по дорожке к стене. Веревка была реальной и держалась на маленьком якоре. В порыве отчаяния Блэйн полез по ней, как обезьяна, схватился за край стены, подтянулся. Сердито рявкнул пистолет, пуля ударилась в стену, срикошетила и с визгом улетела в темноту.

Не думая об опасности, Блэйн перевалился через стену, ударился о землю так, что перехватило дыхание, и скорчился от боли, задыхаясь. Звезды неторопливо кружились у него перед глазами.

Он почувствовал, как чьи-то руки поднимают, несут его, услышал хлопанье дверцы, затем шум мотора, когда машина рванулась в ночь.

Лицо что-то говорило ему, и Норман Блэйн пытался узнать его; он знал, что когда-то видел его. Но узнать он не смог и тогда закрыл глаза и попытался уйти в тихую и спокойную темноту. Но темнота оказалась не спокойной, а резкой и полной боли, тогда он снова открыл глаза.

Лицо продолжало что-то говорить ему и склонилось еще ближе. Блэйн почувствовал, как на него падают брызги слюны. И пока человек что-то говорил Блэйну, он вспомнил это лицо. Прошлым утром его выловил на стоянке Болтун, и теперь он снова был здесь, с придвинутым почти вплотную лицом, и слова опять лились с его губ.

— Перестань, Джо, — раздался еще один голос. — Он еще не пришел в себя. Ты слишком сильно ударил его, он ничего не соображает.

Блэйн узнал и этот голос. Он поднял руку, оттолкнул говорящее лицо и с трудом сел, прислонившись спиной к стене.

— Привет, Коллинз, — сказал он второму голосу. — Как ты здесь очутился?

— Меня привезли, — ответил Коллинз.

— Да, я слышал…

Интересно, где я, подумал Блэйн. Вероятно, старый подвал — подходящее место для заговорщиков.

— Ваши друзья? — спросил он.

— Оказалось, друзья.

Снова появилось лицо Болтуна.

— Уберите его от меня, — сказал Блэйн.

Еще один голос велел Джо убраться. Блэйн узнал и этот голос.

Лицо Джо исчезло.

Блэйн поднял руку и вытер ладонью лицо.

— Далее, — сказал он, — я найду здесь и Ферриса.

— Феррис мертв, — проронил Коллинз.

— Не думала я, что у вас есть мужество, — сказала Люсинда Сайлон.

Он отвернулся от грубой поверхности стены и, наконец, увидел их, стоящих рядом — Коллинза, Люсинду, Джо и еще двоих, которых он не знал.

— Он больше не будет смеяться, — сказал Джо.

— Я ударил его не так уж сильно.

— Достаточно сильно.

— Откуда вы знаете?

— Мы проверили, — сказала Люсинда.

Он вспомнил, как прошлым утром она сидела за столом напротив него, вспомнил ее спокойствие. Она по-прежнему была спокойна. Она из тех, подумал Блэйн, кто может проверить — тщательно проверить мертв ли человек.

Это оказалось не слишком трудно. Когда Блэйн полез через стену, поднялась суматоха. Охранники выскочили за ним, и было легко проникнуть в дом и убедиться, что Феррис мертв.

Блэйн поднял руку и пощупал на голове за ухом шишку. Она приняла меры и ко мне, подумал он, приняла меры, чтобы я очнулся не слишком быстро и не наделал им хлопот. Он с трудом поднялся на ноги и стоял, пошатываясь и опираясь рукой о стену.

Потом он взглянул на Люсинду.

— «Образование», — сказал он, перевел взгляд на Коллинза и добавил: — Вы тоже оттуда.

Поочередно он оглядел всех остальных.

— А вы? — спросил он. — Вы все?

— «Образование» давно все знает, — сказала ему Люсинда. — Столетие или даже больше. Мы давно интересуемся вами, и настанет день, мой друг, когда мы прижмем «Сны» к ногтю.

— Заговор, — с угрожающим смешком сказал Блэйн. — Прелестная комбинация — «Образование» и заговор. И Болтун… О, Боже, не говорите мне о Болтунах!

Она лишь чуть наклонила подбородок, лоб ее оставался прямым.

— Да, Болтуны тоже.

— Теперь, — сказал ей Блэйн, — я узнаю все. — Он вопросительно ткнул пальцем в Коллинза.

— Это человек, — ответила девушка, — который сбежал из «Снов» прежде, чем вы что-либо узнали, который наугад доверился вам. Мы взяли его…

— Взяли его?!

— Конечно. Не думаете же вы, что у нас нет… ну, назовем их представителями… в Центре.

— Шпионы.

— Ладно, пусть будут шпионы.

— А я… где мое место? Или я лишь, в известном смысле, помеха?

— Вы помеха? Никогда! Вы были слишком добросовестным, дорогой. Слишком удовлетворенным и самодовольным, слишком идеалистичным.

И она была не так уж и не права. Существовал заговор «Образования» — не считая, конечно, заговора, таящегося в самом Центре — и он попал в самую гущу.

И побежден, подумал он, абсолютно, грязно побежден! Нельзя не запутаться в такой паутине, если всю жизнь провести рядом с нею.

— Я говорил вам, дружище, — сказал Коллинз, — здесь что-то не так. Мое сновидение было сделано с определенной целью.

Цель, подумал Блэйн. Цель собрать данные о гипотетических цивилизациях, воображаемых культурах, получить знания из первых рук о том, что выйдет при многих возможных условиях, собрать и систематизировать данные и выделить из них факторы, которые могут быть привиты нынешней культуре, дойти до концентрирования культуры в холодной, научной манере, подобно тому, как плотник сколачивает курятник. А хлам и отбросы этого курятника можно использовать для фабрикации Сновидений, которые волей-неволей будут видеть спящие.

А цель «Образования» — в разоблачении этого заговора? Вероятно, политика. Союз, который сумеет разоблачить такое двуличие, пожнет множество форм общественного восхищения и этим укрепит свои силы, когда настанет время раскрыть карты. Или, возможно, цель кроется в идеализме, в элементарной честности, несмотря на разрушение схемы, которая должна дать Союзу преимущественное положение перед всеми остальными.

— И что теперь? — спросил Блэйн.

— Они хотят, чтобы я подал жалобу, — сказал Коллинз.

— И вы собираетесь сделать это?

— Полагаю, что да.

— Но почему вы? Почему сейчас? Были другие люди с подмененными Сновидениями, вы же не первый. У «Образования» должны быть сотни таких бывших спящих. — Он посмотрел на девушку. — Вы упомянули, — сказал он, — что хотели испытать это сами.

— Я? — спросила она.

А она? Или ее заявление просто служило целью выйти на него? Теперь было ясно, что он являлся слабым звеном в «Снах». Сколько других слабых звеньев в прошлом и настоящем использовало «Образование»? Было ли ее заявление способом контакта с ним, способом приложить к нему некое косвенное давление, чтобы заставить сделать то, что, по замыслу «Образования», должен сделать кто-либо подобный ему?

— Мы используем Коллинза, — сказала Люсинда, — потому что он первый независимый человек класса А, которого мы нашли, который не связан со шпионажем на «Образование». Мы использовали своих спящих, чтобы выстроить доказательства, но не можем использовать доказательства, собранные только людьми, которых могут признать шпионами. А Коллинз чист, он ушел в Сон задолго до того, как мы что-либо заподозрили.

— Он не первый, были и другие. Почему вы не использовали их?

— Их нет в наличии.

— Но…

— Только «Сны» могут рассказать, что с ними случилось. Возможно, вы и сами знаете, что с ними произошло, мистер Блэйн.

Он покачал головой.

— Но почему я здесь? Вы же определенно не рассчитываете, что я дам показания. Что заставило вас схватить меня?

— Мы спасли вашу шею, — сказал Коллинз. — Вы забыли об этом?

— Вы можете уйти, — добавила Люсинда, — в любое время, когда захотите.

— Только, — пояснил Джо, — за вами охотятся. Вас ищут.

— На вашем месте, — сказал Коллинз, — я бы наверняка остался.

Они думают, что он в их руках. Он видел, что они так думают привязали его к себе, загнали в угол, где он будет делать все, что они велят. В нем нарастал холодный гнев — кое-кто думает, что так легко можно поймать служащего «Снов» и подчинить его своей воле.

Норман Блэйн оторвался от стены, медленно шагнул вперед и остановился в полутьме подвала.

— Где выход? — спросил он.

— Вверх по лестнице, — кивнул Коллинз.

— Вы можете идти? — спросила Люсинда.

— Могу.

Шатаясь, он стал подниматься по лестнице, с каждой ступенькой обретая уверенность и зная, что сделает это — поднимется по ступенькам и уйдет в ночную прохладу. Внезапно он затосковал по первому дыханию свежего ночного воздуха после этой сырой дыры, пропитанной вонью мрачного заговора.

Он повернулся и остановился. Они стояли, как призраки, у стены подвала.

— Спасибо за все, — сказал он.

И еще мгновение он стоял, глядя на них.

— За все, — повторил он.

Затем повернулся и стал подниматься дальше.

Ночь была темной, хотя уже близился рассвет. Луна зашла, но звезды горели, как лампы, и ветерок пробирался по игривым деревьям.

Блэйн увидел, что он в небольшом поселке — одном из немногих закупочных центров, разбросанных по стране, с мириадами лавок и мерцающими ночными фонарями.

Он пошел от открытого подвала, подняв голову, чтобы ветерок обдувал лицо. Воздух казался чистым и свежим после подвальной духоты, Блэйн вдыхал его полной грудью, и, казалось, он прочищал ему голову и придавал новые силы мышцам.

Улица была пустынной. Он шел по ней, думая, что делать дальше. Ясно, что он должен что-нибудь сделать. Ход был за ним. Его не должны обнаружить утром на еще спящих улицах этого центра.

Он должен найти какое-то место, чтобы укрыться от погони!

Но ему негде спрятаться от них. Они будут неумолимы в поисках Блэйна. Он убил их главаря — или ему внушали, что убил — и этот поступок они не могли оставить безнаказанным.

Поступок этот нельзя предать гласности, убийцу Ферриса нельзя рекламировать. Но это не значит, что поиски будут идти малыми силами. Даже сейчас они могут искать его, даже сейчас могут проверять его любимые места и контакты. Он не может прийти домой или к Гарриет, или в любое другое место…

Домой к Гарриет!

Но Гарриет не будет дома, она будет Бог знает где, разнюхивая эту историю, и он должен как-то ее остановить. Это было гораздо важнее, чем его собственная безопасность. На карту была поставлена гордость и честь Союза Снов, если у него еще оставалась гордость и честь.

— Но они были, — сказал себе Блэйн. — Они еще живы в тысячах работников и в начальниках отделов, которые никогда не слышали о подмене Сновидений. Основная цель Союза еще оставалась такой, какой была тысячу лет назад; такой, какой ее задумали великие основатели концерна. Ради их любви к делу, ради гордости и удовлетворения от этого дела и святости этого дела, такой же яркой и чистой, как всегда…

Но не слишком долго, не много часов. Первый заголовок в газете, первое дыхание скандала, и яркий, чистый свет цели будет замутнен дымом, погрязнет в багровом мраке стыда.

Есть способ — должен быть способ — остановить это. И если способ есть, Блэйн должен быть тем, кто отыщет его, так как он был единственным, кто знал о близости бесчестья.

Первым делом нужно найти Гарриет, поговорить с ней, заставить ее понять, что правильно, а что — нет.

За ним охотятся бандиты, но они пойдут своим путем, они не смогут заручиться поддержкой любого другого Союза. Будет безопаснее позвонить.

В дальнем конце улицы он увидел телефонную будку и направился к ней; его шаги отчетливо раздавались в утренней тишине и прохладе.

Он набрал номер конторы Гарриет.

Нет, сказал голос, ее здесь не было. Нет, он понятия не имеет. Может, передать, чтобы она позвонила, если вдруг появится?

— Не надо, — сказал Блэйн.

Он набрал другой номер.

— Мы закрыты, — ответили ему. — Здесь вообще никого нет.

Он набрал еще один номер и не получил ответа.

Еще один.

— Здесь нет никого, мистер, мы закрылись час назад. Сейчас уже почти утро.

Ее не было в конторе, не было и в ее любимых ночных местечках.

Может быть, дома?

Он секунду поколебался, затем решил, что звонить ей туда небезопасно. Головорезы, в нарушение всех правил Связи, могут уже прослушивать ее домашнюю линию, точно так же, как и его.

Было еще маленькое местечко у озера, куда они однажды ездили. Единственный шанс, сказал он себе.

Он поискал в телефонной книге номер, набрал.

— Конечно, она здесь, — ответил мужской голос.

Он подождал.

— Алло, Норм, — сказала она, и по тому, как перехватило ее дыхание, он почувствовал в ее голосе страх.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Нет, — сказала она. — Нет. Зачем ты звонишь? Ты не можешь поговорить со мной. Тебя разыскивают.

— Я должен поговорить с тобой насчет статьи…

— Статья будет, Норм.

— Но ты должна выслушать меня. Все не так. У тебя нет возможности добыть истинный материал.

— Ты бы лучше уезжал, Норм. Головорезы повсюду…

— Черт с ними, — сказал он.

— До свидания, Норм, — сказала она. — Я надеюсь, что ты уедешь.

Она положила трубку.

Он неподвижно сидел, уставившись на телефон.

Я надеюсь, что ты уедешь. До свидания, Норм. Я надеюсь, что ты уедешь.

Она испугалась, когда он позвонил. Она не слушала, она была напугана тем, что узнала о нем — опозоренный, убийца, за которым охотятся головорезы-охранники Союза.

У нее есть статья, сказала она ему, и в этом все дело. Статья, написанная по слухам и шепоткам, материал, выведанный у людей за бокалом джина или тоника, или виски с содовой. Старый рассказ от многих доверенных лиц, от знающих правду людей.

— Безобразно, — сказал он.

Значит, она собрала материал и скоро напишет статью и выплеснет ее в мир.

Должен быть способ остановить ее… должен быть способ остановить ее.

Есть способ остановить ее!

Он закрыл глаза и задрожал, внезапно ощутив холодок ужаса.

— Нет, нет, — сказал он.

Но был единственный ответ. Блэйн встал, вышел из будки и пошел в одиночестве по пустому тротуару, с пятнами света на асфальте от витрин многочисленных магазинчиков, с первыми проблесками рассвета над крышами.

На улице показалась машина с выключенными фарами, и он не замечал ее, пока она не остановилась рядом с ним. Водитель высунул голову.

— Едем, мистер?

Блэйн подпрыгнул, испуганный машиной и голосом. Мускулы напряглись, но деваться было некуда. Попался, подумал он. Удивился, почему они не стреляют.

Раскрылась задняя дверца.

— Залезайте, — сказала Люсинда Сайлон. — Некогда стоять тут и спорить. Садитесь же, сумасшедший дурак.

Он залез в машину и захлопнул дверцу.

— Я не могла оставить вас здесь, — сказала девушка. — Головорезы схватят вас еще до восхода солнца.

— Мне нужно в Центр, — сказал ей Блэйн. — Вы можете отвезти меня туда?

— Из всех мест…

— Я пойду пешком, — сказал он, — если вы не можете меня отвезти…

— Можем.

— Мы не можем его отвезти, и вы знаете это, — вмешался водитель. — Джо, он хочет идти в Центр.

— Дурацкое занятие, — сказал Джо. — Зачем ему нужно в Центр? Мы можем спрятать его. Мы…

— Они не будут искать меня там, — сказал Блэйн. — Это последнее место в мире, где они станут меня искать.

— Вы не сможете пробраться…

— Я помогу ему, — сказала Люсинда.

Они свернули за угол и оказались перед дорожным заграждением. Не было ни времени останавливаться, ни места развернуться и уехать.

— Ложитесь! — проревел Джо.

Мотор взвыл с внезапной яростью, когда он вдавил акселератор в пол. Блэйн протянул руку, прижал к себе Люсинду, и они оба скорчились на сидении.

Заскрежетал металл — они врезались в ограждение. Краешком глаза Блэйн увидел, как мимо окна пронеслась балка. Что-то ударило в окно, и их осыпали осколки стекла.

Машину качнуло и развернуло, затем она проехала. Одно колесо было пропорото и шлепало по мостовой.

Блэйн поднял руку и схватился за спинку сидения. Он подтянулся вверх, прижимая к себе Люсинду.

Кузов машины сполз вперед, загораживая водителю обзор. Металл был смят и порван, и в дыры дул ветер.

— Долго мы не продержимся, — проворчал Джо, воюя с баранкой.

Он повернул голову и быстро взглянул на них. Половина лица Джо была залита кровью, бежавшей из пореза на голове.

Что-то взорвалось справа, по машине простучали осколки.

Ручные мортиры — и следующий залп будет гораздо точнее.

— Выпрыгивайте! — прокричал Джо.

Блэйн заколебался, и у него появилась мысль. Он не выпрыгнет, не оставит его одного — этого Болтуна по имени Джо. Он останется с ним. Вообще-то, это была скорее его схватка, чем Джо.

Пальцы Люсинды впились в его руку.

— Дверца!

— Но Джо…

— Дверца! — закричала она на него.

Раздался еще один взрыв, спереди и чуть в стороне от машины. Рука Блэйна нашарила кнопку двери, нажала. Дверца распахнулась, и он выбросился наружу.

Он ударился плечом об асфальт и покатился, затем асфальт кончился, и он полетел в пустоту, шлепнулся в воду и жидкую грязь, попытался подняться, кашляя и отплевываясь.

В голове шумело, в шее сидела тупая боль. Плечо, которым он ударился об асфальт, казалось, было в огне. Он почувствовал кислый запах навоза, затхлость гниющих растений и задрожал от холодного ветра, дующего со стороны дороги.

