Редакция хотела бы поблагодарить следующих людей, без чьих активных усилий этот проект не был бы успешно завершен: Стефани Бернстайн, Алан Бреннерт, Артур Байрон — обложка. Томас М. Диш, Келли Фреас, Полли Фреас, Сьюзан Готц, Джеймс Харт/Англия, Фрэнк Херберт, Лори Хорвиц, Гил Ламонт, Линн Шерхаупт, Марк Лиссон, Уильям Ротслер, Ронни Рубин, Роберт Силвик, Дороти Саймон, Линда Стил, Теодор Старджон, Марси Тарлк, Био Тримбл, Джон Тримбл и Пол Тернер.

Если я кого-то забыл, то списывайте это на усталость, а не на недостаток любви.

Если звездолет и прибыл — это ничего не изменило для Бронзовой Ноги, этого было достаточно: он снова смотрел в небо.

Всю прошлую неделю раммеры бродили по Тачдаун-Сити — колонии, которая за свои пятьдесят лет существования так и не разрослась. Здесь все знали друг друга. К этому было трудно привыкнуть, к этому наплыву незнакомцев со странным акцентом, слоняющихся без дела с бессмысленными улыбками и широко раскрытыми от удивления и удовольствия глазами. Даже жители Медеи уловили эту привычку. За тридцать четыре земных года своей жизни Кэлвин Миллер по прозвищу "Бронзовая нога" исследовал пятнадцать тысяч квадратных миль бесконечного разнообразия, которым была Медея. Странно, что только люди из другого мира заставили его посмотреть вверх и обратить на небо внимание.

Это было прелестное зрелище — закат над дикими землями к северу от колонии. Горные вершины на юге были окрашены в голубовато-белый цвет из-за ламп, которые поддерживали рост земных растений на фермерских угодьях. Все остальное было красным. Бесконечные оттенки красного. Там, откуда веяло теплом, горизонт разрезал пополам огромный диск Арго. Можно было почувствовать его жар на щеке и наблюдать, как угрюмо пылающие штормы полосами движутся по поверхности раскаленного мира Суперджупа. Там, где было холоднее, Фрикс и Хелле плыли двумя ярко-розовыми точками, друг за другом вниз по дуге. Джет Стрим (Воздушная Струя) тянулась прямо по голубому небу — розовато-белая полоса облаков от горизонта до горизонта. Тридцать или сорок разноцветных воздушных шаров, связанные в гроздь, приземлялись на покрытую пеной дождевую лужу в долине под ним.

В долине сгустились синеватые тени, три человеческие фигуры двигались сквозь красно-оранжевую растительность. Бронзовая Нога, даже на таком расстоянии, узнал Лайтнинга Харнета и Грейс Карпентер. Третья фигура слегка горбилась, а на ее голове поблескивал металлический шлем из под которого выбивались прямые черные волосы. Это, должно быть, оборудование для записи Рэйчел Субраманьям. Ее голова постоянно поворачивалась влево-вправо, ей явно не терпелось запечатлеть что-то новое.

Бронзовая Нога ухмыльнулся. Он попытался представить, как это должно было выглядеть для бродяги, пришельца с другого мира. Ему удалось только вспомнить себя ребенком. Вся эта странность: весь этот красный цвет.

Он развернул хаулер и продолжил подниматься в гору.

На гребне хребта его ждала фукс, розовато-белые солнца сияли за ее спиной. Она выделялась на фоне неба черным силуэтом, с четырьмя тонкими ногами и двумя тонкими руками, заостренным лицом и узким туловищем, изогнутым в форме буквы "L"; худощавая, злобная фигура кентавра.

Когда он взобрался на гребень и позволил хаулеру опуститься на воздушную подушку, фукс отступила на несколько метров. Бронзовая Нога удивился, почему, потом догадался, в чем дело. Дело было не в его запахе. Фуксам он нравился. Она старалась отгородиться гребнем от яркого света фермерских фонарей Тачдаун-Сити.

— Я Длинный Нос, Бронзовая нога, я специально с тобой познакомилась. Я специально с тобой познакомилась. Как проходит твоя вылазка в Жаркий Край? — сказала она.

— Мы отправляемся завтра на рассвете.

— Ты уже один раз откладывал выход, — укоризненно сказала она.

Фуксы были помешаны на пунктуальности: странная черта в культуре бронзового века. Как и некоторые черты у людей, это, вероятно, было связано с их сексуальной жизнью. Выбор времени может быть очень важен, когда женщина готовится рожать.

— Прибыл корабль со звезд, — сказал он. — Мы ждали. Мы хотим взять с собой одного из звездных людей, а задержка позволит нам перепроверить транспортные средства.

Длинный Нос была черной с тусклыми темно-красными отметинами. На плече у нее висел длинный лук, а на пояснице — колчан и лопата. Морда у нее была заостренной, но не такой уж ненормальной для фукса. Возможно она носила это имя из-за острого любопытства или из-за острого обоняния.

— Я понимаю, что твоя цель — нечто большее, чем исследование, но даже пост-самцы не могут сказать, что именно.

— Мощь, — сказал Бронзовая Нога. — Управляемая молния, которая приводит в движение наши машины, исходит от Арго в виде света. В Жарких краях облака никогда не скроют Арго от нашего взора. Наши создатели молний будут работать без отдыха.

— Лучше поезжай на север, — посоветовала Длинный Нос. — Там тебе будет и безопаснее и прохладнее. На севере постоянно бушуют грозы: я была там. Бесплатная молния в твоем распоряжении.

Если бы она разговаривала с Лайтнингом Харнессом, ей пришлось бы выслушать часовую лекцию про то, как теплообменники работают на инфракрасном излучении Арго, сфокусированном зеркалами, как Арго всегда остается на одном и том же месте в небе Медеи, поэтому зеркала можно было установить на склоне холма, обращенном в сторону тепла и больше их никогда не перемещать. Но колония росла, а частые штормы Медеи постоянно закрывали зеркала… Бронзовая Нога только усмехнулся в ответ.

— Почему бы нам просто не сделать так как мы решили? Кто все-таки придет?

— Нас всего шестеро. Дети Темного Ветра не появились вовремя. Мертвый Глаз рано покинет нас: через день у нее начнутся роды, и она должна остаться, чтобы охранять… Вы используете слово "гнездо"?

— Правильно. Из всех слов, которые могли бы описать то, как фуксы рожают, "гнездо" имело наименее неприятные коннотации.

— Итак, она будет охранять свое "гнездо", когда мы вернемся. Тогда она уже будет мужчиной. Нюхач намерена забеременеть сегодня ночью: она уедет от нас еще дальше, но когда мы вернемся будет рядом, если нам понадобится помощь.

— Хорошо.

— Вы берете пост-самца Харвестера и еще одну шестиногую самку — Широкое Плечо, которая сможет нести его некоторое время. Джимпи хочет пойти с вами. Она не будет вам мешать?

Бронзовая нога рассмеялся. Он знал Джимпи, четвероногую самку, такую же старую, как некоторые пост-самцы, которая потеряла правую переднюю лапу из-за чудовищно быстрого медейского монстра, которого люди называли В-70. Джимпи была довольно проворной, учитывая все обстоятельства.

— Она может ползти хоть на брюхе, это не имеет значения. Нас будут тормозить гусеничные машины и электростанция. Мы перевозим много оборудования: сборную электростанцию, жилье для техников, датчики, землеройные инструменты…

— Какие инструменты нам брать?

— Оружие. Не берите бурдюки с водой: мы сами приготовим воду. Мы сделали для вас несколько зонтиков из зеркальной ткани. Они помогут вам некоторое время переносить жару. Когда станет по-настоящему жарко, вам придется ехать в краулерах.

— Встретимся на рассвете у ползучих машин.

Длинный Нос повернулась и двинулась вниз по склону в красно-оранжевые джунгли, двигаясь как кошка в последнем броске на птицу: ноги согнуты, живот низко опущен.

В тот день, когда он выполз из убийственно холодной Ледоландии, ледники, двигавшиеся к морю по огромной скале, были ярко-зелеными: бесконечные реки словно подсвечены изнутри сиянием ограненных изумрудов.

Воспоминания об упущенных шансах просвечивали сквозь лед. То был день, — и я прекрасно это помню — когда пурпурное небо Жароландии было сплошь усеяно скользящими вниз спорами-парашютиками, которые погибали в свете ультрафиолетовых ламп, установленных на полях серебристого полукруга. Да, этот день я помню прекрасно: Арго словно прилип к горизонту Жароландии огромной перевернутой миской рубинового стекла.

Он полз по направлению к нам: ко мне и старому фуксу, которого я назвал Амос Мудрый, полз, в буквальном смысле полз, по Наземному мосту, пролегшему от Западного провала к острову Медитаций. Полз через хлябь и снег, и янтарную грязь самого большого острова Терминатора.

Его термокостюм был заношен, грязен и уже зиял прорехами в нескольких местах. Он резким движением сорвал клапан на липучке, прикрывавший его рот, и полз по направлению к гниющей поляне ядо-сорняков.

Когда я понял, что он собирается это есть, я быстро подошел к нему и присел на корточки, преграждая ему путь к сорнякам.

— Я бы эту гадость в рот не совал, — сказал я. — Эта дрянь тебя убьет.

Он ничего не ответил, но посмотрел на меня снизу, стоя на ладонях и коленях. И его взгляд был красноречивее любых слов. Он умирал от голода, и, если я немедленно не предложу какую-то альтернативу гниющим ядо-сорнякам, он все равно будет их жрать, даже зная, что это его убьет.

Прошло всего сто девятнадцать лет с тех пор, как мы доставили на Медею чудеса человеческой цивилизации, и, хотя я мотал срок за свои грехи здесь, на острове Медитаций, я вовсе не горел желанием подружиться с другим человеком. Мне и так хватало проблем в общении с фуксами. И я уж точно не собирался брать на себя ответственность за его жизнь, даже за то, чтобы эту жизнь спасти.

Странные образы возникают порой в сознании. Я помню, что в тот момент, когда он умоляюще смотрел на меня, я вспомнил комикс, который когда-то видел, классическую картинку умирающего-от-жажды-человека-выползающего-из-пустыни с длинной цепью следов, тянущихся за ним до самого горизонта. Истощенный, заросший бородой путник. И на переднем плане — мужчина на коне, глядящий вниз на этого полудохлого бедолагу, с мольбой протягивающего руку, и тип на коне улыбается и спрашивает умирающего: «Может, сэндвич с арахисовым маслом?» Не думаю, что моего гостя такая картинка позабавила бы.

Я повыдергал ядо-сорняки, чтобы он не добрался до них до того, как я вернусь, быстрым шагом отправился к своему вигваму и принес ему шарик арахисового сыра, баллончик с водой, и помог ему сесть и подкрепиться.

Это заняло не пару минут, и, конечно, когда он завершил трапезу, мы были с ног до головы покрыты розовыми и белыми спорами. Вонь от них была страшная.

Я помог ему встать на ноги. Его шатало. Он держался за меня, пока мы шли к вигваму. Я уложил его на свой надувной матрас. Он закрыл глаза и мгновенно заснул. А может, потерял сознание, не знаю.

Его звали Вирджил Оддам. Но в то время я этого не знал.

Я вообще почти ничего не знал о нем. Ни тогда, ни позже. Ни даже сейчас. Это странно: все знают, что он сделал, но не знают, почему он это сделал, или кто он вообще такой, и так по сей день — ничего. Кроме его имени.

Вообще говоря, меня это всерьез бесит. Люди знают меня только потому, что я знал его, Вирджила Оддама. Но их не заботит ни моя жизнь, ни то, через что я прошел — только он, Вирджил, и то, что он сделал. А меня зовут Пог. Уильям Рональд Пог. И я тоже кое-что значу. Вам следует знать наши имена.

Ясон гнался за Тезеем в предзакатном небе над Терминатором, когда визитер проснулся. Поток летевших сверху дохлых спор уже иссяк, небо снова стало янтарным, и разноцветные полосы играли на поверхности Арго.

Я попытался поговорить с Амосом Мудрым.

Я всегда пытаюсь поговорить с Амосом Мудрым.

Ксеноантропологи на главной станции на Ферме Пердью назвали общение с фуксами экстазисом — в буквальном переводе «стоять вне себя». Это нечто вроде глубокой эмпатии, передающей концепции и эмоциональные состояния, но никогда — ни боже мой! — не словечка. И даже не образы. Я садился и принимался пялиться на какого-нибудь фукса, и он садился на задние лапы и пялился на меня, и каждый из нас наполнялся тем, что думал другой. Вроде как. Переполняясь неясными чувствами, общим эмоциональным состоянием того времени, когда этот фукс был охотником, когда у него была еще одна пара задних ног, которые он сбросил, становясь самкой, ощущение от увиденной им однажды приливной волны высотой с километр возле Семи Столбов на Кольце, погони за самками и бесконечные совокупления. Все это было сохранено, каждый момент того, что для фукса считается долгой жизнью: пятнадцать медейских лет.

Но это все было плоским, выдохшимся. Как пьеса, которую играют с огромным профессионализмом, но без души. Мысли текли в случайном порядке, без связи, без последовательности. Ни цвета, ни интерпретации, ни понимания того, что это значит для дромидов.

Ни искусства, ни грациозности. Просто данные.

Так что пытаться «поговорить» с Амосом было то же самое, что добиться от компьютера написания настоящей высокой поэзии.

Иногда у меня возникало чувство, что его «приставили» ко мне, чтобы чем-то меня занять.

В тот момент, когда гость вылез из вигвама, я пытался добиться от Амоса систематичного изложения религиозного отношения фуксов к Кастору С, двойной звезде, которую Амос и его собратья по расе считали Дедушкой по Матери и Дедушкой по Отцу. Для человеческой расы они были просто Фрикс и Хелле.

Я пытался добиться, чтобы Амос понял игру и эмоциональную значимость цветов и оттенков. Но в этот момент между нами легла двойная тень, я поднял голову и увидел, что этот тип стоит позади меня. В то же самое мгновение я почувствовал, как резко упал уровень экстазиса между фуксом и мной. Словно какая-то другая принимающая станция отсасывала энергию на себя.

Визитер мой стоял, пошатываясь и стараясь сохранять равновесие. Он пялился на Амоса. В свою очередь фукс не отрываясь смотрел на него. Они явно общались, но чем они обменивались, я не знал. Потом Амос встал и удалился раскачивающейся походкой, типичной для фуксов-самцов после того, как они сбросили задние ноги. Я поднялся не без труда. После прибытия на Медею у меня развился артрит, и сидеть со скрещенными ногами мне стало тяжеловато.

Едва я встал, мужчина начал падать. Он был еще слишком слаб после ползания по ледникам Ледоландии. Я успел поймать его, но признаюсь, моей первой мыслью было то, что у меня завелся еще один подопечный, о котором придется заботиться.

— Эй, эй, — сказал я. — Полегче, парень.

Я помог ему дойти до вигвама и снова уложил на надувной матрас.

— Слушай, дружище, — сказал я. — Не хочу показаться бездушным типом, но я здесь живу один, отсиживая свой срок. Следующая доставка продовольствия будет не раньше, чем месяца через четыре, так что я не могу оставить тебя здесь.

Он ничего не ответил. Просто молча пялился на меня.

— Кто ты, черт тебя возьми? Откуда ты взялся?

Он по-прежнему молчал. И смотрел на меня, не отводя взгляда.

Я неплохой физиономист. Он смотрел на меня с ненавистью.

Я его знать не знал. А он понятия не имел, что есть что, почему я здесь, на острове Медитаций. У него не было ни малейшего повода меня ненавидеть.

— Как ты сюда попал?

Он просто смотрел. И не издал ни звука.

— В общем, так, мистер. Сейчас я все объясню. Без каких-либо недомолвок. Нет ни малейшей возможности связаться с кем бы то ни было, чтобы тебя отсюда забрали. А я не могу оставить тебя здесь, потому что продовольствия нам не хватит. И я не собираюсь позволить тебе остаться здесь и умереть с голоду. Какое-то время спустя ты наверняка протянешь лапы к моей еде, и мы сцепимся всерьез. Кто-то из нас двоих будет убит. И я не допущу, чтобы такая ситуация возникла, ты понял? Знаю, сейчас холода, но тебе придется уйти. Поживи здесь несколько дней, наберись сил. Если пойдешь прямо через Восточный Провал и дальше, через Жароландию, тебя могут заметить люди, опрыскивающие поля. Сомнительно, но может, и заметят.

Ни звука. Он просто впился в меня ненавидящим взглядом.

— Откуда ты пришел? Явно же не из Ледоландии. Там никому не выжить. Минус тридцать по Цельсию. Там. — Молчание. — Только ледники. Там.

Молчание. Я почувствовал, как во мне поднимается волна ярости.

— Слушай, ты, придурок, я с тобой не шутки шучу. Ты понял? Я никаких проблем не потерплю. Ты должен уйти. Мне наплевать, будь ты хоть графом Монте-Креспо или наследным принцем Трекса, но ты уберешься отсюда как только снова сможешь ползать.

Он пялился на меня, и я хотел влепить этому уроду изо всех сил. Но мне надо было контролировать себя. Из-за таких вот «влепить» я и оказался на острове Медитаций.

Вместо этого я сел на корточки и смотрел на него. Долго. Он ни разу не моргнул, не сводя с меня взгляда. Наконец я очень мягко произнес:

— А что ты сказал фуксу?

Со стороны входа на пол упала двойная тень. Я поднял голову. Это был Амос Мудрый. Он отбросил полог вигвама хвостом, потому что руки у него были заняты. На его длинных мощных пальцах были нанизаны шесть свежепойманных скорорыб — по три на каждую руку. Он стоял в проеме, и кроваво-красный свет, лившийся с неба, создавал необычную ауру вокруг его голубой мохнатой фигуры. Он протягивал нам рыбу.

Я провел шесть месяцев на острове Медитаций. И каждый божий день я пытался попасть дротиком в скорорыбу. Вся мороженная хрень, арахисовый сыр, сухпаек осточертевали очень быстро. Блевать хотелось при одном виде упаковочной фольги. Я хотел свежей пищи. Каждый день из этих шести месяцев я пытался добыть что-нибудь живое. Но они были слишком быстрыми. Потому их и не называют медленнорыбы. А фуксы за мной наблюдали. И ни разу ни один из них не пошевелился, чтобы показать мне, как они это делают. А теперь этот старый кастрат Амос предлагал мне целых полдюжины. И я понял, что мой гость ему сказал.

— Кто ты такой, черт тебя дери?

Я был взбешен. О, как я хотел врезать ему разок, стереть с его физиономии этот ненавидящий взгляд, отправить его хоть к чертовой бабушке, лишь бы не нужно было возиться с ним. Но опять не сказал ни слова, сжигая меня ненавидящим взглядом. Но тут фукс вошел в вигвам — в первый раз за все время, чтоб им сдохнуть, тварям косоглазым — и встал между нами, протягивая мне все шесть рыб.

Каким-то образом этому типу удается управлять аборигенами! Он не сказал ни единого слова, но фукс понял достаточно для того, чтобы встать между нами и настаивать, чтобы я взял рыбу. Что я и сделал, про себя проклиная их обоих.

А когда я снял рыб с его пальцев, то почувствовал, как старый фукс тащит меня в наше с ним «Как», тащит сильнее, чем когда бы то ни было, сильнее, чем тогда, когда мы входили в экстазис. Амос Мудрый дал мне знать, что это было очень святое создание, это нечто, приползшее из Ледоландии, и мне стоит обращаться с ним помягче, а не то… Не было ни поясняющей картинки, ни чем это «не то» может обернуться, но это было мощное «Как», очень мощное «Как».

Я взял рыб и положил их в кладовку, и дал фуксу понять, что я очень благодарен, но он обращал на меня не больше внимания, чем на блоху. Он уже вошел в экстазис с моим гостем, разлегшимся на матрасе, а потом Амос выскользнул из вигвама и был таков.

Я просидел почти всю ночь, наблюдая за ним. В одно мгновение он смотрел на меня, а в следующее уже спал, и я провел эту первую ночь сидя и наблюдая, как он падал в сон и вываливался из него, и мечтая о том, где я спал бы сейчас, если бы этот негодяй не появился. Он ненавидел меня даже во сне.

Но он был слишком слаб для того, чтобы бодрствовать и наслаждаться ненавистью.

Я смотрел на него всю ночь, гадая, кто он, к чертовой матери, такой — до тех пор, пока уже не мог все это выносить. И к утру я отметелил его по полной.

Фуксы продолжали тащить еду. Не только рыбу, но и растения, которых я никогда не видел, потому что они росли в Жароландии к востоку от нас. Оттуда всегда несло кислятиной, как от перегнившего мусора.

Некоторые из растений надо было варить, другие и сырыми были превосходны на вкус. Но я знал, что они никогда бы не показали мне ничего подобного, если бы не этот тип.

Он ни разу не заговорил со мной, и ни словом не обмолвился фуксам о том, что я избил его во время первого его ночлега в лагере. Поведение его ни на йоту не изменилось. О, я знал, что говорить он умеет, потому что во сне он то и дело ворочался и выкрикивал всякую чушь. Я не смог понять ничего из его бреда — это был какой-то инопланетный язык. Но что бы оно ни было, ему становилось плохо при одном воспоминании о делах минувших. Он мучился даже во сне.

Он настроился на то, чтобы остаться. Я это понял уже на второй день, когда прихватил его на краже продуктов.

Нет, это будет не вполне точно. Он делал это, нимало не прячась и не скрываясь. И я его не прихватывал. Он рылся в запасах, хранившихся в транспортных ангарах, вытаскивая всякое добро, которое мне на данный момент было не нужно, и забирая вещи, чьи функции уже не соответствовали моим нуждам. Он уже вытащил некоторые из этих предметов, когда я заметил его активность на складе, и среди прочего кожаную палатку, которой я пользовался до того, как сделал себе вигвам из поваленных ураганом елей, запасной надувной матрас, голографический проектор, на котором развлечения ради прокручивал лазерные записи, в основном спектакли театра но и пьесы с головоломками. Однако довольно скоро они мне надоели: они не казались мне достойной частью моей жизни в период покаяния. Он сграбастал проектор, но не взял лазерные записи. Все отобранные вещи он вытащил наружу и сложил в кучу.

— И что ты, по-твоему, делаешь? — Я стоял у него за спиной, сжав кулаки и надеясь, что он ответит какой-нибудь грубостью.

Он не без труда выпрямился, держась за ребра, по которым я отпинал его прошлой ночью. Потом он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я удивился: похоже, он уже не пылал ненавистью, как за день до того. Он меня явно не боялся, хотя я был тяжелее и выше, чем он, и я уже доказал, что могу избить его, если захочу избить, или оставить в покое — если решу оставить его в покое. А он просто пялился на меня, выжидая, когда до меня дойдет смысл всего, что он делает.

И смысл был в том, что он здесь не на день-другой.

Нравится оно мне или нет.

— Главное, держись от меня подальше, — сказал я. — Ты мне неприятен, и в этом плане перемен не предвидится. Я уже совершил ошибку, когда повыдергал ядо-сорняки, но таких ошибок больше не будет. И не смей лезть в мои склады продовольствия. И не встревай между мной и дромидами. У меня работы до черта, а тут еще ты под ногами путаешься… Смотри, не то я тебя пристукну, швырну в речку, а то, что с тебя не догрызут рыбы, выбросит на лед Холодильника. Врубаешься, нет? — Понятное дело, я просто трепал языком. Хуже всего было даже не то, что я настраивался на агрессивность, которая однажды уже испортила мне жизнь. Хуже всего было то, что он знал, что я просто треплю языком. Он смотрел на меня достаточно долго для того, чтобы я уже не мог разыгрывать оскорбленное достоинство — и снова принялся ковыряться в мусоре. Я отошел, чтобы поискать фуксов для беседы, но они в этот день нас избегали.

А ночью он уже обустроил собственное жилище.

На следующий день Амос привел с собой двух самок, которые устроились на своих восьми ногах почти как на стульях. И старый кастрат объяснил мне, что эти две самки — в экстазисе он спроецировал образ «готовые для случки» — соединятся со мной в «Как», чтобы попробовать объяснить их отношение к Дедушке по Матери. Это был первый случай, когда племя само вызвалось в чем-то помочь мне, за последние шесть месяцев.

И я понял, что мой незваный гость платит мне за гостеприимство.

Позднее, в этот же день, я обнаружил, что между опорами моего вигвама всунута колючая ветка изумрудоягодного кустарника. На ней была целая гирлянда плодов.

Где аборигены нашли ее посреди совершенно пустой равнины, я не знаю. Ягоды уже начинали портиться, но я торопливо рвал их, царапая руки о шипы, и выдавливал зеленый сладкий сок прямо в рот.

Так мы и сосуществовали. Он рыскал повсюду, сидел, беседуя с Амосом и его племенем целыми часами, а я ковылял вокруг вигвама, играя роль Хозяина Поместья и постоянно заходя в тупик, пытаясь понять расу существ, которые внимательно меня слушали, а потом явно намекали на то, что я слабоумный, потому что никак не мог понять, в чем заключается неутолимая жажда Дедушки по Матери.