Наверху, на дороге, раздался еще один взрыв, и в вспышке света он увидел летящий в темноту металлический предмет. Затем, как яркий факел, взвился столб огня.

Это машина, подумал он.

И в ней был Джо — маленький человечишка, который подловил его на стоянке прошлым утром, маленький Болтун, которого он терпеть не мог и презирал. Но этот человек умер, решил умереть ради чего-то большего, нежели собственная жизнь.

Блэйн забарахтался в канаве, поднялся, цепляясь за растущий по ее краям камыш.

— Люсинда!

Впереди послышалась возня в воде. Он коротко поблагодарил про себя наполненную водой канаву.

Люсинда успела выпрыгнуть, она в канаве, в безопасности — хотя это лишь временная безопасность. Головорезы найдут их. Нужно убираться отсюда как можно быстрее.

Огонь пылающей машины затухал, и в канаве стало темнеть. Блэйн стал пробираться вперед, стараясь вести себя как можно тише.

Она ждала его, скорчившись у насыпи.

— Все в порядке? — прошептал он. Она кивнула, быстро мотнув головой в темноту.

Она подняла руку и показала сквозь густой камыш на краю канавы. Там было громадное здание Центра, ясно различимое на фоне первых проблесков наступающего утра.

— Мы уже на месте, — тихонько сказала она.

Она дошла до конца канавы, выходящей в болотце, и пошла по воде, бегущей сквозь густую осоку и камыши.

— Ты знаешь, куда мы идем?

— Следуй за мной, — сказала она.

Он смутно подумал, сколько еще людей могли проходить по этой скрытой тропинке через болото — сколько раз она сама проходила здесь? Хотя трудно было думать о ней, какая она была сейчас — мокрая, в грязи и в иле. Позади они еще слышали выстрелы охранников у заграждения.

Все охранники вышли, подумал он, устанавливать заграждения на общественных дорогах. Кое-кто может получить массу неприятностей за такие фокусы.

Охранникам и в голову не придет, что он вернется в Центр, сказал он Люсинде. Но он ошибся. Очевидно, они ждали, что он попытается проникнуть туда. Они поджидали его здесь. Но почему?

Люсинда остановилась возле устья дренажной трубы, торчащей над самой поверхностью воды. Из нее бежала крохотная струйка и стекала в болото.

— Сможешь пролезть? — спросила она.

— Я все смогу, — ответил он.

— Труба длинная.

Он взглянул на массив Центра, который, как казалось отсюда, поднимался прямо из болота.

— Она тянется до него всю дорогу?

— Всю дорогу, — кивнула Люсинда.

Она подняла грязную руку, пригладила растрепавшиеся волосы и стерла потеки грязи с лица. Он усмехнулся от ее вида — грязная и мокрая, но больше уже не холодное и невозмутимое существо, что сидело напротив него за столом.

— Если ты засмеешься, — сказала она, — я ударю тебя.

Она поставила локти на край, подтянулась и вползла в трубу. Там она на четвереньках поползла вперед.

Блэйн последовал за ней.

— Ты знаешь обходной путь, — прошептал он. Труба подхватила и усилила его шепот, отразила серией эхо.

— Не забывай, что мы боремся с могущественным врагом.

Они ползли молча, казалось, целую вечность.

— Здесь, — сказала Люсинда. — Осторожно.

Она протянула руку и повела его вперед в темноте. Слабый свет струился из щели в трубе, там где ее кусок был отломан и выпал.

— Протискивайся, — сказала она.

Он смотрел, как она протиснулась в эту щель и исчезла из виду. Блэйн осторожно последовал ее примеру. Зазубренный край впился в спину и порвал рубашку, но он заставил себя лезть дальше.

Теперь они стояли в смутно освещенном коридоре. Воздух был затхлый, камни сырые и скользкие. Они подошли к ступенькам, поднялись, прошли еще одним коридором и снова поднялись.

Внезапно скользкий каменный пол и темнота исчезли; они очутились в знакомом мраморном холле с сияющими стенами первого этажа и дверьми лифтов.

В стенных нишах стояли роботы. Внезапно роботы увидели их и вылезли им навстречу.

Люсинда прижалась спиной к стене.

Блэйн схватил ее за руку.

— Быстро, — сказал он. — Назад…

— Блэйн, — сказал передний робот. — Подождите минутку, Блэйн.

Блэйн застыл. Все роботы остановились.

— Мы ждем вас, — сказал передний робот. — Мы были уверены, что вы придете.

Блэйн дернул Люсинду за руку.

— Погоди, — шепнула она. — Здесь что-то происходит.

— Реймер сказал, что вы вернетесь, — продолжал робот. — Он сказал, что вы попытаетесь вернуться.

— Реймер? И что собирается сделать Реймер?

— Мы с вами, — сказал робот. — Мы выкинули всех охранников. Пожалуйста, следуйте за мной, сэр.

Двери ближайшего лифта медленно растворились.

— Пойдем, — сказала Люсинда. — Мне кажется, это правда.

Они вошли в лифт вслед за роботом.

Когда лифт остановился и двери раскрылись, они вышли, прошли между двумя ровными шеренгами роботов, образовавшими проход от лифта к двери с табличкой «Отдел Записей».

Человека, стоящего в дверях, огромного темноволосого человека Норман Блэйн несколько раз видел мельком. Этот человек написал ему: «ЕСЛИ ЗАХОТИТЕ ВСТРЕТИТЬСЯ СО МНОЙ, Я К ВАШИМ УСЛУГАМ».

— Я узнал о вас, Блэйн, — сказал Реймер. — Я надеялся, что вы постараетесь вернуться. Я рассчитывал, что вы такой человек.

Блэйн измученно уставился на него.

— Я рад, что вы так думаете, Реймер. Пять минут назад…

— Не думайте об этом, — сказал Реймер. — Все прошло.

Блэйн прошел между последними роботами, оставив Реймера в дверях.

Телефон был на столе, и Норман Блэйн опустился в кресло перед ним. Он медленно протянул к телефону руку.

Нет! Нет! Должен быть способ. Должен быть другой, лучший способ избежать этого — Гарриет со своей статьей и охранники, что охотятся за ним, и заговор, уходящий корнями в семисотлетнюю старину. Теперь он может уничтожить его — с роботами и Реймером он может уничтожить его. Когда он впервые подумал об этом, то не был уверен, что сможет. Он лишь подумал тогда, что должен проникнуть в Центр, пробраться в этот отдел и попытаться продержаться здесь достаточно долго, чтобы ему не смогли помешать сделать то, что он намеревался.

Он ожидал, что умрет здесь, за этим столом, с пулей охранника в груди и разбитой дверью, через которую ворвутся головорезы.

Должен быть другой способ — но другого способа не было. Был только один способ — горький плод семисотлетнего отсиживания в тихом, спокойном уголке, со сложенными на коленях руками и отравленными мыслями.

Он снял трубку и, держа ее в руке, поглядел через стол на Реймера.

— Как вам это удалось? — спросил он. — Эти роботы… Почему вы сделали это, Джон?

— Гизи мертв, — сказал Реймер, — и Феррис тоже. Никто не был назначен на их посты. Командная цепочка, мой друг. Деловой Агент, «Охрана», «Записи» — вы теперь большой босс, вы должны возглавлять «Сны» с момента смерти Ферриса.

— О, Боже, — сказал Блэйн.

— Роботы верны, — продолжал Реймер, — не отдельному человеку и не конкретному отделу. Они созданы хранить верность «Снам». А вы, мой друг, теперь и есть «Сны». Не знаю, надолго ли, но в настоящий момент вы представляете собой «Сны».

Они долго глядели друг на друга.

— В вашей власти, — сказал Реймер, — пойти дальше и позвонить.

Так вот почему, подумал Блэйн, охранники считали, что я вернусь. Вот почему они перегородили дорогу — не только эту дорогу, но, возможно, и все дороги — чтобы он не смог вернуться и занять это место, прежде чем назначат кого-нибудь другого.

Я должен был подумать об этом, сказал он себе. Я знал это. Я думал только вчера, что являюсь третьим по значимости…

Оператор в трубке повторял:

— Номер, пожалуйста. Пожалуйста, номер. Какой номер вы хотите вызвать?

Блэйн назвал номер и стал ждать.

Люсинда посмеялась над ним и сказала: «Вы посвященный человек». Возможно, не точно эти слова, но смысл был такой. Она поддразнила его посвященностью, ткнула его носом в то, что он должен сделать. Посвященный, сказала она. И теперь, наконец, нужно выплатить цену посвящения.

— Журналистика, — сказал голос в трубке. — Центр Журналистики слушает.

— У меня есть для вас история.

— Пожалуйста, назовитесь.

— Норман Блэйн. Я Блэйн из «Снов».

— Блэйн? — Последовала пауза. — Вы сказали, ваше имя Блэйн?

— Точно.

— У нас здесь статья, — сказал Центр Журналистики, — из одного нашего филиала. Мы проверяем ее. Фактически, мы занимаемся ее проверкой…

— Записывайте меня. Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Я не хочу, чтобы меня потом неверно цитировали…

— Разговор записывается, сэр.

— Тогда вы там…

Тогда вы там.

Вот и конец этому…

— Продолжайте, Блэйн.

— Слушайте, — сказал Блэйн. — Семьсот лет назад Союз Снов начал серию экспериментов с целью изучения параллельных культур…

— Об этом написано в статье, о которой мы говорили, сэр. Вы уверены, что это правда?

— Вы не верите в это?

— Нет, но…

— Это правда. Мы работали над этим семьсот лет — в полнейшей тайне, потому что при определенных ситуациях было умнее ничего об этом не говорить…

— В статье у меня…

— Забудьте вашу статью! — заорал Блэйн. — Я не знаю, что там у вас в статье. Я звоню сообщить вам, что мы прекращаем этот эксперимент. Вы поняли меня? Мы прекращаем эксперимент. В течение нескольких дней мы думаем передать все собранные нами данные специальной комиссии, которую просим собрать. Ее члены будут выбраны из различных Союзов, чтобы оценить эти данные и решить, как из лучше использовать.

— Блэйн. Минутку, Блэйн.

Реймет потянулся к трубке.

— Дайте мне закончить, вы устали. Теперь отдохните. Я справлюсь с этим сам. — Улыбаясь, он взял трубку. — Именно этого хотел Гизи, Блэйн. Вот почему Феррис заставил его сместить меня, вот почему Феррис убил его… Алло, сэр, — сказал он в трубку. — Блэйн ушел, я сообщу вам остальное…

Остальное? Больше не было ничего. Разве они не поймут? Это же так просто.

«Сны» отказались от последней возможности сохранить величие. Это все, что имели «Сны», и Норман Блэйн отдал это. Он победил и Гарриет, и Ферриса, и охранников, но это была горькая, бесполезная победа.

Она спасла честь «Снов», но только и всего.

Что-то — какая-то мысль, какой-то импульс — заставило его поднять голову, словно его позвали с другого конца комнаты.

У дверей стояла Люсинда, глядя на него с нежной улыбкой на грязном лице, глаза ее были глубоки и нежны.

— Ты слышишь их ликование? — спросила она. — Ты слышишь, как весь мир одобряет тебя? Прошло очень много времени с тех пор, Норман Блэйн, как весь мир ликовал в едином порыве!

Ты не умирал.

Не существовало естественного пути к смерти.

Ты жил так беззаботно и беспечно, как мог, и надеялся, что тебе повезет и ты будешь случайно убит.

Ты продолжал жить, и ты устал от жизни.

— Господи, как же человек может устать от жизни! — вздохнул Эндрю Янг.

Джон Риггз, председатель комиссии по бессмертию, прочистил горло.

— Вы осознаете, — обратился он к Эндрю Янгу, — что петиция, представленная нашему вниманию, есть высочайшее нарушение процедуры? — Он взял со стола кипу бумаг и быстро перелистал их и добавил: — Это не имеет прецедента.

— Я надеялся, — сказал Эндрю Янг, — создать прецедент.

Слово взял член комиссии Станфорд:

— Я должен признать, что вы создали хороший случай, Предок Янг. Еще вы должны понять, что эта комиссия не имеет другой юрисдикции относительно жизни любого человека, кроме как следить, чтобы каждый пользовался всеми благами бессмертия и устранять любые возникающие перегибы.

— Я хорошо осведомлен об этом, — ответил Янг, — и мне кажется, что мой случай как раз и является одним из тех перегибов, о которых вы упомянули.

Он стоял молча, вглядываясь в лица членов заседания. «Они боятся, — думал он. — Каждый из них. Боятся того дня, когда столкнутся с тем, с чем я столкнулся сейчас. Они знают ответ. И кроме жалкого, жестокого ответа, который я дал им, другого не существует.

— Моя просьба проста, — ровным тоном произнес сказал он. — Я намереваюсь окончить жизнь. И поскольку самоубийство сделали психологически невозможным, я попросил, чтобы комиссия назначила кого-нибудь, или сама отдала какое-либо распоряжение относительно прерывания моей жизни.

— Если бы мы сделали это, — сказал Риггз, — то уничтожили бы все, чего достигли. Нет подвига в том, что ты прожил пять тысяч лет. Коль скоро человеку суждено быть бессмертным, он должен действительно быть таковым. Компромисс в данном случае невозможен.

— Кроме того, — добавил Янг, — все мои друзья ушли. — Он показал на бумаги, которые Риггз держал в руках: — Я всех перечислил там: их имена, когда, где и как они умерли. Взгляните на список. Больше двух сотен имен. Люди из моего поколения и поколения, следующего за моим. Их имена и фотокопии свидетельств о смерти.

Янг положил ладони на стол и оперся на них.

— Обратите внимание на то, как они умерли, — продолжил он. — Каждый в случайной катастрофе. Некоторые управляли машиной на чересчур большой скорости и, по-видимому, слишком беспечно. Один упал со скалы, когда тянулся сорвать цветок, росший на уступе. Я считаю этот случай проявлением вопиющей неосторожности. Еще один напился какой-то дряни и, потеряв сознание в ванне, утонул…

— Предок Янг, — резко прервал его Риггз, — вы, конечно же, не намекаете, что во всех перечисленных ситуациях имело место самоубийство?

— Нет, — едко ответил Янг. — Мы запретили самоубийства три тысячи лет назад и очистили от подобных мыслей человеческий мозг. Как они могли покончить с собой?

Станфорд внимательно посмотрел на Янга.

— Если не ошибаюсь, сэр, вы были членом комиссии, которая занималась решением этой проблемы.

Эндрю Янг кивнул.

— Да, это было после первой волны самоубийств. Я помню то время очень хорошо. Нам потребовались годы, чтобы найти решение. Мы были вынуждены изменить будущее человека, модифицировать определенные свойства человеческой природы. Пришлось приспособить к этому человека с помощью обучения и пропаганды, заставить его принять новый набор нравственных ценностей. Я думаю, мы проделали хорошую работу. Возможно, слишком хорошую. Сегодня никто не может даже подумать о самоубийстве, о свержении правительства. Сама идея, само слово вызывают инстинктивное отвращение. Вы можете пройти длинный путь, джентльмены, путь в три тысячи лет.

Янг нагнулся над столом и указал пальцем на кипу бумаг.

— Они не убили себя, — после короткой паузы заговорил он, — поскольку не могли совершить самоубийство. И потому не заслужили осуждения. Они устали от жизни… И я тоже. Они стали проявлять беспечность — возможно, в глубине души лелея тайную надежду, что когда-нибудь утонут в пьяном виде или на машине врежутся в дерево…

Он выпрямился и взглянул в лица присутствующих.

— Джентльмены, — сказал он. — Мне пять тысяч семьсот восемьдесят шесть лет. Я родился в Ланкастре, в штате Мэн, на планете Земля двадцать первого сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Я хорошо служил человечеству в течение этих пятидесяти семи столетий. Как видите, это рекорд. Комиссии, законодательные посты, дипломатические миссии… Никто не может сказать, что я уклонялся от своих обязанностей. Я с полным правом утверждаю, что заплатил все долги человечеству… В том числе и долг за свое бессмертие.

— И все же мы призываем вас отказаться от своего намерения, — подал голос Риггз.

— Я одинокий человек, — ответил Янг. — Одинокий и усталый. У меня нет друзей. Ничто не вызывает у меня интереса. Надеюсь, мне удастся убедить вас в необходимости изменить законодательство в отношении таких, как я. Когда-нибудь вы, возможно, найдете решение проблемы, но пока это время не наступило, я прошу вас во имя милосердия избавить нас от жизни.

— Проблема, как мы ее видим, — вновь заговорил Риггз, — в том, что надо найти некий способ очистить наше ментальное будущее. Когда человек, подобно вам, сэр, живет пятьдесят столетий, у него накапливается слишком много воспоминаний, которые в итоге приводят к неприятию сегодняшней действительности и того, что ждет в будущем.

— Да, я в курсе и понимаю, о чем вы говорите, — кивнул Янг. — Помнится, об этом шла речь еще в самом начале. Это была одна из проблем, с которыми мы столкнулись, когда впервые стали практиковать бессмертие. Но мы всегда думали, что память вычеркнет все сама, что мозг сможет вобрать столько воспоминаний, сколько ему будет по силам, а когда переполнится, то выбросит самые старые. Однако такое мнение оказалось ошибочным.

Он сделал резкий жест.

— Джентльмены, я могу вспомнить собственное детство гораздо более отчетливо, нежели то, что произошло со мной вчера.

— Воспоминания хоронили, — возразил Риггз. — И в прежние времена, когда люди в большинстве своем жили не более одной сотни лет, считалось, что погребенные воспоминания навсегда преданы забвению. Жизнь, сказал себе Человек, это процесс забывания. Таким образом, став бессмертным, Человек не слишком переживал из-за воспоминаний, ибо полагал, что выбросит их из памяти.

— Он должен был предвидеть, — не сдавался Янг. — Я могу вспомнить своего отца, причем гораздо более четко, чем вспомню вас, джентльмены, как только покину эту комнату… На исходе жизни отец говорил мне, что ему на память приходят многие эпизоды детства, о которых он ни разу не вспоминал ни в юности, ни в зрелости. Только это одно должно было насторожить нас. Мозг хоронит глубоко только более свежие воспоминания… они не представляют ценности, они не всплывут, чтобы обеспокоить вас, потому что еще не разобраны и не отсортированы… или что там еще делает с ними мозг. Но однажды занесенные в реестр, они мгновенно всплывут.

Риггз кивнул в знак согласия.

— Наш мозг хранит память о многих прекрасных годах жизни. Со временем мы это преодолеем.

— Мы пытались, — вступил в разговор Станфорд. — Пытались, как и в случаях с самоубийствами, проводить психологическую обработку. Но в данной ситуации из этого ничего не вышло. Человеческая жизнь строится на воспоминаниях. Есть основные воспоминания, базовые, они должны оставаться нетронутыми. При адаптации у тебя нет выбора. Невозможно сохранить структуру воспоминаний и при этом отделить то, что не имеет значения. В общем, этот метод оказался недейственным.

— Была одна машина, — вмешался Риггз, — которая с успехом помогала избавляться от воспоминаний. Я не знаю точно, как она работала — знаю только, что эффективно. Мозг становился как пустая комната. Она не оставляла ничего — забирала все воспоминания, не допуская ни малейшей возможности создать новые. Человек входил в нее разумным существом, а покидал уже овощем.

— Отсроченное оживление — вот что могло бы решить проблему, — заметил Станфорд. — Если бы только мы располагали такой возможностью. Можно было бы поместить человека куда-либо и хранить там до поры, когда проблема наконец тем или иным образом решится, а потом оживить его и, так сказать, „отремонтировать“.

— Как бы то ни было, это дело будущего, — сказал Янг. — А сейчас прошу вас серьезно рассмотреть мою просьбу. Я не в силах дожидаться, пока вы найдете приемлемое решение.

— Вы просите нас узаконить смерть? — В голосе Риггза прозвучали суровые нотки.

Янг кивнул.

— Если вам угодно называть это так. Я бы предпочел другое определение: простая благопристойность.

Станфорд сказал:

— Мы можем иметь несчастье потерять вас, Предок.

— Опять это проклятое отношение! — Янг вздохнул. — Бессмертием оплачены все счета. Становясь бессмертным, человек получает полную компенсацию за все, что ему предстоит вытерпеть. Я прожил дольше, чем кто-либо надеется прожить, и все-таки мне отказано в уважении к моему возрасту. Человек быстро пресыщается. Его и без того немногочисленные желания со временем умирают и превращаются в пепел, но тем не менее ему приходится жить дальше. Он подходит к черте, за которой ничто не представляет ценности… к черте, за которой его собственные личностные ценности не более чем тени. Джентльмены, когда-то я не был способен на убийство… ничто не могло заставить меня отнять жизнь у другого человека… но сегодня я могу это сделать, без раздумья. Потеря иллюзий и цинизм как-то незаметно лишили меня совести.

— Это компенсируется… — сказал Риггз. — Ваша семья…

— Они приходят ко мне. — Янг поморщился словно от отвращения. — Тысячи и тысячи молодых отпрысков, называющих меня Прадедом и Предком, просят у меня советов, но практически никогда им не следуют. Я не знаю даже малой их части, но слушаю их и подробно объясняю запутанное родство, что делает меня занудой в их глазах. Все это ново для них и старо, чертовски старо для меня.

— Предок Янг, — сказал Станфорд. — Вы видели, как человек с Земли уносится к отдаленным звездным системам. Вы видели, как человеческая раса с одной планеты расселяется на тысячи планет. Вы принимали в этом участие. Неужели вы не испытываете хотя бы некоторого удовлетворения?..

— Вы играете абстракциями, — перебил его Янг. — Все это касается только меня… определенной специфической массы протоплазмы в форме двуногого существа, называемого, как это ни смешно, Эндрю Янгом. Я был бескорыстен всю свою жизнь. Я мало просил для себя. Но сейчас становлюсь совершенным эгоистом и прошу рассмотреть мое дело как персональную проблему, а не как расовую абстракцию.

— Признаете вы это или нет, — возразил Станфорд, — но данная проблема отнюдь не персональная. И ее непременно следует решить раз и навсегда во имя спасения всей расы.

— Но именно это я и пытаюсь втолковать вам, — мгновенно отреагировал Янг. — Это проблема, с которой вам самим обязательно предстоит столкнуться. Однажды вы решите ее, но пока просто обязаны сделать поправку на тех, перед кем она уже стоит.

— Подождите немного, — посоветовал председатель Риггз. — Кто знает… Сегодня, завтра…

— Или через миллион лет! — резким тоном прервал его Янг и вышел — высокий энергичный человек, чьи шаги от гнева стали быстрыми, тогда как обычно он ступал неторопливо и устало.

Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки, этот четкий, отлаженный механизм, созданный и снаряженный для одной лишь цели — занять на чужой планете плацдарм, уничтожив вокруг корабля все живое, и основать базу, где было бы достаточно места для выполнения задачи. А если придется, удерживать и защищать плацдарм от кого бы то ни было до самого отлета.

Как только на планете появляется база, приступают к работе ученые. Исследуется все до мельчайших подробностей. Они делают записи на пленку и в полевые блокноты, снимают и замеряют, картографируют и систематизируют до тех пор, пока не получается стройная система фактов и выводов для галактических архивов.

Если встречается жизнь, что в галактике не редкость, ее исследуют так же тщательно, особенно реакцию на людей. Иногда реакция бывает яростной и враждебной, иногда почти незаметной, но не менее опасной. Однако легионеры и роботы всегда готовы к любой сложной ситуации, и нет для них неразрешимых задач.

Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки.

Я ждал, когда рассыльный принесет из типографии первую пачку газет, и сидел совершенно без дела, закинув ноги на стол и надвинув шляпу на глаза. Чувствовал я себя довольно скверно.

У меня все еще стояло перед глазами, как этот парень вмазался в тротуар. Двадцать этажей — высота немаленькая, и когда он упал, то вроде как разбрызгался и все это выглядело крайне неопрятно.

Проклятый дурак резвился и вышагивал по карнизу с раннего утра, целых четыре часа, а уж потом сиганул.

Со мной отправились Герб Гардинг, Эл Джарви и еще парочка фотографов из "Глобуса", и мне пришлось выслушивать их рассуждения на тему, как распределить съемку. Если птичка вспорхнет, то времени каждому хватит только на то, чтобы заснять одну пластинку, так что работу следовало спланировать заранее.

Эл должен был сделать телеобъективом первый снимок, в самом начале прыжка. Джо засечет летящего на полдороге. Гарри щелкнет как раз перед тем, как тот ударится о тротуар, а Герб поймает момент первого соприкосновения с асфальтом.

Я слушал их, и по коже у меня бегали мурашки.

Как бы то ни было, план сработал, и "Глобус" получил замечательную серию снимков прыжка, призванную проиллюстрировать мой очерк.

Мы знали, что если "Стандарт" и заполучил снимок этого инцидента, он вряд ли воспользуется им: "Стандарт" претендовал на звание семейной газеты и делал все возможное, только бы их чтиво подходило для всех и каждого.

Но "Глобус" мог опубликовать что угодно, и не упускал никаких возможностей. Мы давали самые животрепещущие новости без всяких прикрас.

— Этот парень был просто психом, — входя, сказал Герб и уселся рядом со мной.

— Весь этот чертов мир состоит из психов, — ответил я. — За последний месяц это шестая птичка, вспорхнувшая с небоскреба. Я бы предпочел, чтобы меня засадили в отдел некрологов, или деловой хроники, или еще куда. Я сыт кровью по горло.

— Вот так всегда и бывает. Сперва не знаешь, что снимать, потому что ничего достойного, а потом опять же не знаешь, потому что чертовщина прет изо всех дыр.

Герб был прав. С новостями всегда так: они идут полосой. Волна преступности, волна дорожных происшествий и волна самоубийств. Но тут было что-то не то. Кроме прыгавших с высоты кретинов, было много всякого другого.

Один парень перебил всю семью, а потом направил дуло на себя. Другой во время медового месяца зарезал молодую жену. А третий окатил себя бензином и чиркнул спичкой.

И всякие такие бессмысленные идиотизмы.

Ни один здравомыслящий репортер не станет возражать против некоторой доли насилия, потому что без этого новости — не новости. Но насилие уже перехлестывало через край, и это было чуточку мерзко и тревожно, вполне достаточно, чтобы замутило даже заработавшегося охотника за новостями, которого подобные вещи трогать не должны.

Но тут пришел рассыльный с газетами, и, скажу без ложной скромности, вся редакция прямо-таки упивалась моим очерком. Да так оно и должно быть — я тщательно продумал и скомпоновал его, пока наблюдал, как эта птичка скачет по карнизу.

Снимки тоже были хороши. Отличный комплект для торговли в разнос. Я почти явственно видел, как Дж. Р. потирает руки, облизывает губы и похлопывает себя по заднице от удовольствия, что мы сделали такой выпуск.

Всем известно, что после посадки космического корабля на девственной планете проходит не менее недели, прежде чем первый представитель местной фауны решится покинуть свое убежище и выползет осмотреться. Но на этот раз…

Не успели мы открыть люк и спустить трап, как стадо куставров тут же сгрудилось вокруг корабля. Они стояли, плотно прижавшись один к другому, и выглядели неправдоподобно. Казалось, они покинули рисунки карикатуриста, допившегося до белой горячки, и, как часть его бреда, явились нам. Размерами они превосходили коров, но явно проигрывали последним в грациозности. Глядя на куставров можно было предположить, что форма их тел возникла в результате постоянных столкновений с каменной стеной.

Разноцветные пятна — фиолетовые, розовые, изумрудные и даже оранжевые — покрывали бугристые синие шкуры этих блаженных созданий. Оригинальная расцветка, которую не имеет ни одно уважающее себя существо. Суммарно пятна складывались в подобие шахматной доски, сшитой из лоскутов, хранившихся в сундуке старой сумасшедшей леди.

Если начистоту, не это было самым жутким…

Из их голов, туловищ и всех остальных частей тел тянулись вверх многочисленные побеги, создавая впечатление, что существа прячутся в зарослях молодого кустарника, вернее, неумехи пытаются прятаться. Довершали эту картину, делая ее совершенно безумной, фрукты и овощи — или то, что могло напоминать фрукты и овощи, — росшие на побегах.

Мы спустились по трапу на зеленую лужайку перед кораблем. Несколько минут прошли в молчании: мы разглядывали куставров, они — нас, пока одно из существ не двинулось в нашу сторону. Оно остановилось в двух-трех метрах, подняло печальные глаза и упало замертво к нашим ногам.

Тут же стадо развернулось, и куставры неуклюже топоча поползли прочь, как будто выполнили возложенную на них миссию, удовлетворили собственное любопытство и отправились по домам.

Джулиан Оливер, ботаник, поднял трясущуюся руку и смахнул с лысины капельки пота.

— Очередная эточтовина… — простонал он. — Ну почему, объясните мне, нам никогда не везет? Почему мы не можем высадиться на планете, где все ясно и просто?

— Потому что они существуют в мечтах, — ответил я. — Вспомни кустарник с Гэмал-5, который в первую половину жизни неотличим от спелого земного помидора, а во второй перерождается в ядовитый плющ, опасный для человека по категории А.

— Я помню, — печально отозвался Оливер.

Макс Вебер, биолог, осторожно приблизился к упавшему куставру и легонько пнул тушу ногой.

— Все дело в том, — неторопливо начал он, — что гэмалианский помидор — подопечный Джулиана. А эти существа… Как вы их обозвали? Да, куставры. Так вот, они всем стадом взгромоздятся на мою тонкую шею.

— Так уж и на твою! — запротестовал Оливер. — Что, к примеру, ты можешь сообщить нам о кустарнике на теле существа? Ничего конкретного. Вот и получается, что мне с куставрами придется повозиться не меньше твоего.

Я быстро подошел к ним, чтобы прервать спор. Вебер и Оливер не прекращают его уже в течение двенадцати лет, именно столько, сколько я их знаю. Ни две дюжины планет, на которых мы работали, ни сотни парсеков не смогли изменить их взаимоотношений. Я отлично знал, что остановить спор невозможно, но в данной ситуации имело смысл отложить его на некоторое время.

— Прекратите, — вмешался я. — Через пару часов наступит ночь. Надо решить вопрос с лагерем.

— Но куставр… — начал было Вебер. — Мы не можем оставить его лежать…

— Почему бы нет? На планете их многие миллионы. А этот пусть лежит.

— Но ведь существо упало замертво! Ты же сам видел!

— Да, видел, но именно этот куставр был старым и больным.

— Нет. Существо находилось в расцвете сил.

— Давай перенесем беседу о физическом состоянии куставра на вечер, подключился к разговору Альфред Кемпер, бактериолог. — Я заинтригован не меньше твоего, но Боб прав: надо решить вопрос с лагерем.

— И везде, — добавил я, сурово поглядывая на своих товарищей, — каким бы безопасным и благополучным ни выглядел этот мир, мы обязаны строго соблюдать все пункты инструкции: ничего не рвать и не есть. Пить только ту воду, которую мы привезли с собой. И не совершать ночных прогулок в одиночку. Ни малейшего проявления беспечности!

— Но ведь на планете ничего нет, лишь бесчисленные стада куставров. Нет ни деревьев, ни холмов, ни… одним словом, ничего. Это не планета, а бескрайнее пастбище, — Вебер никак не мог утихомириться, а ведь он знает все правила и инструкции не хуже меня. Просто не в его характере сразу же соглашаться.

— Так что будем делать, парни? — спросил я. — Устанавливаем палатки? Или еще одна ночь на борту корабля?

Мой вопрос, как я и предполагал, попал точно в цель, и еще до захода солнца небольшой палаточный городок вырос невдалеке от корабля. Карл Парсонс, эколог, а по совместительству повар, установил разборную походную печь и, не успели мы вбить последний колышек, он громогласно провозгласил: "Ужин!". Все бросились к столу, а я поплелся к своей палатке. Как обычно, ребята дружно засмеялись, после чего набросились на еду.

Три раза на дню, иногда и чаще, я обмениваюсь с друзьями "своеобразными комплиментами". Никаких обид и недомолвок не возникает они постоянно прохаживаются по поводу моей диеты, ну и я в долгу не остаюсь. Мне кажется, что прием пищи превратился в своеобразный ритуал обмениваясь шутками и остротами, мы тем самым ликвидируем стрессовые ситуации. Недаром все двенадцать лет состав отряда не менялся.

Сев на койку, я достал свою сумку с набором диетических блюд, смешал компоненты и начал запихивать в себя липкую безвкусную массу. Тут-то меня и настиг запах жареного мяса. Подхватив сумку, я ретировался в дальний угол лагеря. Ей-богу, в такие моменты я готов отдать свою правую руку за кусок мяса, слегка недожаренного, с кровью.

От диетической пищи не умирают, но этот факт — единственное утешение. Представляете — у меня язва желудка! Если вы спросите любого знакомого медика, что это за болезнь такая, то он ответит вам, что ее давно не существует. Да, слово "язва" звучит архаично и смешно. Но мой желудок загадка для всех врачей! Вот почему я вынужден таскать за собой по всей Галактике сумку с диетическими блюдами.

После ужина ребята подтащили тушу куставра поближе к лагерю, чтобы при свете ламп внимательно осмотреть существо. Через несколько минут досконального изучения рассеялись последние сомнения, касавшиеся удивительной растительности. Мы убедились, что побеги составляют неотъемлемую часть существа и растут из бугристых участков тела строго определенной расцветки.

Еще через несколько минут Вебер, открыв от удивления рот, обнаружил на некоторых буграх лунки, как будто для игры в гольф, но меньшего размера. Он достал перочинный нож и выковырнул из одного отверстия насекомое, очень похожее на пчелу. Мы не поверили собственным глазам; Вебер проверил еще несколько отверстий-лунок и обнаружил еще одну пчелу, мертвую, как и в первом случае.

Вебер и Оливер хотели тотчас же начать вскрытие, но нам удалось отговорить их. Мы разыграли, кому из нас дежурить первому и, конечно, короткую соломинку вытянул я.

Особой необходимости в охране лагеря не было; сигнальная система надежно защищала нас, но имелось дополнительное предписание чтобы выставлять караул.

Я нехотя отправился на поиски ружья, а ребята, пожелав мне спокойной ночи, разошлись по палаткам. Их голоса еще долго доносились из темноты.

Первая ночь на неизведанной планете всегда проходит одинаково. Как бы вы ни устали от работы, как бы равнодушно ни относились к ней — вам едва ли удастся заснуть, будь вы зеленый новичок или прокопченный космический волк.

Я сидел при свете лампы. На любой другой планете мы разожгли бы костер — языки пламени создают иллюзию родного дома, но здесь не было даже соломы, ни говоря о щепочках или настоящих дровах.

Лампа стояла на столе рядом со мной, а на противоположном краю лежала туша куставра. Давно я не чувствовал себя так неуютно, хотя время моих беспокойств еще не наступило. Моя специальность — экономика сельского хозяйства; основная задача — оценить отчеты специалистов отряда и сделать соответствующий вывод о возможности колонизации планеты.

Но сидя один на один с этим удивительным существом — куставром — я не мог отделаться от мысли, что оно спутало нам все карты. Я безуспешно пытался отвлечься, и мысли мои неизменно возвращались к его загадкам, так что я рад был увидеть рядом с собой даже Талбота Фуллертона, Четырехглазого, выплывшего из темноты.

Во время полета Фуллертон скорее напоминал тень, а не человека. Он был апатичен и безлик, и его не замечали ни я, ни мои коллеги. Но сейчас Четырехглазый выглядел взволнованным.