А в один прекрасный день он исчез. Было начало переходного сезона, и яростные ветра дули с Жароландии. Я вылез из вигвама и понял, что остался один.

Все-таки я пошел к его палатке и заглянул внутрь. Пусто — как я и предполагал. На склоне холма неподалеку два фукса-самца и старый кастрат были заняты тем, что утаптывали землю. Я подошел к ним и спросил, куда делся этот тип. Охотники отказались входить со мной в контакт и продолжали топтаться на склоне, словно совершая какой-то ритуал. Старый фукс почесался и объяснил мне, что святой ушел в Ледоландию. Снова.

Я прошел к краю Западного Провала и принялся напряженно вглядываться в безжизненное пространство ледников. У нас стало теплее, но там, на льду, было абсолютное запустение. Я видел следы, оставленные его лыжами, но идти за ним я не собирался. Если ему приспичило покончить с собой, это его личное дело.

Но меня охватило необъяснимое чувство потери.

Оно длилось с полминуты, а потом я улыбнулся и вернулся к старому фуксу, с которым попытался затеять беседу.

Восемь дней спустя он вернулся.

Теперь он меня пугал не на шутку.

Он заштопал свой термокостюм. На нем по-прежнему было множество трещин, и он выглядел, как отработанный товар, но гость мой приближался бодрым шагом, а лыжи проворно несли его вперед до тех пор, пока он не добрался до покрытой мхом тундры. Тогда он наклонился и, почти не сбавляя скорости, сбросил лыжи, продолжая идти. Прямо к базовому лагерю, поднимаясь по краю Западного Провала. Капюшон он сбросил, дышал глубоко и ровно, словно подъем не стоил ему никаких усилий, а его длинное лошадиное лицо покраснело от ходьбы. Оно было покрыто двухнедельной щетиной, и будь я проклят, но он выглядел точь-в-точь как те солдаты удачи, что, покуривая трубки и прихлебывая выдохшееся пиво, ошиваются в барах вокруг порта Медеи. Герой.

Искатель приключений.

Он прошлепал по грязи, через ямы, наполненные водорослями, и прошел мимо меня к своей палатке, куда и залез. Я не видел его до конца дня. Но в эту ночь, когда я сидел у вигвама, вдыхая теплый ветер, который запахами рассказывал мне о Жароландии ближе к Арго, на вершине мира, я увидел, как Амос Мудрый и два столь же старым дромида появились из-за холма и скользнули к его палатке. Я наблюдал за ними до тех пор, пока героический искатель приключений не вышел и не сел с ними в круг.

Они не двигались, не жестикулировали, да вообще не делали ни черта, они просто включились в общую беседу, передавая друг другу образы, словно курильщики опиума, передающие по кругу дымящуюся трубку сновидений.

А на следующее утро я проснулся от лязганья и грохота. Откинув полог вигвама, я вышел наружу и увидел, как он соединяет сегменты сляпанного кое-как подобия саней. Он раздербанил полки в транспортных ангарах и повытаскивал все до единого кожаные хомуты, которыми погрузчики стягивали доставляемые грузы.

У него получилась уродливая хлипкая конструкция, но похоже было, что по льду она как-нибудь прокатит, как только он минует тундровый мох.

И тут до меня дошло, что он собирается утащить все это добро вглубь Ледоландии.

— А ну-ка стоп, мистер, — сказал я. Он ни на секунду не прервал свою работу. Я подошел к нему и пнул его ногой в бедро.

— Я сказал: стоп!

Он вытянул правую руку, схватил меня за левую лодыжку и поднял. Внезапно я оказался на земле, а когда поднял голову, то увидел, что лежу на спине в двух метрах от него, жадно хватая ртом воздух. А он продолжал работать.

Я встал на ноги и бросился к нему. Не помню, чтобы он поднял голову, но иначе как он мог прикинуть траекторию моей атаки? Когда я уже не задыхался и выплюнул всю грязь изо рта, то попытался повернуться и сесть, но чья-то нога придавливала меня к земле. Я подумал, что это был он, но когда давление на спину ослабло и я смог повернуть голову, то увидел покрытую синей шерстью фигуру охотника-фукса, державшего в левой руке копье. Оно не было нацелено на меня, но направить его на меня было бы делом секунды. Смысл послания был прост: не смей мешать святому человеку.

Часом позже он, впрягшись в кожаные ремни от хомутов, потянул на себя сани, и потом потащил их за собой, вниз к Наземному Мосту и дальше, в тундровую грязь. Он наклонялся вперед, стараясь не дать саням утонуть в этой каше, и пытаясь успеть вытащить их на твердый лед. Как персонаж старых голофильмов, где иной раз показывали кули, влезавших в упряжь и тащивших плуг, вспахивая землю.

Он исчез вдали, а у меня хватило ума, чтобы не спрашивать, убрался ли он насовсем и так далее. Он тащил за собой пустые сани.

А что будет на них, когда он вернется?

На них была толстая, сегментированная труба в полтора метра длинной.

Он сколол с нее лед, в котором она пролежала двадцать лет — и я знал, что это такое, и откуда оно взялось. О нем самом я такого сказать не могу.

Это была сердцевина лазера упавшего энергетического спутника «Дедал», орбита которого необъяснимым образом схлопнулась через два года после того, как энергетическая региональная служба Северного Мыса этот спутник запустила. Спутник был разработан для того, чтобы раскалывать на части ледники, которые слишком близко подползали к прибрежным поселениям, и потом растапливать эти части.

Спутник упал в Ледоландии, где-то между Восточным полюсом и Холодильником, двадцать лет назад. Я пролетал над обломками когда меня повязали в Энрике, и летчик, доставлявший меня на Остров Медитаций, решил показать мне местные красоты. Мы смотрели вниз на обломки, ставшие ледяной скульптурой, изваянной ветрами.

И этот безымянный говнюк, бесцеремонно влезший в мою жизнь, ходил туда, и каким-то чудом выковырял изо льда лазерную пушку, да еще и ее энергетический блок, если я верно предположил, что было в здоровенной коробке у конца трубы, выковырял — и тащил черт знает сколько километров — но для чего? Два часа спустя я обнаружил, что он залез в один из люков, в шлюз, ведший к энергостанции базового лагеря, к реактору, к запасам дейтерия — к контейнеру, который надо было наполнять каждые шестнадцать месяцев. Своей установки для получения дейтерия у меня не было.

Он изучал энергоизлучатели, подававшие тепло и электричество в лагерь. Я никак не мог понять, что он пытается сделать, и на всякий случай заглянул в шлюз и заорал, приказывая ему утаскивать свои мощи оттуда, пока мы оба не замерзли насмерть из-за его тупости.

Вскоре он выбрался наружу, задраил люк и принялся возиться со своим лазером, которому место было на свалке.

В последующие недели я старался держаться подальше от него.

Он усердно работал над лазером, воруя всякие железки, которые ему удавалось найти на границе лагеря, хотя было очевидно, что экраны солнечных батарей, даже замедлив скорость падения «Дедала», не предохранили лазерную пушку от практически полного разрушения. Я понятия не имел о том, чего он хочет добиться, но надеялся, что если он эту железяку подлечит, то может быть, уберется к чертям — и не вернется.

В таком раскладе я оставался бы там же, где начинал: наедине с существами, которые не рисовали на скалах, не пели песен, не водили хороводы, не делали идолов. Представление об искусстве было им чуждо. Они реагировали на мои попытки общаться с ними на эстетическом уровне с безразличием детишек, вынужденных развлекать спятившую старую тетушку.

Для меня это было серьезным наказанием.

И вот в один прекрасный день он закончил. Он погрузил на сани лазер, какой-то самопальный приемник энергии, который он примотал к трубе, мой голопроектор, кожаную упряжь и какую-то подставку на треножнике. Потом он снова залез в шлюз, где проторчал около часа. Когда он вылез, то затеял беседу с Амосом, который явился словно по немому приказу. Когда он закончил свою беседу, то снова влез в упряжь и медленно потащил сани. Я было пошел за ним, чтобы понять, куда он нацелился, но Амос остановил меня. Он встал передо мной, вошел со мной в экстазис и посоветовал не тревожить святого человека и не трогать новые сети, которые он наладил в энергоблоке лагеря.

Все это, ясное дело, было выражено не вербально. Были просто смутные чувства и не слишком четкие образы. Намеки, впечатления, проблески интуиции. Но я понял послание. Я был один одинешенек на Острове Медитаций с молчаливого согласия дромидов. И так оно будет, если я не буду мешать святому страннику, пришедшему ниоткуда и накачавшему меня яростью по самые уши.

Так что я отвернулся от Ледоландии, скатертью дорожка всем странникам, и попытался найти какой-то смысл в тотальной бесполезности моей жизни здесь.

Но кем бы он ни был, я был уверен, что он не вернется. И я ненавидел его за то, что он заставил меня понять, что я до сих пор лишь попусту тратил время.

Вечером у меня был малоприятный разговор с бирюзового цвета фуксом. На следующий день я сбрил бороду и стал подумывать о том, чтобы удрать отсюда.

В последующие два года мой гость приходил и исчезал одиннадцать раз.

Где и как он жил там, во льдах, я так и не узнал. Каждый раз, когда он возвращался, он казался все более и более худым и измученным, но и более исступленным и вдохновленным. Словно там, во льдах, он обрел Бога. В течение первого года фуксы затеяли настоящее паломничество, идя по его следам. Они исчезали на несколько дней, потом возвращались и садились, устраивая толковище. Я спросил Амоса: что они делали во время своей хиджры, и он — мы общались в экстазисе — ответил:

— Ему ведь надо жить, разве нет?

На что я ответил:

— Наверное.

При том, что мне хотелось сказать: «Необязательно».

Однажды он вернулся, чтобы забрать термокостюм. За это время у нас побывал корабль с припасами, и мне прислали термокостюм последней модели. Так что я не возражал, когда он сграбастал мой старый костюм.

Еще один раз он появился на похоронах Амоса Мудрого. Похоже, он даже руководил всей церемонией. Я стоял в общем круге и не произнес ни слова, потому что никто меня об этом и не просил.

И еще один раз он появился, чтобы проверить схему подключений термоядерного реактора.

Но по прошествии двух лет он не появился ни разу.

Теперь дромиды стекались отовсюду. Они приходили из самого далекого далека, пересекая Остров Медитаций, переходя Наземный Мост и двигаясь вглубь Ледоландии. Они появлялись сотнями, а потом и тысячами, минуя меня и исчезая в области вечной зимы. Пока не наступил день, в который они подошли ко мне, и их вожак, Бен Древний, вступил со мной в беседу, сказав:

— Пойдем с нами к святому человеку.

Раньше, когда я пытался это сделать, они останавливали меня.

— Почему? Почему вы сейчас хотите, чтобы я шел? Раньше вы мне это запрещали!

Я чувствовал, как во мне закипает гнев, все мои мышцы напряглись, я сжал кулаки. Раньше вы, негодяи, сгорите в Арго, чем я пойду проведать этого говнюка! И тогда старый фукс сделал нечто, что меня поразило. За три года они не делали ничего необычного, разве что приносили мне еду по просьбе моего гостя. Но сейчас абориген протянул руку вправо, и один из самцов, крупный охотник с ярко-синей шерстью, передал ему свое копье. Бен Древний направил копье вниз и несколькими движениями нарисовал на засохшей грязи у моих ног две фигуры.

Это были фигуры людей, стоявших бок о бок и взявшихся за руки. У одного из них из головы шли какие-то лучи, а над фигурами дромид нарисовал круг, от которого тоже расходились лучи вовне.

Это был первый образчик сознательного искусства, когда-либо созданного медейскими аборигенами. И это произошло у меня на глазах. Сердце мое бешено колотилось. Я добился этого! Я все-таки внушил понятие об искусстве хоть одному из этих созданий!

— Я пойду с вами повидать его, — сказал я.

Может быть, мой срок в чистилище подходил к концу. Может быть, мне это зачтется как искупление вины.

Я проверил реактор, посылавший энергию в мой термокостюм, надел снегоступы и ледяные кошки, забросил за спину рюкзак с продовольствием, и побрел за дромидами.

Туда, куда мне запрещалось ходить, чтобы я не потревожил святого странника. Ну что ж, посмотрим, кто из нас двоих значит больше — безымянный бродяга, который приходил и уходил без единого слова благодарности, или Уильям Рональд Пог, человек, давший обитателям Медеи искусство! Впервые за много лет я чувствовал свою значимость. Я побрызгал фиксатором на рисунок, сделанный на засохшей грязи. Он может стать самым ценным экспонатом в музее искусства аборигенов имени Пога. Я хмыкнул, потешаясь над собственной глупостью, и побрел за небольшой группой фуксов вглубь Ледоландии.

Наступал переходный сезон, и ветры дули все ожесточеннее. Не настолько яростно, как ожидалось месяцем позже, но весьма и весьма неприятно.

Мы пересекли первый ледник, который был виден с Острова Медитаций, ледяной хребет, названный картографами Сера. Теперь мы ползли вверх по Безымянной Расщелине, фуксы двигались резво, вгрызаясь в лед когтями и копьями. На расщелину опускались зеленые тени. В одно мгновение мы еще были в зоне заката, а в следующее уже не могли различить ничего вокруг.

Целый час мы лежали, вжимаясь в лед, а истеричный ветер пытался оторвать нас от поверхности и сбросить вниз на зубья льда. Странные двойные тени плясали вокруг нас. И потом вдруг все залило красным светом, ветер стих, и мы достигли вершины гряды по другую сторону Сера.

Перед нами открывался длинный склон, развертывавшийся в равнину льда и луж подтаявшего снега, совсем непохожий на сухой лед, лежавший к западу от нас, на безжизненных просторах Дальней Стороны. Светлый день быстро сменялся темным.

По ту сторону равнины мы не могли ничего рассмотреть из-за огромной стены тумана, поднимавшегося над тундрой. Мне удалось увидеть через плотные клубы огромную сияющую поверхность Рио де Лус, гигантскую многокилометровую гору льда, служившую последним барьером между землями Терминатора и замерзшим небытием Дальней Стороны. Рио де Лус — Река Света.

Мы двинулись вниз по склону. Некоторые фуксы подгибали под себя две, четыре или шесть ног и просто скользили вниз. Я дважды падал, шлепаясь на задницу, пытался подняться и падал снова, пока не решил воспользоваться рюкзаком как тобогганом. К тому времени, когда мы пересекли, наконец, равнину, уже наступала Ночь, и туман не давал рассмотреть хоть что-то впереди. Мы решили стать лагерем до Рассвета, вырубили во мху тундры углубления для сна и зарылись по самые уши.

Северное сияние в небе играло красным, зеленым и багровым. Я закрыл глаза и, расслабившись в тепле моего термокостюма, настроился на то, чтобы уплыть на волне сна. Чего может «святой человек» хотеть от меня в этот раз? Мы прошли через завесу тумана, через Рио де Лус, искрившуюся под покровом серо-зеленых испарений. Я прикинул: мы удалились на более чем тридцатикилометровое расстояние от Острова Медитаций. Стало значительно холоднее, и кристаллы льда поблескивали как рубины и изумруды на синей шерсти фуксов. Аборигенов охватило какое-то непонятное предвкушение. Они шли гораздо быстрее, не обращая внимания на лютый ветер и озерца подтаявшего снега под ногами.

Фуксы подталкивали друг друга, стремясь добраться до Реки Света и до того, что приготовил мой бродяга, потребовавший моей помощи. Это был долгий путь, и все это время я видел только стену льда, возвышавшуюся на пол километра над тундрой. Но когда туман начал постепенно рассеиваться, а мы все ближе подходили к основанию ледяной горы, мне пришлось отводить глаза, чтобы не видеть того, что ждало нас впереди: непрекращающееся сияние в глубине льда, величественная игра света, на которую страшно было смотреть.

Потом фуксы рванули вперед, и я остался один, шлепая по тундре по направлению к Рио де Лус.

Я вышел из тумана.

Я задирал голову выше и выше, глядя на то, что вздымалось надо мной, касалось гневного неба и протягивалось, как мне казалось, на сотни километров — но ведь это было невозможно.

Я услышал собственный стон.

Но я не мог отвести взгляд, хотя это зрелище буквально выжигало мне глаза.

Подсвеченные постоянно меняющимся занавесом неба Медеи разломы и потеки играли тысячью цветов, заливая лед все новыми и новыми узорами. С ними менялась и Рио де Лус. Этот человек провел три года, плавя, обтесывая и превращая километры живого льда — сколько их было, сказать невозможно — в произведение высокого искусства.

Багряно-красные лошади мчались вдоль долин, залитых серебряным светом.

Звезды рождались, дышали и умирали в единой кружевной спирали. Осколки янтарного света разбивались о граненую стену льда, расцвечивая ее через тысячи отверстий, пробуренных в гигантской фронтальной колонне. Сказочные башенки — слишком изящные, чтобы устоять на лютом ветру, поднимались из теней у основания колонны и метр за метром меняли цвет. Легионы радуг плясали, перескакивая с пика на пик, словно водопады драгоценных камней. Фигуры, формы и пространства между ними сливались, росли и исчезали, а взгляд уже притягивала все новая и новая игра света. В трещине стены он создал гемму, черную и зловещую, как призрак смерти. Но когда свет внезапно падал на нее, стекая в чашу под ней, гемма превращалась в золотую птицу, обещавшую море возможностей. Небо тоже было здесь. Всё оно, без конца и края. Черное и новое, едва родившееся, пойманное и заключенное в лед. Арго и далекие солнца, Фрикс и Гелла, Ясон и Тесей, и память о солнцах, некогда сиявших в черных пустотах, солнцах, от которых не осталось даже воспоминаний. Мне виделись давно прошедшие времена, когда я смотрел на озеро меняющихся красок, которое росло и пело. Сердце мое наполнилось чувствами, оставленными в далеком детстве. Языки голубого пламени скользили по волнистым стенам украшенного барельефами льда, чтобы исчезнуть в зеленом забвении. Я услышал собственный стон и отвернулся, глядя на гряду, прорезавшую туман и тундру — и я не видел ничего, ничего! Нет, не смотреть на то, что он сделал, было невозможно. У меня сдавило горло от страха, что я пропущу хоть единый момент этого невероятного зрелища, разворачивавшегося на ледяном занавесе. Я снова повернулся к стене, и на ней все было абсолютно новым, и я видел все как в первый раз, но и так же, как несколько минут назад… Минут ли? Как долго я стоял и, не отрываясь, смотрел в озеро снов?.. Сколько лет прошло?.. И выпадет ли мне счастье провести остаток моей жизни, просто стоя здесь и всем существом впитывая эту сумасшедшую, немыслимую красоту?.. Не знаю. Я не мог думать ни о чем, и сделал глубокий вдох лишь тогда, когда понял, что забыл о необходимости дышать.

Но тут меня потащили, и я закричал, не желая согласиться с тем, что меня лишат хоть единой секунды погружения в этот невероятный наркотик.

Но меня оттаскивали — и притащили к основанию Реки Света, и оказалось, что тащил меня Бен Древний. Он заставил меня сесть спиной к горе и лишь спустя долгое время — в течение которого я рыдал и пытался сделать вдох — я осознал, что едва не пропал, захваченный в плен чарами бесконечного сна. Но я не был благодарен фуксу. Моя душа рвалась назад, туда, где я мог бы стоять и вечно смотреть на буйство невероятной красоты.

Фукс вошел со мной в экстазис, и я почувствовал, что уже не погружен в тот немыслимый спектакль. Цвета гасли в гротах прямо на моих глазах. Фукс крепко держал меня в экстазисе до тех пор, пока я снова не стал Уильямом Погом. Уже не инструмент, на котором ледяная гора играла свою симфонию, а Пог, снова Пог.

А потом я поднял голову и увидел фуксов, сгрудившихся у тела их «святого». И они что-то чертили на льду своими когтями. И я понял, что не я, нет, не я познакомил их с миром прекрасного.

Он лежал на льду вниз лицом, одной рукой продолжая сжимать лазерную пушку. К ее голопроектору был присобачен компьютер. И вся система продолжала проецировать трехмерную скульптуру. Она почти вся была в красных линиях. Она почти исчезала и появлялась вновь, когда на проектор поступала энергия из базового лагеря. Красная — вся целиком — скульптура, лишь одна малая часть ее на самом верху, представлявшая висячий мост и нечто вроде минарета, была синего цвета.

Какое-то время я пялился на нее. Потом Бен сказал, что ради этого меня привели сюда. Святой человек умер до того, как успел закончить свою феерию снов и мечтаний. В мощном экстазисе фукс показал мне, где — в скульптуре — они впервые поняли, что такое красота, что такое искусство, и как они воссоединились с Предками в небесах. Потом Бен создал ясный и четкий образ: человека, летящего, чтобы слиться в единое целое с Арго. Эта была фигура, нацарапанная в грязи, из головы которой исходили лучи света.

В экстазисе фукса была мольба. Сделай это для нас. Сделай то, на что ему не хватило времени. Заверши его дело.

Я уставился на лазер, лежавший на льду, с незавершенной голограммой, на которой поблескивали красные и белые сполохи. Это была тяжелая, здоровенная штуковина, метра полтора длиной. И аппарат все еще был включен. Мой гость умер за работой.

Я смотрел, как они трудятся над своими первыми рисунками — все они, даже совсем молодые — и беззвучно плакал, оплакивая Пога, который дошел так далеко, насколько у него хватило сил, но лишь для того, чтобы понять, что дошел он недостаточно далеко.

И я ненавидел его за то, чего я не мог сделать. И я знал, что, закончив работу, он удалился бы в пустоту Дальней Стороны, чтобы умереть во тьме, завершив свое покаяние… и сделав даже больше того.

Они прекратили царапать лед, словно по сигналу Бена, который приказал им обратить внимание на меня. Сейчас они пялили на меня свои раскосые лисьи глаза, в которых читались и хитрость, и ожидание чуда. Я, не моргая, смотрел на них. Почему я? Какого черта вдруг я? И ради чего? Не ради меня самого, уж это точно. Мы долгое время сидели, то вместе, то порознь, пока Вселенная не зажгла свои огни, отдавая дань уважения фантазии снов и мечты.

Тело грешника, искупившего свой грех, лежало у моих ног.

Время от времени я брался за упряжь, которая позволяла удерживать лазер для работы с ледяной стеной. Наплечные ремни были в крови.

Через какое-то время я встал и поднял аппарат. Он был гораздо тяжелее, чем я думал.

Теперь любопытные слетаются отовсюду, чтобы увидеть это. Теперь это называется Гобеленом Оддама, а не Рио де Лус. Теперь все говорят о магии. Когда-то в далеком прошлом Оддам стал причиной гибели тысяч живых существ на другой планете, однако, как утверждают, он сделал это ненамеренно. Но то, что он подарил обитателям Медеи, было сознательным актом. Поэтому справедливо, что все знают имя Вирджила Оддама, и знают то, что он создал на Восточном Полюсе.

Но стоило бы знать и меня. Я был там! И я тоже проделал кое-какую работу.

Меня зовут Уильям Рональд Пог, и я кое-что значу. Я стар, но я сыграл свою роль. Вам следует знать наши имена.

Родилась заново, чтобы начать новую жизнь!

Как же захватывающе это звучит и как же отвратительна реальность. Когда меня засунули в мою маленькую морозильную камеру "десять дней вдали от Земли", последнее, что я запомнила, это как пообещала себе, что запомню все до последней мелочи, каково это — снова оживать в новом мире. Ну, ощущение было паршивым. Там, где мои волосы не отвалились у корней, они превратились в вонючий клубок. У меня шелушилась кожа. Мои глаза не могли сфокусироваться: собери меня всю вместе, и я оказалась бы самым отвратительно выглядящим сопрано, которое когда-либо пробивалось на роль после сна.

Но для Сванильды этого оказалось мало. Было еще кое-что. Я почувствовала запах, весь корабль и я вместе с ним провоняли, как будто в нем норки размножались годами.

Мы все проснулись одновременно, шатаясь, плохо пахнущие и жалующиеся. Команда корабля выглядела ещё хуже. Маленькое мидийское существо, которое они называли фуксом, было похоже на вытянувшегося спаниеля который только что получил диплом в Оксфорде — миленький песик. Я потрепала его за уши, или за то место, где у него должны быть уши, перед криосном — в любом случае, теперь он забыл, как ходить в туалет. Он лежал, уткнувшись носом в лапы, и жалобно скулил. О, мы были весёлой компанией. Но я не обращала на всё это особого внимания, потому что было кое-что похуже.

Видите ли, чего вам не говорят о криосне, так это то, насколько это больно.