— Перебрал впечатлений? — спросил я.

Он рассеянно кивнул, продолжая таращиться в темноту.

— Удивительно, — сказал он. — Удивительно, если окажется, что эта планета — та самая.

— Не окажется. Ты ищешь Эльдорадо. Охотишься за сказкой. Стреляешь холостыми патронами.

— Однажды эту планету уже нашли, — упрямо продолжал Фуллертон. Мы располагаем соответствующими записями о ней.

— Ну, конечно! Мемуары об Атлантиде и Золотых Людях. Воспоминания об Империи Пресвитера Иоанна. Отчет о Северо-Западном Проходе в истории древней Земли. Описание Семи Городов. И другие повести в том же духе.

Лицо Фуллертона вытянулось, дыхание участилось, глаза заблестели. Он нервно сжимал и разжимал кулаки.

— Саттер, — изумленно произнес он, — не могу понять, зачем вы все время издеваетесь надо мной. Я знаю наверняка, что где-то во Вселенной существует бессмертие. Секрет бессмертия уже найден, и Человечество обязано отыскать это место! Сегодня в распоряжении человека безграничные возможности космоса — миллионы планет. Проблема жизненного пространства полностью решена. Бессмертие, говорю я вам всем, — вот следующая ступень развития Человечества!

— Прекрати! — рявкнул я. — Забудь все, что сказал!

Но уж если Четырехглазого понесло, его не остановишь никакими силами.

— Оглянитесь, — продолжал он. — Эта планета идентична Земле. Даже солнце ее находится на той же стадии эволюции звезд, что и земное Солнце. Плодородная почва, идеальный климат, обилие воды! Сколько пройдет лет, прежде чем люди заселят эту планету?

— Тысяча лет. Пять тысяч. Может, и больше.

— Правильно! Бесчисленное количество миров только того и ждут, чтобы их заселили. Но человек вынужден оставлять их в неприкосновенности по одной простой причине — он смертен. Следует еще сказать и о…

Я терпеливо сидел, выслушивая его бесконечные "сказать и о…", но все его рассуждения имели один вывод — смерть ужасна. Если бы вы только могли знать, как мне надоели все эти разговоры. Ведь каждый отряд обязан иметь в своем составе Четырехглазого! Они все настоящие безумцы, но такого фанатика, как Фуллертон, еще не было; к тому же, этот полет был у него первым. Я попытался отключиться, поминая недобрыми словами Институт Бессмертия, присылающий нам Четырехглазых…

А Фуллертон все говорил и говорил. Идеализм, замешанный на настырности в поисках бессмертия прямо-таки бурлил в нем. Впрочем, каждый Четырехглазый пытался произвести впечатление эдакого Прометея, пылая неистовой уверенностью в правильности своих предположений, что человек обязан жить вечно, а бессмертие вскоре, буквально со дня на день, будет найдено. В качестве доказательства каждый из них рассказывал байку о безымянном космическом корабле, затерявшемся на безымянной планете в давно забытом году — после того, как экипаж корабля обнаружил бессмертие. Бред, конечно. И все же, благодаря стараниям Четырехглазых, правительственным субсидиям и миллиардным дарам и пожертвованиям, миф продолжает жить. Глупцы, богатые и бедные, верят рассказам о бессмертии и регулярно переводят на счет Института деньги, но, тем не менее, продолжают умирать с обычным постоянством. Щедрость не окупается.

— Куда это ты все время поглядываешь? — спросил я Фуллертона, надеясь охладить его пыл. — Что там — человек, животное, растение?

— Нет! — торжественно произнес он, как судья, зачитывающий приговор. — Я вижу там нечто такое, о чем не могу вам сказать!

Да будь я проклят! Что он о себе воображает?

И я продолжил подкалывать его, чтобы быстрее пролетело время моего дежурства. Фуллертон, наш Четырехглазый, оказался самым молодым и, что всего хуже, самым прилипчивым и занудным из всех Очкариков, беседовавших со мной. Он раздражал меня все сильнее; фанатики никогда не прислушиваются к мнению собеседника!

— А как ты определишь, что нашел именно то, что искал?

Он не ответил. Его сопение заставило замолчать и меня — того и гляди разрыдается.

Так мы и сидели, не возобновляя разговор. Потом он достал из кармана зубочистку, сунул в рот и начал неторопливо жевать. Я еле сдержался, чтобы не врезать ему как следует; по-моему, нет более отвратительной привычки, чем жевать зубочистки, к тому же в самые неподходящие моменты. Думаю, он почувствовал мое тайное намерение, выплюнул изжеванную зубочистку и молча удалился.

Я оглянулся на корабль. Света лампы хватало, чтобы прочесть надпись на борту: "Кэф-7 — ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЕ АГЕНТСТВО 286". Этой небольшой надписи достаточно, чтобы нас узнали в любом уголке Галактики.

Известно, что Кэф-7 — экспертная сельскохозяйственная планета, так же как Альдебаран-12 — планета, занимающаяся медицинскими исследованиями, а Капелла-9 — планета Университетов. Да что говорить, каждая планета специализируется на исследованиях в одной, строго определенной области.

Следует добавить, что Кэф снаряжает многочисленные исследовательские экспедиции, такие, как наш отряд.

Мы разведываем новые миры, выискиваем растения и животных, пригодных для дальнейших экспериментальных исследований. Правда, до сих пор похвастаться особыми успехами мы не можем. В нашем активе лишь несколько видов трав, прижившихся на элтенианских мирах. Остальные находки не причислишь к достижениям. Да, до сих пор Фортуна упорно поворачивалась к нам спиной. Достаточно вспомнить ядовитый плющ. Работаем мы столь же упорно, как и остальные отряды, но оказывается, что от одного старания проку мало. Иногда, особенно вечерами, становится ужасно обидно: ну почему кто-то возвращается с ценнейшими находками, приносящими славу и деньги, а мы выщипываем лишь жалкую траву? А еще чаще возвращаемся и вовсе с пустыми руками.

Жизнь исследователя нелегка; иногда приходится работать в невероятно тяжелых условиях. Из таких полетов ребята возвращаются выжатые, как лимоны, если возвращаются…

Но сегодня, похоже, нам невероятно повезло. Тихая мирная планета, идеальный климат, ландшафт без излишеств, а главное — отсутствие враждебно настроенной живности и ядовитой растительности.

Вебер, конечно же, проспал. Появившись, он подошел к столу и выпучился на тушу куставра, будто впервые увидел существо.

— Фантастика, а не симбиоз, — сказал он, обходя вокруг стола, но не отрывая от куставра взгляда. — Мозг просто отказывается воспринимать сию зрительную информацию. Если бы существо не лежало перед самым моим носом, я бы сказал, что подобное невозможно. Ведь симбиоз ассоциируется с простейшими формами живых организмов.

— Ты имеешь в виду кустики на теле куставра? И пчел?

Он кивнул.

— Почему ты уверен, что это именно симбиоз?

— Не знаю, — тихо ответил Вебер и сжал кулаки так, что побелели пальцы.

Я передал ему ружье и пошел в палатку, которую делил с Кемпером. Бактериолог проснулся и заговорил со мной. Хотя, быть может, он и не спал.

— Это ты, Боб?

— Я. Все в порядке.

— Что-то не спится. Лежу и думаю, — сказал он. — Безумное местечко.

— Куставры?

— Не только они. Вся планета. Впервые сталкиваюсь с такой пустотой ни деревьев, ни цветов. Ничего. Лишь бескрайнее море травы.

— Разве есть инструкция, запрещающая находить планеты-пастбища? — пошутил я.

— Слишком просто, — ответил он, не принимая моей шутки. — Все неестественно упрощено. Планета аккуратно прибрана и упакована. Как будто кто-то задался целью создать простую планету, отбросил все излишества, прекратил все биологические эксперименты, кроме одного — выращивание единственного вида животных и травы для их питания.

— Ты уверен? Ведь мы не знаем многих деталей. Возможно, мы не успели обнаружить остальных обитателей планеты? Да ты и сам знаешь — загадки возникают за секунды, а разгадываются годами. Согласен, единственные живые существа, которых нам удалось увидеть — куставры, но, возможно, по той простой причине, что они расплодились в невероятных количествах. Они, как высокая гора, заслонили собой все вокруг.

— А иди ты, — прошептал он и отвернулся.

Я улыбнулся: Кемпер вновь стал самим собой, тем Кемпером, которого я знал и любил, с которым мы десять лет подряд делили все радости и невзгоды.

Сразу же после завтрака разгорелся ожесточенный спор.

Оливер и Вебер сказали, что вскрытие будут производить прямо на столе. Парсонс, узнав об этом, готов был вцепиться им в глотки. Я так и не понял, чего он взъерепенился? Ведь еще до первого произнесенного им слова было ясно, что он потерпит очередное поражение. Шуми он, не шуми вскрытия всегда проводились и всегда будут проводиться именно на этом столе. Больше не на чем.

— Я догадывался, что вы ребята не промах. Только отправляйтесь-ка искать другое место для разделки этой туши, — неистовствовал Парсонс. Думаете, приятно сидеть за столом, на котором вы потрошите дохлятину?!

— Но, Карл! Ведь мы займем лишь край стола.

Мы-то знали, что через несколько минут весь стол, а потом и стулья, окажутся завалены кусками куставра.

— Расстелите на траве брезент! — крикнул Парсонс.

— На брезенте невозможно работать скальпелем. Попробуй сам, и ты…

— Убирайте со стола это чудовище, — Парсонс даже не прислушивался к ответам Оливера. — Еще сутки — и оно протухнет.

Мне надоело слушать их ругань, я отправился на корабль и начал выгрузку клеток с лабораторными животными. Эта работа не входит в мои обязанности; тем не менее, взявшись однажды за ручку клетки, я исправно повторял ее на каждой последующей планете.

Поднявшись на корабль, я прошел в помещение, где размещались клетки. Увидев меня, крысы запищали, зартильи с Центавра заскрипели, а панкины с Поляриса подняли дикий вой, потому что панкины постоянно голодны. Накормить этих тварей невозможно; избыток пищи приводит к перееданию и смерти.

Я подтаскивал клетки к грузовому люку и опускал их на землю с помощью веревки. Выгрузка прошла удачно: я не разбил ни одной клетки, что явилось своеобразным рекордом. Обычно одна-две клетки падают, разбиваются, а животные разбегаются, что дает возможность Веберу лишний раз съязвить в мой адрес.

Окончив выгрузку из люка, я начал подтаскивать клетки к лагерю. Оливер и Вебер колдовали над куставром, ритмично взмахивая скальпелями.

Я ставил клетки в ряд, одна к другой, а на случай дождя принялся натягивать на них брезент. В этот момент появился Кемпер и замер возле клеток, наблюдая, как я работаю.

— Побродил вокруг лагеря, — сказал он таким тоном, что я невольно насторожился.

Какое-то время от стоял молча, молчал и я. Надо хорошо знать Кемпера и то, что к нему не следует приставать с расспросами: он постоит, подумает, а потом сам все расскажет.

— Тихое местечко, — нейтрально заметил я, активизируя процесс его раздумий.

Место и в самом деле выглядело неплохо: яркое солнце, легкий ветерок, чистый прозрачный воздух. И тишина. Абсолютная тишина. Ни единого звука.

— Унылое место, — сказал Кемпер.

— Не очень-то понятно, — произнес я, хотя ждал от него именно этих слов.

— Помнишь, что я сказал тебе ночью?

— Что планета упрощена до предела.

— Да.

Кемпер вновь застыл, наблюдая, как я мучаюсь с брезентом. После минутной паузы он все же выпалил:

— Боб, на планете нет насекомых!

— Что насеко… — но он уже слышал только гребя.

— Ты прекрасно понимаешь, что я хотел сказать. Вспомни Землю, вспомни другие планеты земного типа. Ложишься в траву и тихо наблюдаешь… Вокруг тебя множество насекомых! Они ползают по земле, перепрыгивают со стебелька на стебелек, копошатся в цветках, жужжат в воздухе.

— А здесь?

Он отрицательно покачал головой:

— Не видел. Я осмотрел добрую дюжину мест, ложился в траву, всматривался, вслушивался, я искал их все утро, но их нет! Боб, это неправильно, неестественно. На планете нет ни одного насекомого!

Его слова вызвали дрожь в теле, тем более, что он произнес их в сильном возбуждении. Состояние Кемпера передалось и мне: что бы как-то скрыть волнение, я продолжал расправлять складки брезента, хотя такой тщательности не требовалось. Что касается насекомых, то я не был большим их поклонником, но их неестественное отсутствие может отрицательно сказаться на нашем бизнесе.

— Пчелы, — напомнил я.

— Какие еще пчелы?

— Пчелы из куставров.

— Я не подходил близко к стаду. Возможно, пчелы летают вокруг куставров.

— А птицы?

— О чем ты говоришь?! Конечно же, не видел ни одной. Но в отношении цветов я ошибся. Лежа в траве, я разглядел крохотные невзрачные цветки.

— Чтобы пчелы не скучали.

Лицо Кемпера окаменело.

— Ты прав. Понимаешь в чем суть? Все спланировано…

— Понимаю, — ответил я.

Мы молча подошли к лагерю.

Парсонс что-то стряпал, продолжая ворчать. Оливер и Вебер не обращали на него ни малейшего внимания. Как и следовало ожидать, весь стол оказался завален различными частями туши куставра, а наши патологоанатомы выглядели ошарашенными.

— Мозга нет, — сказал Вебер и посмотрел на нас с Кемпером так, будто это мы его украли. — Мы не нашли мозг. Мы не нашли даже примитивной нервной системы.

— Я не способен понять, — добавил Оливер, — как живет высокоорганизованное существо не имея мозга и нервной системы.

— Хорошенько приберите свою мясную лавку! — гневно выкрикнул Парсонс, не отходя от плиты. — Не то, парни, придется вам обедать стоя.

— Здорово он ляпнул про мясную лавку, — неожиданно согласился Вебер. — Насколько нам удалось выяснить, существо состоит не менее, чем из дюжины разных видов тканей, включая рыбу и дичь. А один вид очень походит на мясо ящерицы.

— Запас мяса на все случаи жизни, — сказал Кемпер, — как в хорошем ресторане. Может быть и мы, в конце концов, откопали свой клад?

— Если мясо съедобно, — спокойно добавил Оливер. — Если мы не отравимся, отведав по кусочку, или не покроемся шерстью.

— Постановка опытов — по твоей части, — сказал я. — Клетки я притащил, можешь использовать наших милых маленьких друзей.

Вебер печально смотрел на разделанную тушу.

— Первое вскрытие — грубый предварительный осмотр, — заявил он. — Нам необходимо еще одно существо для дальнейшей работы. Что ты на это скажешь, Кемпер?

Альфред молча кивнул, а Вебер перевел взгляд на меня:

— Как ты думаешь, вы сможете нам помочь?

— Уверен, что сможем, — бойко ответил я. — Никаких проблем.

Я оказался прав. Едва окончился обед, в лагерь приковылял одинокий куставр, остановился в шести футах от стола, печально посмотрел на нас и упал замертво.

Оливер и Вебер работали не смыкая глаз. Несколько дней они резали и ставили опыты, ставили опыты и вновь резали. Они не могли поверить тому, что неизменно обнаруживали внутри существа. Они спорили, эмоционально размахивая скальпелями, а к вечеру впадали в отчаяние. Хорошо, что они работали на пару, иначе дело кончилось бы истерикой.

Кемпер заполнял слайдами коробку за коробкой и в оцепенении сидел у микроскопа.

Парсонс и я слонялся по лагерю. Парсонс иногда приступал к работе брал образцы почвы, а затем пытался классифицировать собранные травы. Анализы образцов почвы давали идентичные результаты, а трав, во множественном числе, не существовало; повсеместно господствовал один вид.

Еще через несколько дней он начал записывать данные о погоде, провел анализ состава воздуха. Но большую часть времени Парсонс ворчал, не зная, как подступиться к составлению отчета.

А я, чтобы никому не мешать, отправился на поиски насекомых, но кроме пчел, летавших вокруг куставров, так ничего и не нашел. Я долго всматривался в голубизну неба, надеясь разглядеть одинокую птичку, но все напрасно. Два дня я пролежал на берегу ручья, уставившись в бегущие струи прозрачной воды, но не обнаружил никаких признаков живых существ. Я сплел подобие сети и установил в небольшой заводи. Через два дня я вытащил ее из воды, как и предполагал, — пустую. Ни рыбы, ни рака, ничего.

На исходе недели я готов был полностью согласиться с рассуждениями Кемпера.

Фуллертон бродил в окрестностях лагеря. Никто не обращал на него внимания. Каждый Четырехглазый пытается найти нечто такое, что недоступно простому смертному.

В этот день я отправился на "рыбалку". Я долго сидел, уставившись в воду, и вдруг почувствовав спиной, резко повернулся: на берегу стоял Фуллертон и наблюдал, как я ковыряюсь в заводи, причем у меня сложилось впечатление, что он стоит здесь уже не один час.

— Пусто, — сказал он тоном старого учителя, знающего истину, в то время как я, дурачок, пытаюсь что-то найти в этой луже.

Но разозлился я не только из-за его слов. Из уголка рта Фуллертона, вместо неизменной зубочистки, торчал стебелек травы, и он неторопливо пережевывал его, как зубочистку!

— Немедленно выплюнь траву! — заорал я. — Ты, идиот, выплюнь сейчас же!

Его глаза расширились от удивления, рот скривился, так что стебелек выпал сам собой.

— Трудно постоянно контролировать себя, — промямлил он, — вы ведь знаете, это мой первый полет и…

— И, возможно, последний, — грубо оборвал я. — Будет время, поинтересуйся у Вебера, что случилось с одним парнем, сунувшим в рот крохотный листочек. Несомненно, сделал он это не задумываясь, дурная привычка и все такое. Только через минуту он был стопроцентно мертв, как будто специально спланировал самоубийство на далекой планете.

Рассказ подействовал — Фуллертон побледнел.

— Запомню, — сказал он.

Я смотрел на Четырехглазого, немного сожалея, что говорил с ним грубо. Но я не сомневался, что поступил абсолютно правильно — стоит немного расслабиться, потерять над собой контроль и… мгновенно человек превращается в ничто.

— Обнаружил что-то интересное? — спросил я, смягчая обстановку.

— Все время наблюдаю за куставрами, — оживился Фуллертон. — Они необычны и забавны. Но я не сразу понял, что именно вызывает удивление…

— Я могу перечислить сотню забавных и необычных фактов.

— Я имею в виду совсем другое, Саттер. Не пятна, не бугры, не растительность. Все стадо выглядит очень странно. И вдруг до меня дошло: в стаде нет молодняка, нет ни единого детеныша!

Конечно же, Фуллертон прав! Стоило ему сказать, и я сразу же понял. В стаде нет ни единого теленка или куставренка. Мы постоянно сталкиваемся только со взрослыми особями. Но может ли это значить, что детенышей нет вовсе? Или они нам просто не попадаются на глаза? Кстати, этот же вопрос относится и к насекомым, и к птицам, и к рыбам.

И тут, с некоторым опозданием, я ухватил нить его мысли, вывод, который он сделал из факта отсутствия детенышей. Его МЕЧТА, безумная фантазия, которую он надеялся найти, обнаружена на этой планете.

— Ты сумасшедший!.. — вымолвил я.

Он смотрел на меня с берега, сверху вниз, глаза его блестели, как у ребенка, ожидающего рождественский подарок.

— Это должно было случиться, Сапер, — сказал он. — Где-нибудь, когда-нибудь. И это случилось.

Я выбрался на берег и встал рядом с ним. Какое-то время мы стояли молча, потом до меня дошло, что я все еще держу в руке сеть. Я бросил ее в воду и долго смотрел, как она погружается на дно.

— Неопровержимых доказательств нет, — сказал я. — Развитие куставров в данном направлении — отнюдь не бессмертие, не может являться бессмертием. Наоборот, развитие на основе симбиоза — тупик. И, бога ради, не рассказывай никому о своих умозаключениях, иначе тебе не избежать насмешек на протяжении всего обратного полета.

Не знаю, что мне взбрело в голову тратить на воспитание Четырехглазого столько времени. Он упрямо продолжал смотреть на меня, но огонь триумфа постепенно погас в его глазах.

— Буду держать язык за зубами, — тихо, но настойчиво сказал я. Никому ни слова.

— Спасибо, Саттер, — ответил он. — Я ценю ваше доброе ко мне отношение.

Но по его тону я понял, что он бы задушил меня с большей радостью.

"Выяснив" отношения, мы побрели в лагерь.

Огромные пирамиды из фарша, в который превращали куставров Оливер и Вебер, исчезли. Стол неправдоподобно блестел. Парсонс готовил ужин, радостно напевая одну из своих многочисленных песенок.

Оливер, Вебер и Кемпер расположились в креслах, потягивали ликер и тихо беседовали.

— Работа завершена? — спросил я.

Оливер, вместо того, чтобы утвердительно кивнуть, покачал головой. Он налил еще один стакан и протянул его Фуллертону. Четырехглазый взял без колебаний. Для него подобный шаг — огромное достижение. Мне выпить даже не предложили, знали, что все равно откажусь.

— Что же вам удалось выяснить?

— То, что нам удалось выяснить, весьма оригинально, — ответил Оливер. — Мы имеем в распоряжении ходячее меню. Куставры дают молоко, несут яйца, собирают мед. Их туши состоят из шести сортов мяса животных, двух сортов птичьего, рыбного филе, и еще какой-то съедобной массы, но что она такое, мы определить не смогли.

— Откладывают яйца, — повторил я его слова, — дают молоко. Значит, они воспроизводят себе подобных?

— Конечно, — уверенно ответил Вебер, — а ты думаешь иначе?

— Тогда где же детеныши?

Вебер хмыкнул.

— Возможно, молодняк содержится в специально отведенных для этого местах, которые находятся далеко отсюда.

— Или у них выработался контроль над рождаемостью, постепенно перешедший в инстинкт, — предположил Оливер. — К тому же этот инстинкт согласуется с идеальной, сбалансированной экологической ситуацией на планете, о которой говорил Кемпер.

— Невероятно, — фыркнул Вебер.

— Невероятно?! — воскликнул Кемпер. — В десятки раз вероятнее, чем отсутствие у куставров мозга и нервной системы. И намного вероятнее, чем наличие в существах бактерий.

— Уж эти твои бактерии! — Вебер одним глотком осушил полстакана, подчеркивая тем самым свое негодование.

— Мои-мои, — Кемпер усмехнулся. — Только почему куставры буквально кишат ими? Бактерии распространены по всему организму равномерно, и все они, как две капли воды, похожи одна на другую, то есть, относятся к одному виду. Всем известно, что организму, в том числе человеческому, для нормальной работы — вернее, для процессов метаболизма — требуются сотни бактерий и микроорганизмов. У куставров всю работу выполняет один вид. Он подмигнул Веберу. — Не ошибусь, если скажу, что именно наличием этих бактерий обусловлено отсутствие мозга и нервной системы — они их заменяют. Более того! Как мы видим, они прекрасно справляются со своими обязанностями.

Парсонс, все время прислушивавшийся к разговору, подошел к нам. В одной руке он сжимал большую вилку, которую использовал для готовки.

— Спросите меня, — заявил он, — и я скажу вам, что куставры неправильны от кустов и до хвоста. Подобные животные до сих пор не существовали и существовать не должны.

— Но они есть. От факта их реального существования нам уже не избавиться, — заметил Кемпер.

— Тогда скажи мне, в чем смысл этого факта?! Один вид животных монополизировал жизненное пространство целой планеты и питается единственно существующим видом травы. Причем я абсолютно уверен, что количество травы, вплоть до одной единственной травинки, точно соответствует общему количеству куставров… Устранено даже малейшее нарушение в отклонении от оптимального количества питания.

— Что же неправильного ты видишь в том, что вся их жизнь подчиняется логике? — спросил я, пытаясь его "подколоть", но тут же подумал, глядя на его вилку, а не захочет ли он в ответ подколоть меня?

— Что из того!!! — прогрохотал Парсонс. — Природа не есть статическая субстанция, она ну на секунду не останавливается в своем развитии. Но на этой планете мы столкнулись с автоматизированной биостанцией, вернее фабрикой. Интересно, кто регулирует выпуск продукции? Кем заложена программа ограничения развития?

— Верно оценивая происходящее, ты не совсем правильно формулируешь вопрос, интересующий нас, — спокойно сказал Кемпер. — Ты, незаметно для себя, проскочил мимо более важного: почему? — а не кто. Каким путем шла эволюция жизни на планете? Как получилось, что жизнь оказалась строго спланированной? Почему природа пришла к подобной ситуации?

— Нет никакого планирования, — кисло улыбнулся Вебер. — Да ты и сам знаешь, хоть и несешь всякую чушь.

Разговор на некоторое время прервался. Парсонс вернулся к плите. Фуллертон отправился прогуляться. Кажется, его шокировали наши разговоры. Что за обыденность спорить о молоке и яйцах?

Мы долго сидели молча. Минут через пятнадцать Вебер тихо сказал:

— Боб, помнишь первую ночь? Я вышел сменить тебя и сказал… — он посмотрел на меня. — Ты помнишь?

— Конечно, ты говорил о возможностях развития симбиоза.

— Теперь ты думаешь по-иному? — спросил Кемпер.

— Даже и не знаю… Разве возможно, чтобы симбиоз достиг столь высокого уровня? Симбиоз — логическое завершение эволюции живых существ планеты? А если мои предположения верны, то куставры — идеально завершенный пример симбиоза. Представляете себе: давным-давно, все живые существа планеты собрались вместе и решили, что пора объединиться. И тогда все растения, животные, рыбы и бактерии слились в одно существо…

— Красивая, но мало правдоподобная сказка, — заметил Кемпер. Симбиоз — разновидность приспособительной реакции на воздействие внешней среды. Но нельзя не отметить, что здесь он продвинулся очень далеко и…

Парсонс издал гортанный рык, призывая всех к столу. Я же, вздохнув, поплелся в палатку и приготовил крайне безвкусную клейкую массу. Я утешал себя тем, что такую гадость только в одиночестве и есть — достаточно одной шутки и меня стошнит.

На деревянной клетке для животных, которую я приспособил в качестве стола, лежала тонкая стопка листов с рабочими записями. Проталкивать внутрь себя отраву легче, занимаясь интересным делом. Поэтому за едой я успел просмотреть все записи. Они делались отрывочно, кое-где листы были запачканы кровью куставров и еще какой-то липкой пахучей жидкостью. Однако за время работы с Оливером и Вебером мне приходилось разбирать и не такие каракули.

Конечно, записи не могли дать полной картины происходящего, но кое-что проясняли. Например, разноцветные пятна, придававшие созданиям столь несуразный вид, четко соответствовали сортам мяса, располагавшимся под ними. Неужели каждое пятно некогда являлось самостоятельным организмом?

Орган яйцекладки описывался подробно, но свидетельств в пользу его необходимости, судя по всему, не существовало. Так же, как не имелось свидетельств и в пользу закономерности такого биологического процесса, как лактация. Молодняка нет — кому в таком случае предназначается молоко?

Писанину Оливера я разбирал дольше обычного, но все же получил представление о пяти видах фруктов и трех видах овощей. После обеда я прилег на кровать, переваривая и прочитанное, и съеденное.

Итак, наши существа представляют собой сельскохозяйственную фирму, дающую чистую прибыль, без каких-либо расходов. Да и о каких расходах может идти речь? Ходячее мясо, косяки рыбы, птицефабрика, молочное хозяйство, сад, огород — все это скомпоновано в теле одного животного полнокровная ферма!

Я еще раз торопливо перелистал записи, остановившись на моменте, наиболее меня заинтересовавшем: съедобные части составляют основную массу тела куставров, а отходы мизерны. Да о таком животном специалисту по сельскому хозяйству приходится только мечтать!

Лишь одна мысль волновала меня. А что, если продукты из куставров окажутся несъедобными для человека? И еще. Возможно, куставры приспособились к окружающим условиям настолько сильно, что покинув родную планету могут погибнуть.

Тут же, словно дурной сон, предстало перед глазами видение — куставр подходит к нам и падает замертво. Неожиданно яркая и реальная картина вызвала головную боль, беспокойство. Вопросы начали всплывать сами собой: приживется ли на другой планете трава? Смогут ли куставры приспособиться к новым условиям? С какой скоростью они воспроизводят себе подобных? Можно ли ускорить этот процесс?

Я поднялся и вышел на свежий воздух. Легкий ветерок стих. Солнце уже клонилось к закату, тишина стояла неправдоподобная. Я задрал голову. Быстро темнело, звезды проявлялись на небе, как на фотографической бумаге. Они сверкали непривычно ярко и было их так много, что они поражали воображение, будили странные мысли. Взошла луна, но звезды продолжали светить с той же яркостью. С большим трудом я оторвался от непривычного зрелища и неторопливо отправился к товарищам.

— Все идет к тому, что мы задержимся, — спокойно произнес я, — а потому завтра начинаем разгрузку корабля.

Никто не произнес ни слова, но тишина говорила сама за себя — все удовлетворены тем, что вот, наконец, повезло и нам. Представляю, как вытянутся лица у конкурентов, когда мы вернемся домой с таким уловом. Полный триумф, всеобщая известность, безбедное существование!

Нарушил наше ликующее молчание Оливер:

— Некоторые лабораторные животные не в лучшей форме. Сегодня я внимательно наблюдал за ними, морские свинки и крысы выглядят больными, и он посмотрел на меня так, будто это я заразил их. Пришлось возмутиться:

— Нечего смотреть на меня обиженными глазами. Я не смотритель, и ухаживаю за ними лишь во время полета.

Кемпер попытался прервать спор:

— Прежде чем говорить о корме, новом корме, его нужно иметь. Завтра надо добыть еще одного куставра.

— Бьюсь об заклад, что… — начал Вебер, но Кемпер молча отмахнулся от его предложения, даже не дослушав.

И оказался прав, так как сразу после завтрака в лагере объявился очередной куставр и, как по команде, упал замертво. Ребята набросились на него, а Парсонс и я занялись выгрузкой съестных припасов и оборудования. Работы хватило на целый день; мы выгрузили большую часть приборов, даже холодильник для хранения мяса куставра и все продукты, за исключением аварийных пайков. Оборудования оказалось так много, что пришлось ставить дополнительные палатки. К вечеру мы валились с ног от усталости.

Утром все, как заведенные, принялись за работу. Кемпер продолжал экспериментировать с бактериями, Вебер не отходил от туши куставра, Оливер выкопал несколько пучков травы и возился с ней. Парсонс отправился на полевые работы. Он что-то бубнил себе под нос и готов был рвать и метать; его бесила любая мелочь. Изучение экологии планеты, пусть даже самой простой — трудная многогранная работа, требующая выполнения огромного объема исследований. Но на этой планете делать ему было нечего: борьба за существование отсутствовала, а единственные живые существа, куставры, мирно прохаживались, пощипывая травку.

Я попытался составить черновик своего будущего отчета. То, что мне придется многократно его переписывать, не вызывало сомнений. Я принялся за работу с явным волнением; мне не терпелось слепить из отдельных фрагментов нечто цельное. Задача была трудна, но я не сомневался, что справлюсь с ней.

Утром одна из клеток оказалась пуста. Это панкины каким-то образом прогрызли решетку и выбрались наружу, на свежий воздух. Их бегство почему-то сильно подействовало на Вебера.

— Они вернутся, — спокойно сказал Кемпер. — Имея их аппетит, нельзя не вернуться в лагерь. — Как выяснилось позже, он оказался прав, ведь он отлично знал, что представляют из себя эти обжоры. Их кулинарные запросы невозможно удовлетворить; едят они буквально все, а главное — в чудовищных количествах. У панкинов необычайный метаболизм, что и делает их незаменимыми лабораторными животными.

Часть наших животных мы посадили на диету из мяса куставров. И они буквально расцвели, все как один потолстели и внешне выглядели очень жизнерадостно. Контрольные животные на их фоне казались больными и измученными. Даже прихворнувшие крысы и морские свинки, переведенные на диету, поправились и выглядели лучше, чем до болезни.

Когда мы собрались, Кемпер, возившийся возле клеток, сказал:

— Куставры для животных не только пища, но и лекарство. Я уже вижу рекламу: "ДИЕТА ИЗ КУСТАВРОВ ГАРАНТИРУЕТ ВАМ ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ЗДОРОВЬЕ И ДОЛГОЛЕТИЕ!"

Вебер заворчал на него. Он и так-то не понимал юмора, а в данный момент был еще и обеспокоен. Его можно было понять. Серьезный, если не сказать большой ученый, он столкнулся с совершенно новыми, никому не известными истинами, многие из которых опровергали, перечеркивали весь его многолетний опыт. Отсутствие мозга, нервной системы, способность умирать по собственному желанию, симбиоз, бактерии… Он не мог согласиться со всем этим сразу. Именно бактерии, как мне кажется, доконали его.

Но тревожился не только Вебер, то же происходило и с Кемпером, поведавшим нам о своих сомнениях перед сном. Он выбрал темой дня разговора самое безумное открытие, взволновавшее нас:

— Я могу объяснить экологическую ситуацию, сложившуюся на планете. Но для этого-нужно изменить наше изначальное отношение к симбиозу, как к длительному процессу. Ведь мы считаем, что куставры возникли в результате грандиозного всепланетного симбиоза. В принципе, поверить в данную экологическую схему можно, если задать ей значительный по масштабам Вселенной временной интервал. Однако у меня возникла другая теория — и мозг, и нервную систему куставрам заменяют бактерии. — Он сделал паузу и продолжал: — Но готовы ли мы осознать, поверить в нее и воспринять? Ведь для этого необходимого сказать себе: эта планета — мир бактерий, а не куставров. Если так, то напрашивается еще один вывод: бактерии, для того, чтобы являть собой разум, образуют единую систему, единый гигантский мозг. Если моя теория близка к истине, значит смерть куставра таковою не является. А упавшее замертво существо — не более, как отстриженный ноготь или вырванный волосок. Могу поздравить Фуллертона — бессмертие найдено, хотя оно приняло столь невероятную форму, что его и бессмертием-то назвать нельзя.

Кемпер остановился, его лицо исказила гримаса боли.

— А вот что меня и в самом деле беспокоит, так это отсутствие защитных механизмов. Даже если принять на веру, что куставры всего лишь фасад, видимая часть мира бактерий, все равно должен существовать защитный механизм. Как обязательная мера предосторожности… Ведь до сих пор все известные нам существа так или иначе обладали способностью защищать самих себя или избегать потенциальных врагов. Одно из двух — существо либо убегает, либо сражается, но оно в любом случае защищает себя, свою жизнь.

Несомненно, Кемпер был прав. Куставры не только не имели защитного механизма, более того, они сами избавляли нас от неприятной обязанности убивать.

— Возможно, мы ошибаемся, — продолжал Кемпер, — и жизнь не так значима, как нам всегда казалось. Возможно, за нее не следует цепляться, бороться из последних сил. Возможно, не стоит бросаться на врага и перегрызать ему глотку только для того, чтобы сохранить в неприкосновенности собственную шкуру. Возможно, куставр, упавший замертво, куда ближе к истине, чем мы с вами. Возможно…

Все эти "возможно" и "может быть…" начинались сразу после ужина и продолжались до поздней ночи. Круг мыслей постоянно замыкался на одних и тех же выводах. Мне кажется, Кемпер не просто говорил, он пытался спорить сам с собой, стараясь в процессе разговора найти иной подход к решению проблемы.