Полет от Земли до Медеи занимает шестьдесят один год. Вы не замечаете, как летит время, потому что вы — безмолвный трупик, замороженный и безразличный. Что ж, это круто, это прекрасно. Но некоторые части тебя застывают быстрее, в отличие от других. Ничего серьезного. Ничего опасного для жизни. Но если вы ленились чистить зубы, из-за чего Зубная фея на вас разозлилась и вы выросли с полным ртом пломб, то проснетесь с самой большой зубной болью на свете. О, Господи, да. Металл в пломбах сжимается от холода чуть быстрее, чем сам зуб. Немного. Ровно настолько, чтобы оторваться от дентина. Итак, вы прилетаете туда, куда направлялись, и снова разогреваетесь, и что происходит? Природа не терпит пустоты. Газ просочился внутрь, заполнив эти маленькие промежутки, и теперь газовые пузырьки находятся под давлением, поскольку промежутки закрываются. На что они давят? Конечно на самое нежное, вот на что они давят, на самые оголенные нервы в твоей челюсти. Итак, я проснулась. Я проснулась, крича от боли.

Зубная боль была не у меня одной. Но старушка Сванильда — профессионал по части крика, и она может выйти на задний двор, когда ей не нужно беспокоиться о чистоте тона. Я была той, кому сделали первую инъекцию новокаина и кто первым оказался в кресле дантиста Билла Гармера, ортопеда, нанявшегося по контракту в одну из колоний, который у нас больше всего подходил на роль корабельноого медика. Он пришел в себя настолько, что попытался мне помочь. Несмотря на то, что он вкатил мне полный шприц новокаина, было так больно, что он почти закончил, прежде чем я заметила, кто это. "Э-э-э, О-о-о, Ы-ы-ы" — сказала я. Моя речь всегда была сильной стороной. Но только не с полным ртом пальцев и отсосов.

Старина Билл даже не ударил меня.

Успокоенная, я встала со стула. Теперь, когда у меня перестала отвисать челюсть, я могла подумать о своей коже и волосах, не говоря уже о том, чтобы что-нибудь поесть и покурить. Космический корабль не очень-то подходит для всего этого. Здесь нет места для шикарных ванн из оникса и мраморных полок с кремом для кожи. Лучшее, что я могла себе позволить — это три минуты в цилиндрическом жестяном душе.

Полкило омертвевшей кожи вылетело в канализацию, но я все еще была далека от того совершенства, к которому стремилась. По крайней мере, я избавилась от комбинезона, который носила в морозилке шестьдесят один год подряд, но взамен мне дали идентичный комплект, с клапаном сзади, пинетки и все такое. Капитан-пилот Бахманн не позволил мне достать мою одежду из багажного отделения. Он нес какую-то чушь о космическом вакууме. И через пять минут после выхода из душа мне снова захотелось помыться. Маслянистая, потная атмосфера корабля, более плотная и жаркая, чем я привыкла, проникала прямо в мои поры.

Ситуация требовала осмысления. С восьмьюдесятью вонючими мужчинами и страдающей морской болезнью дворняжкой, слоняющейся без дела, я хотела побыть одна. Местом с наименьшим количеством машин был навигационный отсек и я спряталась в нем, чтобы по-быстрому выкурить сигарету, но Гарри Бахманн нашел меня и вытащил оттуда.

— Господи, Сванильда, — прорычал он, — ты же знаешь, что здесь нельзя курить. Выйди и помоги нам прибраться.

— Конечно, Гарри, — бодро ответила я. Он был одним из двух самых красивых мужчин на корабле, а до высадки оставалось еще десять дней.

Так что я была идеальным помощником для Гарри. Я прибрала за щенком и спрятала его комбинезон. Я сыграла ангела-хранителя для бедолаги-агронома, у которого в морозилке прошла подагра. Я помогла Гарри разобраться с сигналами о посадке и посочувствовала ему, когда он не смог четко определить направление. Тогда я и сама начала чувствовать себя не в своей тарелке. И вдруг я почувствовала, что старый водопровод, который не работал шестьдесят один год, пытается наверстать упущенное. У меня начались месячные.

Некоторые вещи никогда не меняются.

В общем и целом, возрождение к новой жизни, рассматриваемое как чувственный опыт, было полным провалом. Это было примерно так же вонюче, грязно и травмирующе, как и первое рождение.

Я с тоской подумала о Секси Стэне, моем агенте, который втянул меня в это. Если бы только он был со мной на корабле в тот момент! Сначала я бы похвалила его за креативность, а затем я бы поблагодарила бы его за заботу о моем благополучии.

Затем я бы его убила.

— Но как мы будем обходиться без алмаза? — Салливан был совершенно искренне потрясен.

— По-моему, неплохо, — ответил Файвонен. — Мы ведь прекрасно обходимся без калькуляторов, самолетов, радиоприемников и всего остального, от чего решили отказаться, до тех пор, пока не сможем изготавливать их сами из местных материалов. Этот твой корабль показывает, что мы можем делать то, что нам нужно. Да ладно, ты же знаешь, что мы не могли позволить себе зависеть от того, чего не могли производить здесь. Биди не был включен в этот список, потому что он или она — это была частная собственность, и в любом случае никто не мог решить, жив он или нет — возможно, он и был разумным живым существом. Но посмотрите, кое — кто из молодого поколения утверждает, что нет смысла учиться читать и писать — Биди все равно все прочтет, запомнит и расскажет. Это, дружище Салливан, на самом деле очень плохо, и ты это знаешь.

— Я знаю, но многие другие этого не понимают. Они захотят линчевать тебя за то, что ты потерял все научные знания о Медее, которые мы накопили за двадцать лет.

— Нет, они этого не сделают. Во-первых, я не все потерял; большая часть того, что удалось узнать, либо общеизвестна, либо была записана или запомнена кем-то, кто проявлял особый интерес. Во — вторых, послушай, Салли, Биди уже много лет назад знал, что воздушные шары разумны, но не говорил об этом, потому что это помешало бы нам вести себя так, как ему было нужно. Он прекрасно знал, что когда река углекислого газа течет в одну сторону, а воздух — в другую, газы будут бурлить и смешиваться на границе раздела фаз — кислорода будет достаточно на несколько метров ниже так называемой поверхности, которую он хотел, чтобы я воспринимал как линию утопления, позволяющую мне дышать и перелезть через расщелину, а потом снова забраться наверх. Он сказал мне об этом? Нет. Я должен был умереть там, на карнизе. Мне все равно, считают ли его машиной или живым существом, преступником или и просто бесчеловечным, но даже самый ленивый на этой планете не захотел бы, чтобы он был таким мировым хранилищем знаний.

— Какая польза человечеству от лжеца?

Ne pueros coram popuio Medea trucidet.

(Пусть малюток детей не при всех убивает Медея.)

Гораций. "О поэтическом искусстве"

Множество вопросов терзало Никки, когда его одноместный транс нырнул к поверхности планеты. Еще бы, ведь до сих пор ни один поэт, представитель рода человеческого, не ступал на Медею. Это волновало и тревожило одновременно. Он станет первым, и этот факт был далеко не случаен, хотя…

— Опасность, — предупредил Корабль. — Твоя жизнь будет в опасности с того момента, как ты покинешь Меня.

Никки живо припомнил демонстрации на инструктажах: гроздья переливающихся шаров в воздухе над Медейской колонией, а затем взрывы, огонь — люди и дома, охваченные пламенем, смерть, боль и разрушения.

Такое случалось много раз, и это была всего лишь одна из опасностей, подстерегавших людей на Медее.

Почему колония (а может быть, даже Корабль) решила, что поэт может избавить людей от этого горящего кошмара?

Одноместный челнок начал резко тормозить, приблизившись к поверхности. Когда капсула проходила через плотные слои атмосферы, Никки всем телом ощутил вибрацию сквозь армированную подушку приземления, которая защищала его бренную плоть от ударов. По левому борту капсулы уже виднелись строения Единого Центрального космопорта Медеи. Никки увидел круглый комплекс огнеупорных зданий, купол посадочного поля и участки перевезенных на планету земных ландшафтов. Никки знал, каких усилий потребовало от колонии сооружение этих зданий, но даже они не могли надежно уберечь ее от бушующего огня и свирепых демонов Медеи.

Чего хочет от меня Корабль?

Никки заставил себя сосредоточиться на подушке приземления. Он размеренно и глубоко дышал, что помогало сконцентрироваться на прощальном напутствии Корабля (Пошел! Оставайся человеком!)… потом он перестал думать вообще.

Теперь он был готов ко всему.

За восемнадцать лет Корабль заполнил его сознание и ум всеми данными, какие Никки был в состоянии усвоить. Но только его мать, Тоса Никки, научила своего сына, что сознание и тело едины и что Корабль не может изменить это. Но, возможно, что Корабль управлял и этим единством, направлял его в нужное русло.

Тоса Никки, регистратор, красивая женщина с миндалевидными глазами, была оплодотворена с помощью компьютера перед погружением в гибернацию на время долгого пути до Медеи. Он видел отражение ее глаз в своих собственных, от нее же он унаследовал кожу и волосы. Его волосы действительно отличались от волос других колонистов. Прямые черные и заплетенные в две косы, они свисали почти до пояса. Мать никогда его не стригла, а потом, когда она умерла, он тоже не стал этого делать.

— Так поступали на Земле издревле поэты и мистики, — говорила она. — Они носили длинные волосы и сами выбирали себе имена, говорившие об их силе и положении. Некоторые считали это суеверием, тотемизмом, но никто не покушался на этот обычай и не пытался его искоренить.

— Мой отец был поэтом?

— Едва ли. Поэты — мулы мистического мира. С практической точки зрения, твой отец — это Корабль. Именно он обучит тебя всему необходимому. После того как ты покинешь Корабль, твоей матерью станет Медея. Возьми от нее все, что можешь, а потом превзойди ее.

Потом Тоса Никки исчезла. Корабль иногда поступал так с людьми, когда этого ожидали меньше всего, и никогда не отвечал на вопросы о том, куда ушел человек.

Теперь за тонированным стеклом иллюминатора проносились черные и красные тени Медеи, смазанные от большой скорости. Ему было двенадцать, когда Тоса Никки оставила его на попечение Корабля и колонистов, и ему предстояло провести еще шесть лет на Корабле, прежде чем он подготовился к реальной высадке.

«К чему меня готовили? — думал он. — К каким опасностям должен быть готов поэт?»

Им снова начало овладевать беспокойство, он повторил дыхательные упражнения и стал вспоминать шесть лет учебы — вокодерные инструкции, контрольные вопросы, физические упражнения, видеофильмы и голографические изображения, которые заполняли его сознание данными памяти множества людей, большинство из которых были уже давно мертвы.

Он напомнил себе, что сегодня покидает своего отца, Корабль, для того чтобы войти в темный и сложный мир Медеи. Ему было восемнадцать, он был силен телесно и уже окружен мистическим ореолом в глазах тех, кто знал его на Корабле. Да, на борту Корабля было ультрасовременное оборудование, благодаря которому юноше удалось усвоить большие объемы информации, но теперь в распоряжении Никки оставалось немногое — он мог лишь настроить свое тело, контролировать дыхание и сознание — всему этому научила его биологическая мать.

Любопытство, вот что было главным.

Он оставался любимцем Корабля, потому что его любопытство было всеобщим, универсальным и тотальным. Это любопытство привело его к первому интеллектуальному обмену мнениями с Кораблем… Это стало еще одной важной вехой, которая была поставлена в двенадцать лет.

Почему я сейчас вспомнил именно этот год?

Ответ был чисто поэтический: потому что все расставания вызывают одинаковую печаль и венчаются одинаковой красотой.

Тем не менее… именно этот интеллектуальный разговор он попросил записать и проиграть для него во время посадки в челнок, следующий до Медеи.

Корабль: Сегодня, Никки, у нас будет урок богословия. Что есть Бог?

Никки (после долгой паузы): Бог есть существо.

Корабль: Неверно.

Никки: Я есмь Бог.

Корабль: Неверно. Это Я — Бог.

Никки: Да, мы Бог.

Корабль: Почему ты это утверждаешь?

Никки: Это моя мысль, а мысль есть Бог.

Корабль (после паузы): Откуда проистекает такой ответ?

Никки: У этого ответа два корня — один поддерживает, второй обеспечивает рост.

Корабль: Продолжай.

Никки: Если самосознание и любопытство — несовершенства, то эти несовершенства вдохнули в меня при моем сотворении.

После этого вокодер отключился — Корабль впервые отказался разговаривать с ним. Именно тогда, прежде чем покинуть учебный класс, Никки с помощью клавиатуры напечатал свое первое стихотворение:

Корабль отреагировал на ввод стихотворения в систему краткой реакцией «принято» и снова погрузился в молчание.

Вплоть до момента отбытия Никки на Медею этот эпизод не упоминался ни разу, но с тех пор, как вокодер снова ему ответил, Никки ни разу не слышал слова «запрещено», когда задавал вопрос о Корабле. Впоследствии было множество дискуссий на самые разные темы — от основополагающих концепций ядерной химии до основ музыки, и Никки стал одним из немногих колонистов, которые связывали эти темы воедино.

— Скажи мне, что ты хочешь понять? — спросил его один колонист, биохимик.

— Я хочу понять гармонию, — ответил Никки и вывел на экран схему строения нуклеиновой кислоты.

Глухой удар и шипение означали, что капсула приблизилась к главному люку Центрального космопорта. Несмотря на подготовку и привычку к самодисциплине, Никки ощутил небывалое волнение. Люк капсулы открылся. Перед Никки был вход в длинный коридор, в стенах которого виднелись выпуклые окна; за этими окнами были порывы ветра, тени и все биологическое величие Медеи, открытое теперь его чувствам.

Никки вышел из защитной паутины, взял регистратор и сумку и вышел. Обоняние тотчас отметило в воздухе нечто неуловимое… что-то невыразимо сладкое… что-то влажное и дымное. Впереди, в воздухе, маячило голографическое объявление.

Он миновал объявление и через небольшой люк вышел на открытое пространство Медеи — не было ни напольного пластидного покрытия, ни стропил кровли, ни голографических изображений песчаных ветров, туч и скоплений многоногих насекомых, которые кишели в камнях и скалах. Однако под объявлением о контрольном пункте виднелось еще одно предупреждение:

Никки понимал физические данные, передаваемые на Корабль, лучше, чем многие старые колонисты. Он знал, что одно из солнц было сейчас активно и все населявшие Медею существа зарывались в землю, чтобы спастись от мощного излучения. Ультрафиолетовое излучение было достаточно опасным, но ужасные хищники Медеи, подстегнутые солнечной вспышкой, стремительные, как молнии, демоны, метавшиеся из тени в тень, могли уничтожать представителей местных биологических видов в считаные секунды, а на то, чтобы содрать человеческую плоть с костей, им требовалось меньше минуты. Впрочем, через несколько минут исчезали и кости.

Невзирая на это знание, Никки отступил к люку и вышел наружу.

Как еще могу я познакомиться с моей новой матерью?

Наибольшее удивление вызвал ветер. Быстрые порывы, ерошившие волосы и поднимавшие воротник, он воспринимал как мягкие мохнатые пальцы, ласкающие кожу. Удивился он также слезам, выступившим на глазах от ветра.

Никки поддел носком сапога пыль и ощутил сладкий запах взлетевшего вверх перегноя.

Рядом с его ногой рос мелкий местный кустарник, который колонисты назвали нарциссом. На коротких ветвях качались мясистые толстые серебристые листья. Тонкие прожилки соединялись в узел на стебле. Листья были расположены парами, обращенными друг к другу; каждая пара, вытягиваясь вверх и в стороны, образовывала воронку, что позволяло растению поглощать максимальное количество световой энергии. Никки наклонился ниже и уловил тихое характерное жужжание листьев, которые колебались в такт ритмическим изменениям интенсивности ультрафиолетового излучения. Он прикоснулся к листу, и растение с металлическим щелчком скрылось под землей, втянутое корневой системой.

Да, у многих биологических видов Медеи выработался защитный механизм бегства. Это был урок, который колонисты очень быстро усваивали по прибытии.

— Эй вы!

Голос окликнул его сзади.

— Вернитесь сюда!

Никки выпрямился и, обернувшись, увидел стоявшего в проеме люка сотрудника космопорта в ярком костюме. Человек был уже готов выйти, но передумал, когда Никки проскользнул мимо него в безопасное здание. Раздражение человека не унялось даже после того, как он закрыл и запер дверь люка.

— Что вы там искали? — Он указал на предупреждающую надпись у порога люка. — Корабль не научил вас читать?

Интересный вопрос. В его тоне сквозил страх. Этот вопрос напомнил Никки о том, что Корабль, обучая его чтению, использовал эти уроки как рычаг для того, чтобы научить его вещам, более важным, чем чтение.

Опасность.

Никки обернулся и посмотрел сквозь прозрачную дверь люка. Он увидел, что ветви нарцисса снова показались над землей. Он перевел взгляд на сотрудника.

— Корабль научил меня тому, что существует много предостерегающих признаков, — сказал он и направился в зал Центрального Единого космопорта.

Даже нарцисс взвешивает опасность.

Эта мысль успокоила его и придала ему уверенности.

Все время быстрой проверки Никки держался максимально открыто, впитывая новизну и сравнивая. Он копил вопросы, предпочитая слушать. Главным контролером был пожилой человек, один из первых колонистов. У него был скучающий взгляд, обвислые щеки, а в голосе слышалась смертельная усталость.

Помещение контроля и досмотра напоминало каюту Корабля: абсолютная функциональность, два люка в металлических стенах, никаких окон или иллюминаторов. В комнате находилась перегородка, за которой сидел контролер, справа виднелся проход, ведущий к заднему выходу. Контролер говорил с трудом и видимой неохотой.

— Вы привезли свой регистратор, — сказал он и застучал пальцами по консоли, которая закрывала его снизу до пояса. Складывалось впечатление, что и сам он был лишь частью машины.

Никки сразу ощутил тяжесть регистратора, висевшего на плече. Как странно. Казалось, что слова контролера добавили регистратору веса.

Контролер скользнул взглядом по корабельной сумке на другом плече Никки.

— Что везете?

— Личные вещи, одежду… несколько памятных подарков.

— Хм. — Контролер сделал еще одну отметку и выдал свою самую длинную тираду: — Вы назначены к Тамарак Капуле. Встретитесь с ней в жилом комплексе.

Кивком человек указал на задний выход. Створки дверей открылись.

— Вам туда. Идите по указателям.

Это был длинный, ярко освещенный коридор, в котором виднелись многочисленные люки и надписи. Когда Никки приближался к ним, надписи начинали светиться.

Словно он и не покидал Корабль.

«Это проверка», — подумал Никки.

Это должна быть проверка. Корабль был Бог, и Бог был Корабль. Корабль мог делать то, что было недоступно живой плоти. Нормальные измерения пространства растворялись перед мощью Корабля. Для Корабля время не было линейным.

Я тоже Бог… но я не Корабль.

Или и я — Корабль?

Это был вопрос, который никак не поддавался разрешению, хотя Никки знал историю, которую преподал ему Корабль. Было время, когда Корабль был просто кораблем, судном, созданным смертным интеллектом. Корабль существовал в ограниченных измерениях пространства, которые мог чувствовать любой человек, и корабль знал свое предназначение. Корабль видел немало примеров ужасающего безумия. Однако потом корабль столкнулся со Священной Пустотой, резервуаром интеллектуального хаоса, с которым все сущие должны были соизмерять себя. Впавшие в спячку пассажиры Корабля проснулись уже Его творениями.

Он прошел под этой надписью до того, как осознал ее содержание. Надпись, несомненно, загорелась, только когда он приблизился. Никки открыл подсвеченную дверь и вошел в центральный холл, откуда вело множество дополнительных выходов.

В конце прохода стояла женщина, которая нетерпеливым жестом подозвала его к себе. Он никогда прежде не видел женщины с такой привлекательной наружностью… Ее непохожесть поразила его сознание. Он отреагировал на ее жесты еще до того, как услышал ее мощное контральто, подкрепившее движения руки.

— Меня зовут Тамарак Капуле, но можете называть меня Там. Вы будете работать со мной. Работа начнется через десять минут в Отделе поведения. Нам надо спешить, поэтому я опрошу вас и введу в курс дела по дороге. Это ваша комната. — Она открыла одну из боковых дверей.

— Оставьте здесь все, кроме регистратора.

Он заглянул в помещение, как две капли воды похожее на корабельную каюту, увидел такой же складной стол… но были и отличия. В комнате стояла настоящая кровать. Такие кровати Никки до сих пор видел только на голограммах. На Корабле спят в сетчатых гамаках.

Никки бросил сумку в комнату, вышел и закрыл дверь.

Женщина уже шла дальше, одновременно говоря с Никки:

— Данные о вас неполные. Как нам вас называть?

— Никки.

После того как она удостоверилась, что Никки взял с собой регистратор, зарядное устройство к нему и положил блокнот в карман, она перестала на него смотреть и разговаривала с ним, уже не оборачиваясь.

В ее резкости нет ни холода, ни гнева, подумал Никки. Это ее работа; все остальное ее не интересовало. Никки почти бежал, чтобы не отстать, стараясь понять, какое впечатление произвела на него ее внешность. Волосы ее были очень светлыми — Никки никогда в жизни не видел такого оттенка. Глаза были почти такими же, как у него самого. Когда их взгляды встретились, он отметил их синеву — холодную синеву, как ему тогда представилось. Эти глаза умели видеть истину в глазах других людей. Ее кожа сначала показалась ему бледной, очень белой, но, приглядевшись, он заметил красновато-розовый ее оттенок.

— Ну? — спросила она, почувствовав, что он в упор ее разглядывает.

До Никки только теперь дошло, что он смотрит на Там во все глаза.

— Местная мутация, — сказал он. — Удивительно.

— Откуда вы знаете, что я родилась другой?

— Вы слишком стары, чтобы родиться на Корабле, — ответил он. — Скорее всего вас отобрали на Земле для отправки в колонию.

— Вот как?

— Предварительные исследования показали, что ультрафиолетовое излучение на Медее весьма интенсивно. Из кандидатов исключали людей с недостаточной пигментацией кожи.

Ее румянец стал более заметным.

— Что еще вы обо мне знаете?

Она замедлила шаг, напряженно вскинула голову и ждала ответа.

— Ваша фамилия, Капуле, была распространена у древних тихоокеанских народов, возможно, у полинезийцев. Строение моих глаз похоже на строение ваших.

Она посмотрела ему в глаза и отвернулась.

— Когда-то у вас были карие глаза, — сказал он.

Она пожала плечами, открыла дверь люка и отступила в сторону, пропуская его, потом вошла вслед за ним. Они оказались в коридоре, перпендикулярном тому, из которого только что вышли. Там двинулась по правой стороне.

Никки старался поспеть за ней, одновременно продолжая говорить. Она задала ему вопрос, и он был полон решимости дать исчерпывающий ответ, хотя и видел, что она уже жалеет о своем любопытстве.

— Тамарак — это дерево. Оно растет в Канаде и на северо-западе Соединенных Штатов на Древней Земле. Это голосеменное растение с опадающей хвоей. К тому же оно меняет цвет осенью и весной. Вы тоже изменили свой цвет.

Они остановились у люка с надписью «ОТДЕЛ ПОВЕДЕНИЯ».

Никки посмотрел на женщину и улыбнулся с уверенностью и зрелостью, которые притягивали ее к нему, несмотря на сильное сопротивление. Он произнес, чтобы успокоить ее:

— По матери я тоже происхожу из тихоокеанских народов.

Она внимательно посмотрела ему в глаза. Да, он пигментирован почти так же, как была она, когда впервые ступила на Медею. Он увидел в ней то, чего не могли объяснить ни Корабль, ни Священные науки. Она вспомнила, как ее собственные вопросы заставили нервничать специалистов.

«Возможно, ваши изменения пигментации были вызваны аномальными вспышками энергии на солнцах».

Она изучающе вгляделась в лицо этого развитого и умного молодого человека. Может быть, и у него произошли какие-то изменения благодаря неведомой пульсации энергии в красном сердце звезды Арго? Какова бы ни была причина, она приводила к необратимому вымыванию пигмента из тканей. Сначала это произошло с ее волосами. Они стали серыми к двадцати двум годам, а окончательно побелели к тридцати. Этому Никки восемнадцать, он вдвое моложе ее. К тридцати годам ее кожа заметно побелела, а к тридцати пяти стала почти прозрачной. Именно в этом году кожа приобрела любопытный красноватый оттенок, и ей все больше нравился этот эффект.

— Что еще скажете? — спросила она.

Теплота в ее голосе обострила его внимание. Это было что-то очень важное для нее. То, чего она ждала только от него одного, что только он мог ей дать.

Никки закрыл глаза и вспомнил о своем единении с матерью, погрузился в него.

— Вы стесняетесь работать с человеком, который настолько моложе вас.

— Вы понимаете, насколько важен наш проект? — спросила она.

Ее голос говорил о том, что она готова отступить — как отступил нарцисс… как отступил сотрудник космопорта. Где было ее место в этой жесткой, как броня, системе безопасности?

Он мягко заговорил:

— Вы испытываете растерянность в связи с проектом и теми людьми, которые работают над ним вместе с вами.

— Это самый важный проект колонии, — сказала она. — Жизнь и смерть…

— Да, это неотложная задача, — согласился он.

Никки открыл глаза и посмотрел в лицо женщины.

— Но вы стесняетесь работать с мужчиной, который моложе вас.

Она опустила глаза и вздохнула. Румянец исчез.

— Вы сделали все эти выводы, не опираясь на логику.

— Именно поэтому я здесь, — сказал он. — Логика оказалась бессильной.

Она пожала ему руку — странно, но этот древний жест, реликт ласки, помог сохранить дистанцию.

— Сюда.

Вслед за ним она вошла в лабораторное помещение. Многие инструменты были ему хорошо знакомы, а скоро он познакомится и с другими, ему пока неизвестными.

Там занялась имитатором и его экраном. Работая, она продолжала говорить:

— Вам надо будет научиться управлять флоутером. Этот имитатор снабжен соответствующей программой обучения. Сядьте сюда. — Она указала на складной стул перед экраном.

«Флоутер», — подумал он, и сердце его забилось сильнее.

Идея судов колонии, которые были легче воздуха, очаровала его. Насколько же они были уязвимы, насколько зависели от капризов местной атмосферы, предсказать которые было совершенно невозможно.

Он сел на указанное место и посмотрел на имитацию панели управления и инструментов. В животе завязался тугой ком, по голове пробежали мурашки.

Но это же всего-навсего макет, имитация!

Однако организм продолжал посылать мозгу панические сигналы, игнорировать которые было невозможно.

— Что с вами? — В голосе Там чувствовалась искренняя забота.

Никки вдруг осознал, что его сотрясает дрожь. Он положил руки на панель управления, чтобы унять эту дрожь, но мышцы противились сознательным действиям. Он попытался объяснить свое поведение реакцией на Медею, на мелкие аномалии и отклонения этого места, к которому его не мог подготовить Корабль. Эта особенная планета создавала множество условий для избегания опасностей. Но он не смог противиться импульсу, который заставил его встать и отойти от имитатора.

— Что случилось? — спросила Там.

— Вы готовили этот инструмент? — он указал на тренажер.

Там пригляделась к выражению его лица. Он действительно выглядел нездоровым. Была ли это реакция на какие-то условия Медеи?

Никки заметил недоумение в лице Там, заметил, как она нерешительно переводит взгляд с него на имитатор.

— Ответьте на мой вопрос.

— Этот аппарат готовил к работе Том Рут. Он директор нашего проекта, но какое это имеет значение?

Никки принялся лихорадочно, с большим трудом, подыскивать слова. Это было странно, потому что обычно он легко подбирал слова для выражения своих чувств и мыслей.

— Это противно Кораблю, — сказал он наконец. — Это направлено против Корабля. Это — зло.

Вот! Это было самое точное, самое подходящее слово — зло.

Недоумение Там возросло:

— Здесь ничто не может быть направлено против Корабля.

Однако теперь Никки был абсолютно уверен в своей правоте и не дал отвлечь себя.

— Нет, дело именно в этом. — Он кивнул в сторону тренажера. — Он научит меня чему-то неверному.

Там села, задумалась, а потом нажала кнопку «Баланс». Замигал красный индикатор, из-за экрана донесся вибрирующий звук. Там повернулась направо, нажала кнопку «Программа» и принялась читать цифры и символы, которые побежали по экрану, сменив мигание красного индикатора. Звуковой сигнал умолк.

Страх Никки стал уменьшаться.

Там подняла голову и посмотрела на Никки.

— Откуда вы могли это знать?

— Откуда я мог знать? — переспросил он, чувствуя, как у него пересыхает во рту.

Она провела рукой по волосам, посмотрела на пустой экран. Почему я чувствую гнев?

— В программу закралась ошибка, — сказала она. — Я не знаю точно, в чем заключается проблема. В этом разберется кто-нибудь из техников.

Никки судорожно сглотнул, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Он понимал, что не ответил на вопрос, и не знал, как на него ответить.

Откуда я знал?

— Кто вы? — спросила она.

— Я… поэт.

— Если бы я не проверила баланс, то этот тренажер научил бы вас опасным вещам.

— Он должен это делать?

— Нет! — Она встала. — Идемте. Мы взяли консоль от испорченного флоутера. Вы можете воспользоваться вот этим, пока. По крайней мере, вы научитесь правильно работать с панелью управления судном.

Остальной день прошел хорошо, хотя Никки заставлял себя не спрашивать, почему Там сначала нажала кнопку «Баланс» на панели тренажера. Тренировка на исправном тренажере показала ему, насколько редко основной проблемой становилось нарушение равновесия флоутера. Эти машины изначально строились с поправкой на сильные колебания равновесия; колебания фиксировал установленный на борту гироскоп.

Теперь его беспокоило то, что он не смог объяснить, откуда именно он узнал, что что-то пошло не так. Какие скрытые рецепторы содержались в его организме? Существовали ли какие-то тонкие ощущения, единственным чувствительным приемником которых был он сам?

Он начал подозревать, что причиной всему послужил какой-то странный контакт, какое-то взаимодействие между ним и Там. Она подозрительно и внимательно весь день наблюдала за ним. Наблюдение это было ненавязчивым, скрывалось за рутинным обучением, в ходе которого Там познакомила Никки с особенностями поведения необычных местных цветов — газовых сфер.

Эти газовые мешки, или воздушные сферы, очаровали его. Они вели себя так, словно подчинялись единому интеллекту, и порой это было просто великолепное и невероятно красивое представление. Иногда, правда, они начинали вести себя злодейски: они убивали… разрушали.

В конце дня Там вручила ему обрывок компьютерной распечатки.

— Здесь расписание завтрашних занятий. Жду вас утром.

Она предоставила ему самому найти дорогу к продовольственному складу и квартире. В этом не было ничего необычного. Обученные Кораблем люди редко терялись в длинных переходах и коридорах.

Только закрыв за собой люк своей комнаты, ощутил он свинцовую, болезненную усталость. Было ли это следствием прогнозируемой рутины на Медее? Нормальна ли эта рутина здесь? Сможет ли он выдержать такой ритм и темп? На что был ориентирован проект Там «Жизнь и смерть»? «Проект Рута», — поправил он себя. Когда он познакомится с этим Томом Рутом, имя которого услышал сегодня впервые? Почему Корабль не дал ему хотя бы списка имен тех, с кем ему предстояло работать? Что-то было на этой планете более серьезное, чем те очевидные физические угрозы, с которыми сталкивались явившиеся на Медею пришельцы.

Никки сложил свои пожитки в шкаф и осмотрел кровать. Это был не гамак и не спальный мешок. Кровать была плоской. Он надавил на нее одной рукой. Поверхность пружинила и не поддавалась. Он разделся, погасил свет и лег. Жесткие простыни. Это местная ткань? Как много у него вопросов… Это его первая ночь на настоящей кровати. Сон сморил его тотчас, как только он закрыл глаза.

Короткий удар, холод… боль.

Никки потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что он упал с кровати. Его, толком не проснувшегося, это падение не столько удивило, сколько развеселило. Он потер ушибленный локоть и попытался вспомнить сон, который видел в момент падения. Это был такой же суетливый сон, как и всё, что он до сих пор видел здесь с момента приземления. Он чувствовал, что весь день прошел как сон, и он только что пробудился от этого сна. В голове промелькнули образы сновидения:

Он и Там высоко над поселком, где-то так высоко, что вся Медея ушла у них из-под ног. Они, обнявшись, парили в воздухе, подвешенные… к чему?

Потом он упал.

Никки нашел выключатель, сел на кровать и измерил высоту падения. От пола до края кровати умещались две кисти. Он потрогал пол кончиками пальцев, потом прибавил свет. Пол был твердый. Он был составлен из длинных полос, уложенных краями друг на друга; поверхность пола напоминала приливно-отливную зону широкого моря. Правда, море он видел только на голографических изображениях.

И во сне.

Потом вдруг у него на затылке зашевелились волосы, а по спине пробежал неприятный холодок. Узоры, пятна и полосы исчезли.

Он вновь проснулся на полу, потер локоть и сел на край кровати. Кровать стала более непосредственной, плоскость ее стала более жесткой, менее податливой, если нажать рукой. Он понял, что впредь надо быть более осторожным. Иногда бывает трудно отличить одну реальность от другой, но Медея явно подшучивала над ним.

Утром он воспользовался данной ему Там распечаткой с приложенной к ней картой, чтобы найти маленький продуктовый магазин с кафе, куда ходили в основном пилоты флоутеров, и нашел в нем Там. Она сидела за столом в углу — одна. Занят был еще только один стол — за ним сидели три пожилых человека в серых комбинезонах. Они обернулись к нему и с любопытством окинули взглядами нового незнакомого человека. Там уже ела. Никки назвал ее еду завтраком, и Там внезапно встрепенулась:

— Почему вы так это назвали?

Он посмотрел на нее, понял, что это было простое любопытство и легкая насмешливость.

— Это вас удивило? — Он сел напротив нее и нажал кнопку обслуживания.

— Наверное, вы правы, мне не стоило удивляться. — Она отпила сок. — Язык — это жизнь. Но это такое устаревшее слово. Мы начали называть эту еду «ранью» уже три поколения и две планеты назад.

— Четыре поколения и три планеты назад мы пили сок за завтраком, причем завтракать можно было как утром, так и поздно вечером.

— Но я не слышала, что…

— В некоторых словах больше мудрости, чем в других. Сок… — он указал рукой на стакан в ее руке, — это в конечном счете жидкость, содержащаяся в растительных и животных тканях.

Автоматический официант как раз в этот момент поставил перед Никки его еду. Он принялся есть; потом взял в руки стакан, отпил сок. Кислый… со сладковатым привкусом.

— Это варево чертовски напоминает что угодно, кроме того, чем мы его называем.

Она посмотрела на свет свой стакан:

— Но что, если это как раз подходящее слово? Что, если…

— Что, если мы перестанем играть словами и уходить от более важных вещей? Вы поняли, что не так было с тренажером?

— Мы разобрали его на винтики, но не нашли неисправностей. Ни одной.

Она с силой опустила стакан на стол, обнаружив вдруг, что у нее дрожит рука. Почему его вопрос так меня задел и разозлил?

Никки резко вздохнул. Именно такой реакции он и ожидал.

Она заговорила, и тон ее был обвиняющим:

— Но там была какая-то неисправность, и вы это поняли. Как?

Ответ вдруг явился сам собой, как будто он обдумывал его всю ночь. Я знал, потому что знала она. Но она скрывает это знание даже от самой себя. Но она знала.

Если какая-то вещь была истинной и красивой, он распознавал ее. Ложные и безобразные вещи еще больше выдавали себя. Но ему пока не приходилось разбираться с этой своей способностью в таком контексте. Это было тяжкое бремя, это было трудно, как смотреть на вывернутые внутренности.

Она не отставала:

— Как?

— Меня этому учили. Это у меня…

Заработала система оповещения:

— Там! Никки! Время вылета!

Она уже была на полпути к выходу, когда он поднялся из-за стола. Медея воспитала в старых колонистах невероятную быстроту реакции, которая не вязалась с комфортной медлительностью жизни на Корабле. Никки догнал Там в коридоре, и они трусцой побежали к выходу по пустому коридору.

«Время вылета».

До Никки только в этот момент дошло, что сейчас состоится его первый выход в дикие, непредсказуемые природные условия Медеи. И это после одного дня обучения — скомканного обучения, по ходу которого многие вопросы остались без ответа, а некоторые были просто встречены в штыки. Смысл послания Медеи был ему теперь ясен: все, чему он здесь научится, будет зависеть только от него самого, от его способности понимать свои ощущения. Это понимание воодушевило его. Именно это и должен делать настоящий поэт: он быстро узнаёт, как перестать задавать пустые и бестолковые вопросы, и начинает придирчиво наблюдать все и всех, кто окружает его.

Там вышла в люк, над которым красовалась надпись «ЗАЛ ГОТОВНОСТИ». Она запыхалась ничуть не больше, чем Никки, и с удовольствием отметила, что юность Никки не давала ему никаких преимуществ перед ней. Но ее тревожила его способность видеть вещи, ей недоступные. Эта способность сильно ее пугала.

— Голос, который мы слышали в динамике, — это голос Тома Рута, — сказала она. — Через минуту вы с ним познакомитесь.

Никки молчал, сосредоточенно думая. Его молчание расстроило Там.

— Рут превосходный пилот и очень умелый лабораторный экспериментатор, — добавила она.

— Вы защищаете его так, как будто я его в чем-то обвиняю, — сказал Никки. — Почему?

Она от растерянности моргнула.

— Рут превосходный хирург-цитолог, биохимик и метеоролог. Его не надо защищать. Я просто вас предупредила. Он мало говорит, но если он говорит, то слушайте.

Она щелкнула замком и вошла в Зал готовности; Никки тотчас вдохнул воздух Медеи. Этот воздух отличался от того, который он вдохнул вчера во время своей короткой вылазки: пахло озоном и смазкой, но была в этом запахе и неизбывная сладость, густая и ароматная. Легкие просто упивались этим воздухом. За восемнадцать лет его организм был подготовлен, воспитан и выдрессирован так, чтобы беспрепятственно контактировать с переменчивой экологией Медеи. Горечь у Никки ассоциировалась с враждебностью, и теперь его бодрила эта ароматная сладость.

Он последовал за Там и почувствовал, что тело его напряглось, готовясь к неизвестности. Они вошли в помещение с низкими потолками. Впереди не было стены. Этот выход вел прямо в ангар, и внимание Никки тотчас же привлек огромный щит, висевший под потолком ангара. На щите была видна огромная буква I высотой в два человеческих роста. Цифра светилась ярко-красным цветом.

Никки знал этот сигнал. Сильная радиация. Активны оба солнца.

Там взяла его за локоть и повела к ближайшей, правой стене, к небольшому выходу. У выхода располагались шкафчики. На одном из них была надпись. Ему показалось странным прочитать свое имя. На шкафчике было написано «Никки». Надпись выглядела чужой и неуместной.

— Скорее! — поторопила его Там.

Он засомневался, что когда-нибудь сможет привыкнуть к местному темпу жизни. Он открыл дверцу и прочитал укрепленную на внутренней стороне инструкцию по обмундированию первого типа: было необходимо надеть полевые штаны, защитную накидку с капюшоном, очки, перчатки. Перчатки подошли по размеру, словно вторая кожа. Неудобство причинили только очки. Они были темными, и мир вокруг Никки сразу потускнел, превратившись в смутные контуры. Он сунул очки в карман накидки.

— Эй, поэт!

Это был голос Там, стоявшей у соседнего шкафчика.

— Да?

— Поспешите. Взлет меньше чем через три минуты.

— Отчего такая спешка?

— Новые вспышки. Сегодня цветы раскрылись слишком рано.

— Но разве мы…

Он услышал, как хлопнула дверца шкафчика, а затем быстрые шаги Там. Она не стала продолжать казавшийся ей праздным разговор.

Никки последовал за Там в ангар, застегивая на ходу накидку. Он сделал это в тот момент, когда, словно металлические челюсти, разошлись горизонтальные створки ворот. Никки охватило неведомое ранее благоговение. Там, внутри, покрытый пятнами и зазубринами, но мощно и ровно гудевший, висел их флоутер, четко выделяясь на фоне облаков. Какие цвета! Утренний свет двух солнц играл красными, пурпурными, серебристыми… янтарными… оранжевыми тонами.

Часовые у входа оглядывали окрестности, и, когда Никки собрался выполнить очередную инструкцию Там, он заметил в тусклом свете мелькнувшую тень демона. Часовой вскинул ружье, выстрелил и опустил ствол. Его движение слилось с мельканием тени. Никто из остальных часовых не обратил на происшедшее ни малейшего внимания.

Какая потрясающая быстрота реакции у этих людей!

Никки продолжал думать об этом, входя вслед за Там в ангар. Теперь его внимание было снова приковано к флоутеру. Он занимал почти все свободное пространство, а сам ангар имел длину не меньше пятидесяти метров. Красно-оранжевая оболочка аэростата приникла к потолку, подсвеченному снизу огнями светильников. Кабина, представлявшая собой корзину с прозрачными выпуклыми стеклами, касалась пола. Она колебалась из стороны в сторону, словно скаковая лошадь, которой не терпится броситься вперед.

— Рут, — произнес голос Там.

Никки оторвал взгляд от мешка аэростата и строп. Там просунула голову в окно кабины. Потом она отступила назад, и в проеме окна появилась голова мужчины: рыжеватые, начавшие седеть волосы, быстрые проницательные глаза. Лицо и, наверное, тело были худощавыми и подтянутыми. Никки поразил тот факт, что в лицо Там называет директора Рутом, а за глаза, когда его нет, Томом.

— У нас нет времени на инструктаж и прочую ерунду, — сказал Рут. — Полезайте в кабину, оба.

Это был голос человека, воспитанного на Корабле. Все было произнесено сухо, без лишних эмоций.

Никки последовал за Там в кабину гондолы. Металлические края люка были холодны: это чувствовалось даже сквозь перчатки. Внутри было сумрачно и тесно. Рут уже пристегнулся к креслу в фонаре кабины. Там пристегивалась на сиденье слева от Рута. Никки посмотрел на консоль и понял, что консоль, находящаяся справа от Рута, — это точная копия панели, на которой он тренировался накануне. Он скользнул на сиденье и закрепил ремни вокруг плеч и пояса.

— Нас в этом полете будет только трое, — сказал Рут.

— Это означает, что мы одновременно будем и экипажем и наблюдателями, — сказала Там. — Это понятно?

Она уже занялась консолью, и Никки понял, что должен сделать то же самое: проверить оборудование, освежить в памяти устройство панели, которую впервые в жизни увидел только на вчерашнем занятии, но вместо этого он улучил момент, чтобы как можно внимательнее, но незаметно присмотреться к Руту.

Почему я испытываю такую тревогу?

Этот человек был ниже ростом, чем Никки, но в нем чувствовалась неиссякаемая, бьющая через край энергия. Двигался он уверенно и легко, живо, но сдержанно. Рут был не из тех людей, которые сразу открывают все свои ресурсы. Но голос… он казался невероятно знакомым. Где я слышал этот голос? О ком он мне напоминает?

Перед Рутом было стекло выпуклого фонаря кабины, дававшего возможность хорошего обзора местности. Был виден весь пол ангара и щит с радиационным предупреждением. Сквозь прозрачный потолок кабины просматривались стропы и огромное брюхо аэростата. Непосредственно перед глазами Рута находились многочисленные переключатели и обзорный экран, в котором Рут — Никки понял это с опозданием — мог видеть его, Никки, лицо.

«Я не доверяю ему, — понял Никки. — И он, вероятно, понимает это».

Никки понял также, что Рут был человеком, имевшим секретный план, от которого он не станет отказываться даже в том случае, если для его исполнения придется причинить боль или убить.

У Никки возникло ощущение, что он попал в ловушку. Чтобы подавить это чувство, он произнес первое, что пришло ему в голову:

— Я думал, что экипаж флоутеров состоит из пяти человек.

— Флоутера, — поправил его Рут. — В нем мы и сидим. Все остальные уже не летают. Ветры здесь очень сильные, и флоутеры с ними не справляются. Остальные экипажи перешли на вертолеты.

Там бросила быстрый недовольный взгляд в сторону Рута и сказала:

— Мы здесь особый малый экипаж.

Никки занялся своей консолью, произвел предварительную проверку оборудования, как учила его вчера Там. Он сразу заметил, что связь с Центром полетов и Кораблем отключена. Он проверил ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛИ, и в ответ вспыхнул красный сигнал: ВЫКЛЮЧЕНО.

— Почему нет связи?

— У нас нет времени на пустые разговоры, — ответил Рут.

Кабина вздрогнула, заскрежетала, ударилась об пол, а потом стала медленно подниматься через раскрывшийся потолок. Гигантский аэростат начал отклоняться вправо, и кабина с трудом вписалась в отверстие в потолке ангара. За считаные секунды внизу пронеслись здания окраины колонии, окрашенные в причудливые цвета утренними солнцами.

Пальцы Рута мелькали над переключателями панели: он контролировал отклонение, менял очертания оболочки аэростата, придавая ему сходство с большим надутым парусом.

— Полет может оказаться нелегким, — сказала Там.

Она чувствовала, что между Рутом и Никки назревает конфликт, и была в растерянности от амбивалентности своих симпатий. «Я слишком стара для роли курицы-наседки, — сказала она себе. — Проект слишком важен для выживания колонии. Никки придется положиться на себя».

Рут привел в действие двигатели аэростата, стараясь экономить драгоценное горючее. Кабина сильно раскачивалась над местностью, где доминировали высокие обожженные скалы и бледно-желтые водоемы.

— Никки, — окликнул поэта Рут.

— Да.

— Если тебя затошнит, воспользуйся бачком, который стоит слева от тебя. Постарайся, однако, сдержаться; нам может потребоваться твоя помощь, а это тебя отвлечет.

«Он намеренно меня дразнит, — подумал Никки. — Будь я проклят, если меня затошнит. — Потом, с некоторым опозданием, подумал: — Может быть, он специально провоцирует такую реакцию».

В голосе и поведении Рута вообще чувствовалась нарочитая снисходительность; он словно говорил Никки: «Ты здесь никому не нужная помеха, но постарайся быть не слишком большой помехой».

Опасность… постоянная опасность. Таково было предостережение Корабля, и Никки поклялся себе никогда об этом не забывать.

Флоутер несся теперь на высоте около тысячи метров над волнообразными песчаными холмами с полосками узловатого кустарника на склонах и в низинах. Гондола сильно раскачивалась, давая сильный крен. Горизонт пылал поистине дьявольским огнем.

Никки приходилось испытывать подобную качку на тренажерах Корабля, но то были просто детские забавы по сравнению с тем, что происходило сейчас. Но почему отключена связь с диспетчером и Кораблем? Если полет затянется, то, возможно, появятся данные, которых нет в Корабельном банке. Возможно ли такое? Никки не мог не почувствовать в действиях Рута какое-то зло, направленное против Корабля.

Зачем Корабль внушил мне уверенность в том, что я готов к жизни на Медее?

Было совершенно очевидно, что изменились сами базовые правила выживания. Никки ощутил стеснение в груди. Он чувствовал себя так, как будто его предали.

— Никки, ты будешь следить за работой систем, — сказал Рут. — Я могу управлять машиной в любых условиях, а Там — лучший мастер по данным. Гомеостаз — это область твоей ответственности. Ты знаешь, что такое гомеостаз?

— Способность организма сохранять постоянный состав своей внутренней среды.

— Отлично. Без связи с Центром мы не можем автоматически отслеживать состояние некоторых важных систем флоутера. — Рут нажал какую-то кнопку в дальней правой стороне своей панели. — Твое оптическое устройство будет считывать все необходимые уровни активации и определять их приоритетность. Там.

Она подняла голову и посмотрела на Рута. Они вели себя так, словно находились на учебной презентации. Там сказала:

— Если приоритетность один, то необходимо обратить внимание на поступление гелия и проверить показания его количества по предписанному протоколу. Если приоритетность десять, все дело в состоянии охладителя в баке питьевой воды — не обращайте внимания на такие данные. Если есть вопросы, задавайте.

Никки неуверенно включил систему считывания количества поступающего гелия, пока они набирали высоту, прочитал данные и бросил взгляд на землю. Они поднимались быстрее, чем можно было предположить по данным об объеме гелия. Он проверил это. Даже самые горячие воздушные потоки не могли значительно изменить свойства и объем гелия, заполнявшего баллон аэростата флоутера. Он посмотрел на вздувающуюся оболочку, потом снова на приборы.

— Рут?

— В чем дело? — Он даже не пытался скрыть раздражение.

— Мой индикатор показывает, что плотность гелия составляет 2,9 кг на кубический метр. Откуда поступление? Должно быть не больше 2,76.

Вместо ответа Рут сосредоточился на своей панели и приборах. Полет становился все более жестким. Толчки, сотрясавшие гондолу после каждого маневра, становились сильнее, усиливался и крен. Каждое такое отклонение стало похоже на свободное падение. Сквозь прозрачную крышу Никки видел, что на корпусе аэростата появились четырехметровые продолговатые вздутия, колебавшиеся, как волны, пробегавшие по всей длине и ширине аэростата. Кабина вертелась и качалась так, что Никки пришлось надвинуть капюшон, чтобы не болталась голова. Несмотря на все это, он все же впервые посмотрел на морской берег, над которым играли гневными цветами теснившиеся над берегом облака. Флоутер достиг уровня верхних ветров, с ревом несшихся с моря.

— Рут?

— Я слышал тебя. Не обращай на это внимания.

В голосе послышался явный упрек.

Словно для того, чтобы разрядить обстановку, Там сказала:

— Нам сегодня не очень повезло, Никки. Для того чтобы выбраться, нам надо преодолеть этот ветер и пролететь над морем.