Когда лампа была погашена и все улеглись спать, я долго еще лежал без сна, додумывая теорию Кемпера, пытаясь самостоятельно найти выход из лабиринта фактов. Меня поражало, что все куставры, посетившие нас, находились в расцвете сил. Может быть, смерть является привилегией молодых и здоровых? Или все куставры молоды и здоровы? Имеется ли объективная причина считать их бессмертными существами? Я задавал себе множество вопросов, но найти ответов не мог.

Работа продолжалась. Вебер произвел несколько вскрытий лабораторных животных, получавших в пищу мясо куставров, и досконально исследовал их. Оснований считать, что пища воздействует на организм животных отрицательно, не было. В крови животных обнаружилось некоторое количество бактерий, но патологических изменений или появления антител они не вызывали. Кемпер постоянно занимался их исследованием. Оливер начал новую серию экспериментов с травой, на этот раз по развернутой схеме. Парсонс отдыхал — он окончательно сдался.

Панкины не возвращались, Парсонс и Фуллертон занялись их поисками, но безуспешно.

Я продолжал, кирпичик к кирпичику, составлять отчет. Работа продвигалась быстро, слишком быстро. Именно легкость и простота вызывали смутные предчувствия и подозрения. Логика уверяла в обратном — разве может что-либо случиться на этой планете?

И тем не менее случилось.

За ужином до нас донесся отдаленный шум. Он возник где-то очень далеко и нарастал медленно и ненавязчиво, так что мы не сразу обратили на него внимание. Звук этот напоминал шум ветра, шевелящего листву молодого деревца. Но постепенно он перешел в гул, напоминающий отдаленные раскаты грома. Только я раскрыл рот, чтобы сказать о грозе, как Кемпер вскочил на ноги и начал что-то орать нам. Что именно, я так и не понял — вернее, не расслышал слов, хотя смысл дошел до нас всех за одну секунду и мы тут же бросились к спасительному корпусу корабля. Когда мы подбегали к трапу, тембр звука изменился. Не оставалось сомнений, что это топот копыт, стремительно наплывающий на лагерь. У трапа возникла небольшая заминка, куставры были уже недалеко, так что я бросился к веревке, свисавшей из грузового люка. С ее помощью мы производили разгрузку, а втянуть ее наверх я просто забыл. Не могу назвать себя специалистом в лазании по канату, но в этом миг я начал карабкаться по веревке с максимальной для человека скоростью. Взглянув вниз, я увидел, что вслед за мной карабкается Вебер, который так же никогда не отличался способностями циркача. Я полз и думал о том, как нам повезло, что я так и не нашел времени, чтобы подтянуть веревку наверх. А ведь именно Вебер отругал меня за нерадивость. Я хотел крикнуть ему, но так запыхался, что слова застряли в горле.

Мы добрались до люка и влезли внутрь. Под нами, перемалывая все кругом, проносились куставры. Они бежали мимо нас так, будто от испуга: тысячи, миллионы животных. Тем поразительнее выглядел их молчаливый бег. Ни крика, ни писка, лишь топот копыт — безголосье пугало сильнее, чем вид бесчисленного стада. Казалось, сама ярость окутывала нас со всех сторон…

Не менее странным казалось и то, что бескрайнее море куставров расступилось перед кораблем, а за ним вновь смыкаясь, оставляя небольшой участок нетронутой земли. При свете звезд стадо просматривалось на многие мили, а далее сливалось с горизонтом. Увидеть, где оно кончается — и кончается ли вообще, так и не удалось.

Мы могли бы не забираться в корабль, но кто мог предположить, что куставры станут соблюдать такую точность при передвижении?

Нашествие длилось не менее часа. Когда последний куставр исчез в темноте, мы боязливо спустились вниз и попытались определить нанесенный ущерб. Клетки с животными, ставшие на полпути между кораблем и лагерем, остались неповрежденными. Палатки, в которых мы спали, за исключением одной, стояли на местах. На столе по-прежнему ярко горела лампа.

Все запасы продовольствия и большая часть оборудования оказались втоптаны в землю. Территория вокруг лагеря напоминала свежевспаханное поле. Единственное, что не было уничтожено — записи и животные.

— Три недели, — сказал Вебер, — и я закончу опыты.

— У нас их нет, как и запасов продовольствия, — ответил я.

— А НЗ?

— Только на обратный путь.

— Ничего, можно и поголодать.

Вебер оглядел нас всех по очереди, после чего произнес:

— Я могу три недели обходиться без всякой пищи.

— Давайте попробуем мясо куставров, — предложил Парсонс. — Кто готов рискнуть?

Вебер отрицательно покачал головой:

— Не сейчас. Через три недели, когда я закончу опыты. Вот тогда и решим. Если мясо куставров окажется пригодным для человека, то НЗ нам вовсе не понадобится. Будем пировать всю обратную дорогу до Кэфа.

— Так и поступим, — сказал я, зная, что парни согласны.

— Вам-то что, — послышался голос Четырехглазого, — с таким запасом диетической пищи можно и поголодать.

Парсонс подошел к Фуллертону, сгреб в охапку, приподнял и потряс его так, что голова Четырехглазого задергалась из стороны в сторону, как у куклы. После чего он осторожно поставил его на ноги и тихо сказал:

— Разговоры о диете нам несколько неприятны, дружище.

Сигнальная система оказалась уничтоженной, поэтому мы установили сдвоенное дежурство. Но никто так и не сомкнул глаз в эту ночь. Опустошительное нашествие куставров повергло всех в уныние; меня интересовал один вопрос — что их так напугало, что за чудовищная сила заставила многомиллионное стадо мчаться сквозь тьму сломя голову? Ответа я не находил. Раз за разом я возвращался к единственно верному предположению — на планете не существовало причин, способных вызвать паническое бегство куставров. Но все же причина была, ведь мы являлись свидетелями ее следствия. Более того, причина эта связана с появлением существ в лагере и их смертью на наших глазах. Но что является первопричиной их поведения разум или инстинкт? Вот вопрос, мучивший сильнее всего, не давая уснуть.

А на рассвете в лагере появилось очередное существо и с радостью упало замертво к нашим ногам.

Мы обошлись без завтрака. Никто не вспомнил и про обед. С первыми сумерками я забрался по трапу на корабль, чтобы принести немного продуктов для ужина, но ничего не нашел. Вместо продуктов в углу расположились пять панкинов — более толстых и довольных тварей я никогда не видел. Они даже не шумели, как обычно. Я догадался, что они прогрызли дыры в ящиках с продовольствием и прикончили все до последней крошки. Более того, они каким-то образом ухитрились отвернуть крышку у банки с кофе, опрокинув ее, и смолотили все зерна.

Нашим запасам пришел конец. Я отупело глядел на толстые лоснящиеся мордочки панкинов. Меня вдруг осенило, каким образом они пробрались на корабль! Я проклинал свою нерадивость; если бы я вовремя убрал веревку, ничего бы не случилось.

Потом я вспомнил, что веревка спасла нам с Вебером жизни. Я спокойно подошел к панкинам, троих распихал по карманам, оставшихся двоих взял в руки. Спустившись с корабля, я направился к лагерю.

— Вот они, — сказал я и посадил панкинов, всех пятерых, на стол, наши беглецы. Пробрались на корабль, а мы не могли их найти. Вскарабкались по веревке.

Вебер внимательно изучил их.

— А они неплохо подхарчились. Что-нибудь нам оставили?

— Вычистили все до последней крошки.

Панкины выглядели стопроцентно счастливыми. Очевидно, их обрадовала встреча с нами. Не было причины оставаться на корабле дальше, после того, как они прикончили НЗ.

Парсонс достал тесак и подошел к куставру; умершему утром.

— Приготовить слюнявчики, — скомандовал он и отрезал от туши большой кусок мяса. Потом еще один, и еще один, и еще… Как только он приступил к жарке, я рванулся в свою палатку, потому что никогда прежде нос мой не ощущал столь аппетитного, столь зовущего запаха. Я раскрыл сумку, наугад приготовил порцию липкой отравы и начал запихивать ее в себя, помогая ложкой.

Через некоторое время явился Кемпер. Он расслабленно-довольно плюхнулся на койку.

— Желаешь выслушать мой рассказ? — спросил он.

— Валяй!

— Изысканно. По вкусовым качествам превосходит любое блюдо, приготовленное руками человека во все времена. Мы попробовали три сорта мяса, отведали по ломтику рыбы и еще чего-то, что напоминало мясо омара, но вкус много нежнее и тоньше… После мяса мы разрезали плод — смесь дыни и ананаса.

— А завтра вы упадете замертво.

— Не думаю, — сказал Кемпер. — Ты же видел, что общее состояние животных заметно улучшилось.

Конечно, думал я. Все сходится к тому, что Альфред прав.

Одного куставра как раз хватило на день. Сыты были и люди, и животные. Куставры не обнаруживали более агрессивных намерений, зато каждое утро оказывались под рукой. И именно в тот момент, когда о них вспоминали.

Я внимательно наблюдал за своими товарищами. Количество пищи, уничтожаемое ими, становилось просто неприличным. Ежедневно Парсонс нажаривал горы огромных кусков разного мяса, рыбы, дичи и всякой всячины. Он выставлял на стол тазы с овощами и фруктами, а откуда-то появившимися кувшин ежедневно наполнял медом. И люди, и животные съедали все, буквально вылизывая тарелки и миски.

Я смотрел на своих компаньонов. Они сидели вокруг стола, расстегнув ремни, и похлопывая себя по животам. Их самодовольные физиономии вызывали у меня чувство отвращения. Я напрасно ждал, что их желудки начнет сводить от боли, а тела покроются растительностью. Ничего не происходило. Более того, все они утверждали, что никогда еще не чувствовали себя так хорошо.

Прошло две недели. Как-то утром Фуллертон почувствовал слабость. Он попытался встать, но не смог. Еще через час его начало трясти, как в лихорадке. Симптоматика соответствовала вирусному заболеванию с Центавра, но ведь мы получили от него прививку. За эти годы нам сделали профилактические прививки от всех известных заболеваний. К тому же, перед каждым вылетом нас дополнительно накачивали разнообразными сыворотками.

Я не сомневался, что лихорадка вызвана перееданием. Тем более, что ей оказался подвержен Четырехглазый.

Оливер, немного разбиравшийся в лекарствах, притащил с корабля аптечку и ввел Фуллертону максимальную дозу какого-то антибиотика, рекомендованного на все случаи жизни.

Мы продолжали работать, надеясь, что через день-два он самостоятельно встанет на ноги. Но Фуллертону становилось все хуже и хуже.

Оливер повторно перерыл аптечку, тщательно изучив все инструкции и этикетки, но ничего нового не обнаружил. Он внимательно перечитал брошюру об оказании первой медицинской помощи, но в ней описывались лишь сломанные ноги и вывихнутые суставы.

Кемпер волновался больше всех — он попросил Оливера взять у Фуллертона пробу крови и приготовил гемослайд. Заглянув в окуляр микроскопа, он обнаружил, что кровь буквально кишит бактериями куставров. Повторные анализы были идентичны первому.

Оливер и Кемпер работали, а мы стояли вокруг стола, ожидая приговора. Молчание прервал Оливер, решившийся вслух высказать наши худшие опасения.

— Ну, кто следующий? — спросил он.

Парсонс протянул руку. Все напряженно ожидали оглашения приговора.

— Бактерии есть и в твоей крови, — сказал Кемпер, — но их количество значительно меньше, чем у Фуллертона.

Мы поочередно подходили к Оливеру, результаты анализов повторялись. Правда, в моей крови бактерий содержалось меньше, чем у остальных ребят.

— Мясо куставров, — сказал Парсонс, — Боб не ел.

— Но ведь тепловая обработка уничтожает… — начал Оливер.

— Ты уверен? Эти бактерии должны иметь безумно высокий коэффициент адаптации. Ведь они выполняют в организме куставров огромную работу. Думаю, они могут с легкостью приспособиться к любым, даже самым непредвиденным условиям. Кроме того, овощи и фрукты мы ели в сыром виде. Да и мясо, дорогие мои, вы предпочитаете уминать недожаренным.

— Но кто объяснит мне, — вопрошал Оливер, — почему именно Четырехглазый заболел первым? Почему количество бактерий в его крови больше, чем у остальных? Ведь он начал употреблять мясо куставров в пищу одновременно с нами.

Тут-то я и вспомнил свой разговор с Фуллертоном на берегу ручья. Я рассказал о травинке, которую жевал Четырехглазый, но рассказ едва ли улучшил их настроение.

Через неделю, максимум две, количество бактерий в крови каждого из нас станет таким же, как и у Фуллертона. Я подумал было, а правильно ли я сделал, что рассказал? Наверное, правильно.

— Не есть куставров мы не можем, — сказал Вебер. — Другой пищи просто-напросто нет. Как и обратного пути.

— Я подозреваю, — проговорил Кемпер, — что для нас все уже в прошлом. Ракета улетела, и мы на нее опоздали.

— Надо немедленно стартовать, — сопротивлялся я, — и моя диетическая сумка…

Закончить фразу мне не удалось: все начали смеяться, как сумасшедшие, толкаясь и хлопая меня по спине.

Я молча стоял, опустив глаза долу. Их смех, вызванный моей непредвиденной шуткой, больше напоминал разрядку после нервного перенапряжения.

— Спасибо, — сказал Кемпер, — твоя сумка не решит основной проблемы; бактерии сидят внутри нас! И еще — диетической сумки на всех не хватит.

— Стоит попытаться, — возразил я.

— Подождем, — прервал нас Парсонс. — Тем более, что иного выхода нет. Да и лихорадка может оказаться временной реакцией организма на перемену диеты.

И все дружно закивали, внушая себе, что он прав.

Но Фуллертону лучше не становилось. Вебер взял для анализа кровь у животных. Количество бактерий оказалось столь же высоко, как и у Четырехглазого.

Вебер ругал себя последними словами:

— Мне следовало давно догадаться, что пробы крови необходимо брать каждый день!

— Что бы это изменило? — спросил Парсонс. — Единственный источник калорий — куставры. Выхода нет.

— Будем надеяться, что дело не в бактериях, ведь животные чувствуют себя прекрасно. А наш дорогой Четырехглазый мог подхватить что угодно.

Лицо Вебера слегка прояснилось:

— Возможно, вы и правы.

Несколько дней томительных ожиданий ни к чему не привели — Фуллертон находился все в том же состоянии.

И вдруг, в одну из ночей, он исчез.

Оливер, дежуривший около него, ненадолго вздремнул. Парсонс, охранявший лагерь, не слышал ни звука.

Утром мы отправились его искать — далеко уйти в таком состоянии он явно не мог. Но поиски не дали результатов. Хотя мы наткнулись на шар непонятной консистенции, белого, почти полупрозрачного цвета, четырех футов в диаметре. Он лежал на дне небольшого овражка, скрытый от любопытных глаз, как будто специально спрятанный в этом месте.

Мы осторожно потрогали его, несколько раз перекатили с места на место, пытаясь определить, из чего слеплен и как мог попасть сюда. Но, поскольку мы отправились на поиски Фуллертона, шар пришлось оставить в покое. Найдем Четырехглазого — вернемся к загадочному шару.

Вечером, возвратившись в лагерь с пустыми руками, мы обнаружили, что лихорадка началась и у животных — их трясло, как не знаю что. Вебер работал с ними, не имея ни секунды для отдыха. Мы, чем могли, ему помогали. Анализы крови показывали, что содержание бактерий достигло невероятного уровня. Вебер несколько раз производил вскрытия, но фактически не заканчивал их: он разрезал шкуры, вскрывал брюшную полость, заглядывал внутрь и тут же выбрасывал животных в ведро, даже не пытаясь продолжить обычное патологоанатомическое исследование. Я видел его напряженное лицо в те моменты, когда его рука зависала над ведром с тушкой животного, но кроме меня никто не обращал на Вебера никакого внимания. Ребята выглядели жутко измотанными. Я попытался выяснить у Вебера подробности вскрытий, но он грубо оборвал меня на полуслове.

Вечером я отправился спать раньше обычного — с полуночи начиналось мое дежурство. Не успел я глаз сомкнуть, как меня разбудил зловещий гул, от которого волосы встали дыбом. Я вскочил с постели. Оказалось, что уже ночь, и я долго шарил в темноте, пытаясь найти ботинки. Кемпер вылетел из палатки, как пуля.

С животными что-то происходило. Дико крича, они пытались вырваться наружу, грызли прутья, кидались на них, ослепленные яростью.

Вебер метался от клетки к клетке со шприцем в руке. Прошло несколько часов, прежде чем нам удалось напичкать животных успокоительным и мы снова смогли позволить себе улечься. Нескольким животным все-таки удалось убежать.

Ребята разбрелись по палаткам, а я, с ружьем на коленях, остался дежурить. Но уже через несколько минут я встал и начал прогуливаться вдоль клеток — недавний концерт вызвал во мне столь сильное возбуждение, что сидеть я не мог.

Для меня было совершенно очевидно, что исчезновение Фуллертона и желание животных вырваться из клеток — взаимосвязанные события. Я вспомнил рассуждения Кемпера о защитном механизме, о том, что он отсутствует у куставров. Но, может быть, сказал я себе, этот механизм есть — и он ловко обманывает нас. Механизм, столь неожиданный для человеческого разума, что мы не готовы к его пониманию.

Утром, когда парни начали просыпаться, я забрался в палатку и растянулся на койке, чтобы немного вздремнуть. Измученный вчерашними событиями, я проспал десять часов. Разбудил меня Кемпер:

— Да поднимайся же, Боб, — устало произнес он. — Вставай, бога ради.