От следующего толчка кабина взлетела над мешком аэростата, а затем рухнула вниз с высоты пятнадцать метров, резко натянув стропы. Там и Рут, казалось, не обращали ни малейшего внимания на эту жуткую болтанку, продолжая невозмутимо делать свое дело. Никки почувствовал, что у него начинается носовое кровотечение. Он вытер нос рукавом. На ткани осталось красное пятно.

— Никки, что у нас с компрессором? — спросил Рут.

Он нажал соответствующую клавишу, едва оправившись от толчка, но все же не перестав удивляться тому, что ни Там, ни Рут не проявили никакого интереса к аномально высокой плотности гелия. Гелий — это основа выживания флоутера. Утечка, утрата температурного контроля, дефект клапана и любой из сотен других деталей могли привести к падению в море, в пустыню или на скалы. Упасть здесь на землю было равносильно смерти. Ни один человек не может выжить в затененных участках, где свирепствуют стремительные и беспощадные хищники. Во всяком случае, без поддержки Центра или Корабля… но Рут отсек их от возможной помощи. Зачем?

— Что у нас с компрессорами? — еще раз спросил Рут.

— Работают в нормальном режиме, — ответил Никки.

— Не заставляй меня повторять вопросы дважды.

Никки принял это к сведению и подумал: «Мы поднимаемся».

Он решил, что пока не будет переживать по поводу гелия, если это не волнует остальных.

Рут скорректировал курс. Флоутер двигался теперь против ветра к белым бурунам береговой кромки.

Всякий раз, когда Никки мог оторваться от приборов, он смотрел вперед, туда, где ветер и косой прилив Медеи взрывали поверхность моря темными брызгами и пеной. Он видел, что они приближаются к большой бухте. Никки оценил ее протяженность приблизительно в десять километров, потом в двадцать, а потом понял, что внутри ограниченного пространства Корабля он не научился оценивать большие расстояния.

Берега залива были высокими, крутыми и скалистыми, труднодоступными для людей и демонов. Между скалами и водой протянулась узкая полоса приливной зоны, а потом, когда они приблизились еще больше, Никки заметил под поверхностью моря обширные заросли бурых водорослей. Слои этих растений свертывались и развертывались, насколько хватало глаз. Волны у гребней были окрашены в зеленый и желтый цвета.

Никки старался не упустить ничего, и ему приходилось делить свое внимание между покрытым бурыми водорослями морем и показателями несоответствия плотности гелия в баллоне аэростата. Плотность превышала две целых девять десятых. Эффективность превысила сто десять процентов, и он не мог понять Рута и Там.

Там, занятая своими обязанностями, старалась отвлечь Никки. Он не должен обращать внимание на несоответствия показателей гелия, пока не должен. Она говорила спокойно, стараясь заставить его сосредоточиться на ее голосе.

— Что бы ни провоцировало избыточное раздувание газовых мешков этих цветов, такое случается при интенсивной солнечной активности. Мы знаем, что эти цветы как-то общаются друг с другом. Рут и я считаем, что это очень сложная система общения высокого порядка.

— Они совершенно разумны, — сказал Рут.

— Но их клеточное строение вегетативное, это же растения, — возразил Никки.

— Вы думаете, разумность свойственна только животным? — спросила Там.

Рут презрительно усмехнулся:

— Это иной, новый мир, и если в природе существует один неписаный закон физико-биологически-социальной вселенной, то этот закон гласит: в мире возможно все, если для этого есть условия и со временем это действительно может произойти.

— Они общаются, — сказала Там. — У них социальное поведение, которое основано на общении. Вы же слышали их пение.

Прежде Никки думал, что он единственный человек, который назвал звуки, издаваемые этими шарами, пением. Он вспомнил, как на Корабле слушал записи этих странных звуков — стоны, завывания, писк и хрюканье. Люди на борту Корабля время от времени проигрывали эти записи просто для развлечения, но Никки проигрывал их часто, они убаюкивали его… Чем? Ритмом? Он часто задумывался над природой этих звуков. Древние поэты ведь нередко очаровывались поэзией языков, даже не понимая их.

Он с опозданием сосредоточился на словах Там. Она знала, что он часто слушал записи этих песен. Не поэтому ли его выбрали?

— Пение предполагает наличие певца, — сказал он. — Почему бы не взять несколько образцов на время или изучить старые растения, которые подбираются близко к базе?

Там бросила на Никки недоуменный взгляд. Он что, серьезно?

— Они поднимаются вверх под действием водорода, — сказала она. — Как можно захватить и удержать огненный шар, зажигательную бомбу? Но даже если они не взорвутся, то рассыплются. Захватить их мы не можем, это не обсуждается.

— Что мы изучаем? — задумчиво спросил Рут. — Нам нужны точные данные. Чем меньше у нас контакта с ними, тем точнее данные. Мы подобны физикам, которые вынуждены вникнуть в мир частиц, чтобы изучать этот феномен.

— Насколько велико наше влияние на них? Или это их собственное поведение? — спросила Там.

Все это было верно, но Никки не мог избавиться от дурного предчувствия. Рут пытается направить меня и Там по ложному пути — сознательно или подсознательно. На что они меня нацеливают?

— Никогда не знаешь, даешь ли ты исследуемому объекту намек на то, чего ты от него ожидаешь, влияя таким образом на исход опыта, — сказала Там. — Кроме того, Рут открыл некоторые поразительные факты о наших растительных друзьях там внизу.

Никки ожидал, что они расскажут ему об этом более подробно, но Руту пришлось заняться управлением и корректировать курс, потому что изменилось направление ветра. Сначала Рут выключил двигатели, потом компрессоры, и теперь аэростат дрейфовал по ветру. Были видны мощные желто-коричневые волны, перекатывающиеся через водоросли.

— Во время цветения тысячи их выходят из воды, — сказала Там. — Но ветер и электрическая активность позволяют лишь немногим из них закрепиться на суше.

Рут выпускал газ, снижая флоутер к морю. Высота уменьшилась до пятисот метров, и высокие скалы, окаймлявшие залив, создавали обманчивое впечатление покоя среди бурной поверхности остального моря.

— Смотрите! Туда! — воскликнула Там, указывая куда-то мимо Рута.

— На семь часов, — подсказал он.

Сначала Никки видел только волны и бурый бульон, клубившийся над водорослями. Потом медленно начали образовываться пузыри, которые стали подниматься вверх. Каждый был окрашен в свой цвет — фиолетовый, зеленый или желтый. Каждый пузырь тащил за собой хвост из самого себя, словно стебелек, на котором покачивался шар, был прикреплен к водорослям. По мере роста эта пуповина становилась все тоньше, а затем рвалась. Мешки, освободившись, взмывали вверх и в течение нескольких секунд начинали переливаться всеми цветами радуги. Вода и воздух играли пляшущими цветами.

Рут включил наружные сенсоры, и сквозь пронзительный визг ветра они услышали звуки, издаваемые газовыми мешками, — и звуки эти напоминали музыку флейты, свистки со странными каденциями.

Никки всеми фибрами своей души ощутил, что эти звуки обращены непосредственно к нему. От этого ощущения у него заныло между лопатками. Он был одновременно воодушевлен и подавлен, но не мог определить причину. Ему было трудно поверить в опасность посреди этой воздушной красоты, но он знал, что шары могут опуститься на строения колонии, а если их не остановить, то они могут предать огню все, к чему прикоснутся.

— Они — мечта, дивный сон, — прошептал Никки. — Это воплощение красоты из детских снов.

Ни Рут, ни Там не отреагировали на эти слова. Все трое как зачарованные, качаясь на ветру, наблюдали, как тысячи разноцветных шаров, раздуваясь, поднимаются все выше и выше над бурным морем.

Никки слушал соблазнительные, как пение сирен, звуки этих чудных флейт, которые поднимались все ближе и ближе к их гондоле, слыша отдельные голоса, выделявшиеся из общего хора. Никки снова прошептал:

— Эти звуки напоминают мне о детях Корабля. Они вылезают из своих кроваток и идут к шкафчикам одеваться. Когда они собираются там, то начинают подбадривать друг друга своим лепетом.

Там посмотрела на него с неожиданной нежностью:

— Хотелось бы мне посмотреть на детей. Я не видела ни одного ребенка уже девяносто лет.

Рут рассмеялся жестким грубым смехом, а когда она недоуменно посмотрела на него, он откашлялся и снисходительно произнес:

— Там, из этих девяноста лет ты больше пятидесяти проспала в морозильной камере. Посмотри туда. — Он протянул руку туда, где весь горизонт был закрыт газовыми шарами, которые летели ввысь, сталкиваясь друг с другом на капризном изменчивом ветру. — Этих детей видели только мы трое. Мы видели их рождающимися… или вылупившимися.

— Это меня не утешает, — ответила она.

«Какой странный речевой оборот», — подумал Никки. Он почувствовал себя человеком, подслушавшим интимный разговор, исполненный глубокого и важного значения.

Никки снова посмотрел на свою консоль, все еще любопытствуя по поводу гелия, но еще больше думая о виденных им цветах.

— Там и я наблюдали в этом году четыре цветения, — сказал Рут. — Никки, ты суеверен?

«Он снова меня подначивает», — подумал Никки. Заговорив, он не смог скрыть возмущения и обиды:

— Есть определенные вещи… силы, которые можно измерить. И вы правы, возможно все; может быть, удача работает именно так. Но я бы не назвал себя суеверным.

— Отлично! — воодушевленно воскликнул Рут. Он посмотрел на Там, которая регулировала наружные мониторы. — После четырех полетов сюда из четырнадцати членов экипажей в живых остались только мы двое.

Никки почувствовал невероятную пустоту внутри, и отнюдь не из-за болтанки. Он вдруг понял, что находится в реальной опасности, что сейчас его не способен защитить никакой Корабль. Здесь он беззащитен перед опасной враждебной стихией.

Постоянная опасность.

Не это ли имел в виду Корабль?

Раздумывая об этом, Никки понял, что это слишком простое толкование. Корабль имел в виду что-то еще, напутствуя его и предостерегая.

— Послушайте!

Там заговорила о том, как ей удалось усилить чувствительность наружных сенсоров. Неуверенный младенческий лепет поднимающихся шаров превратился в бестолковый гомон, а затем послышались короткие выкрики охваченных паникой существ.

Эти голоса вызвали неожиданный отклик у Никки. Он почувствовал, как его самого захлестывает паника.

Зло!

Зло!

Зло!

Он даже не понимал, звучит ли этот крик в его сознании или он кричит сам. Но крик буквально рвался из груди, застывая в горле. Он с ужасом, словно со стороны, наблюдал, как его затянутый в перчатку кулак обрушился на панель управления, как он принялся остервенело расстегивать пряжки ремней безопасности, срывая с себя сбрую.

При этом он видел, как Рут наблюдает за ним со стороны, холодным взглядом клинициста-экспериментатора. Рут молчал, никак не реагируя на поведение Никки.

Там взяла обязанности Никки на себя, переключив его панель на свою. Главное — флоутер! Тем же движением она активировала запирающий механизм, который зафиксировал Никки в его кресле. Он дико кричал и бился и извивался, словно пойманное в капкан животное.

Почему Рут не делает попытки ему помочь?

Но Рут вместо этого сосредоточил все свое внимание на ближайшем цветном пузыре.

— Там, посмотри: что это?

Она посмотрела в указанном же направлении и увидела тысячи бурлящих сфер, слившихся в кипящую массу зрительно воспринимаемого вопля. Цвета пламенели. Звук стал ослабевать. Лишь несколько мешков сумели избежать этой самоубийственной пляски, и Там по опыту знала, что эти уцелевшие шары сейчас собьются в стаю и направятся к колонии с намерением ее поджечь.

Ветер усилился, подхватывая и взрывая теснившуюся внизу массу. Вопли стихли, большая часть пузырей лопнула и сдулась, покрыв поверхность моря рваными кусками ткани. Лишь немногие уцелевшие пузыри двигались в направлении суши.

Никки испустил мучительный стон и потерял сознание.

— Как это все интересно, — флегматично произнес Рут. — Мы были правы, затребовав этого молодого человека.

— У него кровоточат руки. Что делать? — спросила Там.

— Нам надо спастись и возвратиться в колонию. С молодым человеком ничего не случится до того, как мы передадим его медикам.

— Почему ты всегда прав? — спросила Там.

— Спокойно, Там. Это моя обязанность — всегда быть правым. Именно поэтому мы до сих пор живы, а все остальные погибли.

— Я все же хочу, чтобы мы предупредили колонию. — Она кивнула в сторону уцелевших шаров, которые устремились за скалы, к колонии.

— Атакующих очень мало, охрана легко справится с ними, — успокоил ее Рут.

Никки проснулся от тихого звука нескольких голосов. Говорили медики, в голосах их слышалась профессиональная озабоченность. Потом заговорил женский голос:

— Хорошо, значит, мы оставляем его у вас.

Никки открыл глаза и в нескольких миллиметрах перед собой увидел бежевую стену. Он лежал на кровати под грубым шерстяным одеялом. Кровать. Да, он лежал в кровати. Руки сильно болели; в воздухе чувствовался резкий запах дезинфекции.

Он медленно перевернулся на спину и увидел, что на краю кровати сидит Там, читая данные на распечатке, которая выползала из биостатора, установленного в изножье кровати. Он лежал в своей комнате. Люк был открыт, и в проеме, облокотившись на стену, стоял Рут, внимательно наблюдавший за происходящим. Смотрел он, впрочем, не на Никки, а на Там.

— Я рада, что ты очнулся, — сказала Там. В ее голосе прозвучало искреннее сочувствие.

Рут улыбался.

Никки чувствовал жестокие спазмы в животе. Руки болели. Он поднял их, посмотрел на прозрачную наклейку из клеточного пластыря. Разверстые многочисленные раны, словно улыбаясь, смотрели на него сквозь наклейку, и он вспомнил, как однажды на Корабле, в детстве, он упал и порезал ногу. Тогда его настоящая мама заклеила ему рану клеточным пластырем.

— Тебе понравится клеточный пластырь, — сказала она тогда. — Рана затянется быстро, а ты сможешь следить за заживлением.

Тоса Никки… что с тобой сталось?

— Что бы это ни было, оно произошло, когда взлетели цветы, — сказала Там. Она выключила биостатор и испытующе посмотрела на Никки своими синими глазами. — Нам надо знать, что произошло.

Никки снова отвернулся к стене. От слов Там он вновь ощутил панику… и дикий страх. Он вспомнил, как бил кулаком по консоли, как кричал… как пытался бежать от… от чего? Из собственного тела? Как такое вообще стало возможно?

— Вспоминай, вспоминай, нам надо это знать, — заговорил Рут.

Никки уже заранее знал, какие вопросы они будут ему задавать. Не испугался ли он высоты? Закрытого пространства? Людей? Смерти? Они, конечно, прочитали все сделанные о нем на Корабле записи и знают, что ни на один из этих вопросов он не ответит утвердительно. Если не считать вопроса о смерти. В этой реакции было что-то животное, и Корабль не сможет ее объяснить.

— Это был трудный полет, — сказала Там, — и к тому же твой первый полет. Он был очень тяжел для тебя?

Никки вспомнил краткую инструкцию, полученную им на Корабле в возрасте шестнадцати лет.

В течение пятисот лет человеческой истории большинство людей считало поэтов низшими существами. Остатки этого предрассудка живы до сих пор; он прочно гнездится в человеческой психике.

Никки повернул голову и посмотрел на Рута:

— Вы не воспринимаете всерьез мои слова?

Рут был, кажется, искренне удивлен:

— Возможно, что это так. Но помни, что мы находились в реальной, а не имитационной опасности. Она была настоящей.

Там коснулась плеча Никки:

— Мы потеряли тебя, когда Рут сказал тебе о других экипажах. Это могло…

— Нет, я сам не понимаю, что со мной тогда произошло; я знаю, однако, чего не произошло. Когда мы вернулись?

— Около пяти часов назад, — ответила Там. — Ты голоден?

От одной мысли о еде его едва не вырвало.

— Нет, нет, есть я не хочу. У вас есть подробная запись полета?

— Да, есть полная запись, — ответил Рут. — Хочешь ее посмотреть?

Ему показалось или Там действительно метнула на Рута протестующий взгляд?

— Может быть, дадим ему прийти в себя и оправиться? — спросила она.

— Пусть решает сам, — ответил Рут.

— Принесите их, — потребовал Никки.

— Нам придется отвести тебя туда, — сказал Рут.

В голосе Рута Никки услышал напряженное ожидание.

— Почему? — удивленно спросил Никки.

— Нам придется использовать консоли флоутера. Все остальные подключены к системам связи с колонией и… Кораблем. Независим только флоутер.

— Но почему?

— Мы думаем, что Корабль отрицательно влияет на выполнение нашего проекта.

— Кораблю не надо влиять на такие вещи. Корабль — Бог.

Рут шагнул к Никки:

— Так говорит сам Корабль. Но Корабль знает только то, что видит сам. Как и всякое другое существо, Корабль может произвольно обращать внимание на одни вещи и игнорировать другие.

— Но Корабль бессмертен! — запротестовал Никки. — Не ограниченный временем Корабль мог бы…

— Корабль располагал тобой всего лишь восемнадцать лет, — сказал Рут. — Сколько времени ты сам будешь располагать собой? Пятьсот лет? Тысячу? Больше, чем…

Рут замолчал, увидев, что Никки отвернулся и потер лоб заклеенной пластырем рукой.

— Мы идем? — спросила Там. — Или ты…

— Нет, давайте просмотрим записи.

Она помогла ему встать, и только теперь Никки с удивлением заметил, что на нем та же одежда, в какой он был в аэростате. С него сняли только накидку и порванные перчатки.

Они молчали по дороге в ангар и заговорили, только оказавшись одни во флоутере.

— Что, если Корабль выбрал для прослушивания то, что вы там говорили? — спросил Никки.

— Думаю, что Кораблю наскучило слушать то, что мы говорим, — отшутился Рут. — Но зато мы развлекаемся от души.

От такого ответа Никки растерялся. Он стоял в тесноте кабины и молчал, пока Рут готовил аппаратуру для воспроизведения. Какой уверенностью веет от этого Рута! Все его движения были быстры и выверены, и, похоже, он не испытывал ни малейшего чувства вины. Там — при том, что она не выказывала черствости — активно помогала Руту и торопилась, словно понимая спешность и неотложность ситуации. Вот где зарыта собака! Надо было вовремя выполнить какую-то задачу. Но Там при всей ее самоотверженности чего-то… или кого-то боялась.

Она боится Рута!

— У вас есть доказательства того, что Корабль влияет на ваш проект? — спросил Никки.

— Боюсь, что это не предположение, — ответила Там.

— Но даже если это и так, то Корабль…

— Все готово для воспроизведения, — объявил Рут. Он обернулся и посмотрел на Никки. Это был взгляд лаборанта на подопытное животное.

— Доказательства, — упрямо повторил Никки.

— Мы покажем их тебе позже, — сказала Там. — Это стало совершенно ясно, когда мы спросили у Корабля, в чем заключается цель создания колонии.

— Вы спросили у Корабля о его целях?

— Тебя ужасает сам факт такого обращения? — спросил Рут.

— Мне приходилось играть с Кораблем в вопросы и ответы, — ответил Никки. — Если я задавал вопрос, Корабль всегда честно на него отвечал. Но Корабль не всегда формулировал ответ понятными мне словами.

— Ты пытаешься оттянуть прослушивание записи? — спросила Там, кивнув в сторону консоли, которую Рут уже включил.

— Нет, пусть продолжает, — возразил Рут. — Не пытался ли Корабль вводить тебя в заблуждение или специально обманывать?

— Это было бы нарушением правил игры, — ответил Никки. — Это было бы нечестно, но… Корабль учил, что ответ иногда содержится в формулировке вопроса.

— Насколько ты доверчив? — поинтересовался Рут.

— В вопросе — ответ? — переспросила Там.

Рут подался вперед, ожидая ответа Никки. Как поэт понимал свою роль в достижении целей Корабля… в чем бы эти цели ни заключались?

— Продолжай.

— Корабль отвечал на философские вопросы обычными разговорными словами, — заговорил Никки. — Скоро я понял, как надо играть в философские игры. Потом Он переходил к сложным математическим построениям, которые я заучивал для того, чтобы находить верный ответ.

— То есть ты сам отвечал на свои вопросы? — спросила Там.

— В какой-то степени. Я учился задавать вопросы в достаточно специфичной манере, чтобы быть в состоянии понять ответ. Потом я понял, что форма вопроса задает язык ответа. Более того, в точно заданном вопросе содержится и информационная составляющая ответа.

— Почему ты сейчас так подробно рассказываешь об этой игре? — спросил Рут.

— Потому что… хотя вы задаете мне вопросы о Корабле, вы уже отвечаете на вопрос о том, ведет ли Он какую-то свою игру. В этом заключается правило игры.

— То есть чем лучше ты формулируешь вопрос, тем меньше вопросов тебе приходится задавать, — сказала Там. Она посмотрела на Никки так, словно видела его в первый раз. Ей показалось, что в ее сознании появился какой-то проблеск скорого и возможного освобождения.

Рут сердито почесал подбородок.

Никки посмотрел на готовую к работе аппаратуру и вспомнил вопрос, который он задал во время полета к цветам.

— Когда я сегодня спрашивал насчет гелия, то в моем вопросе и по форме, и по языковому выражению уже содержался ответ. На уровне медейского моря плотность гелия должна равняться 2,76 кг на кубический метр. По приборам выходило 2,9. Это нормальное значение для водорода.

Рут покосился на запертый люк по правую руку, а потом снова перевел взгляд на Никки.

Там затаила дыхание.

— Ты хочешь сказать, что мы летаем на водороде? — спросил Рут.

— Да, мы летаем на том же газе, что и шары. Этот газ легко воспламеняется в наэлектризованной атмосфере Медеи. На самом деле, флоутер — это гигантская летающая бомба.

Рут рассмеялся.

Там вздрогнула.

— Что вас так насмешило? — вспылил Никки. Он почувствовал, что сделал сейчас именно то, чего от него ждали, и это не сулило ему ничего хорошего.

— Корабль утаил множество касающихся тебя записей, — сказал Рут. — Там предположила, что это связано с какими-то социальными или нравственными проблемами. Это так, Там?

Она в ответ отрицательно покачала головой.

— Тогда что ты предположила?

— Что Корабль хочет окружить Никки ореолом таинственности.

— Да! Мы не знаем, что ему известно.

— Как вы смогли заменить гелий водородом? — спросил Никки. — Если бы об этом узнали наземные техники, то вы сейчас не летали бы на флоутере, а работали в свинарнике метлами и лопатами.

— Но они знают, — сказала Там. — Это самая меньшая из всех опасностей. — Она посмотрела наверх, на надутый водородом баллон аэростата.

— Это единственный флоутер, которые не атакуют газовые шары, — сказал Рут. — У нас отличный наземный экипаж, самый лучший. Хорошие техники готовы пойти на риск, чтобы сохранить флоутер.

— Кто еще об этом знает?

— Никто.

— Может быть, знает Корабль, — произнесла Там.

— Корабль — это никто, — отрезал Рут.

Там прижала ладони ко рту.

Никки услышал холодную расчетливость в голосе Рута и внимательно на него посмотрел. Кощунствует, чтобы поразить нас! Но поведение Рута могло иметь и иные основания. Чего еще он хотел?

— На сегодня загадка заключается не только в том, что ты запаниковал, — сказал Рут, — но в том, что запаниковали газовые мешки. Почему? В нашем полете была только одна особенность — твое присутствие на борту.

— Вы хотите сказать, что, когда вы летите на водороде, цветок может приблизиться к флоутеру и не атаковать его?

— Они, как правило, просто игнорируют нас, — сказала Там.

Никки посмотрел на консоль.

— Давайте посмотрим, что же произошло сегодня.

Рут включил воспроизведение. Вспыхнули три экрана с видами полета и звуками, воспринятыми сенсорами. Никки, смотревший теперь на три экрана, понял, что все время полета его спутники внимательно за ним наблюдали. Он закрыл глаза, когда начались кадры, на которых он потерял контроль над собой. Страх? Он не ощущал ничего, кроме паники, да и она возникла не сразу. Он мог подавить ее усилием воли. Но когда он слушал свои дикие вопли и скрипучий писк газовых сфер, в сознании вдруг возникло другое воспоминание. Он ясно увидел флоутер со стороны и решил, что это — гигантский цветок. Изображение возникло само, было очень отчетливым, а сам он ощущал, что падает, падает вниз из гигантского цветка — флоутера.

Видение кончилось. Оно вдруг выключилось, как изображение после остановки воспроизведения.

Он открыл глаза и жестом попросил Там выключить консоль. Она повиновалась.

— Ну, что скажешь, Никки? — спросил Рут.

— Почему вы начали летать на водороде?

— Потому что на водороде летают эти цветы.

— Что происходило, когда вы летали на гелии?

— Они подлетали на расстояние около двадцати метров от флоутера и принимались кричать, а потом выпускали водород и погибали.

— Кричали, говорите. Так же, как сегодня?