Темнело. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь неплотно запахнутую дверцу палатки. Кемпер выглядел изможденным и постаревшим, как будто мы расстались с ним не вчера вечером, а несколько лет назад.

— Животные покрылись оболочкой. — Он вздохнул. — Теперь они напоминают коконы…

Я сел, не дослушав его.

— Тот шар в овраге!

Кемпер молча кивнул.

— Фуллертон?!

— Для того я тебя и разбудил. Мы решили взглянуть на него.

Мы отыскали шар с наступлением темноты. Местность оказалась на редкость ровной и наш овражек затерялся. Шар, расколотый на две половины, напоминал скорлупу яйца, из которого только что вылупился цыпленок. Темнота все сгущалась, а перед нами, поблескивая в тишине звездного неба, лежали две половинки шара — "последнее прощай", начало новой пугающе-чужеродной жизни.

Я подумал, что следует, как на похоронах, что-нибудь сказать, но мозг мой был пуст, а язык прилип к пересохшим губам.

Мы внимательно осмотрели землю вокруг "яйца" и нашли следы существа, выбравшегося из него. Это были следы новоиспеченного куставра.

Мы молча поплелись в лагерь.

Кто-то зажег лампу. Все стояли, не в силах поднять глаза от земли, понимая, что наше время истекло и отрицать увиденное в овраге — глупо и бессмысленно.

— Шанс остался только у одного из нас, — начал Кемпер, нарушив долгую, пугающую тишину. Голос его, как ни странно, звучал спокойно и уверенно. — Боб, ты должен улетать немедленно. Кто-то ведь обязан вернуться на Кэф и сообщить, что здесь произошло.

Он посмотрел на меня долгим пристальным взглядом.

— Ну, — резко сказал он. — Отправляйся! Что с тобой?

— Ты был прав, — прошептал я, — когда рассуждал о защитном механизме, помнишь?

— Теперь-то мы знаем, что защитный механизм существует… согласился Вебер. — Лучшего защитного механизма невозможно даже представить. Ведь он неодолим. Фауна планеты не пытается воевать с нами, она просто адаптирует нас, преобразует в себе подобных. Не удивительно, что на планете существуют одни куставры, не удивительно, что экология предельно проста. Шагнув в этот мир вы попадаете в ловушку. Стоит только сделать глоток воды, сжевать стебелек, отведать кусочек мяса.

Оливер вышел из темноты и остановился напротив меня.

— Вот твоя диетическая сумка и записи.

— Но я не могу улететь без вас!

— Забудь про нас! — рявкнул Парсонс. — Мы уже не люди, понимаешь?! Через несколько дней…

Он схватил лампу, подошел к клеткам и осветил их.

— Смотрите! — выкрикнул он.

Животных в привычном смысле этого слова не было. Шарики, половинки шариков такой же консистенции, как шар в овраге… А вокруг половинок топотали маленькие куставры.

— И ты хочешь остаться, — Кемпер посмотрел на меня с сочувствием. Что ж, оставайся. А через день или два к тебе подойдет куставр, упадет перед тобой замертво, и ты сойдешь с ума, вычисляя, кого из нас ты приготовил себе на обед!

Голос его звенел как натянутая струна, он произнес последнее слово и отвернулся… Оказалось, что все парни стоят, повернувшись ко мне спинами. Я ощутил ужас одиночества.

Вебер подхватил с земли топор и пошел вдоль клеток, сбивая замки и выпуская маленьких куставров на волю.

Я медленно двинулся к кораблю, поднялся по трапу, крепко прижимая к груди сумку. Остановившись у входного люка, я обернулся, попытался последним взглядом охватить лагерь, всех своих товарищей и понял, что не могу покинуть их. Ведь мы провели вместе тьму лет. Они подшучивали надо мной, а я постоянно уединялся и ел в одиночку, чтобы не чувствовать запаха жаркого… Я подумал, что даже не помню с каких пор ем эту тюрю, липкую и безвкусную, что из-за своего проклятого желудка я никогда не пробовал нормальной человеческой пищи. Может, парни куда счастливее меня, даже в данную секунду. Ведь человек, превратившись в куставра, никогда не останется голодным, желудок его всегда будет наполнен приятной на вкус, сытной пищей. Куставры едят только траву, но, быть может, когда я превращусь в куставра, трава станет дня меня лакомством — таким же, как недоступный сейчас тыквенный пирог?

Я стоял перед входным люком и размышлял о еде.

Диетическая сумка, получив с моей помощью значительное ускорение, рассекла темноту и погрузилась в нее. Листки с записями, медленно кружась, как сухие листья, опустились на землю.

Я вернулся в лагерь и тут же столкнулся нос к носу с Парсонсом.

— Так что у нас сегодня на ужин? — спросил я.

Чарли Портер работает помощником редактора в "Дейли таймс", а помред — персона своеобразная. Это охотник на запятые, палач лишних слов и могучий барьер здравого смысла, стоящий на пути потока новостей. А заодно — это некий гибрид карманной энциклопедии и ходячего справочника. Можно иногда случайно встретить репортера или редактора, или увидеть их фото, или хотя бы услышать, что о них говорят. Но вот о помощнике редактора вы не услышите никогда. Помред сидит со своими коллегами за столом в форме подковы. Если это ветеран вроде Чарли, то над глазами у него зеленый козырек, а рукава закатаны выше локтей.

Внутри подковы редакторского стола сидит человек, руководящий всеми помредами. Поскольку внутренняя часть такого стола называется щелью, то этот человек на редакционном жаргоне называется "щелевой". К нему и поступает ежедневный поток новостей; он раздает листки сидящим вокруг стола, а те редактируют заметки и пишут заголовки. Поскольку новостей всегда столько, что информационные полосы можно легко заполнить раз двадцать, помред обязан сократить все заметки до установленного числа строк. Из-за этого у помреда происходят постоянные стычки с репортерами, чьи цветисто написанные статьи вдруг оказываются обрубленными и искалеченными, зато, несомненно, более читаемыми.

Когда после полудня поток новостей ослабевает, помреды нарушают обычное молчание и начинают беседовать. Они обсуждают новости и спорят о том, что можно предпринять в той или иной ситуации. Если их послушать, не зная, кто они такие, то вскоре вы будете готовы поклясться, что побывали на заседании некоей комиссии всемирного значения, где решаются важнейшие проблемы человечества.

Потому что помред всегда озабочен. Ведь каждый день он имеет дело с кровоточащими новостями, от которых, возможно, зависит судьба общества. Нет иной профессии, где столь явственно чувствуется та тончайшая грань, за которой жизнь превращается в кошмар.

Чарли Портер переживал больше своих коллег. Но тревожили его события вроде бы и незначительные.

Ну, например, странная цепь не связанных друг с другом "невероятных" случаев. После двух-трех подобных событий коллеги Чарли за редакторским столом обратили на них внимание и обсудили — между собой, естественно, ибо ни один истинный помред не станет разговаривать ни с кем, кроме другого помреда. Но их внимания хватило лишь на несколько небрежно брошенных фраз.

А вот Чарли Портера тревога не оставила — тайная, конечно, ибо он видел, что никто из коллег не счел эти новости достойными. Немало поволновавшись, он начал замечать в этих происшествиях определенное сходство, и именно тогда вышел на помост и начал борьбу с самим собой.

Сначала в Юте разбился пассажирский самолет. Из-за плохой погоды поиски пришлось отложить, но в конце концов спасатели обнаружили обломки, разбросанные по склону высокой горы. Руководство авиакомпании с прискорбием объявило, что после такой аварии невозможно уцелеть. Но когда спасатели поднялись на гору, то обнаружили сидящих у костра пассажиров разбившегося лайнера. Все до единого были живехоньки.

Затем главный приз на скачках взял жеребец Полночь. При ставках шестьдесят четыре против одного.

Потом произошел случай с неизлечимо больной девочкой, у которой не было ни единого шанса выздороветь. Родители даже решили отметить ее последний день рождения на несколько недель раньше. Ее фото опубликовали все газеты страны, над рассказами о ее судьбе хотелось рыдать, и тысячи людей присылали ей открытки и подарки. И вдруг она внезапно выздоровела. Не из-за какого-то нового волшебного лекарства или передового медицинского метода. Просто-напросто легла спать больной, а наутро встала абсолютно здоровой.

Несколько дней спустя по стране разнеслась история о Дружке, старом псе из Кентукки, которого завалило в пещере. Мужчины со всей округи откапывали его несколько дней, подбодряя пса криками. Пес сперва выл в ответ, но потом вой прекратился, а копать дальше стало очень тяжело. Тогда мужчины завалили камнями выкопанную яму и соорудили над ней могильный холм. Они произнесли набожные, гневные и бесполезные слова, а потом разошлись по своим хижинам и полям.

На следующий день Дружок вернулся домой. Выглядел он ходячим мешком с костями, однако сил махать хвостом у него еще хватало. Миску молока он вылакал с таким азартом, что женщины прослезились. Все сошлись на том, что старый пес в конце концов отыскал другой выход из пещеры.

Разумеется, чудо возможно. Даже два чуда. Но не четыре подряд в течение двух недель.

У Чарли ушло немало времени, чтобы связать все эти случаи ниточкой сходства. Когда ему это удалось, ниточка получилась очень тонкой. И все же достаточно прочной, чтобы оправдать новые тревоги.

А сходство состояло вот в чем: все эти истории развивались во времени и за ними следила масса народу.

Целых два дня страна ждала начала поисков тел погибших. То, что Полночь будет участвовать в забеге и что у жеребца нет ни единого шанса, тоже было известно за несколько дней. История несчастной девочки приковывала всеобщий интерес неделями. А старого пса откапывали несколько дней, и лишь потом люди сдались и разошлись по домам.

В каждой из этих историй результат не был окончательно известен, существовало несколько вероятностей финала. Некоторые версии имели большую вероятность, чем другие, но у каждой имелся хотя бы ничтожный шанс на осуществление. Если подбросить монетку, то от момента ее взлета до момента падения орлом или решкой всегда существует ничтожно малая вероятность того, что монета упадет на ребро и останется стоять. И пока она не упала, третья вероятность продолжает существовать.

"Вот так оно и случилось", — сказал себе Чарли.

Монету подбросили четыре раза, и четыре раза подряд она упала на ребро.

Разумеется, есть одна мелкая нестыковка — падение самолета. Оно в эту схему не укладывается.

Каждое событие было подобно броску монеты, и, пока она вращалась в воздухе, а публика, затаив дыхание, ждала, девочка каким-то образом выздоровела, а у жеребца хотя бы на краткое время проявились мощь и темперамент, необходимые для победы.

Но вот самолет разбился, и думать о нем могли уже только после свершившегося факта. К тому времени, когда известие о катастрофе стало достоянием публики, монета уже упала, и все надежды и молитвы о спасении пассажиров стали, по сути, бесполезными из-за огромной вероятности того, что все они погибли.

Ну ладно, пусть пес спасется. Сегодня.

Пусть девочка поправится. Скоро.

Пусть моя безнадежная ставка на бегах выиграет. На следующей неделе.

Пусть пассажиры останутся живы. Но вчера.

Авария самолета почему-то беспокоила Чарли больше всего.

А потом, ко всеобщему удивлению и безо всякой логики, ситуация в Иране завершилась — как раз тогда, когда уже создавалось впечатление, что все это кончится новой Кореей.

Несколько дней спустя Британия гордо объявила, что ей удалось укротить финансовую бурю, и с фунтом стерлингов все в порядке, и новые займы Лондону уже не нужны.

Чарли понадобилось некоторое время, чтобы связать эти два факта с цепочкой самолет-девочка-скачки-собака. Но вскоре он понял, что и они укладываются в этот ряд, а потом вспомнил нечто такое, что могло… ну, не совсем в него вписаться, а быть как-то связанным с этой поразительной цепочкой невероятностей.

После работы он спустился в офис "Ассошиэйтед пресс" и попросил сидевшего там парнишку принести папки из архива, набитые копиями телеграфных сообщений — белые листки для линии А, голубые для линии Б, желтые для спортивных новостей, розовые для биржевых. То, что Чарли искал, не могло прийти по спортивной или биржевой линии, поэтому он вернул эти папки и стал просматривать сообщения с линий А и Б, листок за листком.

Портер не помнил точной даты, когда пришла новость, однако знал, что это случилось после Дня памяти, а посему начал со следующей даты и двинулся вперед.

Чарли пытался вызвать в памяти ту сценку… Ну да, Дженсен взял этот листок и прочитал. Потом рассмеялся и наколол его на штырь.

— Что там такого смешного, Дженс? — спросил один из помредов. Дженсен снял листок со штыря и перебросил спросившему. Листок пропутешествовал вдоль всего стола, вызывая усмешки, а потом вернулся на штырь.

На этом все и закончилось. История оказалась настолько нелепой, что ни один уважающий себя газетчик не удостоил бы ее повторного взгляда, ибо она имела все признаки розыгрыша.

В первый вечер Чарли не нашел того, что искал, хотя работал до позднего вечера. Он вернулся на следующий день и наконец отыскал тот листок.

Новость поступила из курортного городка где-то в Висконсине: это была заметка об инвалиде по имени Купер Джексон, прикованном к постели то ли с двух, то ли с трех лет. В материале сообщалось, что, по утверждению отца Купера, парень способен предсказывать события. Стоит ему вечером о чем-то подумать или что-то вообразить, как на следующий день именно это и случается. Например, Линк Абраме грохнулся с машиной в придорожную канаву, сам оказался жив-здоров, а машина — вдребезги. Или что преподобный Эймос Такер получил письмо от брата, который за двадцать лет не прислал ни строчки.

Утром Чарли подошел к Дженсену.

— У меня несколько дней отпуска — прошлой осенью я работал по шесть дней в неделю, — напомнил он. — И еще у меня осталась неделя от прошлогоднего отпуска: у нас была запарка, и ты не смог меня отпустить…

— Конечно, Чарли, — согласился Дженсен. — Мы сейчас в хорошей форме.

Два дня спустя Чарли сошел с поезда в курортном городке в Висконсине. Со станции он направился в туристический лагерь, расположенный на окраине городка, где за неслыханную цену снял на несколько дней жалкую хижину. И лишь после этого решил задуматься — по-настоящему задуматься о том, зачем он сюда приехал.

Вечером он отправился в город и потолкался час-другой в универсальном магазине и бильярдной. Вернулся Чарли с информацией, ради которой отправился в путь, и еще кое с какими сведениями, переварить которые был еще не готов.

Первая информация подтверждала: ему нужно встретиться с доктором Эриком Эймсом. Как выяснилось, док Эймс оказался не только единственным доктором городка, но еще и его мэром, а также признанным гражданским лидером, мудрецом и отцом-исповедником всей общины.

Второй же информацией, вот уже два месяца служившей в городке пищей для разговоров, оказалось то, что Купер Джексон, пролежав несколько лет в постели беспомощным инвалидом, теперь встал на ноги. Разумеется, ходит он пока с тростью, но быстро поправляется и каждый день прогуливается у озера.

На следующее утро Чарли встал пораньше и принялся расхаживать по берегу озера, внимательно ко всему приглядываясь. Он разговаривал с туристами, живущими в соседних домиках, и с рыбаками, расположившимися на берегу. И еще немало времени он провел, наблюдая за птичкой с желто-черными крыльями, свившей гнездо в камышах на заболоченном пятачке.

Вскоре после полудня появился и Купер Джексон. Прихрамывая и опираясь на трость, он прошелся по берегу, потом присел отдохнуть на сухой ствол, выброшенный из озера после грозы.

Чарли подошел к парню.

— Не возражаете? — спросил он, присаживаясь рядом.

— Ничуть, — ответил Купер Джексон. — Рад буду поболтать.

Они разговорились. Чарли рассказал, что работает в газете, а сюда приехал в короткий отпуск. Он очень рад, что избавился от новостей, приходящих по телетайпам, и страшно завидует людям, которые могут жить среди подобной красоты круглый год.

Когда Купер услышал, что Чарли работает в газете, то сразу заинтересовался и забросал его всевозможными вопросами — из тех, которые всегда задают газетчику, если удается зажать его в углу.

Что он думает о ситуации, и что можно предпринять, и есть ли шанс предотвратить войну, и что нам следует сделать, чтобы предотвратить войну… и так далее, пока несчастный газетчик не готов завопить.

Но было и одно исключение. У Чарли создалось впечатление, что Купер задает куда более острые вопросы, чем задавал бы обычный человек, и подкреплены они более достоверной информацией. Причем спрашивает настойчиво и взволнованно, в то время как простой смертный интересуется немного отстраненно.

Чарли честно ответил, что не знает, как предотвратить войну, хотя нынешняя ситуация в Иране и конец британского финансового кризиса могут весьма заметно повлиять на стабильность в мире. В лучшую сторону.

— Знаете, я тоже так подумал, — сказал Купер Джексон. — То есть когда я узнал новости, то сразу подумал: хорошо бы, чтобы это случилось.

Тут, пожалуй, следует кое-что пояснить.

Будь Чарли Портер журналистом, а не помощником редактора, он мог упомянуть и аварию самолета, и выздоровевшую девочку, и историю о том, как собаке удалось выбраться из пещеры, и рассказать о человеке, который загреб уйму денег, поставив на жеребца по кличке Полночь.

Однако Чарли ничего этого не сказал.

Будь Чарли Портер журналистом, он мог бы заявить Куперу Джексону:

— Слушай, парень, я приехал к тебе. И я знаю, что ты проделываешь. Я обо всем догадался. Может, объяснишь мне пару мелочей, чтобы я все написал правильно?

Но Чарли ничего подобного не заявил. А сказал он, что слышал вчера в городе о чудесном исцелении некоего Купера, а ведь паренек и есть Купер Джексон, не так ли?

Да, ответил Купер, я Купер Джексон, и мое выздоровление, пожалуй, можно назвать чудесным. Но я понятия не имею, как это произошло, и док Эймс тоже.