— Похоже.

— Как погибли другие экипажи?

— Некоторые упали, некоторые погибли, пытаясь добыть оболочку лопнувших шаров до того, как они разрушались.

— Вы приказывали людям покидать флоутер?

— Это были добровольцы.

— Вы добыли оболочку?

— Нет.

— Что вы можете сказать о вертолетах?

— Мешки не подлетают близко к ним.

— Почему нельзя добыть кожу цветов с вертолетов?

— Вертолет порождает сильные воздушные потоки, которые рассеивают фрагменты шаров.

— Или до них первыми добираются демоны, — добавила Там.

Никки обернулся к ней:

— Вы приземлялись на поверхность?

— Дважды. Рут был на поверхности четыре раза.

— И какие впечатления?

— Не самые приятные.

— Зачем вам была нужна их оболочка?

— Нам нужны любые данные.

— Но есть же и старые цветы? Вы могли к ним подобраться?

— Когда мы приближаемся, они улетают. Каким-то образом они сигнализируют о нашем приближении остальным, и те либо используют весь свой водород для бегства, либо просто падают и разрушаются.

— Почему Корабль не снабдил меня этой информацией?

— Спроси у Корабля, — едко ответил Рут.

— Старые цветы предупреждали молодых о нашем приближении, — сказала Там. — Мы наблюдали это много раз.

— Но они не обращают на вас внимания, когда вы летите на водороде?

— Да, на расстоянии. Самое главное — они не атакуют.

— Как они атакуют?

— Они нападают как камикадзе — один или несколько старых цветов. Нападают они сверху. Следует статическая вспышка и взрыв при ударе об обшивку аэростата.

Рут резко опустил руку ладонью вниз. Хлоп!

— Что происходит с оболочкой газовой сферы, когда она падает на воду?

— Она быстро превращается в грязь, которая исчезает после первого же дождя, — ответила Там.

— Но на суше оболочку съедают демоны?

— С большим аппетитом, — сказала Там. — Потом происходят странные вещи.

— Мне кажется, мы пришли сюда для того, чтобы выяснить, почему Никки впал в панику, нет? — спросил Рут. Было ясно, что он хочет отвлечь Там от ее рассуждений.

Однако отвлечь Никки ему не удалось.

— Какие странные вещи?

Она заметила недовольство Рута и немного поколебалась, прежде чем ответить:

— После поедания оболочки эти твари становятся абсолютно непредсказуемыми. Они перестают бояться других хищников, начинают бесцельно носиться по кругу, не обращают внимания на потенциальную добычу.

— Мы подозреваем, что в оболочках содержатся какие-то галлюциногены, — сказал Рут.

— Явление божества, — сказал Никки. — Прозрение.

Рут пожал плечами.

— Старые особи предпочитают дрейфовать над водой и на сушу направляются только для того, чтобы атаковать колонию, — задумчиво произнес Никки.

— Они также могут поднимать из воды разных животных, а потом бросают их с высоты, — сказала Там.

Никки удивился:

— Они не едят животных?

— Во всяком случае, мы этого не видели.

— Мы ни разу не видели, чтобы они что-то ели, — сказал Рут.

— Хорошо, Никки, скажи, что случилось с тобой там, над цветами? — спросила Там.

Она собирала и анализировала данные и чувствовала недовольство Рута.

— Я не могу внятно это объяснить. Думаю, что паника газовых сфер оказалась заразительной. И для меня тоже.

— Но откуда мы знаем, что это не цветы заразились твоей паникой? — спросил Рут.

— Я сказал то, что я думаю. Я не стал бы говорить неправду.

Говоря это, Никки вдруг ощутил, как внутри него растет что-то — таким ощущением всегда сопровождалось его поэтическое озарение. Они играют с ним в вопросы и ответы! Он чувствовал какую-то извращенность в способе этой игры, но форма была сохранена — суть формы. Не хватало только адекватного языка.

Что он знал о цветах?

Оболочки растворялись… грязь в воде исчезала. Смертоносные демоны суши пожирали их и… что? Галлюцинации? Прозрение? Цвета! Шары меняли цвет, когда начинали свистеть и лепетать. Даже в состоянии паники они меняли цвета.

Теперь он по-новому взглянул на Там: белые волосы, прозрачная кожа — изменить цвет и стать медейцем.

— Вы оба мне лгали, — сказал Никки.

Лицо Там залилось румянцем.

Рут заметил эту невольную реакцию и поморщился:

— И поэтому ты не хочешь говорить нам, что с тобой там происходило?

«Я заслужил это», — подумал Никки. Он задумался, почему он не хочет рассказывать им о том потустороннем видении, какое посетило его тогда, во время паники. Он снова припомнил ту картину. В ней несомненно был какой-то скрытый смысл, что-то фундаментальное. Флоутер должен был быть… объектом почитания, уважения. Его нельзя атаковать. Но он… опасен… он смертельно опасен. От такого предмета надо убегать. Ты вынужден от него убегать.

Вынужден!

— С помощью водорода вы останавливали атаку, — сказал Никки. — Но этим вы не предупреждали панику.

— Они перестали подлетать близко к нам, — сказала Там. — Паника начиналась на все большем и большем расстоянии…

— Там! — Рут уже не скрывал своего раздражения.

— Мы должны ему это сказать. Это неправильно.

— Он до сих пор что-то скрывает, — прорычал Рут.

— Это неважно. Мы должны быть откровенны с ним.

— Там, ты же согласилась…

— Но у нас нет больше причин соблюдать соглашение!

— Надеюсь, ты удовлетворена! Ты сама притупила инструмент, с помощью которого мы могли бы… — Рут в отчаянии вскинул вверх обе руки.

Никки в недоумении переводил взгляд с Рута на Там. Рут по-прежнему был скрытен, но в каждом движении, в каждом слове Там были какие-то сигналы.

— Вы ощущали панику? — спросил Никки у Там.

— Во время первых двух полетов, когда они приближались, но не в этот раз. Рут…

— Я никогда не впадал в панику, — сказал Рут.

Это было самое откровенное признание Рута, сделанное в присутствии Никки. Этот человек начисто лишен эмоций и чувств. Он имитирует эмоции, зная, какими из них надо реагировать на разные ситуации.

Действительно ли Рут злился или просто расчетливо имитировал гнев, устраивая представление?

— Почему ты спросил, впала ли я в панику? — поинтересовалась Там.

— Чего еще вы ждете от поэта? Вы взяли меня сюда, предполагая, что я более чувствителен, чем вы. Вы надеялись, что я смогу увидеть причину паники.

— И ты ее увидел? — спросил Рут.

— Измените цвет флоутера, — сказал Никки. — Уберите оранжевую краску.

— Зачем?

— Потому что именно поэтому они идентифицируют аэростат как угрозу.

— Я не стану спрашивать, как ты до этого додумался, — сказал Рут. — Не думаю, что у меня есть время разбираться в форме каждого вопроса. — В его голосе отчетливо звучала расчетливая насмешка, но Никки проигнорировал ее. Это была часть игры Рута. Он играл по таким правилам.

«Для начала надо выучить язык Рута, — подумал Никки. Он еще раз напрягся: где он слышал этот мужской голос? Он никак не мог этого понять. — Почему я не могу вспомнить?»

— Следующий вылет запланирован на рассвете, — сказала Там и посмотрела на Рута. — Ты хочешь сказать, что готов перекрасить флоутер?

— Конечно! Никки прав. Именно для этого мы и взяли его сюда.

Она посмотрела на часы, укрепленные на консоли.

— Но рассвет…

— Техники будут работать всю ночь, — сказал Рут. — Помоги Никки вернуться в комнату. У него был сегодня трудный день.

В словах Рута не было заботы, но лишь решение. Никки сделал то, что от него требовалось, а теперь он только мешает.

Там тоже почувствовала это. Первое, что она сказала, когда они вошли в комнату Никки, было:

— Не обижайся на Тома. Единственное, ради чего он живет, — это проект.

«Теперь он снова стал Томом, — подумал Никки. — Но в глаза она его так никогда не называет».

Он сел на кровать, откинулся на стену и закрыл глаза. Как же хороша эта кровать. Звонкий щелчок заставил его открыть глаза. Там выдвинула из стены складной стул и села напротив Никки. Их колени почти соприкасались.

— До рассвета уже недолго, — сказал он.

Она тряхнула головой, как будто его слова были докучливыми насекомыми, от которых следовало просто отмахнуться.

— Дай я посмотрю твои руки.

Он протянул к ней руки, и она осмотрела кожу под наклейкой.

— Заживление достаточное. Надо снять наклейку.

Он кивнул.

Она аккуратно сняла пластырь. Какие мягкие у нее движения, как нежно и осмотрительно она это делает. Его приятно удивило ее напряженное внимание.

— Твоя мать, — заговорила она, не поднимая головы от пластыря. — Я просмотрела ее архив, пока ты был без сознания.

«Почему мне вдруг стало холодно?» — подумал он.

Она посмотрела на него, потом снова занялась наклейкой. От рук исходил слабый запах лечебных мазей.

— Почему твоим учителем на Корабле, когда ты был маленьким, стала твоя мать?

— Она попросила об этом Корабль, и Он дал согласие.

— Чему она тебя учила?

— Многим вещам. Например, тому, как очищать свои ум и сознание. Ум плохо работает, если сознание захламлено и находится в смятении. Его заклинивает… его пожирают вопросы и отвлечения.

Она бросила последний кусок пластыря в мусоропровод, но продолжала держать его за руки.

— Как же ты очищаешь сознание?

— Я выбрасываю из него все вещи, одну за другой, а потом сосредотачиваюсь на последней, затем отбрасываю и ее и начинаю думать о пустоте, которая после этого остается. Таким образом, я не измышляю себе вещи, я их просто знаю.

— Ты хочешь сказать, что после всех твоих вопросов, после анализа наших данных, всей информации ты опираешься исключительно на интуицию?

Он улыбнулся ее очевидному удивлению. Какие теплые и ласковые у нее руки, как истинны ее любовь и забота!

— Не совсем так. Я просто даю своему подсознанию принимать участие в принятии решений. Факты, записи, книги — все они служат естественным источником обучения.

— Но есть и множество малозаметных, скрытых данных, которые мы получаем на входе.

— Эти данные бомбардируют нас непрерывно, но мы по большей части их игнорируем, отфильтровываем.

— Как говорит Том, «мыслящее существо выбирает, на что ему смотреть».

— Это сказал Рут, а не Том, — возразил Никки.

— Что? — Она резко отдернула руки, словно Никки причинил ей боль.

— Он сказал это во флоутере. Там он Рут. Вы никогда не называете его Томом в глаза.

Она приложила руку к щеке. Кожа осталась белой и прозрачной, кровоток в месте давления не изменился.

— В самом деле? Интересно, почему я это делаю?

— Потому что он у вас одновременно находится в двух хранилищах — в сознательном и бессознательном.

Она внимательно посмотрела ему в глаза:

— Ты так легко это делаешь. Этому тебя научила мать?

— Корабль и мать.

— Кто-нибудь еще может так, как ты?

— Это способны делать почти все, но на самом деле не делает почти никто.

— Ты научишь меня?

— Этому невозможно научить, этому человек может научиться только сам.

— Но твоя мать…

— Она часто говорила мне об этом, и ее рассказы были чудесными. Она задавала мне упражнения на мышление, чтобы я развлекался ими, и это было очень похоже на игру, в которую я играл с Кораблем.

— Ты задавал вопросы, а она отвечала?

— Иногда она предлагала мне вопросы. Если я принимал вопрос и задавал его, то она могла не отвечать. Когда же она отвечала, то это было или «да», или «нет», или молчание.

— Молчание тоже считалось ответом?

— Иногда. Иногда же она могла ответить вопросом на вопрос. Если даже она что-то высказывала, это могло и не считаться ответом.

Она откинулась на спинку стула, обдумывая услышанное, закрыв глаза и расслабившись.

Никки не двигался, молча наблюдая за Там.

Там прислушалась к медленному ритму дыхания Никки. Она одну за другой расслабила все мышцы и почувствовала, как ее покидает напряжение, как перестают ныть руки и ноги. Ее дыхание мало-помалу совпало по ритму с дыханием Никки. Ей становилось все легче и легче; постепенно уходило все. Тело, воспоминания, потом рассыпалась мысль и о себе, и она, освобожденная от груза, поплыла по длинному коридору в теплых волнах, а в конце коридора виднелось ярко-красное пятно, и это был новый цвет, цвет Арго.

— Я вижу, — прошептала она, и все мысли о себе окончательно испарились из ее сознания.

— Там! Там?

Она пришла в себя от его голоса — тихого, но настойчивого, и от ощущения его руки на своем плече.

— Я не хотел вас будить, но, если мы на рассвете отправимся к цветам…

Она потянулась и вдруг заметила в его взгляде восхищение. Он восхищался ею как женщиной. Красивой женщиной. Она потянулась еще сильнее.

Он увидел это и улыбнулся:

— Ты невероятно красива.

Она тотчас выпрямилась, потянулась к аппарату связи у изголовья кровати и набрала код ангара. После нескольких гудков в трубке раздался нетерпеливый женский голос:

— Да?

— Рут на месте? Это Там Капуле.

— Мы очень заняты.

— Позовите его, это важно.

— Сейчас позову. Может быть, он подойдет.

После долгого ожидания в трубке раздался холодный голос Рута:

— Что случилось, Там?

— Вы уже выбрали цвет?

— Да, он будет пурпурным.

— Добавь к цвету красный. Пусть будет красным, как Арго.

— Почему? Хочешь потрафить эстетическим вкусам газовых мешков?

— Красный, как Арго, — настаивала Там. — И мы зайдем со стороны Арго.

— Где ты?

— Какая разница, где я?

Рут разразился неприятным смехом:

— Скажи Никки, что я согласен. Будет красным, как Арго.

Там покраснела и отключилась.

— Он увиливает, — сказал Никки. — Он не спросил, не учредили ли мы компанию или школу дизайна?

— Он думает, что красный — это твоя идея.

— Тебя это волнует? Я сейчас перезвоню ему и скажу…

— Нет! — Она положила руку ему на колено, но тотчас отдернула, словно обожглась. — Пусть так и будет.

— Хорошо, пусть будет так, а потом ты сможешь сказать, как все это происходит. — Он подался вперед, взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

Когда он отпустил ее, она сказала:

— Мы не должны…

— Почему? Потому что ты старше?

— Конечно, нет. Иногда мне кажется, что ты старше Рута.

— На свете нет никого старше Рута.

Слова эти вырвались спонтанно, и их истинность поразила самого Никки. На свете нет никого старше Рута. Но кто был тот человек с до боли знакомым голосом?

— Дело не в том, что у меня кто-то есть, — сказала Там. — У меня нет мужчины. Какое-то время я надеялась, что Рут… — Она умолкла, потом снова заговорила: — Я хотела сказать, конечно, Том, но Том существует только в надеждах, от которых я отказалась.

Он кивнул.

— Как ты заставляешь людей быть правдивыми? — спросила она.

Никки пожал плечами. Если и был какой-то ответ, то она его уже получила.

«Молчание — это тоже ответ», — подумала она.

Она хотела встать, но понимала, что любое ее движение только усилит сексуальное напряжение между ними.

Они оба вздрогнули от стука в дверь люка.

Никки откликнулся, пожалуй, слишком громко:

— Открыто!

На пороге стоял молодой техник из ангара. Темноволосый парень застенчиво улыбнулся. Он поставил на пол сумку, набитую записями. На левом рукаве комбинезона техника Никки заметил красное пятно цвета Арго.

— Это прислал Рут. Записи пения цветов. Он велел постараться найти в них какой-нибудь ритм.

Он вышел, закрыв за собой дверь, прежде чем они успели что-нибудь ответить.

Там стремительно встала.

— Я не позволю ему смеяться надо мной… над нами!

— Как ты не понимаешь, что именно такой реакции он и ждет?

Она безвольно села, как будто его слова парализовали ее колени.

— Это безумие.

— Наши тревоги по поводу хотелок Рута?

— Да, и это тоже. Нет! — Она быстро заговорила, видя, что Никки потянулся к ней: — Я немедленно уйду. Я сделаю это, несмотря на то что хочу остаться.

— Это безумие?

— Я так не думаю, и ты тоже. Нет… но для этого нужно подходящее время…

— И нужное место.

— Когда все делается правильно… — Она поколебалась, но договорила: — Я поняла. Именно поэтому ты ни о чем не спросил, когда я сказала, в какой цвет надо выкрасить флоутер.

— Когда все делается правильно, — сказал Никки.

Там снова встала.

— Как бы мне хотелось знать твою мать.

Никки явился в ангар за час до вылета. Рут уже был на месте вместе с частью техников, которые заканчивали подготовку машины. Аэростат блестел под крышей ангара — темно-красный пузырь с пятнами пурпурного цвета. Техники являли собой весьма пестрое зрелище, вымазанные в разные оттенки цвета Арго.

Повесив сумку с записями песен цветов на плечо, Никки застегнул накидку и подбежал к Руту, стоявшему у входного люка гондолы.

— Ну что, поэт, как думаешь, это сработает?

Было такое впечатление, что Рут пребывает в великолепном расположении духа. Впечатление было сильное, но Никки все же подозревал Рута в неискренности.

— Возможно, это сработает, но по другой причине; как я, например, сработал для вас.

— А ты сработал?

Никки посмотрел на блестящий красный аэростат и пожал плечами.

— Зачем мы выписали тебя для участия в проекте? — спросил Рут.

Никки опустил сумку с записями на пол.

— Возможно, потому что знали, что я прослушал все записи шаров, которые были на Корабле.

— Ах, вот как! И чему же ты можешь научить нас на основании этих особенных и странных шумов?

— Двигаться с осторожностью. Если шары разумны, то любая смерть, причиненная нами, будет ими считаться убийством, а не ошибкой суждения или результатом невежества.

— Ты думаешь, что газовые мешки способны собраться все вместе и отомстить?

— У рода человеческого нет монополии на сохранение своего вида или на месть. Шары уже продемонстрировали нам самоубийственное поведение.

— В самом деле! Они весьма взрывные, во многих смыслах этого слова. Ключ к пониманию их поведения — в их языке.

Никки холодно улыбнулся, подражая манере Рута:

— И именно поэтому вы выписали меня с Корабля для участия в проекте.

Неужели он действительно уловил в глазах Рута вспышку ярости? Никки не был уверен в этом. Прежде чем он успел это проверить, к ним торопливо подошла Там. Она тепло и искренне улыбнулась Никки, взглянула на выкрашенный в цвета Арго флоутер, а затем обратила внимание на Рута:

— Прости, я немного задержалась. По дороге забежала на метеостанцию. Мы же собираемся заходить со стороны Арго. Метеорологи считают, что ветер будет попутным.

— Они разработали оптимальный курс? — спросил Рут. — Я просил их начертить его как можно позднее.

Там хлопнула по карману своей накидки.

— Фронт с океана движется в виде широкой дуги, но ты же сам понимаешь, насколько переменчивым может быть ветер.

— Сейчас я сам посмотрю, — сказал Рут. — Никки рассказывает, как он научился осторожности, послушав песни шаров.

Там уловила насмешку в тоне Рута и бросила предостерегающий взгляд на Никки. Он проигнорировал этот взгляд.

— Возможно, мы имеем дело с первым разумным растительным видом в истории биологии. Мы не знаем их языка, обычаев, мы не знаем, как они размножаются…

— И ты нам все это расскажешь, послушав их песни… и успеешь это сделать до того, как мы попадем в катастрофу из-за нашего потрясающего невежества.

— Если мы собираемся делить ограниченную территорию с другими разумными видами, то нам нужен прорыв, прежде чем они узнают о нас достаточно для того, что напасть на нас концентрированными силами.

— Прекратите! — вспылила Там. — Нам надо работать сообща. Никки, ты извлек что-нибудь полезное из этих записей?

— Некоторые технические данные, на которые я взглянул через призму моей специальности.

Было очевидно, что это вызвало у Рута неподдельный интерес.

Там посмотрела на него.

— У нас есть время?

— Флоутер будет еще некоторое время сохнуть. Давай свои технические данные, Никки.

— Самая короткая песня длится немногим меньше шести минут, а самая длинная — больше тридцати. Между песнями можно услышать шум.

— Что это означает? — Рут не стал скрывать разочарование.

— Это может и ничего не значить, но это может быть и общением — разговором, болтовней, прозой — противопоставленными ритмичным, хорошо структурированным песням.

— Структура — это необязательно язык.

— Верно. И длительность каждой песни прямо пропорциональна размеру мешка, то есть объему в нем газа. Песня прекращается, когда объем газа доходит до критически низкого уровня.

— Почему ты так уверен, что они поют, выпуская газ? — спросила Там.

— Я допускаю это отчасти потому, что песни часто прерываются на середине ноты, а отчасти потому, что объем шара уменьшается по ходу пения.

— Разумно, — согласился Рут. — Но о чем это говорит?

— Когда шар находится в режиме пения, он переходит от песни к песне с паузами между ними — я называю их отдыхом, — которые имеют ту же длительность, что и паузы между отдельными нотами.

— Каким образом?..

— Множество понятий, но ограниченная пунктуация, — поспешно ответил Никки.

— Понятно. Система коммуникации высокой плотности.

Один из техников, работая, принялся насвистывать. Никки указал на него пальцем:

— Возможно, их песни — не более чем вот такое насвистывание, просто для собственного удовольствия. Но я, однако, надеюсь, что это не так, потому что очень трудно выявить какие-то закономерности в лепете, который слышен между песнями.

— Эти закономерности ты определяешь как песню, — сказал Рут.

— Они поразительно регулярны, полная последовательность тонов повторяется без изменений с различными интервалами. И это не механическое запоминание. Они меняются от индивида к индивиду и от случая к случаю.

— Там уловила сходные структуры…

— Да, но каждой песне соответствует личность или индивидуальная идентификация певца. Кроме того, имеют место изменения цвета.

— Своего рода семафор, — сказал Рут. — У нас есть люди, работающие над этим в соседней лаборатории. Корабль тебе этого не говорил?

«Он с такой неприязнью произносит слово «Корабль», — подумал Никки.

— Я видел некоторые такие работы, но они не приводят к однозначным заключениям. По крайней мере, пока не приводят.

Флоутер начал раскачиваться из стороны в сторону, задевая днищем кабины пол ангара.

— Все, аэростат готов, — сказал Рут, — техники с него сошли. — Он протянул Там руку. — Будь любезна, чертеж курса. — Он взял сложенный лист у Там и пошел к подвесной кабине. Пристегиваясь в командирском кресле, он оглянулся на Никки, потом на Там. — Да, кстати, Там, Никки считает, что мы взяли его в проект по ошибке.

Она пристегнулась и спросила:

— В самом деле, он так считает?

Она посмотрела на Никки, который уже успел пристегнуться и приступил к проверке оборудования.

— Да, именно так он считает, — сказал Рут, закончив проверку своей панели. — Вы обсуждали это прошлой ночью?

— Нет.

— Догадываюсь, что вы вообще мало что обсуждали. Мне сказали, что ты пришла домой только перед рассветом.

Там посмотрела на Никки и поймала его поддерживающий взгляд. Она поняла, что если подаст ему сигнал, то он, не задумываясь, даст отповедь Руту.

Напади сама!

Вот оно. Что-то хорошее произошло со мной прошлой ночью — это хорошее перешло ко мне от матери Никки через него. Я прикоснулась к чему-то действительно мощному.

Рут уловил это и понял, что сейчас атакуют его. Она снова посмотрела на Никки. Их взгляды встретились. Да, между ними пали все барьеры.

Почему Рут решил на них напасть?

Не зная, как они это сделали (собственно, ее это не волновало), Там поняла, что теперь они с Никки оба осознают причины поведения Рута. У них в головах возник один и тот же вопрос.

— Вероятно, это бесполезный разговор, и поэтому вы не стали обсуждать эту тему, — сказал Рут. — Готовность к вылету.

Никки обратился к Там:

— Моя мать однажды сказала мне странную вещь: «Найди десять фанатичных шутов, и мы заполним колодец снегом». Она хотела сказать, что в моменты кризисов и бедствий лучше делать что-то бесполезное вместе с людьми, проникнутыми магическим духом, чем не делать ничего.

Он закончил фразу, когда они услышали звук открываемого потолка ангара. В ангар проник тусклый серый свет, и флоутер поднялся из ангара и, подхваченный сильным ветром, пронесся над колонией.

«Магический дух, — подумала Там. — Именно к нему я прикоснулась прошлой ночью. Теперь я не боюсь Рута».

Самое странное в этой метаморфозе заключалось в том, что она осознала свой страх только после того, как он исчез.

Никки сел перед своей консолью так, как учила его мать: голова в равновесии над верхней оконечностью позвоночника; внимание направлено внутрь себя. Частью сознания он продолжал следить за показаниями приборов, а другая, более важная его часть анализировала пришедшие на память слова отца его матери, слова фольклора, погребенного в темной крови далеких предков, в глубинах родовой памяти, которую хранила мать отца матери, прабабушка Никки.

«Только из-за невежества и приверженности миру не способен ты найти дорогу домой».

В чем заключается мое невежество? К чему я привязан?

К тому моменту, когда красная улыбка Арго показалась над горизонтом, Никки твердо знал, что надо делать. К тому же он понял, где слышал голос, похожий на голос Рута. Так говорил с ним Корабль.

Они развили приличную скорость, летя по широкой дуге над морем. Рут, не скупясь, тратил топливо на работу двигателей и компрессора.

Впереди клубилось огромное облако тумана, которое только начало рассеиваться, когда они приблизились к заливу, где Никки впервые в жизни увидел шарообразный цветок. Воду, плескавшуюся в трехстах метрах под кабиной, покрывала рябь, но под ней были видны пульсирующие поля водорослей.

Когда начнется цветение?

Заговорил Рут — буднично и спокойно:

— Так какова же была ложная причина, по которой тебя взяли в проект с Корабля, Никки?

— Для того чтобы я ощутил панику и дал вам сигнал, когда она начнется.

— Почему все же выбор пал именно на тебя?

— Потому что я молод и на меня не влияет старый опыт, старые данные; потому что я приму в расчет только ту информацию, которой вы сочли бы нужным со мной поделиться.

— Но как ты догадался, что мы взяли тебя сюда по совершенно иной причине?

— Потому что своим поведением и своими вопросами вы старались отвлечь меня от всего, что возникало спонтанно на основе моего творческого понимания.

— Творческого понимания!

— Шары, которые сегодня расцветут здесь, во многом похожи на меня: обладание минимальной информацией, некоторые элементы скелета, которые способствуют выживанию, но у них есть открытые рецепторы, которые позволяют им беспрепятственно собирать новые факты.

Никки вдруг понял, что его больше не удерживают никакие ремни безопасности, никакая сбруя, что он свободно парит в кабине. Зрение стало смазанным, он перестал ясно видеть предметы, но зато он видел разлившийся повсюду свет, прекрасный свет. Страха не было. Внутри он ощутил зарождение величайшей радости. Краем сознания он услышал слова Рута:

— Вот они! Приближаются.

Со своего места Там не могла видеть лицо Никки. Но он не оборачивался. Никки теперь был ее барометром. Она испытывала жгучую потребность видеть его лицо. Одно нажатие нужной клавиши, и она соединила угол своего монитора с приемным устройством панели Никки.

На экране она увидела, что Никки пребывает практически в состоянии транса, но одновременно лицо его выражало никогда прежде не виданные ею безмятежность и спокойствие. Улыбка тронула уголки ее губ, а болезненное ощущение в животе, которое сопровождало ее в каждом полете, исчезло бесследно. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем она поняла, что они находятся в гуще цветов. Отовсюду вокруг поднимались радужно переливающиеся шары. Она активировала наружные сенсоры, и кабина наполнилась радостной музыкой.

Прозвучали слова Рута, которые подействовали на Там как холодный душ:

— Надвигается шторм, на горизонте гроза.

Будто его слова накликали эту беду. Там посмотрела в иллюминатор в направлении берега залива и увидела желтые сполохи, метавшиеся между тучами. С материка надвигалась кипящая черная масса шторма. Он катился все ближе и ближе; молнии жадными языками лизали утесы, вулканические кратеры и холмы, напоминая о бурной истории планеты Медея.

— Что будем делать? — В голосе Рута слышалось нескрываемое злорадство.

Он обернулся к Никки; губы его растянулись, обнажив зубы в хищном оскале. Это была улыбка дикого зверя. Там почувствовала, как у нее останавливается дыхание, а горло перехватывает спазм.

Словно ощутив ее страх, Никки очнулся от своего транса. Лицо его было прекрасно своим спокойствием.

— Нам надо спуститься к воде и остановиться там, — сказал Никки.

— Ты свихнулся? — спросил Рут. Он склонился над панелью управления. — Нам надо на всех парусах мчаться в колонию. Там, свяжи его, если начнет брыкаться.

Там услышала фальшивые нотки в голосе Рута и сделала свой выбор. Магический дух должен вырваться на волю, а они — использовать выпавший им шанс. Она просунула руку под локоть Рута, ухватилась за блокирующий кабель и выдрала его из подлокотника. Теперь все консоли стали независимыми, и Рут со своего места не мог ничего с ними сделать.

— Что ты…

Но Никки уже нажал на своей панели клавишу «Снижение». Водород начал выходить из баллона, и флоутер стал быстро терять высоту. Баллон аэростата надулся, как гигантский парашют.

— Вы идиоты! — яростно заорал Рут. Его отбросило в сторону толчком от неожиданного изменения направления движения. — Там! Как ты могла…

— Она инстинктивно поняла то, что я знаю осознанно, — сказал Никки. — Ты не оставил в баках достаточно горючего для возвращения в колонию. Ты не хотел, чтобы мы вернулись.

Кабина неистово раскачивалась, захваченная передним фронтом шторма. Водород, выходящий из клапанов, зловеще, как змея, шипел.

— Вы!

Рут набросился на Никки и попытался его ударить.

Это был ожидаемый удар, Никки отразил его ладонью и ухватил Рута за запястье. Рука была тонкой и показалась Никки бестелесной. Тем не менее Рут проявил недюжинную силу, смог вырваться из хватки и принялся расстегивать ремни.

В это мгновение, когда до воды оставалось каких-то двадцать метров, Никки вдруг словно оцепенел. Там посмотрела на него и увидела, как расширяются его глаза.

— Ох!

Над головой раздался громкий хлопок. Золотистый свет залил все вокруг. Кабина была окутана облаком дыма, источавшего сернистый запах.

От падения, пусть и с небольшой высоты, кабина погрузилась глубоко в воду, продолжая вращаться вокруг вертикальной оси.

Там ухватилась за подлокотники кресла, моля всех богов, чтобы сработали химические активаторы устройства, надувавшего плавучие понтоны. В кабине повис зеленоватый полумрак, но было сухо. Люки доказали свою герметичность и сдерживали напор воды.

Рут неистово стучал по клавишам панели.

Безрезультатно.

В мертвой тишине они дружно посмотрели из фонаря кабины наружу. Вокруг были видны лишь стебли водорослей. Погружение кабины замедлилось, а потом и вовсе прекратилось. Кабина самостоятельно приняла вертикальное положение, и все с облегчением услышали, как под их ногами, внизу, начинают наполняться воздухом понтоны. Гондола стала медленно подниматься к поверхности. Длинные плети водорослей образовывали вокруг них решетчатую клетку. На листьях виднелись полипы. От каждого полипа вверх отходил тонкий усик с шарообразным расширением на конце. Эти расширения поднимались вверх, стремясь к поверхности.

Никки явственно представил себе, как эти шарики отрываются от материнского растения и моря и взлетают вверх, переливаясь красочными цветами, превращаясь в прекрасные цветы. Все кусочки головоломки сложились в понятную мозаику.

— Что предлагаете теперь делать? — с видимым спокойствием спросил Рут.

— Я продолжу изучение их языка, — ответил Никки. — Теперь у меня есть к нему ключ.

Кабина выскочила на поверхность воды. Прозрачный потолок был накрыт обрывками лопнувшего баллона. Кабину немилосердно болтало на волнах; сквозь обрывки красного баллона была видна береговая линия залива с черными скалами. Ветер, во власти которого они находились, гнал кабину в открытое море. Но понтоны удерживались изменчивым течением, которое крутило их. Кабина стояла на месте в яме, образованной углублением в водорослях.

— Кабина выдержит, — сказала Там. — Мы можем плавать здесь вечно.

— Вечно — это слишком долго, — отозвался Рут. — Думаю, даже ты не знаешь, сколько именно.

Он обернулся к Никки:

— Что ты собираешься делать в отпущенное нам недолгое время, если не считать совершенствования в языке газовых мешков?

— У тебя действительно есть ключ? — спросила Там.

Рут презрительно осклабился.

— Не будь полной дурой, Там. Конечно, у него есть ключ.

Никки удивился тому, каким покладистым и спокойным стал Рут. Но это была лишь видимость, поза, роль, скопированное и никчемное представление. Насколько одиноким должен быть человек, лишенный почти всех эмоций, за исключением злобы, ярости и, может быть, ревности и мстительности. Месть за собственную ущербность… вот это было реально, а все остальное — пена и бутафория.

— Как ты его добыл? — спросила Там, во все глаза глядя на Никки.

— Дело в том, — заговорил Никки, — что это планарии. Но у этих планарий есть одна особенность. — Он указал на клубок водорослей. — Живое мыслящее существо — это вот эта водоросль. Шары — это ее глаза, уши, руки и голос… средство ее контакта со Вселенной, у которой она учится.

— Планарии? — недоверчиво переспросила Там.

Рут был погружен в свои мысли.

— Да, земные планарии — это маленькие земные плоские черви, — сказал Никки. — Я однажды спросил Корабль об одном стихотворении — «Пища богов», — и Корабль включил планарий в свой ответ.

— Я никогда о них не слышала. Что…

— Несмотря на всю свою примитивность, они могут обучиться хождению по лабиринту, — сказал Рут. Он смотрел на Никки с интересом.

«Давно ли он об этом знает?» — подумал Никки, а вслух сказал:

— Причем они умеют это делать без обучения.

Там подалась вперед, насколько позволял ей ремень безопасности.

— Они могут обучаться без…

— Они могут вырастать в целый организм из малой части своего тела, — сказал Никки. — Отрежьте от планарии среднюю часть, и из нее вырастет целый червь с головой и хвостом. Из отрезанного хвоста вырастает середина и голова…

— Но ты же сказал, что они учатся без…

— Да, если размолоть червя, умеющего ориентироваться в лабиринте, и скормить этот фарш юному червю, который никогда не видел лабиринта, то он сразу станет в нем ориентироваться. Если скормить этого молодого червя следующему, тот научится находить выход еще быстрее. Чем больше таких итераций, тем быстрее учатся черви.

— Оболочки растворяются в воде, — сказала Там, глядя на залив. — Грязь…

— Это еда бессмертных водорослей, — сказал Никки. — Интересно, сколько времени они здесь живут и учатся? Должно быть, наше появление — это для них большое развлечение.

— Все это очень интересно, — сказал Рут. — Но мы находимся здесь в ловушке, у нас нет никакой возможности связаться с колонией и нет возможности самостоятельно вернуться назад…

— Ты намеревался вернуться назад пешком после трагической аварии и героической одиссеи через местность, кишащую демонами. И что ты теперь предлагаешь? — спросил Никки.

— Я намерен ждать, — осклабившись, ответил Рут.

«Спаси нас, Корабль! — подумала Там. — Он признался, что Никки прав. Но как…»

— Там пережила два полета, потому что ты спасал ее оба раза, не так ли? — спросил Никки.

Рут пожал плечами. Это был бессмысленный вопрос, а кроме того, в выражении лица Там читался достаточно красноречивый ответ.

— Но как? — спросила Там, уставившись на Рута.

— Он не вполне человек, — сказал Никки. — Я не знаю, кто он и откуда взялся, но он может делать то, что мы сделать просто не в состоянии.

— Спаси нас, Корабль, — прошептала Там.

— Спаси нас, Корабль, — зло передразнил ее Рут. — Вы, глупцы, не имеете ни малейшего представления о том, что происходит на Медее, почему вы здесь и что вы делаете.

Никки улыбнулся неторопливой, почти сонной улыбкой.

— Но мы учимся. Мы наблюдаем, чтобы учиться, мы слушаем, чтобы учиться, мы трогаем и нюхаем, чтобы учиться, и мы…

— И, может быть, настанет благословенный день, когда вы сможете… — Рут указал на бурные волны залива, — …сможете съесть супчик из своих «учителей», вот как вы будете учиться.

Рут отстегнул ремни, встал и открыл дверь люка. Холодный, насыщенный озоном воздух хлынул в кабину. Воздух был чистым и бодрящим и лишь немного отдавал гниением.

С ветерком в кабину ворвалось ритмичное посвистывание и тихие стоны. Откуда-то доносилась песня флейты, соблазняющая своей красотой, как сирена. Никки стал покачивать головой в такт ритму. Он расстегнул ремни и дал знак Там сделать то же самое.

Когда она встала и выглянула наружу сквозь остатки лопнувшего баллона, она едва не задохнулась от изумления. Масса шаров — пурпурных, красных, зеленых, желтых, синих… переливающихся разными цветами радуги — плыла к кабине. Впереди двигался огромный шар размером едва ли не с флоутер. Этот гигант исполнял торжественную цветовую симфонию красного и пурпурного цветов.

Сквозь щель приоткрытого люка в кабину начал сыпаться дождь мелкой, сладко пахнущей пыли. Никки схватил Там за руку и вывел ее из кабины на платформу, образованную надутым понтоном. Там охотно последовала за ним. Рут остался в кабине.

Шторм ушел в открытое море, оставив после себя лишь теплый бриз, а в воздухе носились мелкие обрывки оболочек разрушенных молниями шаров. Завихрения пастельной пыли крутились вокруг кабины, и туман этого облака скрывал береговую линию. Из воды поднимались все новые шары, заменяющие потерянные.

Приблизившаяся масса шаров окружила кабину и потянулась своими щупальцами к Никки, чтобы ласково погладить его по лицу. Никки восторженно протянул к ним руки, но Там предпочла уклониться от этой ласки. Рут тоже вышел на понтон, но одно щупальце внезапно с силой хлестнуло его по лбу. Рут вскрикнул и убежал обратно в кабину.

Никки сделал вид, что ничего не заметил.

Чирикающие шары продолжали толпиться вокруг Никки, что-то ему напевая. Там стояла, прижавшись спиной к стене кабины, очарованная радужным танцем и пронзительными, как звуки флейты, песнями.

Очень скоро Никки стал подпевать шарам на языке, который Там не могла понять. Его голос отдавался в ее груди сладкой истомой, от которой она, казалось, могла вот-вот задохнуться. Ее переполняли восторг и неведомое прежде умиление от происходящего. Мягкое покачивание кабины на поверхности воды, напоенный целительными запахами воздух, ритмично набегавшие на понтон волны — все это смешалось в танце и песне сфер.

Шары расступились, оставив для Никки проход, по которому он прошел на крышу кабины и продолжил танцевать и петь. Это были странные движения, словно Никки греб. Он широко взмахивал руками и переплетал пальцы.

Из кабины послышался голос Рута:

— Что он там делает?

— Он танцует.

Шары подлетели еще ближе, смыкая щупальца вокруг танцующего Никки. Игра цвета была умопомрачительной. Движения танца постепенно замедлились, цвета слились в один универсальный, сверкающе-серебристый цвет с тонкими прожилками красного.

Никки раскинул руки в стороны, резко склонил голову и застыл на месте.

Там посмотрела на его ноги. Они были испачканы красным Арго — не до конца высохшей краской, которой покрыли баллон флоутера. Краска с обрывков баллона струйками стекала по стенам кабины в воду.

Раздался голос Никки, поразивший Там своей обыденностью:

— Они не понимают, почему баллон не растворяется.

— Почему они не прикасаются ко мне?

— Я сказал им, что ты их боишься.

— Ты с ними разговариваешь?

— Да.

— Как ты это делаешь?

— Обмен происходит как бы нигде, в каких-то промежутках и благодаря честности и семантической прозрачности песен.

— Зачем ты танцуешь?

— Танец — это часть общения, часть разговора. С помощью танца я дал им возможность поговорить с моими предками и познакомиться с ними: с ткачами и садовниками, самураями и горшечниками, мореходами на каноэ, коммерсантами, воинами, сидевшими у древних костров…

— Они поняли тебя?

— О да.

— Почему они не выпускают Рута из кабины?

— Не знаю, это их идея.

— Они знают, кто такой Рут?

— Да. Его сделал Корабль. Он что-то вроде Бога, который был сотворен Кораблем, чтобы лучше понимать, что происходит среди людей.

Она не поняла этого, но решила пока оставить эту тему.

— Ты уже закончил разговор с ними?

— Нет, они просят рассказать им еще одну вещь.

— Что именно?

— О совершенном биологическом принципе.

Из кабины раздался сардонический хохот.

— Я не поняла, — призналась Там.

— Они хотят обменяться информацией с помощью совершенного биологического принципа: репродукции.

В первый момент она его не поняла, но потом до нее дошло, и она спросила:

— Не хочешь ли ты сказать…

— Иди. — Он протянул ей руку, и среди шаров началось небольшое движение. — Ты должна помочь мне говорить с ними. Мы поговорим о том, как появляются дети.

«Только не здесь!» — подумала она.

К ней подлетел один шар и провел щупальцем по плечам и шее. Это была ласка! Там не стала противиться.

Она не помнила, как сняла с себя одежду, не видела, как разделся Никки, но в ее сознании осталось воспоминание о том, как шары помогли ей забраться на крышу кабины, где лежал обнаженный Никки — длинноногий, смуглый и мускулистый. Он как будто лежал на траве зеленого луга, загорая после долгого плавания или отдыхая после работы в поле.

Их одежда тоже лежала на крыше. Небо было полностью закрыто щитом из арок ярких радуг.

Там медленно приблизилась к Никки. Сначала было прикосновение рук: словно щупальцами, исследовали они самые укромные уголки восхитительных тел друг друга. Сладострастные стоны шаров заполнили все пространство.

— Я хочу тебя, — прошептала Там. — Но как я могу сделать это здесь и вообще говорить подобные вещи, не чувствуя смущения?

Никки поцеловал ее и сказал:

— Куда мы спрячем наше смущение?

Он до сих пор не знал женщин, хотя Корабль поощрял соития подростков. Это помогало отбирать пары для размножения и снимало напряжение людей. Но творческая энергия Никки находила выход в чувственном мире его поэзии. В этом ему помогал Корабль каким-то неведомым Никки способом, возможно, подмешивая что-то в пищу.

Теперь, когда его касались щупальца, когда воздух был напоен сладкими ароматами, когда он ощущал шелковистую теплую белую кожу Там, он понял, что нет в мире ничего желаннее и слаще экстаза, в который впадаешь от слияния с любимой женщиной. Пальцы и языки сплетались, и незаметно Там оказалась сверху на Никки. Она двигалась очень медленно, улыбаясь и глядя на него сверху вниз, а в глазах ее стояли слезы, и Никки чувствовал, что познает самый древний язык человечества, его истинную речь, которая выше всех слов, диалектов и толкований.

Шары танцевали вокруг в своем цветовом великолепии и пели свои песни. Там неподвижно лежала рядом с Никки и смотрела ему в глаза. Как же они прекрасны! Он ласково провел пальцами по округлостям ее грудей, а она коснулась его щеки.

— Шары говорят, что мы зачали ребенка, и это правда, — сказал Никки.

— Я люблю тебя, — прошептала она, а потом, широко раскрыв глаза, спросила: — Откуда они знают?

— Они знают. Они говорят, что момент зачатия является наивысшей радостью и для них тоже. Они могут ее измерить.

— Но нас не выбирали как пару для размножения.

— Выбирали хозяева Медеи. — Он сел. — Нам надо одеться. Ультрафиолет… Шары не могут вечно прикрывать нас от него.

Никки быстро оделся, Там последовала его примеру. Одеваясь, она оглядывала залив.

— Мы все еще в ловушке, Никки.

Он выпрямился:

— Нет, шары отнесут нас домой, в колонию. Пять или шесть самых больших…

Там спустилась на понтон и сквозь щель приоткрытого люка заглянула в кабину.

— Никки!

— Да?

— Он исчез! Рут исчез! Куда он делся?

— Может быть, он никуда не исчез, а, как Протей, принял иной облик.

— Прекрати! Они его забрали, не так ли?

— Не знаю. Я не видел, а ты?

Она покраснела:

— Как мы это объясним?

— Пусть это объяснят шары после того, как я научу остальных их языку.

Никки отвернулся, поднял руки и начал петь, обратив взгляд к берегу.

Шесть самых крупных сфер опустились к поверхности и, слушая песню Никки, изменили свой цвет на красный Арго, ухватились щупальцами за кабину и легко подняли ее над водой.

Оба солнца в данный момент садились. На западе горы превратились в волну темноты, неподвижную, как будто холод Запределья коснулся и заморозил ее, достигнув самой вершины, первый морской барьер на воздушном пути к Обещанию; но небо становилось фиолетовым, и на нем уже зажглись первые звезды и две маленькие луны, золотистый цвет которых переходил у краев в серебряные полумесяцы, как и само Обещание. На востоке небо оставалось голубым. Там, почти над океаном, Руии был полностью освещен, что перекрывало его розовое сияние. Под просветом, который он отбрасывал, вздрагивали воды и заметно крепчал ветер.

А’и’ач тоже чувствовал ветер, холодный и бормочущий, каждой тончайшей волосинкой на своем теле. Ему необходим был всего лишь крохотный толчок, чтобы придерживаться курса, и этого вполне было достаточно, чтобы ощущать собственные силы и неразрывную связь в путешествии к цели назначения, связь со своим Роем. Их шары, бледно-радужные, почти скрытые от него землей, над которой они пролетали, окружали его, и он находился среди самых высоко поднявшихся. Их жизнезапахи заглушали все остальные, сладострастные, суровые, они пели вместе, сотни голосов единого хора, так что их души могли смешаться и стать единой Душой, предвкушением того, что ждало их на далеком западе. Сегодня ночью, когда П’а пересечет Руии, возвратится Сияющая пора. И они заранее радовались этому.

Один только А’и’ач не пел и лишь слегка погружался в грезы о пиршестве и любви. Он слишком хорошо сознавал, что он несет. Вещь, которую навязал ему человек, весила совсем немного, но на душе становилось тяжело и неприятно. Разумеется, весь Рой сознавал опасность атаки и у многих имелось оружие — камни для бросания или же остроконечные ветки, оброненные деревьями на усиках, которые развевались под их шарами. У А’и’ача был нож из стали, цена услуги человеку. Хотя Народу вовсе не пристало бояться того, что могло нахлынуть из будущего. А’а’ач был непонятным образом изменен тем, что проникло внутрь него.

Пришло знание, он не понимал, каким образом, но оно проявлялось с такой медлительностью, что он не был удивлен этому. Тем временем он перестал хмуриться. Где-то среди этих холмов бежит Зверь, и у него точно такая же штука, что и у него, поддерживающая точно такую же призрачную связь Роя с человеком. Он не мог понять, что же это могло предвещать, оставив эту проблему для Народа. Совсем не мудро было бы спрашивать об этом. Поэтому он принял решение, которое, как он понимал, было чуждым его расе: он покончит с этой угрозой.

Поскольку глаза его располагались внизу тела, он не мог видеть ни предмета, прикрепленного сверху, ни света, струившегося от него. Однако его спутник мог, и А’и’ачу продемонстрировали это прежде, чем он согласился понести. Луч был слабенький, видимый только ночью, и то лишь на фоне темноты. Ему следовало бы поискать мерцание света среди теней на земле. Рано или поздно он подойдет к этому. Сейчас шанс был не так уж плох, в эту Сияющую пору, когда Звери рыщут в поисках Народа, чтобы убивать, зная, что он собирается вместе в огромном количестве на веселое празднество.

А’и’ач взял нож, чтобы при возможности применить его. Он намеревался хранить его на суку дерева, а когда будет настроение, поэкспериментировать с ним. Один из Народа однажды в течение некоторого времени пользовался случайно найденным предметом — острым камешком — ради каких-то сиюминутных целей, вроде разрезания стручков растений, чтобы добраться до их вкусненьких семечек. Возможно, ножом он сможет придать дереву форму инструментов, и тогда у него всегда наготове будет целый склад их.

Пришло новое понимание, и А’и’ач увидел, для чего же в действительности нужен нож. Он мог бы наносить удары сверху, пока Зверь не будет мертв… нет, пока не будет мертв тот Зверь.

А’и’ач вышел на охоту.

За несколько часов до захода солнца Хью Броккет и его жена Янника Резек готовились к своей ночной работе, когда запоздало прибыла Кризоула Грипарис. Сперва шторм вынудил самолет приземлиться в Энрике, а затем, упрямо дуя на запад, заставил ее совершить длинный окольный путь до Хансонии. Она даже не видела Кольцевой океан, пока не пересекла добрую тысячу километров материка, где должна была повернуть на юг и преодолеть еще столько же, чтобы достичь большого острова.

— Как же замечательно с воздуха выглядит Порт Като, — заметила она. Ее английский, с акцентом, принятый в качестве основного на этой особой станции, был беглым: одна из причин того, что она прибыла сюда для выяснения возможности работы здесь.

— Так оно и есть, — ответила Янника, тоже с акцентом, но другим. — Дюжина ученых, в два раза больше лаборантов и еще обслуживающий персонал. Вас будут очень тепло приветствовать.

— Вы что, чувствуете себя изолированными? — удивилась Кризоула. — Вы ведь можете позвонить куда-нибудь на Ближний, где есть голосвязь, разве не так?