Поговорив час-другой, они расстались. Чарли не просил новой встречи. Но на следующий день, когда Купер, прихрамывая, пришел на берег и направился к бревну, Чарли уже ждал его.

В тот день Купер рассказал о себе. Он был инвалидом сколько себя помнит, хотя, по словам матери, несчастье случилось, когда ему исполнилось три года.

Он любил слушать сказки и не сомневался, что именно сказки, которые ему рассказывали и читали родители, братья и сестры, поддерживали у него интерес к жизни в первые, самые трудные годы. Потому что он заставлял эти сказки работать на него.

Он рассказал, как заставлял все персонажи — кролика Питера, Пряничного Человечка и Мальчика-с-пальчик — работать сверхурочно. Купер лежал в кровати и мысленно повторял все услышанные сказки снова и снова.

— Но вскоре все эти сказки мне здорово наскучили. И я стал их улучшать. Я изобретал новые. Я смешивал персонажи. Сам не знаю почему, но кролик Питер и Пряничный Человечек были моими главными героями. Я отправлял их в невероятнейшие путешествия, где они встречались с персонажами других сказок и вместе преодолевали трудности, с которыми совладать попросту невозможно. Но мне, — добавил он, — они никогда не казались непреодолимыми.

Наконец он дорос до того момента когда дети идут в школу. Мать Купера встревожилась — ведь надо что-то делать с образованием сына. Но док Эймс, который ни капли не сомневался, что Купер не проживет достаточно долго, чтобы образование принесло ему хоть какую-то пользу, посоветовал научить мальчика лишь тому, что ему будет интересно. Как выяснилось, больше всего Купера интересовали книги, поэтому его научили читать. Теперь у него не возникало нужды обращаться к кому-то с просьбами. Он прочел "Тома Сойера" и "Гека Финна", книги Льюиса Кэрролла и множество других.

Теперь у него прибавилось любимых героев, и кролику Питеру пришлось очень нелегко, когда он оказывался в Зазеркалье. Но со временем все утряслось, а вымышленные приключения становились все более невероятными.

— А что ты читаешь сейчас, Купер?

— Газеты, журналы и тому подобное.

— Да я не об этом, — пояснил Чарли. — Что ты читаешь для отдыха? Кто сменил кролика Питера?

Купер немного помялся, но все же признался:

— Научная фантастика. Я увлекся ею, когда кто-то принес мне журнал, лет шесть или семь назад… нет, пожалуй, все восемь.

— Я и сам ее читаю, — сказал Чарли, чтобы парень не смущался. И они просидели до вечера и говорили о фантастике.

Той ночью Чарли Портер лежал на кровати в домике на берегу озера, уставясь в темноту, и пытался понять, каково было Куперу Джексону вот так лежать годами, общаясь лишь с героями детских сказок, потом книжек для мальчиков, а потом и фантастических произведений.

Купер говорил, что не испытывал острой боли. Но иногда ночи были длинными, ему не спалось, и именно тогда он начинал фантазировать, чтобы хоть чем-то занять мысли.

Поначалу это было лишь развлечением. Он говорил себе: сейчас происходит то-то и то-то, а из-за этого события развиваются так-то, и это приводит к тому-то и тому-то. Но через некоторое время он стал видеть персонажей, действующих на воображаемой сцене, — неких смутно различимых актеров, произносящих свою роль. Сперва они были туманными, потом серыми, подобно неуловимым шустрым призракам, позднее обрели четкость черно-белого изображения. Примерно к тому времени, когда он добрался до "Тома Сойера" и "Робинзона Крузо", персонажи и мир, в котором они действовали, уже начали обретать цвет и объем.

От "Гека Финна", "Робинзона Крузо" и "Швейцарских робинзонов" он перешел к научной фантастике.

"Боже милостивый, — подумал Чарли. — Что она могла с ним сотворить?.."

Возьмите инвалида, никогда не встававшего с кровати, никогда не получавшего формального образования, мало знающего о мире и еще меньше озабоченного людскими представлениями о нем, снабдите его богатейшим воображением и накормите досыта научной фантастикой — и что вы в результате получите?

Чарли лежал в темноте и пытался поставить себя на место Купера Джексона. Он старался вообразить то, что мог вообразить Купер, те миры, в которые отправлялся паренек.

А затем позвольте тому же инвалиду внезапно осознать беды общества, как осознал их Купер, ибо стал читать газеты и журналы.

Что может случиться после этого?

"Ты сошел с ума", — сказал себе Чарли. Но он еще долго лежал, глядя в темноту, прежде чем уснул.

Похоже, он пришелся Куперу по душе, и они ежедневно проводили немалое время вместе. Они толковали о фантастике, о свежих новостях и о том, как усовершенствовать мир. Чарли честно сказал, что ему это неизвестно; множество людей гораздо умнее его постоянно об этом размышляют, но пока не нашли ответа.

— Кто-нибудь должен это сделать, — заявил Купер. Он произнес слова так, что не оставалось никаких сомнений: сам он готов действовать в любую минуту.

И тогда Чарли позвонил старому доктору Эймсу и договорился о встрече.

— Я о вас слышал, — сказал доктор. — Купер мне о вас рассказывал.

— Я хотел его кое о чем спросить. Но не спросил.

— Знаю. Вы хотели узнать, что было напечатано в газетах месяца два назад.

— Правильно, — согласился Чарли. — И еще я хотел спросить, как ему удалось встать и пойти после стольких лет неподвижности.

— Вы ищете материал для статьи?

— Нет.

— Но вы же из газеты.

— Я приехал ради статьи, — признался Чарли. — Но она меня больше не интересует. Сейчас я… немного напуган.

— Я тоже.

— Если то, о чем я догадался, правда, то ее слишком много для статьи.

— Надеюсь, мы оба ошибаемся.

— Купер одержим одним стремлением — сделать мир лучше, — продолжил Чарли.

— В том-то и проблема. Если бы он ограничивался только мелочами, вроде самолета в Юте или собаки в Кентукки, то все, может быть, и обошлось бы.

— Он сам вам об этом рассказал, док?

— Нет. Напрямую — нет. Но говорил о том, как было бы здорово, если бы люди, летевшие в том самолете, уцелели. И еще он очень переживал по поводу несчастного пса. Он любит животных.

— Как мне кажется, тогда он лишь репетировал, — предположил Чарли. — Хотел проверить, по силам ли ему такое. А теперь он готов играть по-крупному.

Но тут к Чарли вернулся здравый смысл, и он добавил:

— Что, разумеется, невозможно.

— Ему помогли. Разве он не рассказывал о том, как ему помогли? Чарли покачал головой.

— Значит, он вам еще не очень доверяет. Выходит, я единственный…

— Ему помогли? То есть ему кто-то помогает?..

— Не кто-то, — сказал док. — А что-то.

И тогда док пересказал Чарли то, что поведал ему Купер.

Началось это четыре или пять лет назад, вскоре после того, как парень начал зачитываться фантастикой. Он создал себе воображаемый космический корабль и отправился в полет. Сначала он облетел всю нашу Солнечную систему. Затем, когда ему наскучило топтаться на задворках, он придумал устройство, позволяющее кораблю летать со сверхсветовой скоростью, и отправился к звездам. Надо отдать ему должное — действовал он систематически. Он все продумывал логически, не обходя проблем. Высаживаясь на очередной планете, он тщательно ее обследовал и лишь затем отправлялся дальше.

Где-то на этом пути он набрал себе экипаж. Почти все они (если не все) были лишь слегка гуманоидными.

И с каждым днем его космический мир становился все более ясным, четким и реальным.

Осознание того, что к нему присоединился некто иной, что у него откуда-то появился партнер по фантазиям, началось сперва как подозрение, постепенно превратившееся в уверенность. Фантазии приобрели странную привычку развиваться не так, как он задумывал; их кто-то модифицировал, что-то к ним добавлял и менял. Впрочем, Купер не возражал, потому что в целом результат оказывался еще лучше. И наконец настал момент, когда он познакомился со своими помощниками — не одним, а тремя. После первоначального потрясения все четверо прекрасно поладили.

— Значит, он знает тех остальных…

— Разумеется, — подтвердил док. — Но это, конечно, не означает, что он их когда-либо видел. Я имею в виду — живьем.

— И вы ему верите, док?

— Не знаю. Зато я знаю Купера и тот факт, что он встал и пошел. Никакая медицинская наука… никакая человеческая медицина… не смогла бы поставить его на ноги.

— Мне не дает покоя один вопрос, — признался Чарли. — В здравом ли уме Купер Джексон?

— На мой взгляд, он самый здравомыслящий человек на Земле.

— И самый опасный.

— Это меня и тревожит. Я приглядываю за ним. И встречаюсь с ним каждый день…

— Кому еще вы об этом рассказали? — спросил Чарли.

— Ни единой душе.

— А кому собираетесь поведать?

— Никому. Наверное, мне и вам не следовало бы говорить, но вы и так догадались… А что вы сами намерены предпринять?

— Вернуться домой. И помалкивать.

— И это все?

— Все. Впрочем, еще я буду молиться.

Он вернулся домой. О встрече он никому не рассказывал.

Иногда правда все еще казалась ему невозможной. А иногда ему становилось кристально ясно, что Купер Джексон и в самом деле может заставить любое событие произойти, просто пожелав этого. Но по большей части Чарли знал, что все это правда — хотя бы потому, что ему было известно слишком многое, чтобы думать иначе. Купер Джексон около двадцати лет провел в размышлениях и фантазиях, а его мышление и сила воображения сформировались не в результате повседневного человеческого опыта, но под влиянием фантазий множества людей. Он не умеет мыслить так, как мыслил бы нормальный человек, и в этом одновременно и его преимущество, и слабость.

Если он не мыслит чисто человеческими категориями, то одновременно не связан ограничениями человеческого мышления; ничто не мешает ему отправлять сознание бродить по странным измерениям и использовать его "энергию" для решения невероятных задач. Его жажда добиться вечного мира на планете как раз и была примером нечеловеческой логики, ибо на словах вся Земля стремилась к миру, но угроза войны оставалась всегда и висела над каждым настолько давно, что ужас успел притупиться. Для Купера же сама идея о том, что люди способны истреблять друг друга миллионами, была немыслимой.

Чарли постоянно размышлял и о помощниках Купера, трех призрачных фигурах. Он даже наделил их тремя условными лицами, но черты их постоянно менялись, и наконец до Чарли дошло, что эти существа попросту непредставимы.

Но больше всего его тревожило крушение самолета в Юте, хотя он и пытался не думать об этом.

Самолет разбился до того, как Купер узнал об этом. Все, что случилось с его пассажирами, произошло в ту долю секунды, когда самолет врезался в горную вершину. Представить же, что пассажиры и экипаж уцелели без помощи Купера, мог лишь безумец.

А это означает, что Купер способен не только заставить события пойти так, как ему хочется, но может переместиться во времени и отменить то, что уже произошло!

Всякий раз, когда Чарли думал об этом, его бросало в холодный пот и он снова вспоминал Иран и Британию, а потом видел нахмуренное лицо Купера, встревоженного тем, куда катится мир.

Теперь он следил за новостями гораздо пристальнее прежнего, анализируя каждый неожиданный поворот событий, отыскивая намек, способный навеять Куперу Джексону какую-нибудь безумную схему, и пытаясь мыслить подобно Куперу, сознавая при этом, что подобные попытки практически безнадежны.

Он дважды собирал чемодан, чтобы поехать в Вашингтон, но всякий раз убирал одежду обратно, а чемодан засовывал в шкаф.

Потому что понял: ехать в Вашингтон — или куда угодно — бессмысленно.

"Господин президент, я знаю человека, способного установить мир на планете или ввергнуть ее в хаос".

Да его попросту вышвырнут, не дав договорить.

Он позвонил Эймсу, и доктор сообщил, что все в порядке. Купер купил кучу старых научно-фантастических журналов и теперь просматривает их, составляя каталог тем и вариантов идей. Уже несколько недель он не был таким спокойным.

Повесив трубку, Чарли обнаружил, что руки у него трясутся. Он внезапно похолодел, потому что точно понял, зачем Куперу понадобилась эта куча журналов.

Чарли сидел у себя в комнатушке в некогда удобном кресле и лихорадочно размышлял, перебирая один за другим сюжеты и идеи, которые почерпнул из фантастики. Некоторые показались ему подходящими, но все же он их отбросил…

И тут до него дошло: он ведь давно не читал фантастических журналов. И его ледяной хваткой стиснул страх — а вдруг в последних номерах есть нечто, что Куперу подойдет идеально?

Придется купить все журналы, которые он сумеет отыскать, и подвергнуть их быстрой и тщательной проверке.

Но назавтра его отвлекли разные дела, и прошла почти неделя, прежде чем он отправился покупать журналы. К тому времени страх немного ослабел. Шагая домой с увесистой пачкой, он решил хотя бы на вечер позабыть обо всех тревогах и почитать просто для удовольствия.

В тот вечер он поудобнее расположился в кресле, положив рядом журналы. Потом взял из стопки верхний и раскрыл его, с удовольствием отметив, что главное произведение номера написано одним из его любимых авторов.

Это оказалось мрачное повествование о землянине, сумевшем в почти безнадежной ситуации защитить поселение на далекой планете. Чарли прочитал следующее, о звездолете, угодившем в область искаженного пространства и переброшенном в другую вселенную.

А третьим оказался рассказ о том, как Земле угрожала ужасная война, но герой предотвратил кризис, создав условия, ликвидирующие электричество как физическое явление. Без электричества самолеты не могут летать, танки ездить, а пушки — поражать цель, поэтому война становится невозможной.

Чарли словно громом поразило. Ослабевшие пальцы не удержали журнал, и Чарли с ужасом в глазах уставился на противоположную стену, зная, что Купер Джексон тоже прочтет этот рассказ.

Немного придя в себя, он позвонил доку.

— Я волнуюсь, Чарли, — сообщил док. — Купер пропал.

— Пропал?

— Мы пытались не поднимать шума. Могло возникнуть слишком много вопросов.

— Вы его ищете?

— Мы его ищем, но очень тихо. Обшарили всю округу и разослали сообщения в полицию и бюро по розыску.

— Вы должны его найти, док!

— Мы делаем все, что можем, — устало и немного смущенно сказал Эймс.

— Но куда он мог подеваться? Ведь денег у него нет?

— Купер может раздобыть деньги в любое время, стоит только захотеть. Он может получить что угодно и когда угодно.

— Я все понял, — буркнул Чарли.

— Буду держать вас в курсе

— Я могу что-нибудь?

— Ничего. Никто и ничего не способен сделать. Мы можем только ждать. И все.

Этот разговор состоялся несколько месяцев назад, но Чарли все еще ждет.

Купера до сих пор не нашли. Даже следов его не отыскалось.

Поэтому Чарли ждет и тревожится.

Больше всего тревожит его то, что Купер не получил формального образования и не знает многих элементарных вещей.

Есть, разумеется, и лучик надежды. Возможно, Купер вернется в прошлое не для того, чтобы отменить электричество как таковое, а лишь воспрепятствовать открытию электричества людьми. Потому что, несмотря на все ужасные последствия, это все же лучше иного исхода.

Но Чарли опасается, что Купер не станет отправляться в прошлое. Ведь он не понимает, что, отменяя электричество, нельзя ограничиться лишь током, бегущим по проводам к лампе или электромотору. Отменяя электричество как природный феномен, он отменит все электричество, а это равносильно отмене одного из компонентов внутриатомной структуры. Что повлияет не только на Землю, но и на всю Вселенную.

Поэтому Чарли сидит, тревожится и ждет, когда мигнет лампа рядом с креслом.

Хотя он, разумеется, прекрасно понимает: когда это случится, никто и моргнуть не успеет.

КЛИФФОРД Д. За свою пятидесятипятилетнюю карьеру САЙМАК написал несколько самых культовых научно-фантастических рассказов, из когда-либо написанных. Родившийся в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, Саймак в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конце концов стал редактором новостей Minneapolis Star-Tribune, а в свободное время писал художественную литературу.

Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", которая стала реакцией на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Пересадочная станция". В 1953 году "Город" был удостоен Международной премии в области фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии "Хьюго" и премию "Небьюла". В 1977 году он стал третьим великим мастером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за жизненные достижения.

ДЭВИД У. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. Поскольку здоровье Саймака ухудшалось, Уиксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком после смерти Саймака, Уиксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетнюю писательскую карьеру Саймака, возможно, никогда бы не получили такой возможности чтобы насладиться всей его короткой беллетристикой. Попутно Уиксон также читал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.

В пятидесятые годы двадцатого века в некоторых моделях автомобилей стартер приводился в действие педалью, расположенной правее педали акселератора. При необходимости быстро тронуться с места водители часто нажимали правой ногой обе педали. (Примечание редактора.)

Букв.: "Опрокинутая "К"". Отсылка к циклу рассказов и повестей Л. Ламура, где местом действия служит одноименное ранчо.

Екк. 9: 11.

Парный танец французских крестьян, в XVIII столетии сделался популярным салонным танцем.

Чижевский Александр Леонидович (1897–1964) — один из основоположников гелиобиологии. — прим. перев.

Индекс Вольфа — показатель, связывающий число солнечных пятен и количество их групп, введенный швейцарским астрономом Рудольфом Вольфом. — прим. перев.

Статистический показатель биржевой деятельности, предложенный американским журналистом Чарльзом Генри Доу, издателем хроники биржевых новостей "Уолл Стрит Джорнел". — прим. перев.

Улица в Нью-Йорке, где расположена фондовая биржа и правления крупнейших банков. Традиционно отождествляется с финансовым капиталом США. — прим. перев.

Один из пионеров Дикого Запада, еще при жизни ставший персонажем многих легенд, основатель Бунсборо и ряда других поселений. — прим. перев.