— Да, либо слетать в город по делам или же взять отпуск или еще что-нибудь такое, — сказал Хью. — Но все равно, является ли стереофоническим изображение или звук — это всего лишь изображение. С ним нельзя отправиться перехватить стаканчик после того, как закончится конференция, не так ли? А что касается настоящего визита, ну, вы вскоре вернетесь сюда, к этим приевшимся лицам. В социальном плане дальние поселения несколько замкнулись на себе. Вы узнаете это, если останетесь. — А затем поспешно добавил: — Не то, чтобы я старался разочаровать вас. Ян права, мы станем более счастливыми, если кто-нибудь присоединится к нам.

У его собственного акцента была своя история. Английский был языком его матери, но он был из третьего поколения медеан, что означало, что его бабушка и дедушка оставили Северную Америку так давно, что речь уже изменилась, как и все остальное. Сказать по правде, и сама Кризоула не была настолько уж современной, потому что лазеру требуется почти пятьдесят лет на преодоление расстояния от Солнца до Колчиса, а корабль, на котором она путешествовала, находясь в бессознательном и безболезненном состоянии, был значительно медленнее…

— Да, с Земли! — пылко воскликнула Янника.

Кризоула мигнула.

— На Земле отнюдь не царила радость, когда я улетала. Может, дела и улучшились после этого. Пожалуйста, поговорим об этом попозже, а сейчас мне не терпится самой все увидеть.

Хью похлопал ее по плечу. «Она была довольно хорошенькой, — подумал он, — не того же класса, что Ян, о, таких женщин нужно поискать!» Но все же ему бы доставило удовольствие, продолжи они знакомство в постели. Это внесло бы разнообразие в его пресную жизнь с женой.

— У тебя в самом деле сегодня был неудачный день, разве не так? — пробормотал он. — Пришлось задержаться, пока Роберто… э-э… доктор Веноста находился за станцией… и пока в Центр не вернулся доктор Фенг с группой образцов… — Он ссылался на главного биолога и главного химика. Специализацией Кризоулы была биохимия: предполагалось, что она как только что прибывшая на редко прилетающих звездолетах внесет важный вклад для понимания жизни на Медее.

Кризоула улыбнулась.

— Что ж, значит, я начну знакомиться сперва с остальными, начиная с вас двоих, таких замечательных людей.

Янника покачала головой.

— Прошу прощения, — начала она. — Мы очень заняты, скоро отправляться, и, возможно, возвратимся только после восхода солнца.

— О… так долго? Около тридцати шести часов? Да. Не слишком ли это долго для нахождения в… как вы сказали?.. этой жуткой среде?

Хью рассмеялся.

— Это дело ксенологов, которыми мы оба и являемся, — ответил он. — М-м-м, я думаю, по крайней мере, могу уделить немного времени и показать вам окрестности, представить вас, чтобы вы почувствовали себя совсем как дома. — Кризоула прибыла в тот момент цикла наблюдения, когда большинство все еще спали, и ее направили в комнату Хью и Янники. Они вставали рано, подготавливаясь к своей экспедиции.

Янника холодно поглядела на него. Она увидела большого человека, которому на вид можно было дать сорок один терранский год: коренастый, слегка неуклюжий в движениях, с начавшим слегка раздаваться брюшком, с обветренными чертами лица и песочными волосами, голубоглазый, коротко подстриженный, чисто выбритый, неряшливо одетый в тунику, брюки и ботинки, наподобие рудокопов, среди которых он и вырос. — У меня нет времени, — объявила она.

Хью сделал широкий жест.

— Конечно, ты просто продолжай, дорогая. — Он взял Кризоулу под локоть. — Пойдем побродим.

Сбитая с толку, она вместе с ним вышла из лачуги, где царил беспорядок. Возле изгороди вокруг жилья она остановилась и начала внимательно осматриваться, словно в первый раз смотрела на вид Медеи.

Порт Като в действительности оказался крохотным. Чтобы не нарушить экологию действиями, подобным облучению ультрафиолетовыми лампами над полями с урожаем, все необходимое доставлялось из более старых и больших по размерам поселений на Ближнем континенте. Более того, находясь близко к восточной окраине Хансонии, он занимал несколько километров острова, на возвышении, что было сделано в качестве предосторожности против приливов Кольцевого океана, которые могли достичь чудовищных размеров. Поэтому природа была огорожена стенами, крышей, подавленная сумятицей строений, и куда бы она ни смотрела… прислушивалась, касалась, пробовала на вкус, вдыхала запах, двигала. С силой тяжести, чуть меньше земной, она могла перемещаться прыжками. Избыток кислорода словно придавал ей дополнительную энергию, однако ее слизистая оболочка еще испытывала некоторую боль. Несмотря на расположение в тропиках, воздух был целебным и не слишком влажным, поскольку остров находился достаточно близко к Дальнему, чтобы ощущать прохладу. Здесь было полно едких веществ, но только несколько из них в отдаленной степени напоминали ей запах мускуса или йода. Также чуждыми были и звуки, шелестения, трели, постанывания, бормотания, которые из-за густой атмосферы гулко отдавались в ушах.

Сама станция имела вид необычного поселения. Строения были из местных материалов, спроектированные здесь, на месте; даже излучающий энергетический конвертер ничем не напоминал о доме. У двойных теней был свой особенный оттенок; фактически каждый цвет изменялся в этом красноватом свете. У деревьев, которые находились позади над крышей, были странные очертания, с листвой оранжевого, желтого и коричневого цветов. Небольшие существа проносились между ними. Случайно встречающиеся сверкающие кучи, наметенные ветром, пылью не казались.

Небо было в глубоких тонах. Несколько облаков слегка окрашивались в розовый и золотистый цвета. Двойное солнце — Колчиса — Кастор Цэ вдруг показалось ей слишком уж сухим названием — клонилось к западу, и оба они едва были различимы, так что она могла без вреда пристально смотреть на них в течение короткого времени, на Фрике в его почти максимальном угловом удалении от Хелле.

Напротив них небеса занимал Арго, как всегда обращенный своей поверхностью-полусферой к Медее. Здесь планета системы низко нависала над горизонтом; верхушки деревьев скрывали часть ее огромного плоского диска. Дневной свет смягчал красноту ее жара, которая станет пылающей после наступления темноты. Тем не менее она была гигантской, и на глаз казалась размером в пятнадцать-шестнадцать земных лун. Едва заметные хроматические ленточки и пятнышки на ее поверхности, постоянно меняющиеся, являлись облаками, более огромными, чем континенты, и ураганными вихрями, которые могли целиком проглотить эту луну, над которой она пребывала.

Кризоула вздрогнула.

— … это… поражает меня, — прошептала она, — больше, чем что-либо в окрестностях Энрике или… или приближение из космоса… Я прибыла в какое-то другое место во вселенной.

Хью обхватил ее талию. Не будучи речистым, он просто сказал:

— Ну, оно и есть другое. Вот почему, как вы знаете, Порт Като и существует. Чтобы изучать глубину района, который находится в некоторой изоляции; мне сказали, что перешеек между Хансонией и материком исчез пятнадцать тысяч лет назад. Местные дромиды, по крайней мере, до нашего прибытия никогда не слышали о людях. Среди ауранидов действительно ходили слухи, которые, возможно, и повлияли слегка на них, но, конечно, не сильно.

— Дромиды… аураниды… ох! — Будучи гречанкой, она сразу же ухватила смысл. — Аэростаты, правильно?

Хью нахмурился.

— Пожалуй. Это довольно дешевые шутки, не так ли? Думаю, множество их вы слышали в городе, но мне кажется, обе расы заслуживают от нас более величественных имен. Они разумные, не забывайте.

— Прошу прощения.

Он слегка повысил голос:

— Ничего, Крис. Вы новенькая. Со столетним пробелом информации, пока вы летели сюда…

— Да. Я удивлялась тому, если на самом деле стоит об этом упоминать, что основанные за пределами Солнечной системы колонии так медленно отправляют назад научные данные.

— У вас более свежая информация насчет этого, чем у меня.

— Ну… планетология, биология, химия, они все еще дают нам новые знания, когда я улетала, и с наукой там все в полном порядке, начиная с медицины и кончая контролем над вулканами. — Женщина выпрямилась. — Возможно, новый шаг будет сделан в вашей области, ксенологии? Если мы сможем подойти к пониманию нечеловеческого разума — нет, двух в этом мире — возможно, трех, если здесь существуют на самом деле два совершенно непохожих вида ауранидов, как я слышала среди теорий… — У нее перехватило дыхание. — Что ж, тогда мы могли бы иметь возможность понять и самих себя. — Хью подумал, что она действительно заинтересована, а не просто старается угодить ему, когда Кризоула продолжила: — Что вы и ваша жена делаете? Мне сообщили в Энрике, это совершенно особая работа.

— Во всяком случае, экспериментальная. — Чтобы не заходить слишком далеко, он отпустил ее. — Долгая история. А не лучше ли совершить экскурсию по нашей метрополии?

— Попозже смогу и сама, если вам придется возвращаться и уйти работать. Но я восхищена услышанным о вашем проекте. Читать разумы чужаков!

— Ну, это вряд ли. — Видя удобный случай, он указал на скамейку у гаража. — Если вы действительно хотите послушать, присаживайтесь.

Когда они сели, Пит Мараис, ботаник, появился из кабины.

К вящему облегчению Хью он просто поприветствовал их, после чего торопливо удалился. Некоторые хансонианские растения в это время дня производят странные вещи. Все по-прежнему находились за стенами станции, повара готовили завтрак, остальные умывались и одевались для своей последующей деятельности.

— Предвижу ваше удивление, — выдавил из себя Хью. — Электронная нейроаналитическая техника находилась в зачаточном состоянии на Земле, когда улетал ваш корабль. Но вскоре началось ускоренное ее развитие, и, конечно, эта информация достигла нас раньше вашего прибытия сюда. Применялась она тут на низших животных, также как и на людях, так что нам было не слишком сложно… создать двух гениев в Центре… чтобы адаптировать это оборудование как для дромидов, так и для ауранидов. В конце концов у обоих видов есть нервная система и сигналы электрической природы. В действительности труднее было усовершенствовать программное обеспечение, программы, а не оборудование. Янника работает со мной над этим, собирая эмпирические данные для психологов и семантиков и программистов.

— М-м-м, не поймите меня превратно, пожалуйста. Для нас это явилось почти необходимостью. Сканирование сознания — не лучшее слово, но похоже, мы завязли на нем — сканирование сознания постепенно станет важнейшим инструментом в нашей повседневной работе, которая состоит в изучении жизни местных туземцев, их мыслей и чувств. Однако и в настоящее время это просто еще совсем неопробованный метод, весьма ограниченный и крайне непредсказуемый.

Кризоула вздернула свой подбородок.

— Позвольте мне сказать вам, о чем, мне представляется, я знаю, — предложила она, — а затем вы скажете, где я ошибаюсь.

— Конечно.

Она педантично начала:

— Можно идентифицировать образцы синапсов и записать те, что ответственны за двигательные функции, передачу ощущений — и наконец теоретически самих мыслей. Но это изучение — результат мучительно собираемых данных, их интерпретации и корреляции этих интерпретаций со словесными ответами. Каковы бы ни были полученные результаты, их можно записать в компьютерной программе как n-мерный объект, который можно считать. Следующие считывания можно получить путем интерполяции.

— Ого-го! — воскликнул мужчина. — Продолжайте.

— Я настолько права? Вот уж не ожидала.

— Что ж, естественно, вы пытаетесь обрисовать несколькими словами то, что требует тома математики и символьную логику для описания должным образом полпути. И все-таки вы делаете это лучше меня.

— Я продолжу. А теперь после этого создаются системы, которые могут устанавливать связи между различными объектами. Они могут трансформировать системы, которые создают мысль в одном сознании и перемещают ее в мыслесистему другой. Также возможна прямая передача между нервными системами. Подобную систему можно определить, перевести в компьютер для трансляции и электромагнитным способом ввести в принимающий мозг. Разве это не телепатия?

Хью начал было мотать головой, но затем успокоился:

— М-м-м, чрезвычайно грубо. Даже два человека, которые думают на одном и том же языке и преотлично знают друг друга, даже они получают только частичную информацию — простые послания со множеством искажений, низким уровнем шумовых сигналов и медленной передачей. И насколько же хуже, когда вы пытаетесь осуществить это с другой формой жизни! Одни только различия в речи, не говоря уж о неврологической структуре химии…

— И все-таки вы предпринимали попытки с некоторым успехом, я слышала.

— Ну да, мы достигли некоторого прогресса на материке как с дромидами, так и с ауранидами. Но поверьте уж мне, «определенные успехи» — это слишком громко сказано.

— А затем вы попытались сделать это на Хансонии, где культуры должны быть совершенно чуждыми вам. Фактически виды ауранидов… Ну? Не стоит и говорить, что это добавило вам сложностей?

— Да, то есть у нас действительно добавилось бесчисленное множество проблем, но они не бесполезные. Понимаете, большинство сотрудничающих с нами туземцев всю свою жизнь проводят среди людей. Многие из них представляют профессиональный предмет для изучения: дромиды для материальной платы, аураниды для психологического удовлетворения, развлечения, как мне кажется, вы бы выразились. Их искореняют; часто они сами не имеют ни малейшего представления, почему их «дикие» родственники чем-то занимаются. Мы хотели разузнать, можно ли усовершенствовать сканер сознания в устройство для изучения чего-то большего, чем неврология. Для этого нам; нужны были существа, которые не были бы заражены. Бог знает, на Ближнем полно девственных мест. Но этот район, Порт Като, уже начал интенсивно изучаться, являясь как изолированным, так и резко ограниченным. Ян и я решили, что мы можем также включить сканирование сознания в нашу исследовательскую программу.

Взгляд Хью медленно перемещался по огромной громаде Арго и остановился.

— Насколько это нас касается, — медленно начал он, — эта неожиданность — еще один способ попытаться разузнать, почему дромиды и аураниды находятся здесь в состоянии войны.

— Но ведь они убивают друг друга где-то и в других; местах, разве не так?

— Да, и различными способами, из-за еще большего разнообразия причин, как непосредственно мы могли определить… Позвольте заметить для записи, что сам я лично не придерживаюсь теории, что информацию на этой планете можно получить, сожрав того, кто ею обладает. Ибо, во-первых, могу показать вам больше те районы, где, похоже, дромиды и аураниды сосуществуют совершенно мирно, чем где этого нет. — Хью махнул рукой. — На Земле нации никогда не были идентичными. Почему же нам следует ожидать, что на Медее повсюду будет то же самое?

— Однако на Хансонии… вы говорите — война?

— Это лучшее слово, которое я подобрал. О да, ни одна из групп не имеет правительства для выпуска официальных заявлений. Но тот факт, что все больше и больше за последние двадцать лет — по наблюдениям людей, если не раньше — дромиды на этом острове с дьявольским упорством убивают ауранидов. Уничтожают их! Аураниды — пацифисты, но они действительно защищают себя, иногда предпринимая активные действия, вроде засад. — Хью скорчил гримасу. — Я следил за несколькими схватками и исследовал результаты еще большего числа. Мало приятного! Если бы мы в Порт Като могли стать посредниками, принесшими мир, что ж, я бы подумал, что одно только это могло бы оправдать присутствие человека на Медее.

Пока он старался воздействовать на нее своей добротой, он не становился лицемерным. Прагматик Хью тем не менее время от времени спрашивал себя, а имеют ли люди право находиться здесь. Разностороннее научное изучение было невозможно без самообеспечивающейся колонии, где был бы минимум людей, большинство из которых не являлись бы учеными. Он, к примеру, был сыном рудокопа и провел большую часть своего детства в глубинке. Верно, предполагалось, что поселения не будут увеличиваться дальше их нынешнего уровня, и самая большая из этих лун была в достаточной степени враждебной, чтобы дальнейший рост поселений казался невозможным. Но… хотя бы просто одним своим присутствием, если ничем другим, земляне уже совершили необратимые воздействия на обе туземные расы.

— Вы не можете спросить у них, почему они сражаются? — удивилась Кризоула.

Хью криво ухмыльнулся.

— О, конечно же, мы можем. Но лишь тогда, когда овладеем местным наречием для повседневного использования. Если не считать того, продвинется ли наше понимание настолько глубоко.

— Послушайте, я специалист по дромидам, она же специалист по ауранидам, и мы оба упорно работаем, стараясь добиться дружеских отношений с отдельными индивидуумами. Это хуже для меня, потому что дромиды не приходят в Порт Като, как аураниды, которые могут появляться в любое время. Они признаются, что обязаны попытаться убить ауранидов… и также сожрать их, кстати, это главный символический акт. Дромиды согласны, что это является оскорблением нашей гостеприимности. Поэтому мне приходится отправляться в их лагеря и хибарки на встречи с ними. Несмотря на эти трудности, она не чувствует, что добилась большего, чем я, прогресса. Мы в равной степени сбиты с толку.

— Что говорят автохроны?

— Ну, оба вида признают, что некогда они жили вместе в дружеских отношениях… немного либо прямо, либо косвенно контактируя, но испытывая значительный интерес друг к другу. Затем, двадцать или тридцать лет назад, все большему и большему числу дромидов не удавались попытки воспроизводства. Все чаще и чаще отвергнутые сегменты не приходят к соглашению — и умирают. Вожди решили, что аураниды — результат ошибки и должны быть уничтожены.

— Почему?

— Символ веры. Нет оснований полагать, что мне удастся в этом разобраться, однако я предположил мотивацию, вроде желания иметь козлов отпущения. У нас есть патологи, исследующие действительные причины, но, представьте себе, сколь же долго это может занять времени. А тем временем нападения и убийства продолжаются.

Кризоула исследовала пыльную землю.

— Изменились ли в некоторой степени аураниды? Дромиды могли бы затем прийти к заключению post hok, propter hok.

— Гм-м! — Когда она пояснила, Хью рассмеялся.

— Боюсь, что я не такой уж культурный человек, — начал он. — Скалистые крысы и кустарниковые рейнджеры, среди которых я рос, уважают учебу — мы не выживем на Медее без этого, — но они не требуют, чтобы мы слишком уж наваливались на нее. Я интересовался ксенологией, потому что мальчишкой у меня был друг дромид, и я провел с ним полный цикл, от женского до мужского состояния и до постсексуального. Это захватило мое воображение — жизнь, являющаяся такой экзотической.

Его попытка повернуть разговор на личные каналы не достигла успеха.

— Что сделали аураниды? — потребовала ответа Кризоула.

— О… У них возникла новая… нет, не новая религия. Это подразумевает особую форму жизни. Назовите это новым Путем, новым Дао. Он включает постепенное перемещение на восток вдоль океана, чтобы принять смерть на холодном Дальнем континенте. Каким-то образом это трансцедентально. Пожалуйста, не спрашивайте меня, как и почему. Ни я… ни Ян… не можем понять… почему дромиды полагают столь ужасной вещью то, что делают аураниды. У меня есть несколько догадок, но это просто догадки. Она шутит, что они все — фанатики.

Кризоула кивнула.

— Культурная пропасть. Пусть у современного материалиста, слегка умеющего сопереживать, оказалась машина времени, и, отправься он в прошлое в Средние Века на Землю, чтобы попытаться разузнать, что вызвало Крестовый Поход или Джихад, ему бы это показалось бессмысленным. Несомненно, он пришел бы к выводу, что всякий, с кем он общался, псих, и единственный возможный способ достижения мира — полная победа одной из сторон. Что неправильно, как мы знаем сегодня.

Мужчина понял, что эта женщина думает так же, как и его жена. Кризоула продолжила:

— Может быть, именно влияние человечества привело к этим изменениям, возможно, косвенным образом?

— Быть может, — признался он. — Конечно, аураниды распространяются широким фронтом, так что те истории на Хансонии, которые мы смогли перехватить, из вторых-третьих рук, относительно Рая, ведут свое происхождение от людей. Я считаю естественным полагать, что Рай располагается в направлении захода солнца. Никто никогда и не пытался обратить туземцев в нашу веру. Но туземцы время от времени интересуются нашими мыслями. А аураниды — заядлые создатели мифов и могут ухватить суть любой концепции. Они также могут пребывать в состоянии экстаза. Даже перед лицом смерти.

— Между тем дромиды вдруг стали развивать новые воинствующие религии, как я слышал. И тогда здесь, на этом острове, вышло так, что эта новая религия обернулась против ауранидов, не так ли? Трагический поворот… хотя, как мне кажется, и не похожий на гонения на Земле.

— В любом случае нам нельзя помогать, пока у нас не станет побольше информации. Вот этим-то мы с Ян и занимаемся. В основном мы делаем обычные процедуры, полевые исследования, наблюдения, изучения, беседы и так далее. Мы также экспериментируем и со сканером сознания. Сегодня ночью на нем будет опробован наш самый сложный тест.

Кризоула, сидевшая прямо, напряглась:

— Что вы сделаете?

— Вероятно, мы отправим бланк. Вы ведь сами ученая и знайте, насколько редко бывают настоящие прорывы. Мы только лишь медленно продвигаемся вперед.

Поскольку она ничего не ответила, Хью набрал воздуха в легкие и продолжил:

— Если быть точным, Ян окультуривает «диких» ауранидов, а я — «диких» дромидов. Мы убедили их носить миниатюрные передающие сканеры сознания и работаем с ними для развития нашей собственной способности. Не очень-то много мы можем принять и интерпретировать. Наши глаза и уши дают нам намного больше информации. И все же это особенная информация. Дополнительная.

— Настоящий комплект? О, наши туземцы носят устройства размером с кнопку, наклеенные на голову, если можно так сказать в отношении ауранидов. Ячейки со ртутью дают энергию. Это устройство передает на радиоволнах сигнал опознания на радиостанцию — микроваттный, но вполне достаточный. Естественно, передатчик данных требует широкой частоты волны, так что он использует ультрафиолетовый луч.

— Что? — Кризоула вздрогнула. — Разве это не опасно для дромидов? Мне говорили, что они, как и большинство животных, должны искать укрытие, когда начинает ярко пылать солнце.

— Этот луч в достаточной степени слаб, также как и в силу энергетических ограничений, — ответил Хью. — Понятно, что у него ограниченный кругозор в несколько километров. Туземцы обоих видов рассказывают нам, что они могут напустить светящийся газ на дорогу. Они даже не описывали это в таких терминах!

— Поэтому я и Ян улетаем на нашем отдельном самолете. Мы парим слишком высоко, чтобы нас заметили, включаем передатчики с помощью сигнала и «настраиваем» на наших индивидуальных субъектов при помощи усилителей и компьютеров. Как я уже говорил, к сегодняшнему дню мы добились крайне слабых результатов — это просто совсем слабый род телепатии. На эту ночь у нас запланирована серьезная попытка, потому что произойдет важная вещь.

Однако ее сразу не заинтересовало, что же это такое, вместо этого она спросила:

— А вы пытались посылать сигналы туземцам, вместо того чтобы принимать их?

— Что? Нет, никто. Из-за одной причины: мы не хотим, чтобы они знали, что их сканируют. Весьма вероятно, что это знание повлияло бы на их поведение. И во-вторых, у медеанцев нет ничего похожего на научно-техническую культуру. И сомневаюсь, что они бы смогли понять эту идею.

— В самом деле? Учитывая их высокую скорость метаболизма, я предположу, что они думают быстрее нас.

— Похоже на то, однако мы не можем измерить это, пока не усовершенствуем сканер сознания, когда сможем декодировать устную мысль. Все, что мы до сих пор имеем, — чувствительные впечатления. Возвращайтесь к нам сюда через сто лет, и, возможно, кто-то и сможет поговорить с вами.

Разговор принял такой академический тон, что Хью определенно был обрадован возможности изменить тему, когда появился ауранид. Он узнал этого ауранида, несмотря на то, что она была больше среднего, и шар ее, наполненный водородом, сжался до полных четырех метров в диаметре, отчего сквозь ее мех стала просвечиваться перламутровая кожа. Она казалась такой красивой, когда проплывала над верхушками деревьев, а затем, несомая ветром к ним, опускалась. Цепкие усики, спускавшиеся вниз в самых разных переплетениях, помогали пилоту, плывущему в воздухе, справляться с управлением с помощью струй. Едва ли она заслуживала имя «летящая медуза»… хотя он раньше на Земле, в Португалии, видел снимки военных, и они показались ему красивыми. Он мог симпатизировать привязанности Янники к этой расе.

Он встал.

— Познакомьтесь с местной формой жизни, — сказал он Кризоуле. — Она немного понимает по-английски. Однако не думайте, что сразу же разберетесь в ее произношении. Вероятно, она прибыла к нам, чтобы заключить быструю сделку, а затем присоединиться к своей группе для свершения великих дел сегодняшней ночью.

Женщина встала.

— Сделку? Обмен?

— Ага. Ниаллах отвечает на вопросы, рассказывает легенды, поет песни, демонстрирует воздушную акробатику, все, что мы попросим. А после этого нам приходится расплачиваться с нею музыкой людей. Обычно это Шенберг. Она балдеет от Шенберга.